Анастасия Соболевская

Ложный король

Книга вторая из серии «Хроники разрушенного королевства»

© Анастасия Соболевская, 2023

© Издание, оформление. Animedia Company, 2023

Возрастное ограничение: 16+

Корректор: Мария Скворцова

Выпускающий редактор: Мария Ланда

Карта

Пролог

Под колесом кареты протяжно хрустнула кость. Молодая, болезненного вида, женщина в платье из тяжёлого шелка с узором из лилий закрыла уши младшего сына руками, чтобы малыш Дункан не слышал этого омерзительного треска.

– Ваше величество, – в тёплой полутьме кареты, пахнущей выделанной кожей и дорогими духами, блеснули крысиные зубки Симоне Буккапекки, прелата Севера, а маленькие и плоские, как у дохлой тилапии, глаза приобрели угодливое выражение, – не стоит оберегать маленького принца от жестокой реальности этого мира. Когда-нибудь их высочество всё равно услышит и хруст сломанной кости, и звук рвущейся плоти, и крик умирающего…

– Если мне понадобится ваше мнение, я его спрошу, – с неприятной грубостью прервала священника женщина, сверкнув глазами, полными нескрываемого отвращения.

Прелат поджал хищные губы, пожалев, что рядом сейчас не сидит льстивый лизоблюд отец Ипатий, который всегда ему услужливо поддакивал. В пучке света, что пробивался внутрь кареты сквозь оконные занавески, рыбьи глаза сощурились в две злые щёлочки.

– Иммеле! – одёрнул жену Теабран и поспешил извиниться перед оскорблённым представителем церкви: – Прошу прощения, преподобный монсеньор. Моя жена сегодня, по всей видимости, опять плохо спала и, похоже, снова не в духе.

Бледное лицо королевы вспыхнуло раздражённым румянцем.

– Ты бы знал точно, если бы делил ложе со мной, а не предпочитал моему обществу пустую кровать.

– Я бы с удовольствием, дорогая, – ответил король супруге с той же любезностью, – но уж лучше тишина, чем твои истерики.

Прелат почувствовал перевес силы в свою сторону, как животные чуют запах свежей крови.

– Что вы, что вы, ваше величество, – серое лицо Буккапекки расплылось в такой широкой заискивающей улыбке, что уголки его губ, казалось, остановились в миллиметре от его ушей, однако рыбьи глаза не изменили своего холодного выражения. – Я прекрасно понимаю её величество. Сейчас мы находимся на пороге сложного времени, как это принято говорить. Вы только что выиграли войну за корону, Ангенор вас не знает. Мне самому порою не спится, – бессовестно соврал священник, даже не запнувшись, – столько мыслей в голове. Ну что вы! Я нисколько не обижен…

– Значит, в следующий раз я приложу к этому больше усилий, – взгляд заплаканных глаз Иммеле заставил прелата подавиться последним словом.

– Как ты себя ведёшь?.. – голос короля стал грубее.

– Где же Ройс? – женщина отодвинула пальцем край тяжёлой скользкой бархатной занавески, за которой пряталось окно кареты, и вгляделась в щель.

Ядовито-жёлтое солнце отражалось от позолоченных кирас покойников, как от зеркал, и жгло глаза, как луч, пропущенный через линзу. Снаружи было жарко и душно, дул липкий противный ветер, смердящий грязью, бычьим потом и кровью. Горизонт почти не просматривался из-за сваленных вдоль дороги тел людей и животных, над которыми суетливо кружили облака падальных мух.

– Дитя скоро найдётся, – Теабран не разделил беспокойства жены по поводу отсутствия новостей о Ночной Гарпии и продолжил изучать богато расшитый золотыми лилиями рукав нового сюртука, подаренного ему накануне матерью в честь будущей победы над узурпаторами. – Ты прекрасно знаешь, Ройс всегда исчезает после драки, чтобы выспаться, а ты места себе не находишь – между прочим, совершенно зря. Ты и так уже истощила себя ожиданиями наихудшего. Закрой окно.

– Целых два часа – и ни слова, – Иммеле продолжала смотреть в окно в надежде не увидеть среди тел павших в бою своего ребёнка.

– Гарпия не даст себя в обиду, ваше величество, – заметил прелат, бессознательно, но с каким-то странным непотребством водя средним пальцем вокруг круглого замочка на корешке «Четырёхлистника». – Сами знаете, один неверный взгляд, и голова обидчика уже катится по полу, отсечённая от тела, – мне ли вам рассказывать? Один воин, десять – в случае с Гарпией и разницы особой нет. Скорее всего, их высочество уже давным-давно хозяйничает в замке, наводя страх на его обитателей. Не стоит беспокоиться.

– Не вам решать, надо мне беспокоиться о своих детях или нет. У вас их нет вообще.

– Иммеле, прекрати! – зашипел на жену Теабран. – Ещё раз прошу прощения, отец Симоне. Иммеле, ты ведёшь себя как капризный ребёнок! Если бы с Дитя что-то случилось, нам бы уже давно дали знать. Так что, если ты не выспалась, это не причина грубить монсеньору.

– А то, что вы оба отправили моего ребёнка на войну, тоже не причина?

– Ройс и мой ребёнок тоже, – заметил Теабран. – И ребёнок уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать такие решения.

– Решение умереть?

Теабран ещё больше надулся.

– Если ты забыла, численностью наши воины во много раз превосходили врага. Вероятность проигрыша была чрезвычайно мала.

– Скажи это тем солдатам под нашими знамёнами, чьи трупы ты бы увидел в окно, если бы набрался смелости отодвинуть занавеску. Или смерть для тебя не есть проигрыш? Дитя могло погибнуть!

– Если мне не изменяет память, дорогая, – а она мне не изменяет, – Гарпия с нескрываемым энтузиазмом встретила идею самостоятельно вести в бой целый батальон, прекрасно осознавая риски. И что-то я не припомню, чтобы ты бросилась кого-то отговаривать от этой затеи.

– Отговаривала, когда ты не видел, но Ройс разве слушает?

– Да, не слушает, – и в этом король был полностью с супругой солидарен.

– Боже, сколько трупов… – Иммеле отвернулась от окна. Карета сильно накренилась, наехав на тело одного из кирасиров. Женщина подавила приступ тошноты и прижала к носу истерзанный шёлковый платок, пропитанный мятной настойкой. Где-то рядом противно крикнул стервятник.

– Что за гнусная глотка? – поморщился отец Симоне, будто крик хищной птицы осквернил его тонкую душевную организацию. – Недаром святая Лиммета одним своим взглядом истребила этих ужасных птиц после битвы Трёх Графов пять веков назад.

– Почему нельзя было подождать, пока не расчистят дорогу к воротам? Мы же едем прямо по костям! – Иммеле прижала к носу платок. – Это? И это твой путь к короне?

– А у меня тоже есть кости? – малыш Дункан, до этого пытавшийся приладить на место случайно оторванную руку деревянного солдатика, поднял к матери личико. Королева нежно пригладила вьющиеся, как у неё самой, золотые локоны сына. – Р-р-ройс говор-р-рит, они есть у всех, – принц Дункан старался выговаривать звук «р», хотя у него это плохо получалось. – Их можно сломать?

– Почему ты спрашиваешь, милый?

– Р-р-ройс говор-р-рит, что когда кости ломаются, то можно услышать смешной звук, – мальчик хлопнул губами, пытаясь повторить для мамы тот звук, который услышал накануне вечером в палатке, где жили дети нового короля.

– Ройс иногда говорит жуткие вещи.

– Я стану воином, когда выр-р-расту, и тоже буду ломать кости. – Дункан оставил в покое прикрученную к солдатику конечность, а убедившись, что она держится крепко, хлопнул игрушкой по коленке и засмеялся, когда рука снова отвалилась, закатившись под кресло.

– Нет, милый, ты станешь королём и не будешь никому ничего ломать. К тому же, когда кости ломаются, людям становится больно. А когда людям больно, они плачут, – Иммеле нагнулась и достала повторно оторванную руку игрушки. – Ты хочешь, чтобы люди плакали?

– Р-р-ройс делает больно.

– Ройс не знает, что творит, – Иммеле вернула деревянную руку на место и отдала игрушку сыну.

– А, по-моему, как раз-таки прекрасно знает, – фыркнул отец Симоне. – Всё-таки их высочество руководит отрядом Огненосцев, а это не какая-то кучка пилигримов.

Королева мгновенно выпустила шипы:

– Да, Буккапекки, это сборище фанатиков и убийц, которые спят с мечами под подушкой, когда очистят их от крови тех, на кого укажет ваш святейший перст, – Иммеле без какого-либо страха посмотрела на прелата. – Не вы ли отдали моего ребёнка в их лапы?

Священник брезгливо скривил губы и процедил:

– Формально это сделал ваш супруг, что в любом случае было совершенно правильным решением, учитывая то, что, во-первых, нет цели более благородной, чем служить в армии кардинала, а, во-вторых, вы сами прекрасно знаете причину, по которой их высочеству была дарована возможность пополнить их ряды, пусть даже вопреки всем правилам и требованиям, предъявляемым кандидатам. Носить плащ Огненосца и служить церкви, ваше величество, есть путь к спасению души, и не каждый может похвастаться подобной возможностью, тем более человек, совершивший столь серьёзный проступок, какой совершило Дитя, учась в Конвилактории. Не будь Ройс ребёнком короля, едва ли кардинал уступил бы моей просьбе. Вы должны быть благодарны за эту возможность. Огненосцы – избранные воины, исполняющие великую миссию.

– Так говорили и о кирасирах.

– Кирасиры – варвары, верящие во всякую богомерзкую чушь, – степенно произнёс прелат, как на очередной проповеди, которые всегда производили на Иммеле жутковатое впечатление словесной порки. – Ересь, недопустимую для просвещённых людей, дикарство, примитивные верования в несуществующих божков, а руками Огненосцев вершит правосудие сам Бог!

– Он вам сам об этом сказал? Как сказал и пустить карету прямо по костям?

Теабран побелел от раздражения.

– Иммеле, ты сегодня принимала свою успокоительную настойку?

– Нет.

– Я так и думал. Мне стыдно за тебя перед отцом Симоне.

– А мне за тебя перед сыном. Поэтому мы квиты.

– Ты ведёшь себя просто отвратительно.

– А как я, по-твоему, должна себя вести? – нахмурилась Иммеле.

– Как леди Блэйк, которой выпала честь стать королевой Ангенора, а не как базарная баба.

Иммеле с достоинством выдержала оскорбление.

– Так вот как ты обо мне думаешь? Что я базарная… баба? Ты не забылся, дорогой? Ведь это моя семья приютила твою, когда та нуждалась в помощи и была гонима кирасирами от Эмронских холмов аж до залива. Ни графы, ни даже мелкие лорды, соседи твоего деда, вам помогли, и не кардинал, а семья, как ты выразился, базарной бабы была единственной, кто протянул вам руку помощи.

Теабран почувствовал укол совести, но извиняться не стал.

– Прошу прощения, ваше величество, – почти пропел увидевший замечательную возможность получить благосклонность новоиспечённой королевы служитель церкви, перестав созерцать на своём холёном пальце новенький прелатский перстень, который он, как и его южный коллега, носил вместо золотой подвески. – Но я считаю, что королева имеет право немного погрустить и быть не в настроении. Видите ли, я тоже отчасти согласен, что мы немного поспешили, пустив нашу карету прямо сейчас, и, бог свидетель, я уговаривал вашу бабушку, леди Улиссу, немного подождать, но вы же знаете её. Ничто не способно остановить эту восхитительную женщину в её намерениях, – он осенил себя перстом в знаке четырёх лепестков чистотела. – И потому я искренне прошу прощения у покойных и молюсь, чтобы Единый Бог даровал усопшим душу и пустил под своё крыло, как мучеников, несмотря на их дикие верования.

Иммеле осталась к его словам равнодушна, и раболепные надежды опытного льстеца втянуть в свои сети королеву лопнули, как мыльный пузырь.

Отец Симоне оскалил крысиные зубки, затаив ядовитую обиду.

– Как хорошо, ваше величество, – заметил священник, расплывшись в елейной улыбке, обращённой к более благосклонному к своей персоне Теабрану, – что ваша матушка вместе с леди Улиссой, сэром Ричардом и сэром Виллемом уже в Туренсворде и к нашему приезду всё будет готово. Сэр Ричард говорил, что распорядится предоставить своей дражайшей сестре и матери лучшие покои – разумеется, лучшие после покоев короля, а ваших детей разместит в покоях принцесс. Конечно, в них полно дамских безделушек, но слуги всё приберут. Опять же едва ли кто-то поспешит примерить платья принцессы Вечеры, но ткани, из которых они пошиты, прекрасно подойдут для иного декора.

– Девочка мертва всего несколько часов! – вспыхнула Иммеле. Бледная, с синими жилками рука сжала платок. – А вы уже распоряжаетесь её вещами, как мародёры!

– Что такое «маратёры»? – отвлёкся от покалеченного солдатика Дункан и прислонился щёчкой к маминой руке.

– Иммеле! – прикрикнул на жену Теабран, вовсе растеряв самообладание от такой вопиющей, по его мнению, наглости.

– Её простыни ещё не остыли, а вы уже думаете, куда деть её вещи, будто это какое-то барахло! Что ещё ты сделаешь? Драгоценности её отдашь матери? Отдашь её платья на тряпки?

– Если я так захочу, – с холодной злобой ответил Теабран. – Я – король.

– Я – кор-р-роль, – повторил за отцом Дункан, опрокидывая солдатика.

– Пока ещё нет, – спокойно ответила Иммеле. – Или коронация уже состоялась?

Теабран помрачнел.

Карета снова сильно накренилась, раздался жуткий треск. Теабран выглянул в окно сквозь узкую щель между плотными занавесками. Из-под колеса выскочил осколок отломленного бычьего рога. Серая, искромсанная мечами туша осталась недвижима. Рядом с пробитой головой животного валялся заляпанный засохшими на жаре кровавыми разводами кирасирский ксифос. Губы мужчины брезгливо скривились, и он зашторил окно, в отличие от отца Буккапекки, который в ответ на ужасный крен улиткой выпучил глаз в щель между стенкой кареты и занавеской.

– Сколько же добра пропадает, – вздохнул священник. – И эти дикари ещё украшали латы своих животных золотыми бляшками с альмандинами. Вон и шлемы позолоченные. Надо бы дать распоряжение счистить всё золото и переплавить на монеты.

– И пожертвовать церкви, я полагаю? – ядовито заметила Иммеле.

Прелат ощетинился, но снова был вынужден расплыться в заискивающей улыбке.

– Церковь никогда ничего не требует, ваше величество, все пожертвования сугубо добровольны. Но если король пожелает пожертвовать это золото и камни церкви, кто я такой, чтобы этому противиться? В таком случае я лично прослежу, чтобы их пустили на благие нужды.

– Нужды священников, надо понимать?

Теабран испепелил жену взглядом.

– Мама… – послышался едва различимый в шуме снаружи слабый надтреснутый голос.

Сердце Иммеле сжалось до размера горошины.

– Ройс, – испуганно прошептала женщина, узнав голос своего ребёнка, и отдёрнула занавеску. – Ройс!

Темноту кареты тараном разбил яркий солнечный столб. Вместе с ним внутрь ворвался смрад разлагающейся на жаре плоти, запёкшейся крови и пыли. От запаха прогорклого пота защекотало в носу.

– Ройс!

Недалеко от того места, где карета пробивала себе путь по окровавленным останкам, среди груды изрубленных тел и оружия шевельнулось что-то чёрное.

– Мама…

Рядом с грудой изломанного металла и ошпаренной раскалённым маслом бычьей тушей заблестели длинные волнистые волосы. Показалась покрытая кровью рука.

– Остановите карету! – закричала Иммеле. – Стойте!

Карета резко остановилась, упёршись в тушу коня.

– Дитя!..

Теабран открыл глаза.

Снова этот сон. И снова как наяву. Он сел на кровати и огляделся. Спальню копьём пронзал солнечный луч и падал точно на подушку, где только что спал король.

Он встал и подошёл к окну. От стёкол в стрельчатых окнах башни Юрто, чью увитую плющом стену было видно слева, отражались лучи нового дня. Окна горели, будто изнутри Туренсворд пожирало пламя.

Глава 1 Победителей не судят

Посередине главной гостевой комнаты Туренсворда сидела маленькая, похожая на мумию овцы старуха. Её небольшие водянистые глаза смотрели жёстко, если не сказать жестоко, хотя она и старалась придать своему взгляду выражение мудрости и глубины (как она себе их представляла), а тонкие губы её были сжаты в ниточку в попытке придать своему облику, опять же по её представлению, решительность, свойственную представителям благородных домов. Кожа её была бледной и сухой, как старый выцветший пергамент, а волосы, завязанные в модный в Приграничье лет сорок назад тугой пучок на затылке, – совершенно седыми и тусклыми, как и редкие волоски усиков на губе, среди которых сидела жирная бородавка. В руках она сжимала маленький «Четырёхлистник» из травленой бычьей кожи и золотой цветок чистотела, который придворный художник всё время просил держать чуть повыше, чтобы не нарушать композицию.

– Леди Улисса, – очень вежливо просил он, несмотря на нарастающее в его душе раздражение, когда бабка короля в очередной раз опускала реквизит, – руку чуть-чуть выше, да, вот так. Иначе на ваши пальцы падает тень от платья и скрывает украшения. Теперь намного лучше.

За спиной леди Улиссы стоял уже оформленный в раму из дорогой породы эвдонского тиса портрет её дочери, которой по завершении неофициальной коронации сразу после битвы у стен города был дарован почётный титул королевы-матери. И хотя настоящая коронация ожидалась ещё только через несколько недель, на портрете леди Петра уже была изображена в золотой плетёной диадемке, которая возвещала о её высоком титуле, и в чёрном кушаке с вышивкой в виде короны, который носили вдовствующие королевы. Сама леди Петра с поистине царским величием сидела чуть поодаль от огороженного шёлковой драпировкой под портрет пространства и вышивала.

Вопреки тому, что местность, где находился её фамильный замок Адельхейд, была далека от столицы и незнакома с лоском придворной жизни, в леди Петре всегда чувствовалась какая-то чуждая Приграничью королевская стать. Леди Улисса сразу разглядела это необычное свойство в своей дочери, едва та научилась сидеть, и потому всегда предполагала, что рано или поздно обстоятельства сложатся так, что Петра окажется в Туренсворде в роли камеристки принцессы или самой королевы. Но даже она, с её честолюбием и желанием вырваться из захолустного Приграничья, не помышляла, что однажды единственный подвернувшийся ей шанс воплотить мечты в реальность обернётся для дочери результатом, который превзойдёт все её чаяния.

Устав от сосредоточенного вышивания золотыми стежками, Петра иногда переводила взгляд на рубиновый перстень матери, который та нашла в шкатулке королевы Суаве и с которым теперь не расставалась, как с настоящим трофеем, добытым в кровавой схватке; иногда – на сапфировую заколку принцессы Вечеры в её волосах; а когда же ей надоедало любоваться сверкающими на солнце самоцветами матери и сравнивать их со своими драгоценностями, она созерцала собственный портрет. Изображение на холсте вполне отвечало её чувству прекрасного, потому что, как любая, уже не юная, но красивая женщина, леди Петра ценила то, с каким мастерством художник сумел подчеркнуть достоинства её внешности и скрыл незначительные недостатки в виде морщинок. Впрочем, по отнюдь не скромному мнению леди Улиссы, её дочь всё ещё сохранила привлекательность, которой когда-то был покорён сам король Эссегрид Золотой Щит.

– Вы прекрасны, моя кор…, м-м, э-э, ваша светлость, – с профессиональной, а потому простительной в своей очевидности лестью восхищался моделью придворный художник. – Голову чуть-чуть правее. Вот так. Восхитительно, просто великолепно. Ваш портрет в Красной галерее займёт почётное место рядом с портретом вашего внука и будет изумительно смотреться в раме из позолоченного альмиона с вставками из альмандинов и кантамбрийских жадеитов. Мой подмастерье уже заказал её в багетной мастерской, а камни предоставит королевский ювелир. Дагмар обещал лично выбрать лучшие самоцветы.

Уже давно не видящая разницы между лестью и искренним восхищением старуха оценила его медовые речи, и её глаза приобрели благодарное выражение.

Сэр Ричард Абертон сидел в стороне от сестры и матери, за столиком у стрельчатого окна, сквозь которое внутрь гостевой залы струился слабый ветер, пахнущий нагретой травой и дёгтем. Как всегда собранный, сосредоточенный, наблюдательный. Облачённый с пяток до подбородка в похожий на казначейский, но из очень дорогой ткани сюртук, он производил впечатление сухого, как кирпич, и отстранённого, как крепость на отроге высокой скалы, человека.

Его правая рука властно лежала на небольшом окованном сундучке с замочком в виде серебряной маски с пустыми глазницами, а вторая покоилась на колене. Глаза цвета отколотых льдинок внимательно наблюдали за тем, как придворный художник кладёт краски на холст.

Живописцу, рождающему шедевр, до рези в боку не нравилось ощущать себя как на экзамене из-за этого морозного взгляда, пристально следящего за каждым его движением будто с намерением предотвратить возможное покушение на лик её светлости достопочтенной леди Улиссы, графини Адельхейда и Аранских холмов и прочие-прочие кудрявые титулы на половину свитка, которыми нарекла себя тщеславная бабка, и потому он старался не оборачиваться, хотя и продолжал чувствовать себя кроликом, которого приметила голодная гончая.

– Ричард, неужели теве не жарко? – старалась не шевелить губами, чтобы не портить композицию, , Улисса и взглядом указалана руки сына, которые тот скрывал под перчатками. – Снии их немедленно. Сейчас не зива. Мне душно на тевя свотреть. Снии!

Шея старухи, казалось, скрипела от усилий не шевельнуться.

– Благодарю за заботу, мама, но нет, – голос Ричарда, как у любого любителя шенойского табака, был груб, как у рычащей собаки, и громок, как гудящая горниза, отчего сказанное им прозвучало как безапелляционное заявление.

Иммеле искоса поглядела на руки дяди Теабрана и хмыкнула про себя: «А может быть, он просто колдун и скрывает метку Чарны?»

– Почему ты ухмыляешься? – холодный пренебрежительный взгляд угольно– чёрных глаз Петры, обращённых в сторону невестки, противоречил доброжелательному выражению её лица.

– Разве? – переспросила Иммеле.

– Ричард, ты же не прокажённый! – оковы, налагаемые высоким искусством, были сорваны и с грохотом упали на пол вместе с книгой. – А ты не смей ухмыляться. Это недостойно!

– Я просто вышиваю, – попыталась оправдаться леди Блэйк, вдев нить в игольное ушко.

– Мы все знаем, что значит твоё вышивание. Ты думаешь.

– Разве это плохо? – Иммеле напустила на себя искренне непонимающий вид, чем вызвала ещё большее раздражение.

– Нахалка! – воскликнула леди Аранских холмов, окончательно испортив композицию. – Вот она, северная спесь. Во всей своей красе!

– Моя мать пытается донести до тебя, Иммеле, – вкрадчиво уточнила Петра, взяв поднесённый слугой кубок, – что тебе как королеве теперь нужно сдерживать свои порывы урождённой северянки и вести себя достойно своему новому положению. Ты больше не леди Блэйк, последняя из рода графов Холодных островов, а королева Ангенора.

Иммеле оскорбилась.

– И какие же мои порывы вас так смутили, прошу уточнить?

Петра закатила глаза и повернулась к сыну.

– Теабран?

– Мама? – отвлёкся от книги король.

– Твоя жена снова мне дерзит. Может быть, ты что-нибудь сделаешь?

– Иммеле, прекрати, – устало попросил король.

– Разве так мужья учат своих испорченных жен уважению? – возмутилась Улисса, заёрзав в кресле.

– Бабушка, мама, я сам разберусь со своей женой.

– Что-то не очень-то видно, мой милый внук, как ты с ней разбираешься. В моё время жёны никогда не позволяли себе повышать голос на старших. За это их привязывали голыми к столбу и секли плётками.

– Ты предлагаешь мне высечь мою жену?

– Не помешало бы. Я считаю.

– Я не буду никого сечь, – чувствуя, что вот-вот закипит, Теабран попытался сосредоточиться на чтении.

– Но я ни на кого не повышала голоса, – на молочно-белой шее Иммеле проступили пятна от обиды. – Я просто вышивала.

– А что же ты делаешь сейчас? – властным тоном заявила Петра. – Даже если ты молчишь, на твоём лице написаны все твои мысли, Иммеле, а они должны быть скрыты. Именно это и отличает леди от простолюдинки.

– Значит, когда мне понадобится научиться притворяться, я непременно обращусь к вам.

– Теабран, вот о чём тебе и говорят, – снисходительно ответила Петра, пытаясь привлечь внимание сына. – Самоуверенность, наглость и пренебрежение по отношению к любому авторитету. К сожалению, этой особенностью отличаются все Блэйки. В этом Дитя целиком пошло в свою мать.

– Ох, прошу прощения, ваша светлость, – поспешил сгладить острый угол сэр Виллем, который в этот момент пил чай по другую от Иммеле сторону стола. – Боюсь, что в том, что королева Иммеле сейчас немного не в духе, есть моя вина. Сегодня утром моя дорогая супруга Идэ играла вместе с нашим сыном, и этот маленький поросёнок испачкал грязью подол платья её величества, – советник приложил руку к груди. – Я ещё раз искренне прошу прощения за этот ужасный инцидент.

Иммеле удивлённо посмотрела на покрытое сетью морщинок приятное лицо мужчины и, поняв его немую просьбу ему подыграть, кротко улыбнулась.

– Ничего страшного, сэр Виллем, слуги уже давно всё почистили. Я уже всё забыла.

– Я, право, сильно переживал. Мой мальчишка всё ещё не привык к тому, что мы больше не живём на Холодных островах, где можно сутками кувыркаться в грязи и строить замки из палок и глины, и иногда забывается. Да, мы с Идэ приучаем малыша Бентона отныне вести себя совсем иначе, согласно его новой жизни и дарованному нашим королём титулу, но дети есть дети.

– Ему всего шесть, – лицо Иммеле смягчилось при упоминании маленького непоседы. – Когда ещё прыгать по грязи, как не в этом возрасте? Мой Дункан, насколько мне известно, с радостью составляет ему компанию и скачет по крышам конюшни с зари до самых сумерек, отвлекаясь лишь на обед.

– И такое поведение ты считаешь достойным наследника трона! – Улисса, как кобыла, зашевелила усатой верхней губой. – Играть с детьми вонючих конюхов и слуг! Я ведь права, Ричард? Скажи ей!

Сэр Ричард поднял на Иммеле глаза:

– Возиться с отпрысками кухарок – забава для простых мальчишек, но не для сына барона и тем более короля. Доношу до твоего сведения, Иммеле, в ближайшее время мы с мамой, Петрой и Теабраном снова вернёмся к вопросу подготовки системы воспитания для наследника трона.

– Опять? – Иммеле обречённо воззрилась на Ричарда, упорно желающего, чтобы она признала всё своё ничтожество. – Неужели прошлая попытка не оказалась достаточно неудачной, чтобы вы оставили эту глупую идею?

– Твой сарказм здесь неуместен.

– Как и материнские чувства? – злость и негодование захлестнули мать, прибавив её решимости не идти на поводу у своего безотчётного страха перед сидящим напротив неё и непробиваемым в своей практичности человеком. – При всём уважении, сэр Ричард, но вам следовало бы для начала обзавестись собственными детьми, чтобы разрабатывать какую бы то ни было систему воспитания чужих. Вы уже пытались воспитать из Дитя человека, который бы отвечал «требованиям короны», и я не дам вам ставить новые эксперименты на моём втором ребёнке.

– Как много слов, – шепнула Петра, в немом отчаянии возведя глаза к потолку, и вздохнула так тяжело, будто на её плечи вдруг обрушились все тяготы этого мира. – Теабран, тебе определённо пора поговорить с женой, чтобы она поняла, когда лучше держать язык за зубами.

Теабран промолчал.

– Не могу не согласиться с её величеством, – встал на сторону королевы сэр Виллем. – При всём моём уважении к вам, сэр Ричард, ваше прошлое предложение в плане воспитания их высочества дало весьма неоднозначный результат. Стоит ли нам предпринимать дальнейшие попытки вмешиваться в развитие наследников? Кто знает, чем обернутся наши, так сказать, опыты в этот раз? Принц Дункан не Ночная Гарпия и будет управлять не отрядом воинов, а целой страной.

– Не хотите ли вы сказать, советник, – старой кошкой выгнулась леди Улисса, – что в том, как ведёт себя сейчас Дитя, виноват мой сын?

Виллем ожидал, что его слова воспримут в штыки, и потому был готов ответить.

– Нет-нет, вовсе нет, – он со всем почтением поклонился старухе. – Но осмелюсь напомнить, именно сэр Ричард когда-то стал инициатором идеи отправить Дитя, как плод нематримониальных отношений леди Иммеле и её тогдашнего жениха, на обучение в Конвилакторию для получения духовного образования и дальнейшей карьеры при Престоле. А что последовало из этого решения, мы все прекрасно знаем. Но я бы не стал в чём-то кого-то обвинять. Как и вмешиваться в воспитание королевских детей вопреки желанию их матери.

– Бросьте, советник, – буркнула Петра, уделяя, казалось, всё внимание исключительно тому, как портретист водит кистью по холсту. – Разве обучение в Конвилактории способно кого-то испортить? Будь она так ужасна, как вы считаете, из её ворот бы выходили преступники, а не священники и игумении. Если бы не спесивый нрав Дитя, из него бы вышел достойный человек, но нет! Откуда у отпрыска Блэйков взяться благодарности за то, что он не ведёт жизнь обычного бастарда, запертого в какой-нибудь глуши вместе с няньками? Неоткуда. Потому что и у его матери такового не наблюдается, иначе она была бы благодарна сыну за то, что он взял её себе в жены, порченную каким-то вонючим князьком, и дал её щенку свою фамилию.

– Мама! – воскликнул Теабран, отшвырнув от себя книгу, как дохлую ворону. – Хватит, я тебя прошу!

Возглас короля возымел ожидаемое действие. Шакалы отступили от королевы.

– Детям нужна дисциплина, и только она! – воспалённый чувством собственной важности ум Улиссы не воспринял повисшую паузу как призыв заткнуться и сменить тему. Искренне верящая в то, что является настоящей поборницей морали, она причмокнула губами и заверещала крикливым старческим фальцетом: – В Конвилактории Дитя должны были привить умение слушаться и подчиняться приказам. И сделали бы это, если бы не твоё тлетворное влияние, Иммеле, и не твоя северная кровь!

Ричард, солидарный с матерью в вопросе способности крови подчинять себе чей-либо характер, поднял руку. Улисса замолчала.

– Не стоит позволять эмоциям застилать разум, мама. Но я с вами согласен. Дитя приняли в Конвилакторию на особых условиях и только благодаря фамилии, что оно, увы, не оценило в силу твоего, Иммеле, потакания каждому его капризу. Поэтому нет ничего удивительного, что методы воспитания святых отцов и сестёр– настоятельниц не возымели нужного действия и не вытеснили из белокурой головы всю ту чушь, которая сейчас цветёт в ней буйным цветом, поощряемая опять же матерью. Нам повезло, что хотя бы благодаря Огненосцам их высочество отчасти усмирило свой скандальный нрав и научилось подчиняться приказам.

– Огненосцы сделали из моего ребёнка убийцу! – вспыхнула Иммеле.

– Не убийцу, – возразил Теабран, не согласный с женой, и процитировал слова прелата, – а длань Господа. Тебе следовало бы лучше слушать отца Симоне и ознакомиться с его трудом «О силе Огонь носящих и роли их деятельности в просвещении». Там очень подробно и доходчиво пояснено, кто они и почему важен сам факт их существования. Огненосцы, Иммеле, благословлённые люди. Они жертвуют своей душой во имя Бога, а значит, после смерти будут прощены за каждую пролитую ими каплю крови во имя Его и обретут вечный покой под Его покровом. Ройс выполняет священную миссию, и тебе следовало бы выказать хоть каплю благодарности мне за то, что Дитя дали шанс искупить вину.

– Говоришь ты, но я слышу голос прелата. И когда же он начал говорить твоими устами? Огненосцы – фанатики, верящие в свою непогрешимость, что бы ни совершили. Не они ли устроили настоящую охоту на Полудниц, войдя в город? Вешали, резали невинных дев. Неужели наш Бог учил их этому?

– Блудницы в услужении у лживых богов! – рявкнула во всю силу старой глотки Улисса. – Шлюхи, устраивающие оргии с архонтом, погрязшие в грехах! Пусть скажут Огненосцам спасибо за то, что смерть очистила их и дала возможность обрести душу!

– Ваша светлость, прошу головку чуть левее, – попросил художник.

Петра же усомнилась в силе всепрощения Единого Бога.

– Гарпия уже порядком испорчена, мама, и я сомневаюсь, что даже во главе Огненосцев она получит хотя бы шанс на спасение своей души. Но мы обязаны дать Дункану шанс стать достойным человеком. О Конвилактории мы поговорим через год, принц ещё слишком мал, чтобы углублённо изучать «Четырёхлистник», но прелат после того вопиющего случая с Дитя всегда просил нас отдать младшего принца ему на попечение. Бог с ней, с Ночной Гарпией, здесь уже ничего не исправить, да и наследовать трон Ройс не может, но Дункан! Мы обязаны предотвратить влияние на него крови матери и всеми силами воспитать достойного короля. Я считаю, если отдать моего младшего внука монсеньору Буккапекки сейчас, церковь быстро привьёт ему достойное его статуса поведение и научит почитать четыре добродетели, а Конвилактория через год довершит начатое вовремя и предотвратит все возможные… отклонения.

– Прелат не прикоснётся к моему ребёнку! – побледнела от испуга Иммеле. – Теабран, скажи что-нибудь! Теабран, ты же знаешь, что о нём говорят!

– Иммеле, сядь, – с мрачным гневом король указал жене на кресло. – Отец Симоне служит церкви больше, чем ты живёшь на свете, а ты смеешь его в чём-то обвинять, слушая грязные сплетни? Это низко и недостойно тебя.

Иммеле села.

– Кстати, где Ройс? – обернулась на сына Петра.

– Известно, где, – удручённо ответил Теабран. – Утром их высочество видели у покоев с каким-то слугой, сами понимаете, при каких обстоятельствах.

Худое лицо Улиссы сморщилось, будто она только что надкусила гнилой помидор.

– Вот что делает с детьми твоя любовь, Иммеле! О чём я и говорила. Это из– за тебя!

– Я люблю обоих своих детей, какими бы они ни были и что бы ни предпочитали. И вы не можете приказать мне их не любить, будь на вас хоть три короны.

– Люби их сколько угодно, – улыбнулась Петра самой гадкой своей улыбкой, – а воспитание оставь людям поумнее.

– Сами вы дура, милая свекровь.

– Вот она, знаменитая дерзость Блэйков! – заорала старуха, обращаясь сразу ко всем и побагровев от радости, что наконец явила миру сокрытое до той поры ничтожество королевы. – Дурная северная кровь! Если бы род этой дряни не был достаточно знатен, я бы никогда не разрешила внуку связать себя с ней узами брака!

– Тогда вам повезло, что мой род оказался достаточно беден, чтобы позволить вам совершить подобную глупость.

– Теабран, пожалуйста, поговори со своей женой, – Петра призывно посмотрела на не менее озадаченного наглостью Иммеле сына. – То, что она себе позволяет, недопустимо.

Придворный художник незаметно спрятался за мольберт.

– Поговорю, – заверил мать Теабран, глядя на жену.

Иммеле почувствовала исходящую от мужа угрозу.

– А ещё я обдумаю предложение насчёт Дункана и вынесу своё решение. Результат твоего воспитания слишком экстравагантен, и лично мне не хотелось бы, чтобы в моей семье со временем появилась вторая совершенно неуправляемая Ночная Гарпия. Таково моё слово.

– Вот слово короля! – просияло восхищением лицо Улиссы.

– Милый, я в тебе не сомневалась, – Петра поощрила решение сына улыбкой, в которой, впрочем, не была ни тепла, ни доброты. Это была холодная улыбка королевы, полная лишь удовлетворения от победы над соперницей.

– Признаться, – сэр Виллем задумчиво потёр седую бородку, – по моему скромному мнению, воспитанная всепоглощающей любовью королевы «неуправляемая Ночная Гарпия» выиграла для своего отца войну. Вы сами видели разработанные Дитя схемы боя и помните, кто вёл переговоры с самратом, который, между прочим, редко проявляет склонность к выслушиванию собеседника. Я ни в коем случае не хочу умалять достоинства военачальников войск кардинала, но не мне вам говорить, что Огненосцы – прекрасные воины, да, но они лишь исполнители, лишённые всякого воображения. Их учат слушать кардинала и его наместников, но не думать самим. Их приучают рубить еретиков, толком не разобравшись, и их высочество было бы таким же, не окажись рядом королевы Иммеле и не случись всего того, в чём вы спешите её обвинять. А результатом стала корона на голове истинного короля. Согласитесь, в данном случае сложно утверждать, что влияние её величества на своё дитя обернулось для короны чем-то плохим? Я бы осмелился выразить мнение, что это, несмотря на всем нам известные события, о которых не принято говорить, раскрыло в их высочестве потенциал, который был бы в лучшем случае никому не известен, останься оно в Конвилактории. И кто знает, вполне может статься так, что в будущем нам ещё понадобятся навыки Ночной Гарпии, если учесть, что некоторые графы не так уж безропотно приняли присягу новому королю, а некоторые и вовсе её отвергли, хотя я бы предпочёл ошибиться. Впрочем, мечты о будущем без войн остаются мечтами. Вы же слышали о баладжерах? Местные говорят, они нападают на Соляную башню каждое полнолуние. Раньше с ними дрались кирасиры. Теперь, по всей видимости, это наша с вами головная боль, как и Гарпии.

Искусство, с которым советник перевёл разговор с побивания королевы камнями в другое русло, был достоин восхищения.

– Нападали, – уточнил сэр Ричард, обозначив тот факт, что войны за Вильхейм как будто бы канули в прошлое. – Полагаю, вести о величии нашей армии дошли и до Псарни, в какой бы дыре в Диких горах она ни находилась, потому Волки Ночей и не показывают носу в Ангенор уже несколько месяцев, – его рука сильнее сжалась на резной крышке сундучка, будто подчёркивая важность момента. – А если так, то о племени Грязной Крови можно забыть, по крайней мере на ближайшее время, – его благородный лоб пересекло несколько глубоких морщин. – А вот что меня действительно волнует и что вы, сэр Виллем, заметили совершенно к месту, так это то, что отнюдь не все графы присягнули моему племяннику.

Он полез в карман своего отделанного шёлковой оторочкой сюртука и достал свёрнутый пергамент.

– Больше всего опасений на данный момент вызывает граф Полулунной башни Ростан Богарт – он первым заявил, что никогда не присягнёт Ложному королю и Кукольнику с Диких гор, как они зовут Теабрана и меня благодаря бурной фантазии их высочества и сплетням.

– Ненавижу это прозвище, – брызнула слюной Улисса. – Нельзя было разрешать Дитя распускать язык. Кукольник! Кукольник – что это за прозвище такое?

– Но продолжим. Армия Богарта во время войны за трон уцелела почти полностью, будучи оттеснённой от кирасиров воинами кадерхана, а это около двух с половиной тысяч человек. Далее идёт граф Амбер из Стрельцовых башен, который присоединился ко мнению своего ближайшего соседа, что и понятно, учитывая, что мать Осе и Эдгара была из его рода, и граф Элендрой из Старого двора. Их войска малы, но лучниками Стрельцовых башен руководит небезызвестная нам леди Хесанте, чей отряд почти полностью перебил Ловчих на стене со стороны севера.

– Не слишком ли много чести называть её «леди»? – с тайной ненавистью уточнила Петра. – Её отец служил в Адельхейде камергером, а мать была баладжеркой.

– Возможно, для нас с вами чести и много, сестра, но по законам Ангенора по отцу она имеет вполне официально признанный титул.

– Ещё один повод пересмотреть порядок наследования титулов в нашем королевстве, – вздохнула Петра.

– Я всегда знала! Всегда знала, что эта шлюха предаст родной Адельхейд! – дряблые щёки леди Улиссы затряслись, как у злобной старой бульдожки, как если бы обращение «леди» давало предводительнице стрельцов права на престол. – Ещё когда только эта дрянь появилась на свет, я знала, что она – предатель! А всё грязная баладжерская кровь! Кровь не водица. Иначе и быть не могло!

– Ни к чему преувеличивать, – Ричард не разделял категоричности матери, – Адельхейд едва ли можно назвать домом леди Хесанте. Когда наш замок был сожжён, она была ещё совсем ребёнком, и после смерти родителей ей надо было на что-то жить, потому она и стала наёмницей. В этом нет ничего личного. Впрочем, и она, и её хозяин сейчас в один голос заявляют, что никогда не преклонят колено перед «служанкой».

– Да как они смеют?! – оскорблённо воскликнула старуха.

– Всё ещё зовут служанкой! – озлобился король. – Разве мы не распространили по Ангенору письма, что моя мать никогда не была ничьей прислугой?

– Распространили. Я проследил, – отчитался о своей деятельности Ричард. – Но боюсь, что нам понадобится ещё много времени прежде, чем мы уничтожим ту крамолу, которую поселил в головах своего народа король Эдгар, лишив тебя, Теабран, любых притязаний на престол.

– Ещё при первой встрече я поняла, что от этого мальчишки будут одни неприятности! – всё больше закипала Улисса. – Когда он увидел мою дорогую Петру с Эссегридом во время прогулки по долине Рассыпанных Бус, король взял её за руку, а его сын посмел одёрнуть его! Сопливый мальчишка посмел одёрнуть короля! Ох, если бы не он, мы бы продолжили жить в нашем семейном гнезде в Адельхейде, а не бежали на острова. Ваш брак с Эссегридом, Петра, был полностью легитимен! Конечно же, этот Эдгар приложил все усилия, чтобы нас уничтожить. Мой внук стал главным наследником альмандиновой короны, а он не дал тебе даже проститься с мужем прежде, чем его тело положили в гроб и унесли в долину Королей! Вместо этого, едва король испустил дух, к нам в замок пришли кирасиры с мечами и факелами! Но Единый Бог всё видит! Он всё расставил по своим местам, и теперь ты, Теабран, занял своё законное место!

– Но продолжим, – сэр Ричард остался будто совсем равнодушен к излишне эмоциональной тираде матери. – Касарийский кадерхан во главе с Тонгейром признал нового короля Ангенора, но не обещал участвовать в каких-либо битвах под нашими знамёнами, что вполне ожидаемо. Тонгейр сказал, что его ничего не связывает с Ангенором, и потому он нам ничего не должен. Даже тот факт, что у нас под стражей до сих пор находится его племянник, судя по всему, не имеет для него особенного значения. В отличие от него преданность графа Корбела не вызывает лично у меня никаких вопросов. Он по-прежнему обещает предоставить нам Озёрный замок в любой удобный для нас момент, как и свою армию, благо она во время сражения потеряла немногих солдат.

– Его сын весьма приятный молодой человек, – заметила Петра. – И к тому же смелый. Сэр Адарих видел его в бою через эту подзорную трубу, которую изобрёл Алмекий, и сказал, что его сын храбро сражался. Надо бы наградить мальчика.

– Это успеется, – деловито отметил сэр Ричард и вернулся к списку. – Огненосцы, само собой, на нашей стороне, Шеной склонил голову.

– И граф Урбино? – осведомилась Петра.

– Виттория-Лара над этим работает. Кстати, о ней: вчера нам пришли три сундука с подарками от купцов Шеноя – лучший шёлк и тончайшее кружево. Графы Мраморной долины также выслали свои дары – несколько тонн лучшего белоснежного мрамора для колонн в часовне у кирхи.

– Удивительно, не правда ли? Родители опальной королевы Суаве первыми склонили головы перед новой властью, – ехидно заметила мать короля.

– Скорее весьма грустно, ваша светлость, – вздохнул сэр Виллем. – Одна их дочь замужем за графом Южных земель, чья участь теперь печальна, вторая в изгнании, а сами родители поспешили примкнуть к их врагам, как бы я ни хотел избежать этого слова.

Сэр Ричард окунул перо в чернильницу и что-то подписал рядом с названием замка графов Ферро.

– Жители Мраморной долины уже давно доказали, что в процессе успешного развития общества главную роль играет умение приспосабливаться к изменившимся обстоятельствам, – сказал он, ставя размашистый росчерк, – и графы Ферро – яркое тому подтверждение. Далее, Пелегр Димаксис или, как тут говорят, Даимах – впрочем, неважно, – по-прежнему безумен и нейтрален, как и наши северные соседи касарийцы. Речные города и долина Нагуфор признала новую власть. Столпы недавно прислали подписанное всей семёркой согласие служить новому королю – как и граф Ревущего холма, что на юге Мраморной долины, который пошёл на поводу у дочери, что особенно интересно, учитывая обстоятельства, связанные с его зятем у нас в плену. Кантамбрийцы, по крайней мере те, кого привёл из Альгарды Эрнан Монтонари, полностью разгромлены, и новых воинов, учитывая новости с юга, бывший протектор наследников трона едва ли соберёт для новой атаки в ближайшие несколько лет. Кирасиры в прошлом. Даже те, кто уцелел и сейчас прячется в Редколесье, едва ли представляют для нас опасность. Даже не углубляясь в расчёты, можно смело заявить, что мы победили целиком и полностью.

– Я слышала, граф Корбел вызвался отправить свой отряд схватить беглецов, что прячутся в лесу, – повела бровью Петра. – Это так?

– Так, – кивнул Ричард. – Кстати, прелат вчера упомянул, что армия его святейшества тоже всегда к нашим услугам в этом вопросе. Но и те, и те пока нам будут нужны в Паденброге.

– Ты уверен, что кирасиры не угрожают сыну? В городе ходят слухи, что в Редколесье прячется гораздо больше беглецов, чем мы думаем, и у них во главе сын Согейра.

– Да! – воскликнула Улисса. – Да, тот мальчишка-кирасир! Пока живы все наездники на быках, нам покоя не будет! Я считаю, что нам нужно натравить на них Огненосцев. Пусть выжгут Редколесье до последней травинки, а кирасиров развесят на альмионах вдоль дороги до самого Паденброга! А лучше отправь туда Ловчих! – не унималась злобная бабка. – Влахос с первого дня, как мы тут, требует от нас выполнить обещание. Его нужно отвлечь!

– Это жестоко, – почти шёпотом произнесла Иммеле.

– Иммеле, – попытался приструнить жену король.

– Что Иммеле? Теабран, разве так можно? – королева воззвала к совести мужа. – Верни Влахосу Меланту. Ты дал ему слово.

– Да, но он не выполнил обещанного, – не согласился король. – Влахос должен был запереть Осе и Суаве в покоях, пока мы не войдём в город, а он упустил их обоих.

– И поэтому ты его наказываешь? Теабран, послушай…

– Хватит.

– Никто не мог предвидеть, что Согейр отправит к покоям Осе своих людей, но в этом нет вины Влахоса. Зачем он тебе? Угодно ли богу, чтобы ты разлучал мужа и жену по собственной прихоти? Сжалься, они же не виделись целых пять лет!

– А ты не думаешь, что выполни я данное Влахосу обещание сейчас, Ловчие сорвутся с цепи и в лучшем случае дезертируют и вернутся в Гирифор? – поделился своими опасениями Теабран. – А в худшем вернутся сюда с армией и оружием, чтобы отомстить, и не мне тебе говорить, что за пять лет Влахос изучил все тайные ходы в город и Туренсворд. Он опасен, и потому он нужен мне здесь, под контролем. Пока Меланта у нас, Влахос будет куда сговорчивее и послушнее.

– Ты думаешь, если он поймёт, что мы его обманули, он останется подвластен тебе?

– Я надеюсь, ты не собираешься его просветить?

– Я на твоей стороне, Теабран, и меня оскорбляет твоё недоверие, – обиделась Иммеле. – Даже если Влахос и вернётся в Гирифор, он не дурак, чтобы поднимать против тебя восстание. Он знает, на что способна наша армия, знает, на что способен Огонь Алмекия. Просто отдай ему Меланту, и пусть уходит. Он и так этого ждёт уже пять лет, не зная, жива ли она вообще.

– Меланта жива, – хмыкнул Теабран. – Тебя послушать, так я зверь какой. Жива она, живее всех живых. И ей очень неплохо живётся в Ровенне.

– И ты веришь словам Гастера Болта? Он, как и его люди, никогда не любил гирифорцев, и их много, а леди Ровенны там одна, и она красива… – Иммеле многозначительно посмотрела на мужа.

– Именно поэтому я и оставил при ней Гастера. Он может удержать в узде своих солдат. Он служит моей семье уже больше десяти лет, и я верю ему, – Теабран также оскорбился недоверием Иммеле. – У меня нет причин не доверять его отчётам. В последнем письме он сказал, что заболел, стар уже, сама знаешь, да и люди его подхватили болезнь желудка, и твоя несчастная Меланта сейчас по своей воле ухаживает за ним и его людьми. Делала бы она это, если бы они над ней издевались?

– Но…

– Лучше молчи.

– Как пожелает мой король, – потухшим голосом ответила Иммеле.

Глава 2 Ночная Гарпия

Тем временем на кухне разгорался нешуточный спор. Спорщиков было двое. Первая – Марет, пухлая, как дрожжевая булка, кухарка, которая вопреки обманчивой безобидности росточка могла отстаивать своё мнение вплоть до драки. Второй – также упёртый в непоколебимости своей правоты дворцовый палач Бен.

Спор был жарким, пылким и грозил в самом скором времени перерасти в рукоприкладство, если бы не широкий обеденный стол, разделяющий противников, и сидящие вокруг ни в чём не повинные слуги. Причём, зная Марет и её сильные руки, привыкшие целыми днями тягать тяжёлые корзины с овощами и рубить баранью рульку одним ударом топора, прислуга испытывала определённые сомнения в том, что в случае драки победителем из неё вышел бы мужчина, пусть и более крупный.

– А я тебе глаголю – девчонка! – крикнула Марет, хватив полотенцем по столу так сильно, что подскочили стоящие рядом тарелки. – Ты подбородок ейный видал, нет? Он глаже моей коленки. Ни единого тебе волосочичка. Где ж ты встречал такой у мальчишек?

– Так ежели ж Ихнее высочество не бреется ещё? – Бен потряс руками, призывая женщину прислушаться к голосу разума. – Откуда ж волосочичкам тем взяться-то, а, баба? Вот и гладкий той подбородок, как и у сына моего, вон! – он схватил за лицо сидящего рядом мальчишку лет тринадцати. – Но его ж ты девкой не зовёшь!

Мальчик вырвался из-под отцовской руки, грозно посмотрел на родителя и вернулся к обеденной похлёбке из чечевицы.

– Парень, парень, – поддакнул собутыльнику сидящий рядом Гурт, который буквально выкапывал ложкой из миски свой корм и пожирал, жирно причмокивая.

– Или вон бишь на Инто глянь, – Бен указал ложкой на сидящего напротив парнишку. – Подбородок, как воском натёртый, и тож парень. Инто, у тебя в штанах тычинка или пестик? Скажи этой тётке.

Мальчик в ответ на обращённый к нему бестактный вопрос посмотрел на Бена как на придурка.

– Глухой? – Гурт больно пнул сына под столом. – Тебя спрашивают. Ответить надоть, олух.

– Тебе ноги мешают? – зашипела на конюха Марет. – Буш пинаться, я тебе твои култышки нахрен повыдираю и в задницу тебе засуну!

Гурт хмыкнул, но сына пинать перестал.

– Дитя короля уж постарше нашего Инто побудет, – кухарка снова обратила лицо к Бену. – Чай, доспехи вон уже носит, а, значить, и бриться уже должон, коли парень, а не бреется. А значит, то девица!

– Леди Нила? – Бен обернулся к сидящей рядом женщине. – А вы тоже так рассуждаете? Может быть наша Ночная Гарпия девчонкой?

Женщина не услышала вопрос и продолжала молча жевать казавшуюся ей пресной еду. Малютка Има растерянно подняла на маму глазки. Бен с глупым видом ждал ответа.

– Нила? – зашептал палач. – Что думаешь? Хромоножка наша размалёванная – принц или принцесска?

– Не лезь, – одёрнула Бена Марет. – Ёйный муж в темнице, а ты, дурында, лезешь со своими глупостями.

– Так почти у всех мужья-то в темнице, кого король и его лупоглазые в масках скрутили после битвы, и што ж?

– Што ж, што ж! Говорю, не лезь!

– Но мне интересно.

– Я тебе и без того сейчас докажу, что Ихнее высочество – девица, – буркнула Марет.

– Ну, просвети меня, настырная ты женщина.

Марет положила арбузные груди на столешницу и нависла над тарелкой, приблизив лицо к не менее уверенному в силе своих доводов мужчине.

– А потому Дитя – девица, что пальцы ейные длинные и тонкие, как у принцессы Ясны. Сразу видно – девичьи. Волосы золотом блестять и длинные, на вид, как шёлковые, как у королевы Иммеле, а глаза огромные, серые…

– Голубые, – поправил её Бен.

– …И ресницы густые и длинные, до бровей. Как ни мажется энтой своей краской, как страховыдло, а видно. Где ж ты у мальчишек такие видал?

Кто-то из слуг согласно закивал, но под грозным взглядом палача поспешил вернуться к еде.

– Железный аргумент! – брызнул слюной Бен. – А там и видал, душечка, что везде. Дитя не в поле работает по уши в навозе, чтобы ручки пачкать, даже меч держит в толстой перчатке, как принцесса Вечера, упокой боги ейну душу, с чего б рукам тем грубеть? И волосы, между прочим, у любого паренька молодого будут такие, коли мыть их будет. И ресницы у нашего виночерпия такие же длинные. Фин?

– Что?

Бен жестом привлёк внимание скучающего над своей тарелкой юноши лет шестнадцати.

– А ну, глянь на меня.

Мальчик поднял глаза на Бена. Длинные, чёрные, на зависть девкам ресницы коснулись бровей.

– Вот! А ты говоришь. Такие же длинные, как у высочества. Как Беркана захотела, такие у них у обоих и повырастали.

– Девица – Ихнее высочество, потому что Гарпией себя кличет, как ты не понимаешь понятных-то вещей? Стало б ему вольно себя так звать, коли парень? Гарпии-то кто? Девки, которые забирают души убийц, ворья и прочих извращенцев и тащат в лапах в Ледяную Бездну. Была б эта нечисть мужчинами, так звалась бы поиначе. Ночной Гарпий было бы тогда наше высочество. А она Ночная Гарпия – женского полу. Вот! А ещё Ихнее высочество девица, потому что стол, как самая вульгарная девка из Миртового дома, бедром подпирает. Ходит, как кошка, сидит нога на ногу, кубок держить, оттопырив мизинчик. Где ты парней с такими манерами-то видал?

– Ну и пусть Гарпия манерничает, как кокетка, ото ж мы парнишек таких на своём веку не видали! Ну и что?

– Конечно, видали. Конечно, видали, только вот по всем ним видно, что то вьюноши, а тут совсем другое дело.

– Ну хорошо! – воскликнул Бен, порядком подуставший и разозлённый нежеланием кухарки сдаваться. – Хорошо, допустим, Ройс – девка. Но где ты встречала в Ангеноре девиц по имени Ройс? Не слышал я что-то, чтоб на Холодных островах были какие-то особливые имена.

– Дурень упёртый, вот не знаешь, так и помалкивай. На островах Ройс – не имя ваапще, а прозвище. «Задира» это значит по-северному, так-то! А имя нашей Ройс – Рене! Я сама слыхала, как королева обозлилася, что доча обозвала прелата оч-ч– чень нехорошим словом, и окликнула её по имени! А на островах так, между прочим, каждую пятую девку звать. Усёк? Зовут Ихнее высочество Рене, а за острый язык прозвали Ройс, а значит, то всё равно самая настоящая девка! Выкусил?

– Рене – мужское имя вообще-то, – довёл до сведения кухарки палач.

– Это в Ангеноре. А на островах-то всё по-другому. Жила я там с детства, уж лучше тебя знаю.

– «Уж лучше тебя знаю». Ихнее величество, если ты забыла, болезная, ангенорец по крови, – напомнил женщине оппонент, – так, может, он и назвал дитятю приёмную не по правилам острова, а по правилам родного Ангенору, а? Не думала?

– Тогда почему наша Ройс жмётся к слугам, а не к служанкам по углам, а? – кухарка ткнула в виночерпия поварёшкой. – Фин, вот скажи ты этому придурку!

Виночерпий загадочно улыбнулся и со знанием дела ответил:

– Девчонка это.

– Вот! – возликовала Марет. – Уж Фин-то в этом-то кое-что смыслит – уже всех девок во дворце перещупал. Уж кое-что у нашей Ройс наверняка заметил бы. Ну, Фин, видал ты её голой или нет? Говори!

Фин перестал жевать, будто заколебался, усомнившись в собственной уверенности:

– Скоро. Но что девка – зуб даю. Уж сколько мы по углам тем тискались…

– А вот и брешешь! – внезапно возразила личная служанка Дитя Нелле, высунув мордочку из-за Инто. – Я вот точно вам выскажу, вот прям хоть душой мамкиной вам тут вот всем и поклянуся – Ихнее высочество той нисколечки ни девчонка. Вот нисколечки.

Все слуги вопросительно уставились на девушку. Нелле вдруг заулыбалась и, опустив глаза, зацарапала донышко своей плошки с похлёбкой.

– Так ты и тут поспела? – присвистнул Бен.

– Та мы так просто, ну, было пару раз, да и не так чтобы. Просто было, да то же несерьёзные были дела-то. Так, просто. Ну и мы… там всё просто было, вечерком же ж, это же не возбранится.

– Чего? – ничего не понял Бен, как, впрочем, и все остальные.

– Ой, да ну тебя, глаза вылупил! – надула щёки покрасневшая, как редис, Нелле. – Залупай обратно – нечего. Глядит как сычник. Балакали мы-то пару раз. У высочества язык без костей – языком чесать ой как любит. Задыхается, а всё туда же – балаболит ещё как. Глуаса вусмерть затрындит, коль тот на пути евоном появица. Ну и мы балакали, делов-то?

– Делов-то, – усмехнулся Бен. – Знаем мы твои дела. Одно потом к Леди Полудня за настойкой «Детского плача» скачешь, аж пятки сверкают, чтобы не принести в подоле балаканье своё. Или тебе просто нравится вкус жжёного сахара, а?

Слуги засмеялись. Нелле закатила глаза.

– Ну, не было ничаво особливово между нами, говорю ж. Вот не было. Мне, что ль, врать надобно? Вот не надобно.

– Ну-ну.

– Ой, ну и было кое-што, – фыркнула служанка. – Но так то ж так. Просто.

– Чего уж тут хитрого? Вот и Фин подтвердит, что невелика наука-то. Ага?

– Так ты видала Дитя без штанов или нет? – допытывалась Марет.

– Ихнее высочество всегда супротивляеца, как мне надоть стянуть эти евоные доспехи перед тем, как оно спать улягется, и бегит в другую комнату. Вчера вона поспрашивала, не хотит ли он повязку евоную эту на бедре сменить. Так он…

– Она, – пробурчала Марет.

– …раскричался, развопился и повыгнал меня с покоев, швырнул кубком, всю забрызгал. Еле ноги вона поунесла.

– Стоп, – Бен вдруг выставил два указательных пальца по направлению к Нелле и Фину, – то есть никто из вас двоих не видел Дитя голым, но каждый из вас убеждён, что… что?

– Дитя фелуется, как тефчонка, – первым ответил Фин с набитым ртом.

– Как мальчонок, – опротестовала его уверенность Нелле. – И штоб ты вразумел, как мальчонок умелый. И руки евоные умелые, и уж как в ход их запустит…

– Так, без подробностей, – буркнул Бен.

– А как дело доходыть до чего посурьёзнее, так бегит, – девушка, будто на что– то обидевшись, поджала губки. – Я уж и ванную ему, ну, этого, ну, того… принять вместе предлагаю заместо в одиночную, штобы веселее. Так натаскаю ему той воды, а он опять гонит, и сижу в колидоре, пока Ихнее высочество наплещется, да пообратно в доспехи той повлезет по самый подбородок, да лицо намажет энтой евоной краской от волос да до кончика носа.

– Фин, ну а ты что скажешь? – маленькие и острые, как два гвоздя, глаза палача уставились на виночерпия. – Чевой не добрался до нашей «прынцессы»? Слышал, высочество с того дня, как король Осе бежал, обретается у погреба с винными бочками. Неужто ни разу и не обжимал её, хмельную?

– А тогой, – передразнил виночерпий, деловито потерев шрам от ожога под мизинцем. – Дитя по вечерам заливает за воротник больше нашего Гурта, – согласился слуга. – Северное, южное вино – вливает в себя всё подряд, а потом надышится, как бишь королева Иммеле, настойкой снотворного маку, падает на кровать прям в доспехах, будто в палатке среди лесу, да дрыхнет и трётся лицом о ейные подушки.

Дворцовые прачки вздохнули. Чернильные пятна на наволочках от краски, под густым слоем которой Дитя прятало своё лицо, отстирывались только после нескольких грубых стирок, из-за чего даже самый дорогой комплект постельного белья принцессы Вечеры быстро превратился в потёртые тряпки.

– А иной раз криком вопит, вещи кидает, бесится. Мать её за ногу! Но дайте мне ещё пару недель. Уж после коронации я вам точно скажу.

– И что ж, ты ни разу не раздел высочество, как оно засыпало? – поинтересовался Бен.

– А на кой? – ухмыльнулся Фин.

– А на той, что ты – это ты.

– Ну и что? Это наша Нелле у высочества трётся, будто у ней утробная горячка, а я парень терпеливой, вот высочество ко мне само и тянется, краснеет, как ей поулыбаюсь, уж не говорю о другом. Спорим, пальцем поманю после церемонии, так быстро Гарпия свои доспехи-то и снимет.

– Терпеливый и самоуверенный, – Бен вытащил из своего кубка с пивом мошку и вытер палец о штаны. – Но хоть тогда мы точно узнаем, высочество – парень, девка то ли вообще мужеблуд.

Фин поперхнулся.

– А ты что притих? – пытливый взгляд Бена перекинулся на алхимика короля.

Алмекий отвлёкся от травника, который всегда читал за обедом. Тёмно-рыжие кустистые брови вопросительно поползли вверх; впрочем, он был уверен, что от чтения его едва ли отвлекли ради чего-то стоящего внимания.

– Их высочество – парень или девчонка?

– Не имею ни малейшего понятия, – честно ответил алхимик и перевернул страницу.

– Ты живёшь при его величестве уже несколько лет и не знаешь? – не поверила Марет. – Как так-то?

– Всего два года, и всё это время их высочество не расставалось ни с доспехами, ни с краской. Вы предлагаете мне спросить королеву, какого пола её ребёнок?

– Да.

– Нет. И мне это и неважно.

– А нам важно.

– Тогда спросите сами. Нет? В таком случае смею предложить больше не поднимать этот вопрос. Данка, налей мне, пожалуйста, ещё вина.

Данка исполнила просьбу алхимика.

– Был бы Ройс девчонкой, – гнул своё палач, – уже бы давно переоделся из доспехов в платье. Так нет же, обрядился весь в железки, как к войне готовится. Парень и есть.

– Как главная Стрельцовых башен? – возразила Марет. – Та тоже всегда в латах.

– Вот не надо, – сощурился Бен. – Леди Хесанте часто носит платья, мне брат говорил, а он в Стрельцовых башнях служит уже десять лет. Тигрица Башен рядится в доспехи только от случая к случаю. Даже соблазнила старика. Пускал бы он на ней слюни, болтайся у неё между ног какая фитюлька? А даже если бы и постоянно их носила – ясно, что женщина, хоть и не красотка, как Еёное высочество Вечера. А тут даже лица не видать и голос такой, что так и так понимай. Вот и вопросы.

– Вот ты пристал! – со злостью гаркнула Марет, всплеснув руками. – И лезет, и лезет! Тебе не всё равно, кто из нас прав?

– Нет, потому что прав я.

– Ох, раз такой умный, вот сам бы у неё… у него… у них бы и спросил!..

– А может, и спрошу!

– Спроси-спроси.

– Спрошу-спрошу!

– Вас что-то интересует? – в стороне двери раздался звонкий, как стёклышко, голос.

Слуги подняли головы и обернулись, застигнутые врасплох. На фоне подсвеченного факелами коридора, прислонившись к дверному косяку, объятое тёплым уютным светом, стояло диковинное создание с волнистыми золотыми волосами до плеч, облачённое в филигранно исполненные из тонких пластин доспехи из чернёного касарийского сплава со вставками из травлённой воском кожи, которые буквально обтягивали поджарое тело, как надёжный гибкий панцирь. Посередине чёрного неопрятного пятна вместо половины лица насмешливо сверкали большие, точь-в-точь как у королевы Иммеле, серые глаза.

– Не помешаю? – создание застенчиво улыбнулось. Впрочем, застенчивость эта сквозила какой-то странной двусмысленностью. Между верхних резцов мелькнула маленькая щербинка.

– Ваше высочество? – первой опомнилась Марет и попыталась встать.

– Нет-нет, не стоит, – Дитя изящным жестом запретило кухарке подниматься. – Я всего лишь хочу взять яблоко.

В грациозном жесте, которым их высочество призвало служанку сесть, девичья натура бастарда новой королевы была настолько очевидна всем присутствующим, что не нуждалась в каких-либо дополнительных доказательствах.

Фин одарил Нелле взглядом победителя.

– Ваше высочество, так вон там они, в углу. Я сейчас принесу.

– Я возьму, – Дитя снова остановило кухарку и, звякнув железными пластинами юбки, на манер кожаной у кирасиров, чуть прихрамывая, прошло к корзине, а подойдя, вдруг обернулось. Даже сквозь густую краску угадывались тонкие черты лица их высочества.

– Ну, что же вы? – мягкий, но в то же время чуть надтреснутый, не самый приятный голос отразился от грубых каменных стен кухни. – Не смущайте меня, – длинные тонкие пальцы с розовыми ноготками тронули пухлые, пересечённые наискосок шрамом губы и скользнули по нежному, лишённому какого-либо изъяна, подбородку. – Ешьте. Вы же голодны.

Их высочество достало из корзины самое большое сочное яблоко и, облокотившись бедром о стол для кастрюль, прижалось измазанным, чуть вздёрнутым носиком к ароматной розовой кожице с жаждой, с которой любовник льнёт к шее возлюбленной.

– Марет, тебя же так зовут? – пресытившись сладким яблочным ароматом, Дитя снова обратилось к кухарке. – Приготовь сегодня яблочный пирог. Знаю, бабулька приказала готовить пироги из малины, но сделай это для меня. На Холодных островах совсем нет яблонь, представляешь? Одна рябина, малинник с ночной смородой, от которых меня уже выворачивает наизнанку. А от яблок пахнет солнцем. Я их люблю. А ещё говорят, это символ познания. Кто знает, может быть, я не яблоки люблю на самом деле, а хочу что-то познать? Или кого– то?

То, с какой женственностью Дитя держало фрукт и опиралось на стол, не оставляло никаких сомнений в том, что перед слугами стояла хрупкая девушка, из– за какого-то странного каприза облачившая себя в мужские железки. Однако едва сдерживаемая кроткая улыбка вкупе с весьма красноречивым откровенным взглядом шлюхи производили весьма двойственное впечатление, которое в свою очередь заставляло сидящих на кухне отводить взгляд от чумазого лица и смущённо ёрзать.

– Э-э-э, да, ваше высочество, сегодня же приготовлю, – пролепетала раскрасневшаяся до кончиков ушей кухарка, будто сбросив с себя путы какого-то любовного колдовства.

– Благодарю.

Дитя уже прошло к двери, как вдруг развернулось на каблучках, сделало несколько шагов к общему обеденному столу и остановилось рядом с палачом.

– Так что ты хотел у меня спросить?

Глаза Дитя вдруг изменились. Насмешливое томное выражение за долю секунды сменилось на холод и даже враждебность.

– Да так… Ничего, – Бен почувствовал, как от обращённого на него пытливого взгляда у него пересохло во рту.

– Правда? Значит, мне послышалось?

– Наверное, тут эхо такое. Слышно, что болтают на другом конце замка…

– Неужели?

Стальные, как лезвие меча, глаза, не моргая, смотрели на слугу.

– Правда, ваше высочество. Честное слово.

В руке их высочества появилась выхваченная из печи кочерга.

– Вот как?

Секунда – и красный раскалённый железный конец впился в плечо сидевшего с самого края поварёнка. Зашипела обожжённая кожа, завоняло пригоревшим мясом. Слуги, как распуганные куры, бросились от стола врассыпную.

– Ай! Ай! – до хрипа надорвав связки, завопил поварёнок, пытаясь укрыться от огненного жала под столом, как вдруг Дитя схватило его за шиворот, выволокло из укрытия и прижало щекой к столешнице. Раскалённый железный конец прута впился мальчишке в шею.

– Ай!

– Он врёт? – Их высочество без особых усилий держало свою жертву, взирая на белых как мел слуг. – Ну? Мне долго ждать ответ?

– Ваше высочество! – закричала Данка. – Пожалуйста, не надо!

– Сядь, – приказало Дитя густым, как смола, голосом. – Простой вопрос – простой ответ. Учтите, у меня нет никаких дел до ночи.

Данка не села.

В воздухе дрожал, ввинчиваясь в мозг, пронзительный вопль ребёнка. От вони сожжённой плоти Нелле согнулась пополам и вытошнила на пол всё содержимое желудка.

– Ваше высочество, ему же больно!

– Ему и должно быть больно, Данка, иначе пытки потеряли бы смысл, – кочерга отлипла от жертвы, вырвав с места ожога частицы опалённой кожи. – Так что он хотел спросить? – Дитя продолжало сжимать детскую шею. Поварёнок плакал и прижимал ручки к ожогу.

– Ничего… Ничего я… я не хотел у вас спрашивать! – испуганно лепетал палач, мгновенно растерявший наглость и прыть, глядя в холодные глаза бесполого создания. – Ничего! Ваше высочество, отпустите, его, пожалуйста! Богами прошу!

– Точно?

Бен ощутил, что его сейчас стошнит от этого въедливого безжалостного взгляда.

– Точно!

– Уверен? В моих силах сделать ему и гораздо больнее.

– Пожалуйста, хватит!

– Задай вопрос.

Бен схватил ртом воздух.

– Ну?

– Я бы спросил: кто вы? Какого полу? У вас… У вас интрижка с Фином и Нелле. Но Фин-то по девкам таскается, а Нелле не оторвать от мужиков…

– Что ж, в этом и весь смысл.

Рука Дитя разжалась. Мальчик, вереща, жалким затравленным комочком скатился на пол. Данка выскочила из-за лавки.

– Ваше высочество, ему надо помочь!

– Считаешь?

– Прошу.

Синие наглые глаза встретились с зелёными глазами Данки. Циничная усмешка скользнула по пересечённым шрамом губам. Дитя взяло с пола отброшенное яблоко, подбросило в воздух и сунуло кочергу обратно в печь.

– Помогай.

Данка опустилась на колени и, быстро оценив нанесённый ущерб, нашла в корзинке у той же печи какую-то тряпку, намочила в ведре с холодной водой и приложила к ожогам.

Дитя с ухмылкой наблюдало за её умелыми манипуляциями, как и за остальными, которые боялись пошевелиться.

Разительная перемена произошла прямо у них на глазах. То, как Дитя стояло, подперев спиной стену, ухмылка, взгляд, поворот головы – решительно всё говорило в пользу того, что перед ними самый настоящий юноша.

– Хм, а ты смелая, – всё тем же густым мужским голосом произнесло Дитя.

– Приходится, – ответила Данка, смачивая тряпку снова.

– Моя кузина Вечера тоже, говорят, была такой, пока один из касарийцев не перерезал ей горло до самого позвоночника и не бросил её труп в бездонную яму.

– Я знаю.

– Будь осторожна, – улыбнулось Дитя и, надкусив яблоко, подмигнуло Фину и исчезло в темноте пустого коридора.

Глава 3 Тихие залы Туренсворда

Корвен стоял рядом с троном, у столика, где обычно покоилась альмандиновая корона, когда её не надевал король, и бережно протирал алые сверкающие зубцы. Его рёбра и позвоночник все ещё болели. Дубинки, которыми воины кадерхана избили хранителя ключей, когда тот бросился защищать свой замок от мародёрства северных головорезов и солдат Озёрного замка, были крепкими, а синяки и ушибы, оставленные ими, не прекращали саднить, но лишь в своей комнате Корвен позволял себе болезненно согнуться прежде, чем тяжело сесть на кровать и заплакать.

Всё изменилось с тех пор, как армия Туренсворда проиграла битву за корону. Ослепительно белый тронный зал, как и весь замок после демонстративного сожжения алых агдеборгов с чёрными бычьими головами прежних королей, всюду был завешан флагами из белого шёлка с алой лилией посередине. Статуи богов на площади Агерат, оскверняющие взор набожной леди Улиссы, теперь закрывали плотные полотна, принцесса Ясна томилась в своих покоях под охраной нескольких Ловчих, а двуличные придворные, которые ранее сгибались до самого пола перед королём Осе и королевой Суаве, теперь в открытую очерняли беглого короля и память павшей в бою принцессы Вечеры. Будь Корвен моложе, он бы донёс до каждого своё негодование пощечиной, что ему вполне позволял его титул, но поскольку с каждым годом силы и ловкости у него оставалось всё меньше, он прибегал к мести менее открытой, но от этого не менее действенной, и подмешивал особенно желающим угодить новому королю дамам и их мужьям в еду слабительных трав, а то и вовсе помёт.

Вечера… Бедная девочка. Надо было видеть, с каким удовольствием те двое грязных касарийцев рассказывали, как перерезали побеждённой принцессе горло и бросили тело в Змеиную яму. Даже не самый лучший уровень знания им касарийского позволял камергеру ознакомиться с мерзкими подробностями.

– …Она реветь, а я её – раз! – за косу как натянул. А она глаза как вытаращила, а я ножом её по шее да до самой кости. Кровь как брызнула, будто из коровы, а она захлёбывается, на меня смотрит. Мы её и пнули в яму ту, чтобы не глядела…

– …Она ещё за траву пальцами хваталась…

– И бык её ещё так кряхтел: кхмп-кхмпкх…

– Смешно так упала!

– «Спасите, помогите!»

И хватались за горло, изображая предсмертные муки, и хохотали, празднуя расправу пинтами пива.

Да что уж теперь? Оставалось только и надеяться, что хотя бы боги не забыли о ней, и сейчас огонёк её души нашёл покой среди себе подобных и бродит по горным склонам в вечных поисках города Богов.

Как же пусто стало в Туренсворде… Сначала без задорного смеха принца Кирана, потом без шороха алой юбки любимого платья Вечеры, без прячущейся по углам и следящей за Влахосом Ясны, без всех… Туренсворд стал голым, осквернённым и чужим. Только корона у Корвена в руках будто вовсе не заметила перемен и продолжала сиять в ожидании официальной церемонии коронации.

Позади послышались тихие шаги.

– Корвен?

Это был Сальвадор Монтонари. Облачённая, подобно монаху, в скромные чёрные одежды худощавая фигура младшего брата графа Южных земель с момента их последней встречи стала заметно тоньше, даже в лице он несколько изменился – щёки побелели и впали, скулы заострились, придав его лицу ещё более хищное выражение. Красивые светлые глаза портили тёмные круги, по всей видимости, полученные хранителем казны после нескольких бессонных ночей. Только натёртые казначейские золотые монетки вместо пуговиц все так же блестели на его груди, как и прежде.

– Сальдо? – камергер обернулся. – Рад вас наконец-то видеть. Где вы были?

– Только что вернулся из Мраморной долины. Надо было решить дела в банке. Как вы? – спросил хранитель казны, голос его звучал так, будто его обладатель был сильно простужен.

– Бывало и лучше, – признался старик. – А вы неважно выглядите.

– И вы, – ответил королевский казначей.

– Стараниями псов самрата. – Хранитель ключей горько ухмыльнулся и вернулся к работе. – Никогда не думал, что когда-нибудь на собственной шкуре узнаю, что значит тяжёлая рука воинов кадерхана или сидеть в темнице на камне и соломе. Мечтал встретить смерть тихо, без единой сломанной кости. Видимо, у богов на сей счёт были другие планы. Спасибо, что похлопотали за меня.

– Это был мой долг.

– Всё хотел спросить, а вы как избежали моей участи? Вы же Монтонари. Меня кинули в темницу по понятной причине, но вы!.. Думал, вас-то первого выволокут на Агерат и повесят.

– В общем-то, так и было задумано. Не прояви я чудеса дипломатии, сейчас бы болтался на виселице, как желала леди Улисса. Благо толковые казначеи в Ангеноре наперечёт, и сэр Ричард оказался в этом более сведущ, чем его мать. К тому же на его решение ещё могло повлиять и то, что я на его глазах кинул в огонь половину бухгалтерских книг, где были записаны долги графов Ангенора перед короной, что значило бы, что все счета канули бы в небытие, прояви Улисса больше исступлённой настойчивости.

Корвен усмехнулся.

– Вы действительно хитры, мой друг. И как же вы теперь будете взимать долги без бумаг? Благодаря феноменальной памяти на цифры и авторитету?

– Скорее благодаря копиям, о которых Абертону знать не обязательно.

– И вы снова меня удивили.

– Я рад, что с вами всё хорошо, – Сальвадор вдруг снова посерьёзнел. – Я боялся не успеть.

– Неважно. В любом случае сейчас мы оба находимся в куда более выгодном положении, чем легат.

Мужчины вдруг замолчали. Корвен медленно полировал алый альмандиновый зубец.

– Всё-таки удивительная вещь – корона, – задумчиво произнес хранитель ключей, вглядевшись в отблеск на натёртой поверхности так, будто желал увидеть в отражении своё будущее. – Я сам видел – после того, как во время парада кирасиров король Осе упал, корона стукнулась об пол и закатилась за кресло. Королева Суаве…

– Ради всеобщего блага, мой друг, вам больше не следует называть их вот так, – учтиво предупредил седого камергера казначей.

– Вы правы. Привычка, – признал свою вину Корвен и показал пальцем на один из зубцов. – Так вот, я лично видел на короне, прямо тут, трещину. Она шла отсюда сюда, через весь бок и была заметна даже при обычном освещении. Суаве отдала её ювелиру, чтобы он замаскировал её, если сможет, а чуть позже Дагмар вернул корону со словами, что не нашёл нигде никакой трещины. Разве такое возможно? Я стар, но не слеп. Она была, а теперь её нет.

Сальвадор вгляделся в место на короне, куда показывал камергер.

– Значит, ювелир соврал, – хранитель поджал губы, также не обнаружив повреждения, – и затёр её так, что она стала не видна глазу.

– В таком случае странно, что он не взял и оплату.

– Отнюдь. Дагмар весь трясся, как студень, от желания услужить Теабрану. Было бы странно услышать от него просьбу расплатиться, пусть и за полировку. Кстати, я слышал, вы тоже уже приняли присягу королю.

Умные глаза камергера погрустнели, что не ускользнуло от внимания хранителя казны.

– Да, как только меня выпустили из темницы. Выбор был прост: или остаться на своём месте под знаменем лилии, или плаха.

– В таком случае вы сделали правильный выбор.

– А чувствую себя предателем. Я и сына заставил преклонить колено, и его жену. А они не хотели – верили, что со дня на день ситуация изменится. Но Аннит только что родила, и я воззвал к её здравомыслию и заставил их обоих подумать о сыне. Вы видели, что сделали со шлемом принцессы Вечеры? – глаза камергера вдруг наполнила какая-то особенная печаль. – С тем, в котором она вышла на поле битвы?

– Нет.

– Один из касарийцев, что её убил, пронёс его, ещё покрытый её кровью, по внутреннему двору на острие своего меча, а потом бросил его на землю возле конюшни и помочился в него, как в ночную вазу. Инто увидел это и бросился на него с воплями и кулаками – двое его оттаскивали, представляете? Если бы не Тонгейр, мальчишку бы обезглавили прямо там, не моргнув и глазом. А Инто потом забрал шлем и стал отмывать его в корыте с водой для коней. Я видел, как он плакал. Я уговорил короля поместить этот шлем в стеклянный ящик возле портрета принцессы в Красной галерее, как-никак она его племянница, но Петра приказала убрать картину вместе с изображениями Эдгара, Осе, Суаве, Ясны и Кирана. Их хотели сжечь, но я их выкрал.

– Да, Петра проявляет невиданную прыть в наведении в Туренсворде своих порядков.

– О да, она и её мать – удивительно инициативные женщины.

– Объясните мне, Корвен, кто они? – серое лицо казначея приобрело озадаченный вид. – Они, сэр Ричард, все эти люди? Признаться, я ничего не понимаю. Разве матерью Теабрана не была служанка из Озёрного замка, о которой говорил Осе? При чём тут лорды и леди Абертон? И почему Петра называет Теабрана сыном? Что вообще происходит?

– Её светлость зовёт Теабрана так, потому что он её сын, – вздохнул Корвен. – Кор… Осе был ещё слишком мал, чтобы всё помнить. Потому лично мне понятно, почему всё, что произошло в Озёрном замке во время визита отца и брата, он помнил только со слов Эдгара, а позже его словам поверил и весь Ангенор.

– Не томите.

– Вы знаете, кто такой Герард Абертон?

– Разумеется. Я встречал его имя на страницах старой отчётности, но лично мы не виделись, он же давно умер, а Адельхейд в руинах, – признался Сальвадор. – Насколько мне известно, хозяин замка вёл достаточно закрытый образ жизни и никогда не появлялся при дворе короля.

– Да, граф предпочитал вести жизнь затворника и редко выезжал за пределы своих владений. За это его прозвали Граф-Невидимка. Бывало, раз в несколько лет вообще появлялись слухи о его кончине. Но граф Озёрного замка, единственный человек, знавшийся с отшельником, обычно спешил их развеять. А поскольку Герард исправно платил короне налоги, его жизнь или возможная смерть среди холмов и лесов не вызывали у придворных какого-то интереса. Его женой была уже известная вам леди Улисса. Я мало о ней слышал, и слухи о ней в основном противоречивые. Одни говорят, что её отец был кузеном хозяина замка Ферелит.

– Ну-ну.

– Вот именно. Другие утверждают, что её отец состоял в родстве с самим графом.

– Что ж, Пелегра бы это порадовало, – усмехнулся хранитель казны, памятуя об озабоченности эвдонского постула чистотой крови каждой из каст на своём острове.

– Лично я, мой друг, охотно верю в сплетню о кровосмешении. Я видел графа Абертона однажды… и, знаете, есть у них с леди Улиссой что-то общее.

– Неужели усы? – злобно пошутил казначей, не изменив скверного выражения лица.

– Скорее, то чудище, что прячется в них, – так же злобно ответил камергер. – Но так или иначе говорят, что это был брак по любви, какой бы смысл ни вкладывали сплетники в это слово. У них родилось двое детей.

– Надо понимать, это Ричард и Петра?

– Точно. Как я уже говорил, граф Озёрного замка был едва ли не единственным другом Герарда Абертона, и потому они иногда гостили друг у друга. Так, в день, когда король Эссегрид Золотой Щит пожаловал с визитом с семьёй к протектору Приграничья, граф Адельхейда тоже оказался там вместе с наследниками.

– А это уже интересно. Кажется, я начинаю понимать.

– Говорят, в то время Петра была весьма привлекательной особой, но вы же знаете, король бы и не посмотрел на уродину. Эссегрида даже не смутил слишком юный возраст девушки – тринадцать. Но, как бы там ни было, король и в этот раз влюбился, как мальчишка, и, по слухам, стараниями леди Улиссы даже разорвал свой брак с королевой Эддрой.

– Разорвал? – переспросил Сальвадор.

– Говорят, король трижды отрёкся от своего брака с королевой Эддрой при свидетелях, графе Озёрного замка и Ричарде Абертоне, лишь бы иметь возможность разделить с юной Петрой своё ложе.

– Как удобно.

– И в тот же вечер, если верить словам Петры, они с королём Эссегридом связали себя узами брака, который скрепил местный архонт.

– И этому есть доказательства?

– Сэр Ричард обмолвился, что бумага о браке между королём и его сестрой находится в Озёрном замке на хранении у графа Корбела, который и выступил поручителем.

Казначей нахмурился.

– То есть, если это правда…

– Да, с точки зрения престолонаследования выходит, что король Эдгар, как и его брат, всё это время занимали трон незаконно именно в силу того, что брак с их матерью королём был расторгнут, а сами они признаны незаконнорождёнными. Если верить слухам, конечно же.

– Любопытно. А дальше?

– А дальше Петра забеременела и родила мальчика, названного Теабраном, которого, впрочем, король так и не успел увидеть. Эссегрид был на редкость влюбчив, а также отличался умением остывать к предмету своего обожания быстрее, чем догорит спичка, и поэтому к моменту, когда Петра уже носила под сердцем ребёнка, живя в родном Адельхейде, король успел вернуться домой, покаяться перед королевой Эддрой и забыть о своём скоропостижном браке.

– Хм.

– Он даже уверял королеву, что во время бракосочетания был пьян и вообще околдован чародейкой, к которой часто захаживала леди Улисса, и что «брак», как и его «развод», не имеет силы, и что подтверждение со слов так называемых свидетелей – пустышка. Говорил, что ему стыдно, валялся у королевы в ногах, уверяя, что из-за своего опрометчивого поступка начал больше пить и потерял сон. Королева ему поверила и простила, но от этого Золотой Щит, что для меня не было неожиданностью, меньше пить не стал. Даже наоборот, с тех пор его было трудно увидеть без бутылки, будто его и впрямь заколдовали. В общем, когда Петра Абертон родила, король уже допился до горячки, и к тому моменту, когда в Туренсворд прибыли новости о рождении его сына, он успел так налакаться, что во время попытки забраться под очередную юбку умер от разрыва сердца.

– Хотя бы это во всей истории похоже на правду.

– Само собой, Ричард Абертон провозгласил себя дядей наследника трона. Герард, кстати, говорят, был против, но всего через неделю после похорон короля скончался, упав с лошади во время охоты, так что Ричард на правах главы Адельхейда мог творить что ему вздумается. А вздумалось ему ехать ко двору и требовать соблюдения правил престолонаследования, а именно провозгласить Петру королевой-регентом. Разумеется, король Эдгар его требование не удовлетворил. Тогда он был юным, но, несмотря на это, проявил лучшие черты характера Роксбургов, а именно быстро собрал кирасиров и, не обращая на призывы к дипломатии графа Озёрного замка, направился в Адельхейд, чтобы задушить в зародыше мысли наследника графа претендовать на престол для своего племянника. Конечно же, охотникам и крестьянам Приграничья с королевской армией было не тягаться, замок был сожжён, а Абертоны – изгнаны на Холодные острова, где и оказались вынуждены вести тихую жизнь до известного момента. Там Теабран вырос, женился на леди Иммеле, наследнице дома Блэйков, стал отцом и после гибели принца Кирана посмотрел в сторону Ангенора – надо полагать, не без помощи матушки.

– Что ж, теперь всё становится на свои места, – подытожил Сальвадор, приняв к сведению услышанное. – И даже нездоровый энтузиазм леди Улиссы. Попробуй проживи на островах среди собачьего холода и болот с её амбициями и самомнением.

– Не спорю, – согласился хранитель ключей. – Слышал от неё самой, что она так радовалась, узнав о смерти принца во время тавромахии, что назвала этот чудовищный случай воздаянием за своё незаконное изгнание и закатила пир на всю округу вокруг Афенора. Если так пойдёт и дальше, боюсь, что скоро она может додуматься отдать приказ вынести из гробниц тела всех Роксбургов, протащить за ноги по городу и сбросить в Руну.

– Полагаю, на этот случай у вас уже есть план по спасению королевских останков?

– Разумеется, – Корвен многозначительно посмотрел на казначея. – К тому же её величество Иммеле весьма однозначно заявила, что никогда, ни в каком виде не поддержит глумление над трупами и пообещала мне всяческое в этом вопросе содействие.

– Да, королева достаточно благоразумна и мягкосердечна.

– И слаба – как в своём положении в семье, так и физически. Гарай и Алмекий постоянно готовят ей успокоительные настойки, без которых, представляете, бедняжка не может уснуть: настойки пиретрума от головной боли, настойка солнцелиста от тошноты и женского недомогания… Признаться, мне её даже жаль. Мне всё чаще кажется, что она единственный разумный человек среди всего их семейства. Сэр Виллем обмолвился, что в детстве у неё была ещё и болезнь лёгких, которую унаследовала… унаследовал… в общем, унаследовало их высочество.

– Почему вы говорите о принце Ройсе в среднем роде? – вопросительно приподнял бровь Сальдо.

– Не уверен, что их высочество мужского пола.

– Я слышал, что это юноша.

– Ну а я, что это девушка. Эксцентричная, мужеподобная – но девушка. Признаться, я пока не нашёл в себе смелости узнать у короля или королевы точнее. Платьев высочество не носит, как и камзолы, моется только самостоятельно, без слуг – загадка. Даже в покоях принцессы Вечеры напустило туману, надымив дурманными травами против своей болезни – Нелле всё время жалуется, что во время уборки там нечем дышать. И ведь липнет девочка к виночерпию, а в другой день целует Нелле в губы в промежутках между кубками вина. Кстати, о вине. Я слышал, вас повысили.

Казначей удручённо хмыкнул.

– Что считать повышением? Король назначил меня своим представителем на юге.

– О, Кантамбрия! – обрадовался хранитель ключей. – Родные земли. Но не вижу, чтобы вы были очень этому рады.

– Поводов для радости у меня меньше, чем для уныния. Если бы я хотел вернуться домой, уже был бы там. Но пока что король посылает меня в Шеной, я пересекусь с братом лишь раз, и то лишь по просьбе Четты.

– И что же теперь входит в ваши обязанности, извольте спросить?

– Помимо обязанностей хранителя казны? Заключение союза с Витторией– Ларой и принятие присяги графа Урбино.

Корвен иронично хмыкнул.

– Что ж, удачи.

– Это всё равно, что вогнать себе занозу под ноготь, – бледное лицо казначея приобрело кислое выражение. – Старик на редкость упрям. Слышал, недавно он написал письмо королю, где назвал его неприличным словом.

– Я тоже об этом слышал. Но можно повлиять на его старшего сына. Говорят, он гораздо сговорчивее отца.

– И более здравомыслящ. Чего не скажешь о его младшем отпрыске.

– Он всего лишь бастард, – отмахнулся камергер.

– В глазах всех, кроме его отца. Граф недавно официально признал его своим законным сыном, упомянул в завещании и даже отправил в Коллегию для обучения на должность хранителя казны.

– Надо же. Впрочем, мы же говорим о графе Урбино. Видимо, парень смышлён. Не каждый может учиться в Коллегии. Уж вам ли не знать.

– Да, но, насколько я знаю, ему не нравится там учиться, хотя от саботажа его и удерживает положение в обществе его отца и неоднозначная репутация матери. Впрочем, как я слышал, и у него случаются драки с однокурсниками. В свободное же от учебников по учёту время он грезит о карьере полководца, и даже придумал себе герб – два дерущихся ворона и надпись: «Лавры или Смерть», представляете?

– Мальчик – романтик. В его возрасте я тоже был таким, – грустно улыбнулся Корвен. – По всей вероятности, он весьма разочарован тем, что в Шеное нет ни одного вооружённого конфликта?

– Это я скоро и узнаю. Я выезжаю через час.

– Так скоро? И не останетесь на коронацию?

– Полагаю, и без меня есть кому подать королю корону.

– Что же, тогда в добрый вам путь, мой друг, – Корвен бережно положил корону на бархатную подушку и протянул Сальдо руку для рукопожатия. – Мне будет не хватать ваших ферзевых эндшпилей. Желаю удачи на новой должности.

– И вам, мой друг.

Казначей крепко пожал жилистую руку, и они расстались.

Работа над портретом Улиссы на сегодня была закончена. Старшая леди Адельхейда осталась очень довольна тем, как придворный художник ей польстил, и то, что от этого лицо бабушки короля стало выглядеть намного моложе, чем у её собственной дочери, её ничуть не смутило, а скорее, к радости хозяйки портрета, даже послужило лишним поводом для лести услужливых придворных в адрес «красавицы».

В хорошем расположении духа Улисса вместе с дочерью покинула зал, где работал художник, и отправилась в часовню при Туренсворде, чтобы провести остаток дня в фанатичных молитвах за справедливость, восторжествовавшую для её семьи.

Туренсворд, несмотря на наполненность алыми лилиями, Теабрану казался чужд и неблагосклонен. Красные цветы на полотнах напоминали ему, как и Иммеле, пятна крови на саванах, какими на Холодных островах накрывали рыбаков, которым не посчастливилось встретиться с барракудой. Мать же настояла, что этот символ единственно правильный для сына. Белым было полотно Адельхейда, а алые лилии росли у Афенора, и сочетание такого полотна и лилий она называла особенно символичным, будто для неё в нём соединялась память о родном доме и символ возвращения из изгнания, которое помогло ей вырастить настоящего короля.

– Да, ты совершенно права, – перебивал он мать при очередной попытке восславить своего сына и от всей души желал, чтобы она делала это пореже.

Вопреки тому, что он прожил в замке уже несколько недель, Теабран ещё путался в его коридорах и многочисленных лестницах, уходящих спиралью неизвестно откуда и неизвестно куда. Например, он мог пойти к себе в покои, а натыкался на двери, ведущие в башню Юрто; хотел найти комнаты своих детей, но попадал к матери или к Иммеле; а то и вовсе оказывался в таких закоулках, где не было ни души, будто сам замок противился его в нём присутствию и временами решал сгноить нового хозяина среди безлюдных мест, где не появлялись даже слуги.

Он со всей искренностью, на которую был способен, ненавидел придворных. Улисса прожужжала внуку все уши, что местные вельможи будут ему верными друзьями, потому что они сразу признали истинного наследника Эссегрида, но самого Теабрана тошнило от их фальшивых раболепных улыбок, за которыми трусливо прижимал хвост примитивный страх за своё место при дворе и общее благополучие под крылом новой власти.

Теабран, в отличие от ослеплённой своим победоносным шествием к короне бабки, очень сомневался в том, что, случись переворот среди мятежных мелких графов Севера, эти придворные не отрекутся от него в течение пары секунд. Выгнать бы их всех, лишить титулов и прав – но тогда существовала довольно большая вероятность, что обиженные бывшие вассалы уж точно поднимут против короны восстание. Короля не покидало ощущение, что с тех пор как его нога ступила на порог Туренсворда, его безопасность зависела лишь от силы армии его дяди и Огненосцев, которые будут на его стороне, пока он потакает кардиналу, что вовсе не добавляло ему уверенности в завтрашнем дне.

Может быть, всё-таки внять требованиям Влахоса, начать пытки и выведать место расположения Грота, где прятался Осе, чтобы пресечь попытки бунта его сторонников на севере? А найди он его, что тогда? Спрятать его вместе с женой и дочкой в подвальных комнатах в попытке удержать мятежных графов? Или устроить показательный суд, казнь на Агерат? Иммеле бы его никогда за это не простила. Хотя что она смыслит в политических делах? Вот её отец, граф Холодных островов, бы это одобрил, будь он жив, но она… Как же он ненавидел жену, когда ей удавалось удержать его от решительного поступка, как ненавидел и мать, благодаря убедительным речам которой он их совершал!

Коридоры замка были настолько длинны и гадко освещены, что король невольно ускорял ход, будто ощущая, что его преследуют.

Завернув за угол, вместо тронного зала Теабран попал в очередной закуток и увидел ЕГО. ОН стоял у стены, полностью облачённый в доспехи. Тихий, недвижимый, словно мёртвая оболочка, внутри которой пряталась тёмная пустота и гуляло эхо мокрого подвала. Таких, как ОН, в замке находилось превеликое множество, и все они, солдатики Ричарда Абертона, настолько походили друг на друга, что в глазах постоянно терявшегося в коридорах короля никак не могли послужить ему полноценными ориентирами. Когда он проходил мимо них, они не шевелились; когда он спрашивал – они молчали. Может, и правда то были не люди, а пустые болванчики, как сплетничали в городе, шёпотом называя Ричарда Кукольником? Спина Теабрана покрывалась холодным липким потом от одной только мысли, что в движение этих Молчаливых приводит не жизненная искра, а немая воля Ричарда и невидимая колдовская сила. Иначе как объяснить, что ЭТИ реагировали на людей только по указке своего Кукольника, а в остальное время просто подпирали стены, как декоративные доспехи? Может быть, Иммеле была права и Ричард действительно… колдун? Вдруг её догадка, что под перчатками он прячет метку Чарны, правда?

– Проклятье! – выругался король и огляделся. Вокруг не было ни единого человека. Он вернулся назад до ближайшей развилки коридоров, где только что свернул, как оказалось, не в ту сторону, и выбрал другое направление. За очередным поворотом он, к своей великой радости, набрёл на какого-то мальчика из тех, что днём моют полы, и тот указал королю идти дальше и налево, потом прямо, вверх по лестнице и вправо.

– Там моя сестра, ваше величество. Там поверните налево и потом направо, обогните винтовую лестницу и снова вниз за поворот и чуть левее. Направо не ходите, хотя можно, но тогда нужно будет снова пойти левее и снова налево…

– А есть дорога попроще? – поинтересовался король, почувствовав, что всего одно слово слуги отделяет его от бешеного вопля.

Мальчик пожал плечами.

– Ясно.

Слуга поклонился и через секунду исчез за поворотом с такой скоростью, что король усомнился, был ли это человек, а не какой-нибудь призрак такого же заблудившегося, как и он.

Следуя указаниям странного слуги, Теабран свернул налево, пошёл прямо и поднялся по обнаруженной лестнице. Замешкался, свернул направо, налево, будь оно неладно! Направо или налево? Обернулся.

– Свят-тая Иниция! – воскликнул король, перепугавшись до седых волос.

У винтовой лестницы по стойке смирно, положив руку на рукоять меча, стоял очередной солдат сэра Ричарда. Святая покровительница заблудших не отреагировала на визг короля, как не отреагировал и этот верный графу Адельхейда человек. Теабран вгляделся в блестящую, отмеченную запрещёнными рунами Тейт и Райтис маску, в зеркальной поверхности которой отражалось его собственное возмущённое лицо. Чёрные круглые глазницы, которые будто были двумя дырками, ведущими прямо в череп, смотрели на него в ответ с равнодушной тупой отрешённостью. По шее заскользил знакомый холодок. Король настороженно, как на пса без цепи и намордника, посмотрел на солдата.

– Ты не видел, тронный зал там? – Теабран указал по направлению коридора.

Ожидаемое им молчание. Король присмотрелся.

– Ты меня слышишь?

За маской не слышалось даже дыхания. Нет, ну точно кукла. Не потому ли дядя никогда не говорит, как под его командованием оказалась огромная армия вот таких вот одинаковых даже по росту молчаливых марионеток? Как, если не силами Чарны?

Теабрану стало не по себе от предположения, что эти маски вообще не отделяются от лиц или там под ними могут прятаться голые черепа.

– Эй?

На дне глазниц почудилось движение, как если бы в глубине дырок шевельнулись два пузатых червя. Теабран заспешил от этого странного субъекта. Всё-таки надо уговорить дядю убрать этих мрачных постовых, которых тот расставил по всему Туренсворду.

Поблуждав по пустым коридорам, король скоро всё же нашёл нужное направление и с облегчением обнаружил себя в искомом тронном зале. Теабран мысленно прочертил сюда маршрут от своих покоев и пообещал никогда его не забыть или, по крайней мере, пройти несколько раз от двери до двери. Меньше всего ему хотелось опозориться, заплутав в коридорах, и опоздать на собственную коронацию.

Корона, бережно натёртая камергером и оставленная на подушке, ждала своего нового обладателя.

«Альмандиновая корона никогда не ранит того, кто достоин», – мать часто повторяла эти слова, словно заклинание, как и то, что у короля Эссегрида были шрамы на лбу, наверняка имеющиеся и у Эдгара, который, судя по портрету, прятал их под волосами.

– Король Жезлов – лживый король, – с презрением шептала она. – Вся его история строится на лжи и лицемерии. И у брата его были шрамы. А у тебя не будет – потому что ты тот, кто достоин этой короны.

Хотелось бы и ему разделять её убеждённость.

Сзади, постукивая дорогими набойками на бархатных туфлях высокопоставленных церковников, подошли. Это был прелат Севера и всюду следовавший за ним бесшумной тенью служка Акке, паренёк не старше пятнадцати, худенький и хорошенький, как девочка, в задачу которого входило по большей части всюду носить за своим преподобным хозяином тяжёлый требник и с рабской покорностью выполнять все его поручения. Позади них, заложив руки за спину и с удивлением озираясь на помпезно нарядные стены, шёл сэр Виллем.

– К церемонии, как мне доложили, уже почти всё готово, – с заискивающей улыбкой произнёс монсеньор Буккапекки, оглядываясь на покрытые разноцветными солнечными бликами витражей стены. Маленькие рыбьи глазки скользнули по выложенной самоцветами карте Ангенора за троном и сузились. Язык по-змеиному лизнул сухие губы. – Ближе к церемонии привезут вина из Шеноя, а к пиру повара, которых нам предоставит сам кардинал, забьют нескольких самых крупных быков.

– Преподобный монсеньор, а вы уверены, что это так уж необходимо? – усомнился в правильности подбора блюд для праздничного меню сэр Виллем. – Моя дорогая супруга говорит, что к быкам в Ангеноре не относятся как к пище. Всё же это боевые животные, а не еда.

– Ох, тавромахия! – возвёл глаза к сводчатому потолку отец Симоне. – Развлечение пещерных людей. С началом новой эпохи ей в королевстве будет не место. Старые короли застряли во мраке, а новый приведёт Ангенор к просвещению.

– Поедая священных животных?

Прелат обернулся к королю:

– Ваше величество, вы ведь уже приняли решение относительно этого обряда? Я помню нашу с вами беседу накануне.

– Я ещё не решил, – ответил Теабран, тронув подлокотник трона. – Решу после коронации. Это не к спеху.

– Но как же, ваше величество? – оскорбился прелат, отступив назад и едва не сшибив своего безропотного служку. – Тавромахия – пережиток прошлого, который требует внимания короля, причём незамедлительно!

– Возможно, вы и правы, а возможно, и нет, – аккуратно заметил советник.

– Возможно? – серое лицо святого отца вытянулось. – Простите, но…

– Я лишь прошу вас проявить тактичность в этом вопросе, ваше величество, – деликатно воззвал к совести короля сэр Виллем. – Ангенор и тавромахия веками были неделимы. Поспешное решение может привести к бунту, особенно среди крестьян. Всё же обряд был у их детей единственным шансом получить привилегии и лучшую жизнь.

– Или умереть на потеху толпе, которая не умеет даже считать, – резко оборвал рассуждения конкурента Буккапекки. – Тем более с годами тех, кто хочет быть проткнутым рогами, становится всё меньше.

– Как и становится больше тех, кто поступает в армию церкви. Велика ли разница?

– Конечно же, велика, – задрожал в праведном негодовании прелат. – Конечно же, велика! Армия церкви священна и не может сравниваться с дикарями– язычниками на быках! Огненосцев благословил сам кардинал, их ведёт Бог!..

– Я лишь прошу ваше величество об аккуратности, она никогда не бывает ни к месту, иначе то, что произошло на прошлой неделе, покажется нам небольшой дракой на рынке.

– А что произошло? – спросил король. Его рука нерешительно застыла над алым зубцом.

– Не берите в голову, ваше величество, – поспешил отмахнуться отец Симоне. – Мелочь. Не стоит вашего внимания.

– Отчего же?

– Огненосцы по просьбе вашей матери и бабушки убрали с площади Агерат алтарь, – пояснил сэр Виллем, проигнорировав немой призыв священнослужителя заткнуться. – Горожане, которые пришли почтить своих богов, устроили потасовку, которая очень быстро обернулась пятью жертвами среди мирян.

– И мне не доложили?! – вспыхнул негодованием король, воззрясь на отца Симоне.

– Ваше величество, – прелат бесцеремонно оттеснил советника, что ему весьма спокойно дали сделать. – Это был всего лишь мелкий бунт, который длился меньше десяти минут. Ингемар всё решил.

– Ингемар – лишь глава одного из отрядов Огненосцев, а не судья.

– Зачинщики уже наказаны. Леди Улисса обо всём распорядилась, – серое прелатское лицо снова озарила ласковая улыбка угодника. – Конфликт исчерпан. Не всё ли равно?

– Тогда, может быть, мне следует уступить ей своё место во время коронации? Нет, мне не всё равно.

Прелат на секунду замялся, поняв, что сболтнул лишнее. Повисла неловкая пауза. Огромные, как плошки, глаза служки испуганно уставились на хозяина. Голова его невольно втянулась в плечи, будто гнев Буккапекки, очевидный для всех присутствующих, угрожал лично ему.

– Вы правы, – прелат склонил перед королём голову. – Этого больше не повторится.

– Очень хочется верить, – Теабран сел на трон. – Я надеюсь, сэр Виллем, за то время, что я живу в Туренсворде, в городе не произошло больше ничего, о чём мне не посчитали нужным сообщить?

– Насколько мне известно, нет, – уверил короля советник. – Но всё же я посмею напомнить вашему величеству, что вас воспитывал как ныне покойный предшественник нынешнего прелата, так и архонт Холодных островов, а потому, по моему личному мнению, вам следует проявлять деликатность по отношению к верящим в богов Норинат, иначе вы начнёте своё правление с религиозной войны.

– Её светлость Петра другого мнения, – рыбьи глаза священника вылупились на графа.

– Не сомневаюсь. Но на её месте я бы подумал не о своём желании скорее самоутвердиться на троне, а о том, что едва ли будет разумно для этой цели распорядиться уничтожить алтарь, украсив его золотыми элементами собственные покои, и надеяться на понимание со стороны тех, кто ещё вчера совершал на нём свои подношения богам, – не сдавался сэр Виллем. – Вот скажите мне, какая была необходимость солдатам Озёрного замка убивать архонта?

– Это было необходимо, – ощетинился прелат. – Города противника нужно покорять, а не носиться с ним как с писаной торбой.

– Покорять нужно, никто не спорит, но зачем глумиться над трупами, отец Симоне? Насколько было необходимо вместе с Огненосцами тащить по городу тело старика и вешать за ноги с моста королевы Сегюр? А забираться по лестницам на статуи и мочиться оттуда на алтарь? А что солдаты сделали с Полудницами, вы слышали? Отловили, кого смогли, и заперли в Ласской башне. Там же заперли и женщин из разорённых днём позже Миртовых домов и теперь творят с ними не пойми что. Вы слышите их крики? Вы вообще хоть иногда выходите во двор?

– Неуместно, советник, называть потаскух женщинами, – не шевеля губами, прошипел прелат.

– Не будем придираться к терминологии, монсеньор. Факт состоит в том, что в башне остаются запертыми десятки женщин, – подчеркнул сэр Виллем с заметным нажимом, – с которыми солдаты обращаются так, что уже трудно разобрать, кто Полудница, а кто проститутка. И всех насилуют во имя Бога! И мы зовём себя цивилизованными людьми, ваше величество? Тогда кто же в таком случае вандалы?

– Уж лучше так, чем оставить Паденброг в руинах, – возмущение советника не возымело на священника никакого действия. – То, что этого не произошло, заслуга исключительно нового короля, а что до бренной оболочки представительниц лживого культа… Что есть их страдания по сравнению с той болью, которую испытал святой Нимилий во время своей встречи с Великой Блудницей Малам? Благодаря ей они получили шанс на спасение, ибо только пройдя долиной лишений и страданий, человек может найти путь к Свету, – ощерился прелат и воззрился на Теабрана в ожидании того, что тот примет его сторону в ответ на неприкрытую лесть.

– То есть, по вашему мнению, эти изнасилованные, изуродованные девушки должны сказать своим насильникам спасибо? – сэр Виллем посмотрел на святого отца так, будто тот над ним издевался.

Глядя на со всех сторон опрятного и чистенького Симоне Буккапекки, чьей бренной оболочке едва ли были знакомы лишения и страдания страшнее заусенцев на святых перстах, Теабран задумался.

– Я во всём разберусь, – пообещал он советнику. – А как были наказаны зачинщики той драки на площади? – произнёс король после недолгих раздумий. – Улисса, как я догадываюсь, от моего имени приказала их казнить?

– Нет, – ответил священник. – Пока каждый из них получил лишь по двадцать ударов палками. Сейчас они все находятся в темнице в ожидании ещё пятнадцати. Потом им за нападение на стражников отрежут языки.

– Отпустить, – решительно произнёс король.

– Прошу прощения, ваше величество, но наказание ещё приведено в исполнение не в полном объёме.

– Вы меня плохо расслышали?

Пауза.

– Нет.

– Тогда будьте любезны, передайте камергеру, пусть он сообщит о моём решении охране. Лично. Вас же это не затруднит? Вам же в радость нести страждущим благие вести?

Прелат похолодел и с превеликим трудом кивнул.

– Разумеется, – неприятное лицо озарила не менее неприятная улыбка. – Как вам будет угодно. – И, цокая набойками, прелат удалился.

Сэр Виллем и Теабран остались наедине. Теабран встал с трона и отдёрнул занавес, который отделял тронный зал от балкона, снизу поддерживаемого огромной бычьей головой. Снизу доносились звуки пилы и молота – шла какая-то работа. Вопили извозчики, о брусчатку стучали колёса, под балконом Корвен на кого-то ругался, смеялся ребёнок.

– Думаешь, я поступил правильно? – задумчиво произнёс король, глядя на шумный город внизу.

– В отношении наказанных? – уточнил советник. – Не сомневаюсь.

– Нет, в отношении того, что послушал чужого совета.

Сэр Виллем задумался, но лишь на мгновение.

– Думаю, что не стоит стыдиться быть милосердным.

– Может быть. Но впредь давай договоримся, что ты будешь давать мне советы без присутствия третьих лиц.

– Виноват, – Виллем покорно склонил голову перед правителем.

– Ты мой друг, – обернулся король и задёрнул занавес, – по этой причине я привёз тебя с Холодных островов. Мне нужен рядом кто-то в здравом уме и не ослеплённый амбициями.

– Кто-то, кроме её величества Иммеле?

– Моя жена ничего не смыслит в политике. Она как наседка – только и носится за нашими детьми, балует… а не балует, так истерит. Как же меня достали эти её истерики, если бы ты только знал. Говорила мне мать на ней не жениться, что у неё дурная кровь, что порченая, что мне найдут другую! А я… Мне рядом нужен вменяемый человек, понимаешь? А это ты.

– Я польщён, – поклонился Виллем. – Но я возьму на себя смелость с вами не согласиться. Болезни нашей королевы во многом вызваны её страхами, а причин бояться у неё более чем достаточно. Иммеле – умная, преданная вам женщина, лишённая чрезмерных амбиций и жажды к деньгам. Если вам необходим мой совет – вам нужно чаще к ней прислушиваться. Пусть ею и движут больше эмоции, нежели разум, но разве вы взяли её в жены за умение размышлять о политике?

– Наверное, ты, как всегда, прав, – Теабран был вынужден признать очевидное.

– В таком случае я могу понадеяться уговорить вас внять просьбе жены в вопросе если не воспитания ваших детей, то хотя бы касательно Меланты Ээрдели?

Король нахмурился.

– При всём уважении, ваше величество, Ловчие закрыли ворота перед отступающими кирасирами, перебили лучников, с которыми до этого пили в одной таверне, Ловчие охраняют ваши покои и патрулируют город. Люди Влахоса защищают вас от любой опасности, кроме той, что может исходить от их хозяина. Не стоит забывать, кто он. Отдайте ему Меланту, без неё он может быть гораздо опаснее.

Теабран с шумом выдохнул через ноздри, уперев взгляд в носки сапог.

– Хотел бы я, чтобы всё было так просто, Виллем. Если хочешь знать, я уже сто раз пожалел, что взял в заложницы его жену. Думал, что прижал к ногтю обычного князька из захолустья, который будет послушно следовать приказам, а разозлил настоящего отморозка. Ты слышал, что он сделал с отцом, чтобы получить корону Гирифора?

– Слышал.

– Ну и кто он после этого? Ты представляешь, что он может выкинуть, получив то, что желает?

– А что он может выкинуть, этого не получив? Вы же понимаете, что у вас не получится сдерживать его вечно?

– Понимаю, – вздохнул король. – Понимаю. Сегодня я напишу письмо в Ровенну. Хочу узнать у Гастера Болта, что у них там происходит, и попросить его прислать в ответ письмо Меланты. Может быть, для начала этого Влахосу будет достаточно?

– Как знать?

– Только я могу попросить тебя об одном одолжении?

– Разумеется, ваше величество.

– Я знаю, что мама и Улисса проверяют мою почту, поэтому, когда я напишу в Гирифор письмо, отправь его, пожалуйста, с соколом сам. Если мои женщины узнают о записке, то начнут меня пилить, что я пошёл на поводу у Иммеле, а мне это сейчас вообще не надо.

–Ревность матерей к невесткам не такая уж и редкость. Я отправлю ваше письмо, можете не беспокоиться, – заверил короля Виллем.

– Хорошо, – с облегчением вздохнул король. – Ты меня спас. Что же? Теперь самое время пойти помолиться, чтобы жена меня простила за ту сцену у портрета и пустила к себе на ложе.

– Разрешите небольшое замечание, ваше величество?

– Да.

– Бог далеко, а Иммеле всегда рядом с вами. Не проще ли попросить жену о прощении лично, не уповая на милость незримых посредников?

– Моя Иммеле сейчас меня на версту к себе не подпустит, – вздохнул Теабран, прекрасно понимая свою вину. – Боюсь, в этот раз у меня не будет шансов без вмешательства высших сил.

– Иммеле всегда вас прощает, ваше величество.

– Ты сам знаешь, что далеко не всегда.

– Да, прошу прощения, те события… да, – прикусил язык советник, содрогнувшись от воспоминаний о самом страшном дне в семье нового короля, который разделил их жизнь на до и после. Будь он на месте Иммеле, он бы Теабрана тоже никогда не простил, но вслух сэр Виллем сказал другое: – Ужасно. Но именно поэтому вы, ваше величество, должны понимать: она мать, и она всегда будет защищать своих детей от малейшей опасности.

– А разве отец Симоне опасен? – засомневался король. – Он же всего лишь прелат, слуга кардинала, хоть и ушлый карьерист.

– Не могу знать, ваше величество. Но на вашем месте я бы не стал узнавать точнее при помощи своего ребёнка.

– Может быть, ты и прав, – король вытер лицо. – Считаешь, меня простят и в этот раз?

– Есть только один способ это узнать.

– Что ж, надеюсь, ты прав, Виллем… надеюсь, ты прав.

– Рад был вам помочь, – учтиво склонил голову Виллем.

– О, ради всех святых, и прекрати уже кланяться мне, когда мы наедине! Мне от этого не по себе.

– Боюсь, что вам придётся к этому привыкнуть.

Теабран удручённо вздохнул.

Глава 4 Змеиная королева

Ровенна до пожара была огромным замком с неисчислимым количеством высоких башен, теперь же от неё осталась только часть донжона, два вольверка и кусок обглоданной огнём вышки, служащей маяком. Всё это архитектурное богатство, по представлению Гастера Болта, если ранее и могло посоперничать размерами с Голой башней, то теперь запросто помещалось на её заднем дворе в качестве загона для домашней скотины. Собственно, гирифорцев в массе своей он таковыми и видел: маленьким, затравленным своими правителями послушным скотом, приготовленным Теабраном на заклание.

Фамильное гнездо рода Ээрдели, даже судя по его останкам, было не самым изящным творением зодчих. Но весьма функциональным – если учесть, что стояло оно на Аяраке, самом высоком холме долины, и сутками билось насмерть с морозными ветрами, дующими с залива. Узкие, утопленные в толстых стенах, как прорези, окна, маленькие тяжёлые двери, невысокие потолки, тесные спиральные коридоры вокруг грузного донжона – весь внешний вид и внутреннее убранство Ровенны были настолько компактны, что вызывали у привыкших к просторам валеворцев ассоциацию скорее с жутковатыми катакомбами, чем с замком правящего древнего рода. Впрочем, все, кто знал представителей семьи Ээрдели, знал и то, что они всегда славились весьма своеобразным представлением об уюте.

Холм Аярак был густо покрыт можжевеловыми кустами, камнями и мхом. Мох рос повсюду: на почерневших от старого слоя сажи деревьях, под засохшими кустами, покрывал каменные мегалиты на берегу, полз вверх по покрытым оспинами обвалившейся штукатурки стенкам Ровенны, лепился к ступенькам и вымощенным касарийским чёрным мрамором дорожкам, пролез он даже в забитый мусором и листвой фонтан во внутреннем дворе замка, где на самом верху обрубленного, как култыш, гранитного постамента шипели друг на друга две сплетённые в узел змеи.

Там, где не было мха, в неравной борьбе с благородными растениями отвоёвывали себе место самые живучие из существующих сорняки: ползучий вьюн и гусиная лапка. Вдобавок не делало чести долине и то, что она с начала времён кишела ядовитыми змеями всех расцветок и размеров: от крошечного слепуна длиною с мизинец до огромных кобр, которые при желании могли заглотить целую кошку. Всё это вместе с пронизывающим ветром, частыми проливными дождями и скудным однообразием в еде создавало вокруг замка атмосферу общей заброшенности и крайнего недружелюбия.

Перевесившись через перила маленького балкончика бывших покоев князя Ээрдели, Гастер Болт, оставленный Теабраном в качестве смотрителя, уже несколько минут с любопытством наблюдал, как одна из тварей с пёстрым жёлтым хвостом с погремушкой, подначиваемая лениво почёсывающим в паху помощником Гастера Мехедаром, неторопливо нарезала круги вокруг зазевавшегося дикого кота, ведя по воздуху раздвоенным языком. Глядя на то, как аспид всё больше сужает капкан вокруг будущей жертвы, смотритель сломал зелёную веточку густо вьющейся по стене актинидии и сунул её в рот. Меланта давно ему внушала, что сок этого растения унимает боль в желудке, которой Гастер мучился уже не первую неделю, и что ему пора бы уже перестать упрямиться и послушать совета, как сделали Веснушка, Мехедар и другие его люди, одолеваемые тем же недугом, иначе скоро он совсем потеряет сон и замучает себя до смерти. Но только сегодня боль старого воеводы стала настолько невыносимой, что он наконец решил внять совету гирифорской власты и попробовать это неизвестное на Валеворе лекарство.

– Экх! – крякнул Болт, когда кислый сок, брызнувший в горло, заставил его скривиться пуще, чем проглоченная половина дикого лимонника, из которого его покойница-жена когда-то гнала питьё от похмелья. Гастер почувствовал, что его вот-вот стошнит, и согнулся пополам.

– Только не выплюньте, – приподняв тонкую бровку, предостерегала его Меланта своим низким голоском с металлическими, как и у её мужа, нотками. – У здешнего вида актинидии неприятный вкус, но вы же не неженка, не так ли? Хотите, чтобы больше не болело, – придётся терпеть.

Всего через пару секунд Гастер с изумлением обнаружил, что боль в его растревоженной утробе стала заметно слабее, потом ещё слабее, а через минуту и вовсе прекратилась. Воевода хмыкнул и покачал головой:

– Ишь, девка.

Он прожевал остатки ветки и выплюнул мякиш.

С залива дул пробирающий до костей ветер и тревожил на небе разноцветные всполохи света, которые колыхались в выси подобно многочисленным стайкам светящегося планктона, что каждую ночь выносило на берег внизу. Осень у залива Горящего Неба пахла тиной, мхом и грязью. Сегодня небо над вздымающейся пенистыми волнами водой горело не так ярко и дерзко, как накануне, но радужные переливы в облаках определённо предупреждали о грядущем катаклизме. Слуги из местных, что остались у бывшей хозяйки Ровенны, шептались, что розовые и жёлтые всполохи – это верная примета шторма. Гастер уже видал, какие Ровенна переживала шквальные ветры, когда у донжона срывало кровлю, а из окон со стороны залива выбивало всё стекла. Год назад во время одной такой бури одна из молний попала прямиком в шпиль маяка, разбушевался пожар, из-за чего едва заживо не сгорело несколько охранников, а причинённый ущерб пришлось ликвидировать больше недели.

Но штормы в этих землях были не самой страшной напастью. Несчастную Ровенну постоянно терроризировали лезущие из долины ядовитые змеи. Порой их под ступеньками и лавками находилось больше, чем в ином замке крыс. Гастер ещё в первый год своего дозора в сердце Гирифора приучился к тому, что перед тем, как войти в тёмное помещение или выйти в коридор, нужно светить перед собой факелом – всякая нечисть пугалась яркого света и расползалась по щелям через мгновение.

А ведь Буккапекки ещё до нападения на Ровенну предупреждал, что местная земля кишмя кишит ползучими тварями, но к тому, что их будет так много, даже монсеньор оказался не готов. Напугалось святейшество тогда до такой степени, что приказало привести себя в выделенные ему покои только после того, как их трижды проверили солдаты, чтобы, не дай боже, какая змея не укусила святейшего отца за святейшую пятку. А покусали тогда много кого – каждый день с обрыва кидали не меньше десятка покойников – так хвостатые гады напоминали пришельцам, кто в Гирифоре настоящий владыка. Проредили в тот год местные змеи его людей очень сильно, даже жену не пощадили. Укусила её за палец маленькая красная змейка, и через два часа Гастер уже овдовел, а гирифорские бабы все как одна повторяли за властой:

– Наша земля не терпит чужаков.

– Можно подумать, что чья-то земля их когда-то терпела, – злился Гастер и с нетерпением ожидал своего возвращения на родные Холодные острова. Снежные, по половине года, покрытые ледяной коркой у берегов даже весной, суровые – те места казались ему более безопасными, чем обманчивые можжевеловые поля Гирифора, где под каждым камнем или кустом прятался треклятый аспид.

Уж где-где, а на островах было выжить куда проще, когда знаешь, где дикая тварь прячется, и видишь её, не сокрытую высокой травой. На Валеворе что ни день, так с гор спускались дикие кабаны или из леса на их деревню шли медведи в поисках пищи – местные егеря сразу собирались всей гурьбой и били их топорами, а как забивали, так тушу на костер, а шкуру с костями на рынок или сразу в лавку девкам на побрякушки, а здесь только ходишь и слышишь, как то тут, то там шелестят невидимые змеиные погремушки, а из темноты повсюду глядят жёлтые глаза с узкими вертикальными зрачками. Не дыши, гляди под ноги – не наступил ли кому на длинный гибкий хвост, чтобы отправиться за это к праотцам. Ох уж и прыгучие бывали эти твари. Меланта одна их ловить умела: как они на хозяйку свою пасть разевали, ногой их голову придавит к земле – и на разделочную доску, потчевать своих охранников супом из ужей и гадюк, с которым даже похлёбка из горной рыси не шла ни в какое сравнение.

К слову, солдаты отряда, который Теабран оставил в Ровенне для охраны или, как выразился прелат Севера, «поддержания мирных отношений между нашими правителями», с первого дня пребывания в замке стали относиться к бывшей хозяйке как к самой настоящей служанке, каждый раз напоминая ей, по чьей вине она оказалась в столь незавидном положении пленницы. Гастер и сам этим грешил поначалу, почувствовав власть, не оспариваемую сверху какими-либо проверками, но позже, года через три, начал отучать и хамоватого Мехедара вести себя с хозяйкой Ровенны по-свински. Пожалуй, власта оказалась единственной гирифоркой, за которую воевода когда-либо вообще заступался.

Власта Гирифора вместе со служанками сейчас как раз сервировала внизу стол к обеду. Солдаты Гастера, как и все остальные, ели в тронном зале, который был хоть и мал, но достаточно вместителен, сам же Гастер предпочитал трапезничать в покоях хозяев Ровенны. Здесь, по его мнению, была самая уютная обстановка: всюду рысий мех, песцовые пушистые хвосты да змеиная кожа, и всегда горел большой камин в половину дальней стены, а большая супружеская кровать, отделённая от помещения тяжёлым бархатным балдахином с эмблемой в виде золотой змеи, кусающей собственный хвост, и вовсе горячила его кровь воображаемыми сценами из жизни разлучённых супругов Ээрдели.

Меланта тоже ела с ним, но не потому, что хотела, а по личной просьбе смотрителя, который нет-нет, но со временем начал испытывать к ней что-то похожее на симпатию, в которой он бы никогда не признался без пыток.

– Кушать, пожалуйста! Готово! – раздалось где-то внизу.

Это кричала служанка Симза, которую все звали просто Сим, – сдобная такая девка, кровь с молоком, пышная и, по меркам Холодных островов, просто красавица. Портило впечатление о ней только то, что она была глупа как курица и зачастую вообще не понимала, что от неё хотят, хоть на пальцах объясняй, зато голос у неё был такой силы и густоты, что на её призыв о начале обеда сбегались все, и даже те, кто находился за пределами замка.

Гастер покинул балкон, где только что стал свидетелем удачного побега дикого кота от огромной змеюки, и подошёл к зеркалу, чтобы поправить мятые манжеты и воротник. На воротнике он заметил крошечное пятнышко от жёлтого сока актинидии, который, судя по всему, брызнул у него изо рта, и быстро затёр его пальцами. Незаметнее пятно от этой нехитрой манипуляции не стало, и Гастер досадливо махнул на него рукой, затем пригладил редкие седины и посмотрелся в зеркало ещё раз. Волосы грязноватые, на лбу огромные залысины, тёмные круги под глазами, впалые щёки уже неделю не видели бритвы. В своих глазах Гастер уже давно перестал быть мужчиной хоть куда, но, вопреки этому неприятному обстоятельству, Болт с присущей ему северной нескромностью считал себя всё ещё достаточно привлекательным и достойным внимания оставшейся без крепкого мужского плеча власты Гирифора.

Иолли и Мейра, личные служанки Меланты, вошли в покои.

Мейра, самая худая и высокая женщина, которую Гастер когда-либо видел в своей жизни, держала поднос с двумя пиалами – с супом из змеи для Гастера и похлёбкой из овощей для своей хозяйки, а Иолли, девочка лет пятнадцати с огромными оленьими глазами и крошечным ротиком в форме сердечка, несла корзину с выпечкой и винную бутылку с оплёткой. В корзинке на белом полотне лежала свежая надломленная булка, которая источала такой изумительный аромат, что у Гастера сразу засосало под ложечкой.

– Власта сейчас будет, сэр Болт, – сделала реверанс Иолли, поставив корзину и бутылку на круглый обеденный столик.

– Только расставит последние чашки… – Мейра без поклонов расставила на салфетке пиалы, – …сэр.

Гастер знал, что помедлила она с обращением «сэр» специально. Эта дылда никогда не скрывала своей неприязни к валеворцам, бесцеремонно поселившимся в Ровенне, и неприязнь эта за последние годы окрепла настолько, что ею впору было заряжать пушки. Даже небольшие гостинцы, которыми Гастер на праздник Ллерион баловал взятых в плен женщин, не способствовали появлению хоть намёка на расположение этой гордой девицы.

Не то чтобы Гастер хотел впечатлить прислугу и заслужить её уважение, но ему в отличие от остальных охранников становилось весьма скверно на душе от того, что какая-то дочка кухарки смеет смотреть на него так, будто он должен ей денег.

– Отходить бы тебя плёткой, чтобы научилась уважению, – поначалу угрожал он Мейре, но угрозы его так и оставались угрозами, а позже и тех не осталось.

«Старый я стал уже воевать с прислугой, – пришёл к удручающему выводу Болт. – Бог с ней, с дурындой», – и оставил попытки пойти на мировую с безродной гордячкой.

Гастер вытер руки о сюртук и сел за стол, но есть не начал, предпочтя, как обычно, дождаться Меланту.

Власта Ровенны пришла совсем скоро, минуты через три. Дверь в покои отворилась будто сама собой, и очень тихо, как будто босиком, вошла миниатюрная женщина. На вид ей было едва ли больше двадцати, это говорило в пользу того, что замуж Меланта выходила вовсе не в восемнадцать, как было принято в Ангеноре или на островах, а гораздо раньше. Но сам Гастер слышал, что прабабка её была наполовину эллари, а коли так, поди разбери, сколько ей на самом деле лет: шестнадцать, тридцать или все сорок семь. Он до сих пор не решился у неё об этом спросить.

Фарфоровая кожа её была гладкой и лишённой какого-либо румянца. Небольшие, но очень выразительные глаза цвета зелёного оникса внимательно смотрели на Гастера. Когда она подошла ближе, из-за густой кудрявой тучи за окном выглянуло прохладное осеннее солнце. Яркие лучи скользнули в комнату, будто исследуя. Меланта кротко улыбнулась и опустила глаза в пол. Чёрные блестящие волосы, забранные на затылке в мудрёный узел из толстых кос, вспыхнули на свету изумрудными лентами, а кожа приятно засветилась перламутровой белизной. Что-то, едва уловимое сходство, угадывалось в лице этой женщины с портретом её мужа, который висел здесь же, закрытый песцовой накидкой. То ли разрез глаз, то ли линия скул и подбородка – это было что-то едва заметное, но настолько очевидное, что вкупе с известными скромными размерами Гирифора и его закрытостью от внешнего мира порождало среди охранников Ровенны шутки о постулах Эвдона и их заразительном примере.

– Добрый день, сэр Болт, – Меланта поприветствовала Гастера на ангенорском, от души сдобренном жутком гирифорским акцентом, и поклонилась. – Я могу пройти?

Она сцепила руки на животе в замок и осталась стоять в ожидании ответа. Гастер собрался было встать, но в последний момент одёрнул себя, с глупым видом заёрзав на стуле.

– Да, конечно, Меланта, – ответил мужчина и жестом пригласил женщину к столу. – Заходите.

Прелат Севера, ещё когда наводил в Ровенне свои порядки сразу после захвата, строго-настрого запретил смотрителю звать эту женщину властой, поскольку положения своего она уже лишилась, но Гастер, которому его собственный титул, жалованный без году неделя, жал, как меньшие на два размера сапоги, отучился от этого только через полгода.

Меланта всё так же бесшумно прошла к столу и села. Её самые лучшие платья из шёлка были конфискованы в пользу казны нового ангенорского короля и, по слухам, пошли на рынок и выплату жалования Огненосцам, как и все найденные украшения, и потому Меланта сейчас менее всего походила на женщину, что совсем недавно правила долиной. Уже пять лет она надевала только платья из самой простой ткани, скромные, но носила их с таким достоинством, что ему могла позавидовать даже властная бабка нового короля, на которой, по мнению самого смотрителя Ровенны, даже самый дорогой бархат или шёлк выглядел тряпкой, а самое дорогие колье или кольца были похожи на безвкусные побрякушки цыган.

Шею Меланты тонким кольцом оборачивала ажурная серебряная змейка с глазами из гирифорских изумрудов – единственное украшение, которое ей удалось уберечь от загребущих лап Улиссы Абертон.

Практически сразу вслед за ней в покои вбежал потный мальчишка лет пятнадцати. Звали его все Веснушкой, потому что на его круглом, как картофелина, носу торчало три рыжих пятнышка. Умом он особенно не блистал и редко мог выполнить какое-то сложное поручение, например, запрячь лошадей или помочь Симзе сцедить жир для мыла, зато он был добрым, как деревенский дурачок, шустрым, как таракан, и безотказным в плане перетащить что-то тяжёлое из одного конца Ровенны в другой, из-за чего даже скупая на какие-либо эмоции, кроме презрения, Мейра угощала его черникой.

– Смотрите, кого я поймал, – за пазухой у Веснушки торчала довольно хмурая, прибитая песком кошачья морда.

– Это дикий кот? – Гастер прищурил подслеповатые глаза.

– Кот, – кивнул мальчик. – Но он не дикий. Он добрый. Теперь он мой. Я назову его Уткой.

На губах Меланты показалось нечто похожее на улыбку.

– Почему Утка, дурень? – хмыкнул Болт, глядя, как сын вынимает из одежды животное, которое, судя по недовольному виду, совсем не испытывало желания становиться чьим-то домашним питомцем.

– Мя-я-я-у!

Едва оказавшись на воле, кот вдруг закрутился, завертелся в держащих его руках, растопырил лапы, закричал и, сделав немыслимый пируэт в воздухе, плюхнулся на пол, привстав на полусогнутых лапах.

– Ай! – Веснушка схватился за оцарапанный когтем палец. – Ах ты, дура!

Кот, поняв, что обращаются именно к нему, постоял с пару секунд, выгибая коромыслом спину, и бросился прочь из комнаты, только его и видели.

– Убежала твоя Утка, – буркнул Гастер. – Иди есть.

– Я не голодный, – ответил расстроенный неудачей Веснушка, выдавив из царапины капельку крови, но булку из принесённой корзины взял. Сел на сундук у окна и начал жевать, обдумывая происшествие.

– Вас не было на завтраке, – заметил Гастер, обращаясь к Меланте. – Что-то случилось?

– Сим случайно обварила руку в котле, – ответила Меланта, беря надломленный ломоть булки. – Я её заменила во время готовки. Ожог ожогом, но пятьдесят ртов не привыкли ждать.

– Да, неблагодарное это дело – набивать бездонные желудки. Мои сжирают всё, как свиньи. Мебель сожрут, если приспичит. Идиотская валеворская привычка – всё подряд в рот тянуть, что гвоздями не приколочено, про запас. Надеюсь, мои проглоты вас не очень утомляют?

– Нет, – скромная улыбка снова скользнула по тонким розовым губкам, на которых Гастер задержал взгляд дольше, чем следовало вдовцу. – У меня хватает помощников. Иолли, Мейра всегда приходят на помощь. И Веснушка. Без них я бы не справилась.

Паренёк, услышав обращённую к нему похвалу, улыбнулся с набитым ртом, отчего его вид стал ещё более придурковатым. Власта тронула тремя пальцами подбородок и развернула их к мальчику, показав гирифорский знак симпатии и благосклонности.

Руки Меланты уже давно потеряли нежность и огрубели – эта женщина, лишённая своего положения, пять лет денно и нощно гнула спину ради оравы голодных солдат. Готовила, мыла посуду, убирала, стирала, драила полы щётками, смоченными в жгучих щелочах, – и, что казалось Гастеру если не подозрительным, то удивительным, делала она это молча и даже с какой-то непонятной ему покорностью, будто вся её предыдущая жизнь сводилась к тому, чтобы в один прекрасный день потерять трон и стать прислугой для бывших охотников, пьянчуг и заключенных, коими и были люди в его подчинении.

Ели в тишине, как обычно. Только Веснушка что-то бормотал себе под нос, глотая булку кусками, как пёс. Меланта редко поднимала взгляд от тарелки. Но когда она это делала, глаза её словно загорались тёплым зелёным цветом в свете, струящемся из окна. Она очень аккуратно управлялась с ложкой от пиалы и подносила к губам, дуя на содержимое. Ломтик хлеба, который держал сэр Болт, задержался у его рта. Тёплая капля похлёбки скользнула по подбородку власты. Гастер, к стыду своему, отметил, что вспотел, как хряк, наблюдая, как Меланта вытирает её пальцем, и ценой огромных усилий заставил себя не пожирать взглядом миловидное перламутровое личико, а вернуться к еде.

– Как вы себя чувствуете? – Меланта отставила пиалу и взяла кубок с вином. – Как ваш желудок? Сим видела снаружи, как вы рвали ветку актинидии. Так вы вняли моему совету?

– А вот у меня уже ничего не болит! – перебил отца Веснушка, что-то изучая у себя на пуговице и даже не поняв, что обращались не к нему. – Спасибо.

Гастер прокряхтел и облизал ложку.

– Да, – ответил он, посмотрев в умные золотисто-зелёные глаза. – Признаюсь, был глуп, когда не послушал вас сразу. Ваше странное лекарство помогло мне унять боль за считанные секунды, а я, дурак, неделями мучился.

– Если хотите, чтобы боль не появлялась более, вам нужно меньше пить. Гирифорские вина не северные и тем более не южные – к ним мало кто привыкает, если не пьёт их с рождения. Всё дело в нашем мхе и можжевельнике. Из-за них у вас скоро появится язва.

– Угу, – кивнул Гастер, пригубив из кубка, – но ваши вина слишком хороши, чтобы от них отказаться. Скажите, Меланта, а отчего вы не торгуете ими с Ангенором? Они бы серьёзно потеснили вина из Приграничья, я считаю.

– Оттого, сэр Болт, что Гирифор – закрытое княжество, и мы планируем таковым и оставаться. Да, мы покупаем у соседей ткани и украшения, ведь у нас нет ни хлопковых, ни тем более шёлковых полей, как в Шеное, и Керестайские горы богаты разве что углём и железной рудой, а у замка Ду Шан добывают изумруды, но мой брат уже давно ими не торгует. Мы покупаем то, что нам нужно, а то, что мы производим, – только наше. Поэтому наши вина – только наши. Рада, что вам стало лучше.

– А я удивлён, что вы мне помогаете.

– Это необременительно.

– Ой, да можно подумать!..

От неожиданного окрика отца Веснушка выронил горбушку.

– Извините.

Меланта, как обычно, восприняла его эмоциональную вспышку с лебединым спокойствием.

– Прошу меня простить, это… это было грубо с моей стороны. Хотя и сущая правда. Власта, – Гастер не заметил, как по старой привычке обратился к женщине по титулу, – мы оба с вами знаем, что вы здесь находитесь в качестве заложницы, а не доброй хозяйки таверны, которая радуется любой возможности услужить дорогим гостям.

– Знаю.

– И только по воле Теабрана Роксбурга вы не пребываете сейчас в кандалах в одной из темниц.

– Только ли по его?

Гастер замолчал и пожевал губу.

– Сэр Болт?

– Ладно-ладно, – смотритель хватил рукой по столу. – Но всё равно это как-то странно. Где диверсии, попытки убежать?

– И скрыться от ваших солдат?

– Вы правы – это было бы глупо. Хотя не скрою, лично я рад, что, несмотря на всё происходящее и потуги моего, прости господи, помощника гнуть пальцы, мы с вами всё же не стали врагами.

– Не стали, – подтвердила Меланта.

Гастеру на мгновение почудилось, что в голосе её прозвучала ирония. Не она ли руководила похоронами матери и сестры своего мужа, которых убили кровожадные фанатики кардинала во время осады? Не она ли прокляла сэра Ричарда, наблюдая, как корчится в огне Ровенна? И теперь она согласна, что они с Гастером не враги?

Но в глазах Меланты не мелькнуло даже тени лицемерия или лжи.

– И, если совсем уж честно, я удивлён, – хмыкнул Гастер, почесав колючий подбородок. – Ладно муж ваш! Я бы ещё понял, если бы он сбежал из Паденброга, собрал остатки своей армии и пришёл за вами выносить двери, но почему ваш брат до сих пор не привёл к стенам Ровенны армию, чтобы вызволить вас? Вот где загадка.

– История семей Балаши и Ээрдели написана кровью обоих кланов, сэр Болт, и кончилась она перемирием. Но Хайсар, вопреки воле нашего покойного отца, как и наши предки, никогда не одобрял любые контакты с родом князей Гирифора. Слишком уж размыт и спорен ответ на вопрос, какому именно роду принадлежит право носить гирифорскую корону. Наши предки долго воевали за неё, но воля нашего миролюбивого отца распорядилась так, что пока это право признано за родом Ээрдели. Брат никогда не принимал его решение. Поэтому едва я взяла фамилию враждебного ему рода, он отрёкся от меня. Я и не ждала, что он придёт вызволять меня из плена. Я для него чужая.

– М-да, – Гастер поскрёб затылок, – печальное это обстоятельство. Напоминает мне грызню трёх богатых эвдонских семей за Источник. И все мы, к сожалению, знаем, как Ингрейн решила эту проблему, м-да…

– Но гирифорцы скорее выждут, пока на горизонте зажгутся погребальные огни над могилой врага, чем сделают то же, что сделала она. В этом мы отличаемся от южан – мы очень терпеливы.

– Это я уже понял. И чего же ждёт ваш брат, разрешите поинтересоваться?

– Я не знаю. Думаю, ничего. Или моей смерти от рук ваших солдат. Влахос в изгнании, его мать и сестра убиты, у нас нет детей. Моя смерть открыла бы Хайсару дорогу к короне. Но идти сюда биться с вашими солдатами за право утопить меня в колодце для него слишком трудозатратно, гораздо удобнее подождать.

– Надо посадить его голым на муравейник, – предложил Веснушка решение назревшей проблемы, которое было доступно его разуму, – или вылить ему на голову ночной горшок. Пусть утрётся.

– М-да, была б моя воля, – Болт вдруг подался вперёд, едва не макнув воротник в еду, и заговорил шёпотом заговорщика: – Была б моя воля, власточка, я бы собрал своих ребят и уплыл бы к себе на Валевор с первым же торговым судном. Вот. И в пекло корону! В пекло Теабрана и его сумасшедшую мамашку вместе с, задери его волки, прелатом! В конце концов, на кой вас охранять, вот скажите на милость, а? Чтобы муженёк не выкобенивался? Ну, допустим. Но на кой тут несколько десятков солдат? По сравнению с армией вашего брата, если он всё-таки явится, это мелочь, а для охраны одной женщины не многовато ли? Чтобы интриги против короны не плела? Так тут двух-трёх достаточно. Да и что против короля может сделать такая женщина, как вы?

– Такая женщина, как я? – переспросила Меланта, и в голосе её прозвучала некоторая степень удивления.

– Ну, да. Юная, всеми покинутая, бедная…

– Возможно, я теперь и бедна, но совсем не покинута, – смущённо улыбнулась Меланта.

– Ой, – заёрничал Гастер, потешаясь над собеседницей. – Ой, да ваши сторонники – три клопа да пара гадюк. Ни брата, ни мужа, ни солдат.

– Зато у меня есть Сим, Иолли и Мейра.

Взрыв хохота Гастера Болта разогнал всех крыс в коридоре.

– Да уж, эта тройка целой армии кадерхана стоит, чего уж! Всех эти бабы ногтями зацарапают до смерти!

– И я совсем не юна.

– А сколько вам лет? Если не секрет, конечно. Вы, конечно, молоденькая, ну, всё же а вдруг?

– Замуж я вышла в пятнадцать. Эту змейку мой дорогой муж подарил мне на третью годовщину свадьбы, за неделю до того, как в Гирифор вторгся Ложный король.

Гастер задумался и принялся считать, загибая пальцы, но, сбившись со счёта, махнул рукой.

– Всё равно моложе моей самой старшей дочки. В пятнадцать, говорите, под венец пошли? – он ухмыльнулся. – А на островах девок замуж выдают до срока, коли терпячки нет у них скорее покувыркаться с кем-нибудь в хлеву. Неужто тоже не утерпели перед князем? Извините за откровенность.

Веснушка засмеялся.

Власта весьма снисходительно отнеслась к его насмешке.

– У нас не было выбора. Нас обвенчала Чарна.

Смех внезапно оборвался, будто его отрезали ножом.

– Да что вы говорите? – ни на секунду не поверил Гастер в откровенную, с точки зрения человека просвещённого, к каким он себя причислял, чушь. – Вот сама Чарна вырвалась из плена в Зачарованном лесу и обвенчала вас, как архонт?

– Да, – с убеждённостью, не приемлющей ни малейших сомнений, ответила Меланта.

– Ух и хороши же ваши гирифорские вина, – прогоготал смотритель Ровенны. – Вам бы тоже, Меланта, знать меру в употреблении!

Власта смиренно дала смотрителю время вдоволь повысмеивать её заявление, и когда он наконец закончил, закашлялся и поспешил смочить горло вином, спокойно ответила:

– Если вы во что-то не верите, это не значит, что это неправда.

Где-то внизу заорал Мехедар, требуя ещё пива, и подкрепил своё требование матерщиной.

– Не сомневаюсь, – с всё той же иронией Гастер положил руку на грудь в знаке полного доверия. – Верю-верю, всё так и было. Сама богиня оторвалась от своих богических дел и пришла в Гирифор, чтобы обвенчать влюблённую парочку. Конечно.

– Вы практически угадали, сэр Болт, – кивнула Меланта. – Кроме одного. Мы с Влахосом не были влюблённой парой. Он вообще меня не замечал в то время.

Морщинистое лицо Гастера недоуменно вытянулось.

– И как, прошу меня простить, сын князя Ровенны вдруг женился на нелюбимой? Понаслушался рассказов о вашем муженьке, и что-то у меня не возникло ощущения, что его можно было что-то заставить сделать против воли.

– Да, у Влахоса была любимая. Не я.

– Тогда я вообще ничегошеньки не понимаю. На кой он обженился с вами?

– Потому что я об этом попросила Чарну.

– Вообще ничего не понимаю. Вы меня путаете.

– Всё просто, сэр Болт. Я знала, что Влахос будет моим мужем, с первого мгновения, как увидела. Это случилось, когда мы впервые встретились в Ровенне, куда нас с семьёй в качестве жеста примирения пригласил на празднование Ллериона отец Влахоса, тогда ещё владыка Гирифора. Я знала, что он есть моя судьба, – власта мило наклонила аккуратную головку. – Меня, правда, тогда он не заметил, мне было всего тринадцать. Его больше интересовала одна из фрейлин его матери Айрены. Она была взрослее, искушённее меня. Её уже давно здесь нет. Я очень нервничала, когда нас представляли друг другу, и когда Влахос ответил на мой учтивый поклон, я сказала ему, что мы поженимся, а он лишь рассмеялся и не воспринял мои слова всерьёз.

– И, как видно, напрасно.

– Я знала, что он мой, – власта взяла из пиалы куриное бёдрышко и начала его изящно глодать. – Даже когда он увёл ту фрейлину с бала за кулису в сторону опочивален, даже когда я отследила их и наблюдала, как они срывали друг с друга одежду прямо здесь, в этой комнате, я знала, что он мой. Я слышала, принц Гирифора обладал репутацией охочего за юбками, но с ней, с той девушкой, он вёл себя не так, как бабник. Что-то было в их глазах, когда они в ту ночь смотрели друг на друга. Это был взгляд не просто двух любовников, между ними было что-то большее, чем похоть. Но даже когда я услышала, как, лёжа в объятиях друг друга на полу, кто-то из них прошептал: «Люблю», а второй ответил: «И я», я знала, что Влахос всё равно будет со мной.

Гастер запыхтел, вгрызаясь зубами в булку, будто заедая удивление.

– Я не знала, что и как должно произойти, чтобы всё изменилось, – продолжала Меланта, оторвав двумя пальчиками кусочек мяса от кости, – но моя уверенность в том, что он будет моим мужем, для меня была высечена на камне рукой богов. Вера в это моя была столь же сильна, как и чувство безысходности от того, что на пути свершения моей судьбы встала эта девка. В ту ночь я ушла в свои покои вся в слезах.

Но, на мою удачу, тогда же в замке Ээрдели гостила ведьма, которая назвалась именем Эйона. Придворные говорили, что она приблудилась к Ээрдели из смытой во время последнего шторма Карарты незадолго до нашего приезда: в основном она лечила болезненную Айрену, которая была склонна к различного рода эпилептическим обморокам. Я совсем не помню её лица, помню только её глаза на фоне белой кожи – огромные и белые, как чешуя русалки.

– Эллари? Хм… – левый глаз Гастера хитро прищурился. – Помню, была у нас на острове одна такая, прелата нашего – хвать за руку! – и давай орать на него: «Блудливая ты вошь! Содомит!» и «Гореть тебе, гореть в пламени Хакона!» Эллари, что с них? Крикливая, ужас. Так он её на костер на площади у Голой башни и посадил, вот она визжала, и кто оказался прав? Вот и жжём их, как жгли, и жечь будем.

– Жгите, – зелёные глаза снова блеснули на свету. – Кто ж вам запрещает?

– Ну а дальше что?

– А дальше отец сказал, что его пугает эта странная женщина, и попросил поселить его в покоях подальше от неё. Влахос же тогда лишь усмехнулся и сказал, что ведьма живёт в гостевом доме на берегу и не может зайти в замок, когда ей вздумается. Но когда праздничный шум стих и на Ровенну опустилась густая морозная ночь, я проснулась от тихого стука. Ни мать, ни отец, ни служанки – никто не проснулся. Я прошла к двери и открыла. На пороге стояла Эйона и смотрела на меня, безмолвно протягивая руку. Вопреки всему я её не испугалась и словно поняла, чего она от меня хочет. Я вложила руку в её руку, и она повела меня в темноту прочь из Ровенны, мимо стражи, которая нас не замечала, как если бы нас окутали невидимые чары. В замке было тихо, как в гробу, только змеи шелестели языками по углам. Колдунья из Карарты провела меня во двор к фонтану, тому, что сейчас разрушен, остановилась и сказала… Голос её был нечеловеческим, и говорила она не шевеля губами:

– Я знаю, что ты думала, глядя на него. Это возможно. Все возможно. Стоит лишь только захотеть. Ты любишь его?

Я робко сказала: «Да».

– Ты хочешь быть с ним?

– Да.

– Ты хочешь, чтобы он думал только о тебе?

Я уже открыла было рот, чтобы снова согласиться, как она остановила меня.

– Если согласишься, вас свяжут узы настолько крепкие, что разорвать их не сможет даже смерть. Все его мысли будут о тебе. Все его чувства будут подвластны тебе. Его любовь к тебе будет для него благословением и мукой. Наслаждением и болью. Проклятьем. И он не найдёт себе покоя, покуда вы будете в разлуке. Случись так – он украдёт, убьёт, но найдёт путь к тебе. Ты хочешь этого?

Я согласилась.

Тогда ведьма улыбнулась и достала из рукава три длинных чёрных волоса. Это были волосы моего Влахоса. Должно быть, она подняла их с пола, что был ему ложем с той шлюхой, когда они ушли. Эйона сказала мне протянуть руку и дала мне неглубокую чашу, приказав мне набрать воды из фонтана. Я набрала. Она положила волосы в чашу и что-то тихо зашептала. Помню, как чаша нагревалась, пока не стала горячей, будто её поставили на угли. Мне стало больно.

– Не опрокинь, – сказала ведьма. – Ради желанного нужно идти до конца.

И я не опрокинула чашу, хотя мне и было безумно больно. Видите шрам от ожога на моих ладонях?

Гастер пригляделся. Левая ладонь Меланты была немного неровной, как действительно от ожога, а ещё под кожей он заметил странный знак…

– Его я получила в ту самую ночь. Потом я увидела кровь. Ведьма достала откуда-то голубя и полоснула его ножом по горлу. Она призвала меня:

– Стой.

И я стояла, наблюдая, как корчится от боли вспоротая птица. Ведьма сдавила рану и выжала кровь в мою чашку. Кровь смешалась с водой и вдруг вспыхнула. Сначала алым, потом синим пламенем, потом пламя потухло, а жидкость в чаше загустела.

– Теперь пей, – сказала ведьма, и я выпила. Было горько, хотелось выплюнуть каждый глоток и стошнить, но я удержалась. Когда я выпила последнюю каплю, всё вдруг исчезло. В воздухе, словно сквозь редеющий туман, проступал только жемчужный полумесяц за узловатыми ветвями, а на фоне него в небе бесшумно висела тёмная фигура с множеством рук и глазами, сверкающими, как две кровавые звезды.

– Отныне и вовек, – услышала я тихий, как шёпот ветра, голос, – венчаю вас.

И я лишилась чувств. А утром ведьма из Карарты как сквозь землю провалилась… Влахос весь день был бледен и будто отстранён ото всех, не вышел ни на завтрак, ни на обед, не вышел и к ужину. Придворный лекарь сказал, что принц приболел, и прописал ему постельный режим. Таким я его и видела в последний раз прежде, чем мы с семьёй покинули Ровенну, – больным и растерянным. Прошло два года, Влахос так и не явился в Ду Шан просить моей руки, и я прокляла ту ведьму, что не сдержала обещания. Но в ночь на Ллерион, когда я спустилась к заливу загадать желание на падающие звёзды, я увидела его. Мой Влахос шёл ко мне пешком, опираясь на посох, как бродяга, как безымянный следопыт, ловец лесных животных. Десятки лиг, пешком. Увидя меня, он заплакал и без сил упал на колени – измождённый, серый, как от хвори. Оказалось, все эти годы вдали от меня, как и обещала ведьма, он не мог найти себе места в Ровенне, его сердце рвалось за мной, но разум перечил, говоря, что мы не пара. Он метался, почти не спал, морил себя голодом и жил в аду, пока однажды, наконец, поддавшись странному наитию, не сбежал из замка и не отправился ко мне, влекомый тихим зовом, который направлял его сюда, показывая путь. Потом он увёз меня в Ровенну, и с тех пор мы больше не расставались вплоть до прихода Теабрана. Не могу сказать, что наша с ним жизнь была той, что описывают в сказках: безоблачной и тихой, полной любви. Влахос вспыльчив и порою даже жесток. Он никогда не вёл себя как примерный и заботливый муж, но мы были вместе и были по-своему счастливы. А однажды он признался, что только со мной его более не рвёт на части тот зуд где-то глубоко в груди, который мучил его каждый раз, когда мы находились в разлуке. Уезжая от меня, он не может спать, не может есть, ему плохо, и сердце рвётся обратно. Он назвал это чувство любовью, и это она. Я это знаю.

Гастер долго молчал, о чём-то глубоко задумавшись, о чём-то гнетущем и неприятном.

– Так вы, выходит, приворожили его, власта? Грех ведь.

– И что?

«Действительно», – подумал воевода.

– У нас вон тоже на островах девки на женихов ритуалы всякие приворотные проводили, привязывали их к себе всякими штучками, ворожили, а как они к ним присыхали так, что не отдерёшь, и заливать свою любовь к женушкам горькой начинали, так гнали их от себя вилами, да не гнались они. Так и тянули с ними лямку, тыщу раз пожалев о магии.

Меланта оскорбилась неуместному сравнению.

– Глупые привороты деревенских баб тут ни при чём. Нас с Влахосом руками эллари обвенчала Чарна.

– А архонт? Архонт-то закрепил ваш союз потом – ну, чтобы по закону?

– В этом уже не было нужды.

– О! То есть по законам Гирифора и Ангенора вы не состоите в браке, получается?

– В Ровенне он был признан, у моих родителей выбора не было, раз дело касалось наследника долины, а что до Ангенора – нас не интересует, что думают чужаки.

– Выходит, ведьма из Карарты была единственным свидетелем вашего, так сказать… э… союза?

– Да.

– А что та фрейлина? Где она сейчас?

– Насколько мне известно, когда она узнала, что Влахос женился, она сунула руку в гнездо гадюк, а тело потом сбросили с обрыва.

Гастер откинулся в кресле, молча жуя губу.

– Я вижу, вы разочарованы.

– Нет, я скорее озадачен. Ведьмы, Чарна, привороты… Вот уж кого бы не заподозрил во всяком таком, так это вас.

– Это была наша с ним судьба.

– А если бы вы сказали Чарне «нет»?

– Но я сказала «да».

– Фу, нечисть! – содрогнулся Гастер. – Фу, эти ваши колдунства.

Продолжали есть молча под громкое сопение Веснушки, отскабливающего ногтем рукав от грязи.

– Да, всё хотел спросить, Меланта, – Гастер снова поймал себя на том, что рассматривает лицо сидящей напротив него женщины. – Почему вы никогда не называете своего мужа по имени? Только и слышу «влахос, влахос». Разве это имя?

– Нет, не имя, – согласилась Меланта. – Как и Веснушка.

– Ну, вот и я о том же. Только всем в Ровенне известно, что моего дурашку Ари зовут, а у вас даже на портрете в тронном зале внизу на табличке гравировка «Влахос и власта Гирифора», а это всё равно что написать «Король и королева». Где имена?

– Влахос и власта – не король и королева, – розовые губки снова растянулись в приятной улыбке. – Скорее князь и княгиня, но по статусу мы ровня королям, здесь вы правы.

– Ну, а звать-то вас всё ж таки как?

– Мы зовём друг друга по именам только в отсутствие посторонних, – власта развеяла надежды любопытного. – Мы в Гирифоре верим: кому принадлежит имя твоей души, тому принадлежит и твоя душа.

– Но нам-то вы своё имя сказали.

– Мне было сложно ответить отказом, когда Мехедар прижал меч к моему горлу.

– Стало быть, лично мне принадлежит и ваша душа, и души ваших служанок?

– Отнюдь, – кротко возразила власта. – Меланта – моё первое имя, как имена Иолли, Симзы и Мейры. Вторые имена, имена наших душ, мы оставили себе и нашим мужьям.

– О как. А вы хитры, – усмехнулся Гастер, осушив свой кубок залпом и занюхав его рукавом. – А как вообще? Скучаете по мужу?

Власта будто побледнела.

– Мы не виделись пять лет. Конечно же, скучаю.

Веснушка мечтательно вздохнул, заёрзав на сундуке.

Золотисто-зелёные глаза власты заблестели.

– С ним всё хорошо?

– Сегодня утром я получил письмо от его величества. Ваш муж жив и по– прежнему хочет видеть вас.

Меланта сделала два больших глотка вина.

– Понимаю. Это волнительно.

– Он приедет? Приедет сюда? – женщина с надеждой посмотрела на смотрителя.

– К сожалению, король не дал мне знать.

– Значит, нет.

Смотритель заметил, как дрожит её рука, которой она убрала за ухо прядь волос.

– Король написал, что ваш муж с нетерпением ждёт вашей встречи, и ещё разрешает вам написать ему пару строк. Приятно, наверное, когда вас так любят, да? Вы же помните, на что он пошёл ради вас?

– Едва ли его поступок был сложным испытанием для его совести, вы же знаете, – тонкие пальцы сжали салфетку. – Не стоит его жалеть.

Впалые щёки Гастера стали ещё более впалыми, в глазах мелькнула тень непонимания.

– И… и вы любите его таким?

– Всем сердцем, – с безжалостной искренностью ответила женщина.

Гастер поморщился и прокряхтел:

– Что ж, это всё объясняет. А… А не боитесь, что он, ну… например, изменит вам? Сами сказали, влахос ваш тот ещё фрукт. За пять лет много воды утекло, пусть вас и связывают какие-то там колдовские узы.

– Я бы это поняла, – золотистые, как брюхо королевской кобры, глаза вспыхнули каким-то потусторонним светом. Гастер поймал себя на мысли, что не мыслит более, а просто любуется этим красочным магическим переливом, как заворожённый, и остался бы глазеть и дальше, если бы не порыв ветра, который ворвался в комнату, стукнув о стену тяжёлой створкой окна. Гастер тряхнул головой, сбрасывая странное наваждение.

– М… Кхм… – кашлянул он и опрокинул в себя остатки вина из кубка. – Уж и поняли бы? Хотите сказать, заберись он какой девке под юбку, вас бы это не потревожило?

Он засмеялся, но сразу прекратил, внезапно остановленный взглядом змеиных жёлтых глаз.

– Нет, – голос Меланты был тих, и вкрадчив, и болезненно нежен. – Во время нашего брака, – сказала она, тронув рукой змейку на шее, – у влахоса уже были любовницы, некоторые из них даже были мне подругами, но его ложе ни одна из них не грела долго. – Губы власты тронула совсем не добрая улыбка, от которой по спине Гастера побежали мурашки. – Chi-ennohar. Нас венчала Чарна, – Меланта едва заметно пожала плечиком. – Его душа – моя, а моя – его. А остальное неважно.

Глава 5 Король изгнанный

– Ай! Осторожнее, ну!

– А ты не вывёртывайся.

Кирасир что-то пробурчал и вернулся в исходное положение, предоставив второму закончить врачевальные процедуры.

Звали его Крайст. Во время побега короля он отбивался от Сеара и его шакалов Ловчих, давая своим людям время добраться до конюшни и уйти. На память об этом событии на его лице теперь заживал смазанный настойкой Халис уродливый порез, идущий через левую бровь и пересекающий нос точно посередине и всю правую щёку до челюсти. Сегодня на его теле появилась новая боевая отметина.

Бэйн, второй кирасир, крупный и лысый, размешал в пиалке резко пахнущую зелёную жижу из подорожника и ещё какой-то бурды, приготовленной девчонкой– травницей, и нанёс её пальцем на плечо своего командира.

– Да осторожнее же! – поморщился от боли в ранке Крайст.

– А вы, командир, в следующий раз бы лучше уворачивались.

– Чтобы королева попала подсвечником в короля?

– Так она и попала.

Сидящий на камне рядом с ними и натачивающий стрелы мальчишка засмеялся.

– Её бы к нам на плац, да? Вот была бы потеха. С расстояния в пять метров и метко прямо в… ладно, понял. Не смешно.

– Малой, – обратился к мальчишке четвёртый погонщик быков, отряхивая от воды кирасирский жезл, которым он недавно добил подстреленного оленя, чтобы не портить ксифосом шкуру.

– А?

– Тряпку неси.

– Понял.

Мальчик переступил узкий горный ручей, в котором охотник отмывал оружие, и протянул тому обрывок ткани.

Рядом с камнями на куске стёганого полотна лежала оленья туша, уже освежёванная и без несъедобной требухи. Печень, желудок и сердце были аккуратно завёрнуты отдельно.

– Эх, славное же будет жаркое, – залюбовался добычей Бэйн. Малой, подстреливший животное, и Даннигерд, так звали разделавшего добычу кирасира, дружно кивнули. – Сюда б ещё златоглавок в ручей и Миртовый дом за холмом, я б такой, что и не против тут остаться с нашими королевичами.

– Между прочим, – кисло заметил Даннигерд, управившись с оленем, – технически Осе уже не король, а Суаве не королева.

– Технически, – фыркнул Крайст. – Нет, Бэйн, слыхал?

– Я те поговорю! – зловеще зашипел на умника Бэйн. – Осе король! Король, и всё тут! Технически ему, – и вперился в юношу таким выразительным взглядом, что у того не осталось никаких сомнений в том, что именно тот выражал. Абсолютно безволосая голова за секунду покрылась красными пятнами гнева.

– Он король, и всегда им будет. А тот ублюдок от его величества Пьяницы и ихней потаскушьей служанки так и останется бастардом, который напялил на себя корону и возомнил, что может зваться Роксбургом!

– Именно что вовсе она не служанка, – хмыкнул Даннигерд, поигрывая на заслуженном отдыхе отражением заходящего солнца на широком лезвии ксифоса. – Сам, что ли, не читал письмо Корвена? Тебе ж прямо на темечко почтовый сокол его кинул. Не служанка она вовсе, а самая настоящая леди Аранских холмов, и в браке родила. Вот и думай, садится сыночек её на обсидиановый трон заслуженно или нет. Закон-то что на этот случай говорит, а?

– И где вас, таких умных, делают? – сдвинул косматые брови Крайст. – Если ты вспомнил о законе, Даннигерд, то давай посчитаем, сколько получается сыновей у Золотого Щита, – Командир начал демонстративно загибать пальцы. – Эдгар – раз, Огасовар – два, Теабран – три. А как корона наследуется, если не от отца к сыну? Правильно, от брата к брату. Хорошо, положим, Теабран сын всё-таки законный. Но это не отменяет того факта, что Осе, прямой наследник Щита, ещё жив, факт развода короля никем толком не доказан, а значит, по упомянутому тобою закону корона принадлежит пока именно Осе, и никому другому.

Бейн многозначительно покивал в знак солидарности с командиром.

– Слышал бы тебя Согейр, – продолжал напирать Крайст на Даннигерда, – быстро бы отстегал, как осла, чтобы поучился уважению да попроще бы сделал своё красивое самодовольное личико.

Поборник чести короля и прав на престол зыркнул на огромную кучу тонких веток неподалеку под деревом, намекая, что совсем не прочь перенять некоторые методы воспитания своего легата и применить их к нерадивому подчинённому.

– Я ничего такого не сказал, – возмутился Даннигерд, испугавшись за целостность некоторых частей своего тела, и лицо его действительно стало попроще.

– Вот и заткнулся, – буркнул Бэйн. – Ишь! Ну, а ты чего молчишь? – колючие глаза пристально, будто их хозяин ожидал услышать только правильный ответ, уставились на Малого, замершего от неожиданности на мгновение и переставшего точить наконечник стрелы, ярко-оранжевые перья лучехвоста на конце которой горели, как огонь от свечи. Его бык, Луч, который лежал у ноги хозяина и отгонял ухом назойливую муху, заинтересованно поднял голову. – Что притих, Малой? Тоже скажешь, что Ложный король теперь на троне по праву?

Малой отрицательно и горячо повертел головой и вернулся к наконечнику, который уже был настолько острым, что мог разрезать сталь, не говоря уже о коже животного. Луч, не дождавшись спора между своим хозяином и его начальником, моргнул и отвернулся от скучных людей.

– Вот, – добивался справедливости Бэйн, поучая невежду. – Даже Малой понимает, что к чему, а самому только вчера Вальдарих клеймо на загривке поставил.

– Что значит «даже»? – обиделся юноша.

Красивые губы Даннигерда презрительно скривились.

– Ты теперь до конца жизни будешь меня пилить, как баба? – огрызнулся он на старшего.

– Если понадобится, то да, – огрызнулся в ответ Бэйн. – Ты клятву верности дал, напомнить? «Мы верны нашему королю Огасовару всегда и во всём! Перед лицом триумфа и краха, в упадке и в возрождении. Наше сердце с вами, наша отвага с вами, наши мечи с вами. Сталью и кровью – мы ваша армия, мы – кирасиры. Кирасиры нашего короля. С нами сила, с нами слава и Хакон!» Сам громче всех тогда кричал эти слова на Агерат во время парада, аж надорвался от натуги.

– Кто-кто из нас надрывался? На себя погляди. Аж красный от злости. Сердечко не прихватит? И не надо на меня так смотреть. Кирасиров больше нет – уничтожены. И ни ты, ни Крайст мне больше не начальники.

– Ты совсем охренел?! – вскочил с места Бэйн, швырнув в наглеца пиалу с лечебными травами, но, к стыду своему, промахнулся. – Да я тебе бошку оторву, щенок!

– Бэйн, сядь, – попытался успокоить его Крайст. – Это приказ.

Бэйн сел.

– Нет, Крайст, ты его слышал?

– Слышал. Успокойся. Даннигерд прав.

– Но…

– Бэйн. Я тебя прошу.

Кирасир замолчал.

– Даннигерд прав, – продолжил Крайст, поднимаясь. – В Грот вместе с королём бежало три десятка солдат, а осталось всего четверо. Если Теабран явится сюда, а такое возможно, если Согейр заговорит, то явится он не с парой солдат для захвата, а минимум с целым отрядом, которому мы, без всяких сомнений, проиграем. Поэтому сейчас нам важно – Бэйн, помолчи – важно просто держаться вместе. Сейчас не играют никакой роли ни то, какие у нас с вами звания, ни то, кто кому подчиняется и сколько у каждого из нас зарубок на щитах после встречи с баладжерами, – если сюда придут солдаты Ложного короля, скорее всего, мы все с вами тут просто умрём. И потому мне меньше всего хотелось бы собачиться с теми, с кем меня потом скинут в одну безымянную могилу.

– Вот именно что. Мы тут все с вами сейчас самоубийцы! – поддержал мрачный прогноз Даннигерд. – Нас тут всех перебьют, как мух, за Кровавого короля, а я хочу жить!

– Даёшь клятву кирасира – будь добр готовиться сдохнуть в бою, – буркнул Бэйн. – Или ты думал, кирасирские шмотки нам даются, чтобы девок кадрить? Раз охота тебе жить, сидел бы и дальше в своей дыре в Речных городах, ублюдков плодил с дочкой местного торгаша. Так нет – славы тебе захотелось, почёта! Не бывает такого у кирасиров, не бывает никогда. Только девки вдоль дороги смотрят, как на богов, цветы бросают с придыханием, а потом мы подыхаем, как и все, – только имя на табличке, да остальные потом травят байки у костра о наших вроде как подвигах в Вильхейме. Мы – кирасиры, мы живём так!..

Внезапно неподалёку послышался знакомый, но от этого не менее пугающий звук, похожий на смесь гортанного рыка огромной кошки и рёва медведя, который мгновенно прервал дискуссию.

Бэйн прекратил чесать подбородок. Малой замер, наблюдая за происходящим. Повисла тишина. Было слышно только, как ветер свищет между скалами. Солнце лениво и будто с протяжным скрежетом клонилось к склону Даэнмара.

Шорох.

Кирасиры одновременно обернулись в сторону альмионов, которые густо росли неподалеку, между двух скал, где воины обычно расставляли силки. Рык повторился, но уже как будто ближе. Луч вскочил на ноги, повёл носом по воздуху и выставил в сторону леса рога. Крайст почувствовал, как становятся дыбом волосы на его шее.

– Так… – медленно протянул он сквозь зубы, не сводя глаз с места между деревьев, где будто бы промелькнула быстрая тень. – Малой, Бэйн, быстро оленя на быка и пошли. Ещё не хватало чудище Мериана тушкой раздразнить. Это ж оно кровь почуяло. Даннигерд – хорош столбом стоять. Кулёк с требухой на камень – да, сюда. Пусть эта тварь лучше её жрёт, чем наши ляжки. Быстро, назад.

Кирасиры послушно собрали добычу и поспешили в Грот.

У несведущих лиц, слышавших слова «замок Грот», безусловно, возникали фантазии об огромном дворце чёрного камня, который прятался в недрах Перламутровых гор. О могучей угрюмой твердыне с большими башнями, покатыми каменными крышами и толстыми стенами, которые невозможно было пробить ни одним тараном или пушкой, способной разнести в щепки даже Ворота Мира, и окнами-стрельницами, презрительно взирающими на мрачный неприступный ландшафт Даэнмара. Но в реальности всё обстояло иначе. Собственно, только представление об общей угрюмости этого сооружения и толщине его стен и было истинной правдой – стены Грота имели такую невозможную с точки зрения обывателя толщину, что если бы пришлось выдолбить любую из них, то там, внутри стены, запросто бы уместилось новое помещение, например, общая комната или спальня для нескольких человек.

Реальный Грот был самым крошечным замком из тех, что когда-либо существовал в мире. Состоял он всего из нескольких жилых комнат, соединённых между собой длинными узкими проходами, одной кухни и одной уборной, что всё вместе больше напоминало полуобжитую пещеру с трещинами вместо окон, чем настоящий замок.

Грот притаился невидимкой в горах, буквально втиснувшись между круч в закутке к северо-западу от Рогов Саттелит под холмом Даэнмар – там, куда здравомыслящий путник и не подумает пойти, опасаясь наткнуться на волков или, ещё хуже, заплутать в лабиринте ненадёжных тропинок из сыпучих камней. Большинство этих дорожек были так же капризны, как и знаменитые своим коварством тропы в долине Королей, которые в самый неподходящий момент подводили мародёров и лишённых какого-либо ума странников; были они витиеваты и узки, вплоть до того, что на них едва могли разойтись два коня, а также извилисты, и грозились осыпаться в пропасть, упади на них хотя бы крошечное пёрышко. Но среди этого клубка опасных дорожек была одна, незаметная тропа, что вела именно туда, где пряталось тайное убежище королей.

Была она такая же неудобная, поросшая травой и ядовитыми грибами, и практически ничем не отличимая от остальных, кроме одной детали, которую мог разглядеть только тот, кто знал, куда смотреть, – остальным же искателям Грота судьбой было предначертано бесследно затеряться на дне каменной пропасти, поросшей мхом, сучковатыми альмионами и лишайником.

Замок в скале в настолько труднодоступном месте приказал высечь король Эссегеретт Роксбург, прозванный за бельмо на глазу Серебряным Глазом. После того, как ему донесли о подавленном с трудом бунте эвдонских дааримов против тогдашнего постула, наследник Ардо II Терпеливого понял, что короли не так уж неуязвимы, как ему казалось, и трон под ним может весьма ощутимо зашататься в любой момент. И хотя самому ему прятаться среди неуютных скал так и не пришлось, как и практически всем его потомкам, всё же он настоял на том, чтобы всеми, кто был связан с Гротом, соблюдались два главных условия для обеспечения безопасности этого места.

В первую очередь это касалось того, что о местоположении убежища должно было знать ограниченное количество людей, а именно трое: король, королева и легат Королевских кирасиров. Для этого информация о местонахождении тайного замка передавалась от легата к легату, из уст в уста, и когда проходила церемония коронации очередного Роксбурга, новоиспечённый король с королевой, не сообщая придворным, отправлялись в Грот вместе с легатом через один из тайных ходов Туренсворда, где предводитель армии, стоя у входа на колене перед своим новым владыкой, приносил клятву, что даже под пытками не скажет, где находится замок.

Этот незатейливый ритуал служил частью коронации, а также помогал участником ангенорского таинства соблюсти и второе правило безопасности, а именно избежать записи правильного пути и описания ориентиров на какой-либо карте, которая могла попасть в неправильные руки.

В Гроте, как обычно, было темно и мрачно. Давящую тишину горной утробы нарушало только привычное журчание ручья, который брал своё начало в источнике под землёй, а жуткую темноту жилых помещений и ещё более жуткий мрак тоннелей между ними разбавляли грустные зажжённые свечи в настенных захватах.

Тягостную духоту пропитал запах сырости, мокрого камня, костра и обеда из окуней. По пещерам гуляло тихое эхо плача Суаве, который, по представлениям охранявших королевскую чету кирасиров, с каждым днём все больше походил на вой заплутавшего в недрах гор привидения.

Кухня, к которой из прихожей вели вырезанные в камне крутые ступени, была достаточно просторной, чтобы служить общей комнатой. Она вмещала в себя большой обеденный стол по центру; несколько стульев, расставленных по периметру; другой небольшой стол, служивший письменным; скромный камин с вертелом и чаном, дым из которого стремился вырваться наружу через крохотное окошко под потолком, прикрытое снаружи ветками альмиона; довольно вместительный, забитый книгами в жирных переплётах шкаф; три резных кресла с набивкой из гусиного пера и пуха; гобелен, изображающий легендарный пожар в замке Туманная Высота; и небольшой алтарь с ликами богов, за которым ухаживал Осе и который полностью игнорировала Суаве.

Король сидел в кресле и с помощью ножика, который ему дал Бэйн, вырезал из ветки альмиона очередного дракона или лошадь – он сам пока не понимал, что у него получится в итоге. Рыжеющая в свете огня бородка, ранее ухоженная и подстриженная, отросла и загустела, глаза, грустные и усталые, впали, как и щёки, отчего знаменитые на весь Ангенор скулы Роксбургов ещё больше заострились, а одежда, совсем недавно бывшая королю по размеру, висела на нём как мешок. У его ног на подушке из стружек и кусочков коры дремала, раздувая опилки, приблудившаяся невесть откуда пару недель назад горная козочка, которую эллари прозвала Крапивкой. Рядом с рукой Осе на столе возле уже вырезанных корявых фигурок подобий животных лежали приготовленные заранее чистые тряпки и пузырёк с настойкой из сухоцвета, которой Халис обычно после того, как король вдоволь наиграется с ножиком, промывала ему порезы. Впрочем, к своему удивлению, сегодня, осматривая далеко не готовое изделие, мастер отметил, что умудрился ни разу себя не порезать, и потому пришёл к выводу, что настойка ему не понадобится.

У большого стола кирасиры заканчивали разделывать оленью тушу, которую собирались сегодня же приготовить на ужин. Внизу у входа громко таскали по камням кормушки быки и мычали друг другу на своём на бычьем, жалуясь на судьбу, а кони короля и королевы громко стучали копытами и ржали. Громче всех требовал еды Баюн, бык Даннигерда; чуть потише, но таким же требовательным тоном настаивал на кормёжке здесь и сейчас Луч; а Вулкан и Гранит, быки Крайста и Бэйна, подчёркнуто игнорировали бунт молодёжи и смиренно ждали, когда люди освободятся и принесут то, что им полагается.

На табуретке у книжного шкафа на носочках стояла девочка, маленькая и тоненькая, как оленёнок. Её звали Халис, и о ней при дворе ходило не меньше легенд, чем о Роксбургах.

Халис была из рода эллари, и жила она в Гроте, если верить хронистам, ещё со времен Серебряного Глаза, что косвенно подтверждало догадки людей о возможности представителей этих странных горных племён жить столетиями, если их не умертвлять насильно. Впрочем, точного подтверждения тому, что ныне живущая в Гроте эллари была той самой, что поселилась в убежище при том самом короле, не было. Свидетели того, как Серебряный Глаз пустил её на порог, уже давно находились в земле, а сама эллари, которой на вид было не больше шестнадцати, после обращённого к ней вопроса о возрасте предпочитала загадочно улыбнуться, пробормотать на безбожно ломаном ангенорском: «Не понимай», а потом убегала куда-нибудь в огород, оставляя любопытных с носом.

Она проговорилась всего один-единственный раз, когда сказала Крайсту, что помнит, как однажды видела в ночном небе в стороне Паденброга такие яркие взрывы, что ночь превратилась в день, а, как известно в Ангеноре, такое явление наблюдалось только один раз – на свадьбе королевы Сегюр и Скольда Молодого, когда в небо запустили такое количество фейерверков, что видно их было на несколько лиг вокруг. Вторым доказательством того, что Халис легко может быть старше всех обитателей Грота вместе взятых, служили слова самого короля Осе, с которым они виделись во время присяги легата. Он сказал, что видел эллари и за восемнадцать лет её лицо не изменилось ни на день.

Халис была непохожа на своих странных сородичей. В первую очередь тем, что волосы её были чёрными.

– Обряд не проходить, – объясняла она такую аномалию, несвойственную её седоволосым соплеменникам. – Потому не седая. Мать выбросить меня в горы, когда маленькая быть. Потому что только у чистых эллари глаза серебро, а у меня синие. Грязная кровь. Не пустить в Зачарованный лес. Плохо. Смерть. Но меня подобрать доброе племя. Жалость. И вырастить меня сами без обряда.

Однако пронзительный взгляд её раскосых глаз, ярко-синих и прозрачных, как турмалины, нет-нет да иногда и заставлял усомниться в том, что их обладательница действительно не умеет ни читать мысли, ни лечить прикосновением руки, ну, или хотя бы видеть сквозь стены.

Питалась она, пока жила одна-одинёшенька, с огорода, что разбила за Даэнмаром, а там и морковь, и капуста, и свёкла – было полно всякой зелени. А уж как там всё это богатство росло, кирасиры себе только магией и объясняли – всем было давно известно, что на каменистой сухой земле среди гор пустить корни могли разве что неприхотливые альмионы да какой-никакой живучий сорняк, не то, что нормальные овощи и ягодные кусты, которые хозяйка вырастила также на любой вкус. Мяса она не ела, как все эллари. Говорила, что всё живое – дети Берканы, и есть её детям друг друга нельзя, потому как это чистый каннибализм, на что кирасиры только ухмылялись да спорили: мол, а как же тогда волки и лисы, которые жрут животинку поменьше? Птицы, которые клюют жуков да червей? А эллари многозначительно смотрела на вопрошающих турмалиновым потусторонним взглядом, не считая нужным объяснять законы, по которым живёт дикая фауна, и продолжала воротить нос от вертелов с крольчатиной или птицей.

Пока Грот пустовал, она коротала годы скучного ожидания и одиночества за хозяйством: оттирала стены от плесени, готовила, стирала ковры с гобеленами, платья, припасённые в сундуках ещё сестрой Серебряного Глаза, да ухаживала за огородом, а когда дел совсем не оставалось, лепила фигурки из глины, что нашла у ручья, или забиралась на вершину Даэнмара. Там она собирала листья лишайного куста и сухоцветы на просушку, из которых готовила настойку для промывания порезов и ссадин – таковых на её руках и коленках всегда было предостаточно. А если все баночки и скляночки уже были полны лечебной настойкой, просто сидела, уставившись в небо, прислушиваясь к шороху облаков, и ждала, когда совершится то, что ей было когда-то предсказано на камнях, а когда наконец услышала ответ на своё долгое ожидание – гулкий, как топот подбитых железом копыт, улыбнулась, спустилась с горы ко входу в пещеру и склонила голову в смиренном поклоне.

Сейчас эллари, сдувая со лба прядку взмокших волос, старательно тёрла стену от плесени и неодобрительно косилась на довольных, с её точки зрения, глумлением над природой кирасиров. Халис, само собой, и пальцем не собиралась притрагиваться к оленьей туше, предпочтя сгрызть на ужин запечённый кабачок или листик капусты, а вот желудки голодных воинов, привыкших резать живую плоть, уже ныли в предвкушении того, как их зубы вопьются в хрустящую, шипящую жиром корочку. Все молчали, только далёкий плач Суаве и эхо её сбивчивой жаркой молитвы напоминали о том, что в Гроте есть кто-то ещё.

– Ай! – Осе случайно порезал остриём ножика подушечку большого пальца. – Нет, Эгиль всё-таки сделал меня криворуким! Нет-нет, – он жестом показал Халис, что справится с ранкой сам, и обернул палец тряпкой. – Пора бы мне уже взяться за ум и привыкнуть к постоянным порезам, – он промокнул каплю крови и оценил потери. – Знаете, – он обратился ко всем находящимся в комнате, – когда во время моей коронации архонт впервые надел мне на голову альмандиновую корону, она ведь порезала меня не сразу, – он растёр вновь проступившую каплю крови. – Я тогда ещё подумал: «Неужели я достоин, неужели корона меня признала?», и даже испугался возможному неожиданному открытию, но когда я обернулся к собравшейся на площади Агерат толпе, то почувствовал резкую острую боль, полоснувшую меня по лбу от виска до виска.

Осе повернул к эллари лицо и показал пальцем на тонкий, едва заметный шрам, тянувшийся вдоль его лба.

– Кровь тогда мне всё лицо залила. Я испугался, поспешил вытереть её рукавом, но от этого стало только хуже. Корона будто обиделась и ещё раз полоснула меня чуть выше. Во вторую ранку попала инфекция – и Геза, тоже эллари, как ты, но ты, наверное, её не знаешь, – лечила меня от воспаления.

– Почему Халис не знать? Халис знать Геза, – смотрительница Грота вопросительно подняла чёрную бровку, улыбнулась королю, обнажив маленькие чуть выступающие вперёд жемчужные зубки, и усиленно заскребла ногтем кусочек приставшей к камню плесени. – Её все в нашей деревне знать. Много-много лет назад. Геза сильная эллари. Гадать на камнях – всё говорить, всё угадывать. Мне сказать, что со мной быть и…

– Что «и»? – спросил заинтригованный король, ожидая продолжения, но Халис вместо ответа покраснела, смущённо засмеялась и отвернулась к стене.

– Хэх, дитё! – усмехнулся Крайст, отметив про себя, как заблестели глазки девчонки.

– Да, – король с грустью повёл худыми плечами, – она и мне много чего говорила, ещё когда я корону не носил, а я не слушал. Слепо следовал традициям. Вот зачем мне сдалась корона, скажи? Я ведь не король. Никогда им не был. А брат был. Каким бы Эдгар ни был, но вот он был настоящим королём…

– Королева говорить, что Эдгар тоже раны на лбу иметь. Как вы, – Халис потыкала мокрым пальцем у себя над бровями. – Корона резать его, как всех. Оставлять глубокие шрамы.

– И это разве не странно? Халис, вот ты мне скажи, – Осе снова взял нож и поскрёб по куску дерева там, где хотел вырезать в будущем глаз, – как такое возможно?

– Королева говорить, что корона капризна. Но корона не капризна.

– Значит, она перепутала голову Эдгара с чьей-то ещё.

– Корона Эгиля не ошибаться.

– И в чём же тогда мой брат был недостойным королём? Он был умён и смел, – Осе снова отложил поделку и нож и начал загибать пальцы, перечисляя достоинства брата, – отчаянно боролся за каждый дюйм земли Ангенора, дрался с баладжерами – он был воином, которого в Ангеноре до сих пор боготворят, а я кто? В детстве хотел стать поэтом или звездочётом, но не стал ни тем, ни другим. Я не храбр, я потерял Приграничье, всё королевство, семью. Ты даже не представляешь, какими страшными вещами я угрожал своей племяннице, когда вернул её из Эквинского замка. Девочке совсем. Я, взрослый мужчина!

Кирасиры у стола притихли и переглянулись, как если бы вдруг поняли, что стали свидетелями разговора, который им слышать не следовало.

– Я ничего не умею, – продолжал Осе, распаляясь в своём отчаянии, – даже несчастную фигурку из дерева вырезать не могу по-человечески. Только и умею вдруг терять сознание и трястись, пытаясь откусить себе язык.

Крапивка проснулась, бекнула и боднула ногу короля. Осе погладил белую головку с крохотными рожками. Козочка, довольная лаской, перевернулась на другой бок и снова повалилась спать в разбросанные стружки.

– Вы уметь делать фигурки, – попыталась утешить короля Халис и указала пальцем на ряд неказистых поделок, вырезанных Осе. – Только очень нехорошо, но уметь. Эти уродцы мне нравятся. Раньше они быть гораздо страшнее. И тот, что вы мне дарить. Он лежать на полке у кровати у меня, и я смотреть на него перед сном. Это кролик?

– Подразумевался как рыбка.

– Я и говорить – рыбка. Красивая рыбка, и пусть кролик.

– Это златоглавка. У нас их ловили в Руне и продавали на рынке по три крефа за связку.

– Убивать рыбок плохо.

– Наверное.

– И оленей плохо убивать, – сказала эллари громче, глядя на Крайста тем особенным взглядом из своего богатого арсенала, в котором читалось больше всего упрёка.

– Родная, извини, – хмыкнул Крайст, не отрываясь от дела, и отрезал от бедра оленя огромный кусок мяса, кинув в миску, – но одними кабачками не накормить пятерых здоровых мужиков.

– У меня есть и картохель… – фыркнула Халис, отвернувшись.

– Картофель, – спокойно исправил её ошибку король.

– Да, и картоф-ф-фель есть у меня тоже! И редис, и морква, и капуста, и свекола… как её?

– Свёкла, – напомнил забытое эллари слово Осе.

– Спасибо, – эллари быстро присела в смешном своей неказистостью реверансе и ткнула в Крайста грязной тряпкой. – И она. Всем хватит и без оленей. И пятерым, и десятерьми.

– Десятерым, – снова исправил её король, отметив, что ему опять придётся повторить со смотрительницей Грота числительные и падежи.

– И им тоже. Ты никогда не есть мой тушёную морковь с капустой с сушёным мхом и листом лисьей лапы. Если бы съем, сразу бы забыть про оленей.

Даннигерд закатил глаза.

Плач Суаве, всё это время доносившийся из дальней комнаты, где располагалась спальня супругов, вдруг стих.

– Слава богам, – буркнул Крайст, – наплакалась на сегодня.

– Пора бы уж, – ядовито ухмыльнулся Даннигерд. – Уже солнце у горизонта, а наша королева не замолкает с зари. От её воя у меня уже уши болят.

Бэйн воткнул ксифос в кусок мяса, перегнулся через стол и молча влепил Даннигерду ладонью по уху.

– За языком следи. Мать оплакивает своих детей.

– А нечего было давать бабе вести войско в атаку. Вот и полегли, – буркнул не желающий учиться на своих ошибках кирасир, растирая ушиб, за что сразу же получил по второму уху.

– Эта «баба», как ты выразился, – вскипел гневом Бэйн, – была твоей принцессой, и она оседлала самого бешеного из всех быков. И сделала она это, между прочим, если ты вдруг не заметил, быстрее, чем ты управился со своим Баюном.

– Даннигерд прав, – вдруг отозвался Осе, оторвавшись от выразительных глаз Халис, которые удовлетворённо наблюдали за тем, как король ласкает сопящую Крапивку. – Мне вообще не стоило ввязываться в эту войну. Сейчас я это понимаю. Не надо было винить Вечеру в смерти сына, не надо было её изгонять, злить своей неприязнью, прятаться за её спиной. Вообще не стоило становиться королём, если говорить по правде. Да, я Вечеру никогда не любил – это ни для кого не было секретом. Перед самой битвой я даже корону ей отдал. Я это сделал не потому, что признал её наследницей, нет. Просто избавиться от этой ноши хотел… а теперь девочка гниёт на дне Змеиной ямы. Неупокоенная, одна, во мраке. Как бы я к Вечере ни относился, она этого не заслужила, и мне стыдно. Представляете, мне стыдно перед ней. А всего несколько месяцев назад я угрожал ей жуткими последствиями, если она посмеет отобрать корону у моей Ясны. А теперь что? Сижу в пещере, ненавидимый и без того не любящей меня женой, без сына, племянницы, дочери…

– Принцесса Ясна жива! – неожиданно даже для себя самого взял на себя смелость перебить Осе Малой и вдруг осёкся, поняв глупость своего положения.

– Нет-нет, говори, – Осе, однако, казалось, совсем не возмутился фамильярностью самого юного кирасира.

– Вы… Вы сами читали письмо Корвена. Её держат в башне. Она под охраной, но жива. Её кормят, не обижают, иногда разрешают гулять в саду. Это ли не главное?

– Объясни это моей королеве, – с грустной улыбкой ответил Осе, и глаза его совсем потухли. – Может быть, тебя она послушает? Наша дочь жива до тех пор, пока я сижу тише воды ниже травы – и я буду сидеть, но, если Теабрану вдруг покажется, что я что-то замыслил, или графы, мои сторонники, что-то затеют, голова моей дочери уже через секунду окажется на пике у ворот Туренсворда. Как думаешь, каково это – жить в постоянном ожидании смерти? И Ночная Гарпия, это бесполое пугало, ты читал в том послании, постоянно подсовывает ей под дверь рисунки с отрубленными головами и выколотыми глазами. Издевается над моей дочкой! Я писал графам Старого двора и Стрельцовых башен, чтобы они и не думали поднимать бунт против Теабрана, но… для некоторых, как оказалось, клятва верности не является пустым звуком. Если бы вы только знали, как я боюсь за Ясну. Боги, если бы вы только знали… Она всё, что у меня осталось.

– У вас есть ещё королева, – нахмурился Крайст.

– Суаве у меня никогда не было. А теперь в её глазах я вообще чудовище. Она говорит, что я виновен в смерти Вечеры, и она права. Во всём, что случилось, моя вина, потому что я не король и никогда не должен был им становиться.

– Что ж, нам теперь уйти и преклонить колено перед ублюдком Петры, как её там, которую по пьяни обрюхатил Золотой Щит?! – Бэйн с негодованием посмотрел на короля, который в безнадёге своей и самобичевании превратился в тень ещё менее реальную, чем те, что отбрасывали на стену стоящие на столе вырезанные деревянные фигурки.

– Если вы хотите, вы можете покинуть Грот, я не буду против, – опустошённым тихим голосом ответил Осе. В полумраке пещеры его глаза, потерявшие живой блеск, походили на два тоннеля, в глубине которых таилось такое бескрайнее отчаяние, что даже видавшим всякие ужасы в этой жизни присутствующим в комнате кирасирам стало не по себе.

Все обескураженно замолчали и уставились на короля, будто ослышавшись. Даже Халис перестала протирать дырку в стене и застыла с прижатой к каменному выступу тряпкой.

– Да, вам не послышалось, – так же тихо повторил король. – Я так решил. Если вы хотите, вы можете уйти, я не буду вас ни удерживать, ни обвинять в предательстве. Я освобождаю вас от кирасирской клятвы, данной мне когда-то. Отныне вы можете вернуться в Паденброг и присягнуть Теабрану. Если нужно, я напишу каждому из вас указ, который вы сможете предъявить новому королю.

Кирасиры недоуменно переглянулись.

– Халис, – Крайст повернул голову к эллари, – Халис, милая, оторвись, пожалуйста, от стены и принеси нашему королю выпить этой своей настойки на хмеле и мху. Из-за треклятой духоты он начал нести всякую чушь.

– Нет, это лишнее, – поспешил остудить его пыл Осе.

– Да как же так?

– Я настаиваю. Такова моя последняя королевская воля.

– Извините за бестактность, мой король, – Крайст облокотился обеими руками на стол, – но ваша последняя воля будет тогда, когда вы будете лежать на смертном одре, а пока что извольте, но лично я вас ослушаюсь. Мы верны нашему королю Огасовару всегда и во всём. Перед лицом триумфа и краха, в упадке и в возрождении. Наше сердце с вами, наша отвага с вами, наши мечи с вами. Сталью и кровью – мы ваша армия, мы – кирасиры. Кирасиры нашего короля, мы никуда не уйдём.

– Я тоже, – поддержал своего командира Малой, перестав ковырять ножиком упругий хрящик. – Я никуда не уйду. Я тоже клятву давал.

– И я, – шмыгнул носом Бэйн, как если бы ситуация не стоила и выеденного яйца, не выдержав хотя бы небольшую паузу, чтобы подчеркнуть торжественность момента.

Молчание.

Бэйн пнул под столом табуретку, та стукнулась о ногу Даннигерда. Крайст, Малой и Бэйн многозначительно посмотрели на четвёртого кирасира.

Он уже было открыл рот, но вдруг осёкся.

– Вы не шутите? – спросил он, обернувшись к королю. – Я имею в виду указ. Я смогу просто уйти?

– Да, я не шучу, – лицо Осе оставалось таким же спокойным и уставшим, как и минуту назад, будто согласие одного из охранников покинуть своего короля никоим образом не ранило его и не удивило. – Я напишу его после ужина, а потом ты можешь покинуть Грот.

– И… И без последствий?

– Я уже сказал, что вы все свободны, – ответил король без какой-либо злобы. – И если ты хочешь покинуть это место, я не буду противиться.

– Да, я хотел бы покинуть Грот, – кивнул Даннигерд.

– Тогда у тебя есть ещё пара часов, чтобы попрощаться.

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом и на небе начали проступать первые звёзды, король сдержал обещание и написал указ на имя Даннигерда об освобождении его от клятвы верности, скрепив бумагу печатью со своим гербом. Когда кирасир покидал Грот, было уже совсем темно. Он не стал утруждать себя прощанием с другими воинами и тем более с малограмотной Халис, которая вышла вместе с Осе на улицу перед его отбытием, не подошёл он даже к королеве, которой тоже когда-то клялся в верности, лишь чуть поклонился Осе, поправил на поясе чистенький ксифос, вскочил на Баюна и исчез во мраке ночи тихо, как тень ушедшего дня.

А на рассвете за холмом, где смотрительница Грота высадила свой огород, среди взрытых вдоль и поперек бычьими копытами грядок, растоптанных кабачков, побитых ксифосом кустов смородины и изрубленных кочанов капусты, на самом краю, у спуска, эллари обнаружила тело.

Покойник лежал лицом вниз в сырой земле недалеко от места, где им напоследок было оставлено вандальское послание верным клятве обитателям Грота. Руки неуклюже вывернуты под неестественным углом, один сапог спал и валялся недалеко, рядом с оторванным от подпруги стременем Баюна. В спине покойника торчало две стрелы с ярко-оранжевыми перьями лучехвоста на концах.

Даннигерд не покинул Грот, теперь он остался на своём посту навсегда.

Глава 6 Отравленное перо

Из неглубокой дремоты Четту вырвал грохот и пронзительный крик. Она вздрогнула и испуганно распахнула глаза. Травник, который графиня взяла у придворного лекаря накануне, лежал у её ног. Толстая книга в потрёпанном переплёте с металлическими углами, вся в заметках, алхимических значках и комментариях Фермина, только что шлёпнулась на мозаичный пол и раскрыла жёлтые страницы на главе об обеззараживающих настойках.

На Вилле де Валента было непривычно темно и тихо, не было слышно ни слуг, ни Лаэтана с Аэлис, чей смех обычно разносился по замку весёлым эхом круглые сутки, ни даже обычной для дворца нежной лютни местного придворного поэта.

Вопль повторился.

Четта не стала поднимать бесполезную книгу. Вместо этого она устало уронила лицо в ладони и заплакала. Рядом со шкатулкой с нюхательной солью стоял синий флакончик, закрытый золотой крышкой с печатью на нитке. Это была настойка лавандовых листьев, мяты и горнянки, которую в Кантамбрии использовали, чтобы успокоить нервное напряжение и быстро уснуть, но графине она уже не помогала – впрочем, как и остальные отвары, которые выдумывал мастер зелий для неё и её мужа.

Прошла минута, затем вторая.

В приоткрытую дверь залы перед покоями, где спал граф Монтонари, просунулась обёрнутая пёстрым платком головка Золотой Росы. Девочка тихо, словно мышка, на цыпочках подошла к своей хозяйке и тронула её за плечо. На её ноги, как на ноги всех, кто жил в замке, были надеты специальные туфли из нескольких слоев бархата на подошвах, который делал звуки шагов практически не слышными.

«Вам что-нибудь принести, ми сенья?» – показала немая девочка жестами и подняла упавший травник. Большие и добрые, как у котёнка, глаза внимательно смотрели на графиню в ожидании ответа, крошечные веснушки золотились на угольного цвета коже, как искорки.

– Нет, спасибо, – ответила Четта и промокнула глаза носовым платком, который достала из потайного кармана накидки. Растёрла и сжала виски. – Боги, как же у меня болит голова, – простонала она, шмыгнув носом. – Просто разрывается пополам…

Золотая Роса подошла к окну и как можно тише распахнула тяжёлые деревянные створки. В комнату ворвался свежий морской воздух, наполненный ароматами соли, пряностей и цветов. Альгарда уже давно проснулась и купалась в лучах тёплого солнца, радовалась новому дню и грядущему празднику Винья де Соль, что служило разительным контрастом скорбной обстановке, царящей внутри Виллы де Валента, погружённой во тьму и ожидание худшего.

Девочка подошла к столику у окна, налила в кубок вина и поднесла графине.

«Вы бы поспали», – показала Роса. Её личико выражало искреннюю озабоченность измождённым видом графини: «Вы бледная, круги вокруг глаз, мало едите. Вы совсем себя замучили».

Четта сделала глоток. Вино показалось ей безвкусным, как вата.

«Я могу подежурить у покоев вместо вас, а вы поспите».

– А толку-то? – графиня почувствовала, как её взор заволакивает прозрачная пелена слёз. – Не могу ни есть, ни спать с тех пор, как мужа привезли с поля битвы за Паденброг. Забыла, что такое отдых. За что нам это всё, а? Вечера, сестра, Эрнан… закрываю глаза, а их лица передо мной, всплывают из темноты. Ты слышала, что они сделали с племянницей? Зарезали, как овцу. Разве тут уснёшь? – заплаканные глаза смотрели на немую. – Рана мужа всё никак не заживёт. Фермин говорит, что, если она будет продолжать нагнаиваться и дальше, ногу придётся отрезать.

Золотая Роса достала из-за пояса небольшой пузырёк из сиреневого стекла с пробкой на цепочке.

«Фермин сказал, что нашёл ещё один рецепт обезболивающего для графа, – зажестикулировали тонкие руки. – Он приготовил его сегодня утром. Кажется, он говорил про хлопник и бузину. Он говорил, что этот отвар используют повитухи. А ещё я вчера собирала у бухты листья белоглава, они помогут вытянуть гной. Они будут готовы к обеду».

Четта взяла протянутый флакон, но лицо её не выразило особой надежды на благоприятный исход. Боль Эрнана не могли унять даже самые сильные травы, что уже говорить о хлопнике, в чьих обезболивающих свойствах лично она разуверилась ещё во время своих последних родов.

– Моему дорогому мужу больно от всего, – вздохнула женщина. – От яркого света, от звуков, даже от запахов. Он постоянно кричит. Кричит даже во сне, в бреду, не приходя в сознание. Когда же это закончится? Мой дед потерял обе ноги в каменоломне, когда его придавило мраморной плитой, но он остался жив, потому что согласился их отрезать, а Эрнан!.. Он такой упёртый!

Четта почувствовала, что вот-вот снова расплачется, и подошла к окну. Пряный ветер приятно, словно тёплой ладонью, скользнул по лицу. Внизу в саду внутреннего двора не особенно рьяно трудились слуги. Кухонные девки о чём-то перешептывались, неся корзины с апельсинами, и смеялись. Мальчишка-лютнист мечтательно бренчал на струнах и наблюдал за фигуристой молоденькой прачкой, развешивавшей здесь же бельё и отстиранные повязки, которыми бинтовали ногу графа Кантамбрии. В фонтане, отделанном бело-синими изразцами, шустрые воробьи дрались с толстыми голубями за хлебные крошки, которые кидал в воду подмастерье лекаря. Поварята вытаскивали из спелых слив косточки и оставляли сочные половинки сохнуть на солнце, чтобы позже старшая повариха наварила из них варенье. Эта идиллическая картина казалась отгороженной от хозяйки Южных земель толстым стеклом, которое невидимой преградой отсекало её от тепла и беззаботной радости разморённых на дружелюбном солнце обитателей виллы.

– Четта!.. Четта!..

Смуглые руки сжали подаренные сыном жадеитовые чётки с руной Веньё. Четта отвернулась от окна и испуганно посмотрела на Золотую Росу.

«Хотите, я к нему пойду?» – спросила девочка.

– Четта!..

– Нет, не надо, я сама.

Графиня быстро подошла к зеркалу, висящему между окон. Кожа серая, глаза красные, опухшие от слёз, блёклые. Женщина быстро пригладила выбившиеся из причёски пряди волос и больно ущипнула себя за обе щеки. Кожа налилась обманчивым румянцем. Пора.

Она открыла дверь в покои тихо, будто не желая спугнуть находившегося в комнате зверя, и медленно вошла.

Внутри стоял настоящий мрак из-за закрытых плотной тканью окон и воняло хуже, чем в лепрозории: пылью, травами, потом и гниющей плотью. От царящего внутри смрада потянуло вывернуть наизнанку желудок.

На кровати в окружении одеял и подушек лежал её муж. Одна его нога была чуть приподнята и покоилась на скрученном покрывале. Стопу покрывала повязка, пропитанная настойкой гармалы, поверх которой проступало жирное тёмно– коричневое пятно. Даже в скудном свете стоящей на прикроватном столике одинокой догорающей свечи было видно, что кончики пальцев графа Южных земель начали темнеть у ногтей.

– Милый, ты меня звал? Как ты? – умирающим голосом спросила Четта.

– Обезболивающее готово? – раздался грубый хриплый голос. – Дай!

На Эрнана было страшно смотреть. Смуглую кожу покрывала испарина, глаза запали внутрь черепа, губы были бледными и сухими, ночная рубашка вся пропиталась потом и прилипла к изнурённому болью, худому, как смерть, телу.

Четта, превозмогая волну отвращения, подошла к мужу и протянула ему сиреневый флакон. Эрнан привстал на перине, выхватил вожделенную бутылочку, вырвал из горлышка пробку зубами и жадно опрокинул в себя горькое содержимое. Упал на подушку. Графиня Монтонари взяла со столика платок, намочила в стоящей там же чаше с водой и отёрла потный лоб и шею графа.

– Ты весь горишь, – прошептала она.

Мышцы лица Эрнана на секунду передёрнул сильный нервный тик.

– Больно… Больно… – застонал он. Четта взяла мужа за руку. Тонкие и огрубевшие, как у старика, пальцы графа больно стиснули руку жены.

– Ш-ш-ш, сейчас обезболивающее подействует. Ш-ш-ш-ш…

Прошло несколько бесконечно долгих минут, прежде чем мышцы на лице Эрнана наконец-то начали расслабляться, соразмерно волнам утихающей боли в ноге, а на лице его появилось выражение, отдалённо напоминающее облегчение. По крайней мере, его жене хотелось так думать.

– Эта рана убивает меня… – прошептал граф, косясь на почерневшие ногти на пальцах ноги.

– Тебе нужно послушать совета Фермина, – Четта думала, что не найдёт в себе смелости снова предложить ему ампутацию. – Иначе ты можешь умереть.

– Никогда! – сверкнули во мраке темно-зелёные глаза графа. – Никогда, слышишь?! Я не позволю ему отрезать себе ногу!

– Милый…

– Нет! Пусть ищет лекарство… Нож… нож этой белобрысой девки был… отравлен! Очевидно! А раз есть яд, должно быть… и противоядие! Противоядие должно быть!.. Пусть Фермин лучше копается в своих книгах, за что я ему плачу? Уж не за то, чтобы он сидел на кухне и сжирал всё, что видит… пусть ищет… А не найдёт, так… гони его. В Кантамбрии полно других лекарей!

– Эрнан, ты не хуже меня знаешь, что Фермин – один из лучших лекарей юга. К нему даже обращаются за помощью из академии. Именно у него желают учиться многие врачеватели.

– А какое мне до этого дело?! У меня болит нога! Неужели так сложно понять, чем был намазан проклятый нож этой дряни!

– Фермин уже обращался к другим лекарям и в Скорпионьей норе, и Аквамариновой бухте, написал даже в академию алхимиков Эвдона. Они не знают, что это может быть за яд. Он уже всё перепробовал, все противоядия, которые у него есть! А что, если это новый яд, противоядие от которого ещё не придумали, Эрнан?

– Я не дам ему отрезать себе ногу! – Эрнан грубо отбросил руку жены. – Лучше дай мне воды.

Четта протянула мужу кубок, который стоял здесь же.

– На.

Эрнан сделал первый глоток и тут же выплюнул его, забрызгав и себя, и кровать.

– Почему вода горькая?! – в ярости завопил граф и сплюнул остатки.

– Разве? – испугалась Четта.

– Попробуй сама, – Эрнан оттолкнул протянутый кубок.

Четта сделала глоток.

– Она не горькая, милый, – женщина удивлённо посмотрела на кубок, затем на мужа. – Это обычная вода.

– Ты врёшь!

– Нет. Выпей ещё.

– Нет, принеси другую! Роса! Роса!

Девочка вбежала в покои. В отличие от Четты, она не смогла не поморщиться от отвращения, вдохнув жуткий запах.

– Роса, принеси мне воды!

Эрнан приподнялся на дрожащей слабой руке, выхватил у жены кубок и с размаху швырнул его в служанку. Немая девочка в последний момент успела увернуться от точного броска. Кубок со звоном влетел в стену и отскочил в сторону с огромной вмятиной на боку.

Резкий звук удара больно пронзил виски Эрнана. Он сжал ладонями уши и упал на спину.

– Больно!

– Что ты творишь?! – воскликнула Четта, глядя, как девочка отряхивает обрызганное водой платье, но мгновенно осеклась, видя, какую боль резкие звуки причиняют её мужу. – Прекрати!

– Неси другую воду. Эта отравлена!

Золотая Роса выбежала в зал.

– Эрнан, это всё яд, – попыталась она достучаться до одурманенного отравой разума мужа.

– Нет, это эта баладжерка… – Монтонари схватился за шею, будто что-то начало душить его изнутри. – Баладжерка… Это она, я знаю… Она… Она ночью крутилась у моего кубка и добавила что-то туда, пока думала, что я сплю. Я видел! Надо было отдать её в Дом невест! Мне за неё сотню сибров предлагали!

– Прекрати… Эрнан, прошу тебя, прекрати!

– Золотая Роса хочет меня отравить!

– Никто не хочет тебя отравить!

– Не смей мне врать – я всё видел!

– Золотой Росы не было здесь ночью – я ночевала у твоей двери, – Четта упала на колени рядом с кроватью мужа и схватила его руку, прижав к груди. – Роса спала в своей комнате. Здесь была только я!

Эрнан посмотрел на жену в замешательстве.

– Милый, тебя никто не хочет убить. Это рана. Фермин говорил, что из-за неё тебе может казаться то, чего нет.

В проеме двери снова показалась обёрнутая платком голова Золотой Росы. Девочка, прижимая к груди серебряный кувшин с чистой водой, с опаской посмотрела внутрь комнаты, выглядывая, не кинет ли хозяин в неё чего-нибудь ещё, и, удостоверившись, что опасности нет, вошла.

Эрнан бессильно упал на мокрую подушку и заплакал.

– Мне больно. Если бы только знала, как мне больно…

– Я знаю, – Четта тронула мокрые волосы мужа.

– Нет, не знаешь. Ты даже понятия не имеешь. Посмотри.

Он взглядом показал на свою ногу. Четта и Роса переглянулись. Девочка взяла на себя смелость приподнять повязку. То, что предстало перед их глазами, ужасало всей реальностью серьёзного ранения. Под мизинцем Эрнана, там, где его кожу поцарапало лезвие крошечного ножа Ночной Гарпии, нарывала сочащаяся гноем язва. Кожа вокруг раны вспухла и приобрела пунцовый оттенок.

Четта закрыла лицо рукой, подавив рвотный рефлекс. Было очевидно, что за последние сутки воспаление стало больше и захватило новые ткани.

– Позови Фермина, – тихо сказала она Росе. – Быстрее.

Фермин был тучным, грузным мужчиной. Свою внушительную комплекцию он списывал на замедленное пищеварение и раннюю подагру в то время, как на Вилле де Валента бытовало мнение, что причиной, скорее всего, являлось то, что лекарь семьи Монтонари ел больше кого бы то ни было, не делая различий по плотности блюд между завтраком, обедом и ужином, а также никогда не отказывал себе ни во втором завтраке, ни в полднике, ни во втором обеде, ни в традиционном вечернем чаепитии.

Как все люди его профессии, он носил белый сюртук с красной каймой на рукавах и обвязывал талию – если то пузо, что росло у него прямо под грудью, можно было так назвать, – серым поясом с многочисленными карманами, в которых он, по обычаю, хранил массу флакончиков с целебными настойками, кое– какие инструменты, изготовленные им же таблетки и даже небольшую фляжку с вином. Помимо избыточной массы Фермина отличал и довольно-таки большой рост, как если бы среди его предков отметились великаны. Лекарь был на полторы головы выше даже далеко не низкорослого графа Монтонари, а ладони его были такой величины, что запросто могли вместить с десяток пузырьков с разными снадобьями. Чтобы сшить ему обувь или одежду, сапожникам и портным приходилось использовать в полтора раза больше материалов, что делало лекаря их любимым клиентом. А чтобы накормить – в два раза больше еды, из-за чего граф выделил ему отдельного повара.

Вопреки своим непривычным для обычного человека габаритам, Фермин обладал весьма маленьким лицом, будто оно в своё время не успело вырасти вслед за телом, отчего вид у лекаря был достаточно нелепым, как у маленького ребёнка, внезапно оказавшегося заложником великаньего тела. Фермин стеснялся этого недостатка, и потому предпочитал прятать своё лицо младенца за густой пушистой бородой. Особенной представительностью и солидностью вопреки его ожиданиям, борода его не наделяла, но зато, как только она появилась на его лице, его перестали бояться дети, отчего осмотр их ссадин и опрелостей становился гораздо спокойнее.

При своей кажущейся неповоротливости кантамбрийский мастер снадобий обладал удивительной способностью передвигаться по Вилле де Валента с невероятной быстротой и проворностью. Утром, едва успевали пропеть зорянки, он уже ухитрялся спуститься в свою лабораторию и сварить новое обезболивающее для графа, осмотреть осипшее горло певчего, который накануне напился из фонтана холодной воды, ощупать живот старшей кухарки, которая была уже пятый раз на сносях, и предупредить, чтобы она перестала тягать тяжёлые противни. Сегодня к девяти утра он уже принял пятерых слуг с различными жалобами, от фурункулов за ушами до мозолей; их тётушек с жалобами на странный колдовской кашель; троих детей с серными пробками и поносом; их младших сестёр и старших братьев с головной болью и царапинами; одну придворную даму с жалобой на ежемесячное недомогание; и даже её мужа со срамной болезнью, подхваченной им в Доме невест, которую тот теперь всеми правдами и неправдами отчаянно пытался скрыть от супруги.

Основной его маршрут пролегал по главному коридору Виллы, от которого во все стороны отходили, подобно веткам, коридоры поуже, отчего можно было наблюдать, как шустрый лекарь целыми днями мелькает в дверных проёмах, перемежая посещение обитателей замка с частыми визитами в свой кабинет и на кухню.

В Кантамбрии Фермин снискал репутацию одного из лучших лекарей, в арсенале которого, кроме обычных снадобий и настоек, находились такие редкие рецепты, что похвастаться их использованием могли разве что алхимики Эвдона или редкий старообрядец с Холодных островов, который знался с ведьмами эллари.

Когда к нему подбежала испуганная Золотая Роса, Фермин сразу побросал все свои пробирки, схватил с подоконника два тонких отрезка испачканной в некоем сусле ткани, бегло посмотрев их на свет, и, изменив планам полакомиться парной телятиной в качестве приятного аперитива перед полдником, поспешил в покои к своему графу с той скоростью, на которую был только способен, – слишком плохим признаком служило упоминание девочкой чёрного гноя.

Увидя рану воочию, он только удостоверился в своём мнении – яд побеждал, и старые примочки переставали сдерживать отраву. Поменяв повязки, дав Эрнану ещё одну порцию обезболивающего и дождавшись, когда тот уснёт, лекарь обратился к графине.

– Ми сенья, всё очень серьёзно, – сказал он с неподдельной озабоченностью, оглядывая рану. Голос его был тихим, хотя и встревоженным. – Нужно срочно уговорить графа ампутировать ногу. Сейчас будет достаточно стопы, но, если сделать операцию позже, придётся удалить ткани до колена, и чём больше мы теряем времени, тем меньше остаётся гарантии, что это поможет. Яд выработал иммунитет к моим примочкам. Я слышал, что такое бывает, хотя на практике встречаю впервые. Яд уже проник в ближайшие ткани. Смотрите, – он начертил в воздухе круг над мизинцем. – Видите? Это мёртвая кожа, иными словами – начальная стадия гангрены.

Четта схватилась за сердце и поспешила сесть в кресло. Золотая Роса побежала в соседнюю комнату за нюхательной солью.

– Но можно же что-то сделать? – графиня умоляюще посмотрела на лекаря. Фермин вздохнул и достал из одного из многочисленных кармашков два отрезка ткани.

– Посмотрите, ми сенья.

– Что это?

– Мой эксперимент. Я искренне надеялся, что ошибаюсь, но вот…

Он протянул графине отрезки.

– Это кровь?

– Это гной. Гной из раны графа, который я выдавил ещё на первой неделе, как он вернулся из Паденброга. Мне уже тогда не понравилось ни то, что рана отказывалась затягиваться, ни сам характер пореза.

– Муж говорил, что ножик, которым его уколола Ночная Гарпия, был совсем крошечным, лезвие не больше безымянного пальца, тонкое, из колчедана, а рана была не глубже царапины. Даже болеть сразу перестала, а потом…

– Да, я знаю такие ножи. Их используют на Холодных островах и в Касарии в качестве дротиков во время охоты. Это даже не ножи вовсе, а наконечники для стрел. Если мне не изменяет память, называют их Перья. Сравнительно недавно их стали применять как ножи. Убить ими сложно, если, конечно, не воткнуть их противнику в висок или глаз, но вот в качестве отравленного оружия эта вещь идеальна. С виду не опаснее ножа для конвертов, а на деле всё оборачивается вот этим. Я поискал кое-что в книгах, изготовил реактивы и нанёс их на эти отрезки ткани, сверху я капнул гной из раны графа, чтобы увидеть реакцию, и чем дольше она не наступала, тем больше я убеждался, что прав. Окончательного результата моего исследования ещё нет, но я уже готов дать свой ответ.

– Какой?

– Лезвие Пера было смазано двумя видами ядов, ми сенья. Один из них – Сонный Пурпур.

– Что это?

– Один из редчайших ядов. Его действие чрезвычайно медленное, поэтому самим по себе пользуются им единицы. Чаще его используют как замедлитель для других ядов, чтобы не убивать жертву сразу, а заставить её помучиться. Видите алый ободок по краю вот этого пятна? Это реакция на солнечные лучи этого самого пурпура, а гангрена и характерный запах из раны говорят о том, что основным ядом, которым Гарпия смазала лезвие, был Черноцвет, которым когда-то был убит король Эдгар. Но в его случае Сонного Пурпура не было, поэтому он и отмучился относительно быстро, если сравнивать с действием Пурпура. Черноцвет – баладжерская отрава, да, но купцы могут достать что угодно откуда угодно, даже из самой Псарни, и притащить хоть в недра Перевёртышей за достойную плату, так что неудивительно, что этот сомнительный товар оказался аж на краю света. Я не знаю, кто догадался смешать яды, Ночная Гарпия или этот эвдонский чародей, но одно я знаю теперь точно, ми сенья: мне искренне жаль, но против такого сочетания ядов нет противоядия, и даже самые дорогие безоары тут тоже бесполезны – лечение здесь только одно.

– А листья белоглава? Золотая Роса говорила, что это может помочь.

– Белоглав хорош, но только в том случае, когда мы говорим о гнойниках, а не об отравленном оружии. Он вытянет гной, но не яд. Погодите.

Фермин вынул из-за пояса тонкую серебряную палочку и провёл её концом вдоль стопы Эрнана. Стопа чуть дёрнулась, пальцы растопырились и сжались.

– Что же, рефлексы ещё не нарушены, – толстая бровь изогнулась удивлением, будто её хозяин ожидал увидеть иную картину.

– Это же хорошо? – вспыхнула надеждой Четта.

– Как сказать, ми сенья. Это значит, что яд ещё не поразил нервные окончания, но судя по этим пятнам и скорости распространения… у нас в запасе есть неделя, может быть, две.

– Веньё, дай мне сил…

– Ампутация тут была бы полезнее. Я всё ещё жду сообщение от своего старого друга из Виа де Монте. Может быть, ему известен состав против Пурпура. Мы учились с ним вместе, и он на нашем курсе был известен тем, что проявлял интерес к нетрадиционным наукам. Из-за одного несчастного случая в лаборатории ему, правда, запретили вести отличную от общепринятой практики деятельность, но он мог сохранить кое-какие связи с… впрочем, посмотрим.

– Поверить не могу, что такое могло произойти, – вздохнула Четта и нервным движением провела пальцами по лбу. Губы её затряслись. Роса, только что впорхнувшая в комнату, протянула хозяйке шкатулку с нюхательной солью. Но Четта не стала её открывать, а поставила на колено.

– Муж всегда хотел участвовать в настоящем бою, – тонкий палец остановился на виске и помассировал кожу, – грезил битвой. Он, видите ли, пресытился размеренной спокойной жизнью Альгарды, готовился к встрече с войском Теабрана, будто на парад. Никогда не понимала этой его радости, отговаривала его! Умоляла вернуться в Альгарду с нами, а он!.. Он был похож на дитя, которому в руки попали вместо оловянных солдатиков настоящие. Вы бы его видели, он не выглядел таким счастливым даже в день нашей свадьбы или когда родился Лаэтан! Будь прокляла та девица, Теабран, все те, кто задумал ту драку! Я виновата. Надо было быть настойчивее. В конце концов, надо было усыпить его накануне и вернуть домой завёрнутым в плащ! Всё я!

– Кхм-кхм… Прошу, простите неуместность моего вопроса, ми сенья, – замешкался Фермин, – но я слышал, что, несмотря на ваше участие в битве, вам пришло приглашение на коронацию. Ваш сын сказал.

– Да, и что?

– Вы поедете?

– Поехать – значит признать легитимность притязаний самозванца на престол. Эрнан на это никогда не пойдёт.

– Поразительная преданность.

– Глупость, – перебила лекаря хозяйка. – Глупость, упрямство и настырность. Муж никогда не признает короля. Признать его – значит признать поражение. А ты хотя бы раз видел, как он признавал поражение хоть в чём-то? Он умрёт, но не сдастся. Но не из верности, а из глупого упрямства. Даже если мы с детьми упадём перед ним на колени. Я бы уже давно присягнула королю, но муж – никогда!

– Может быть, стоит обратиться к Сальвадору?

– Сальдо? – наивный вопрос лекаря отвлёк Четту, увлечённую страданиями.

– Они же братья.

– Помнят ли об этом они сами? В мире нет более чужих друг другу людей, чем они.

– А Виттория-Лара? Когда-то они были друзьями.

– У мужа нет друзей.

– Но кто-то же должен иметь возможность повлиять на графа?

– Только чудо.

– К сожалению, моя профессия не располагает к вере в чудеса, но опыт говорит, что если не голос разума, то невыносимая боль рано или поздно заставит графа согласиться. Сейчас ему больно, да, но что такое настоящая боль, он поймёт совсем скоро, когда отрава поднимется чуть выше. Я, честно, не хотел бы до этого доводить.

– Иногда я, грешным делом, думаю, что желаю мужу испытать эту боль, – прошептала Четта и на мгновение замолчала. – Скажи, а в твоей лаборатории есть средство, которое её усилит?

– Ми сенья, я… – лекарь бросил взгляд на погружённого в глубокий сон графа.

– Фермин. Пусть это останется только между нами. Просто кивни, и я пойму. Я пойду на что угодно, чтобы спасти моего мужа. Даже на это.

Лекарь замешкался.

– Пожалуйста, сделай это, и благодарность моя будет соразмерна твоему труду. Дайте мне слово…

Фермин кивнул.

Глава 7 Искусство дипломатии

Когда граф Урбино прибыл на аудиенцию в Крак Виа де Маривет, его встретила не хозяйка замка, как того требовал этикет, а её казначей.

Чиро сидел в отделанном бархатом кресле в самом тёмном углу гостиной возле большой картины в дубовой раме – портрета Виттории-Лары, и, приоткрыв указательным пальцем затворку крохотного, спрятанного в перстень на изображении, тайного окошка в соседнюю комнату, наблюдал за происходящим внутри, параллельно занося какие-то пометки в книгу, лежащую у него на коленях.

В комнату вошёл старичок лет семидесяти, очень энергичный и очень подвижный. Обменявшись с хранителем казны графини учтивыми поклонами, гость сел в предложенное служанкой кресло в середине комнаты и взял протянутый кубок с вином.

– Ей-богу, Чиро, у вас невероятно жадные слуги, – буркнул граф, укоризненно косясь на содержимое кубка, будто оно было размазано по самому донышку. – Неужели в этом доме скупердяйство в порядке вещей? Налей ещё, красавица, – приказал он девчушке с кувшином. – Не жадничай – да, ещё… вот так, да, до самых краёв.

– Но сенья предупредила, что ваш лекарь запретил вам пить больше половины кубка в день, – попыталась возразить служанка.

– Тогда ей не следовало умолять меня приехать в Маривет, чтобы я пятеро суток трясся в карете по пыльным и душным шенойским долинам ради половины кубка. В самом деле! Мне не двадцать. А раз я потратил почти неделю своей и без того склоняющейся к закату жизни на тяжкий и полный лишений путь, то уж лучше я помру от разрыва сердца сейчас, прямо на этом ковре, опрокинув в себя больше прекрасного вина, чем мне разрешает мой шарлатан, чем доживу до ста лет, боясь выпить лишнюю каплю. Я слишком стар и болен, чтобы лишать себя гастрономических радостей, коих в нашем краю существует в избытке.

Чиро улыбнулся, оценив явно иронично настроенного гостя, и взглядом показал служанке, что всё в порядке и что, если слова графа Урбино вдруг станут пророческими, в этом не будет её вины.

– Предполагаю, новая жертва? – осведомился гость, насладившись дивным видом сверкающего в кубке вина, и сделал два глубоких глотка. На его сером морщинистом лице проступили яркий румянец и пот. – Фух, хорошо!

Левая рука вцепилась в подлокотник кресла, вторая поспешила ослабить шёлковый узел на воротнике. По всему было видно, что два вполне безопасных для человека со здоровым сердцем глотка дались ему трудно и ускорили кровоток в его сосудах до нежелательного значения.

– С вами всё в порядке? – Уверенность Чиро в том, что графу ещё рано на тот свет, мгновенно улетучилась, и в глазах казначея мелькнул испуг, – вдруг упрямый дурак и правда накликал на себя кончину, – забыв про тайное окошко, он бросил молниеносный взгляд на служанку. – Мне вызвать лекаря?

Граф тяжело вздохнул, выгнул спину и откинулся на спинку кресла.

– Спокойно, – он жестом показал не на шутку испугавшимся хранителю казны и служанке оставаться на местах и не высовываться в окно, взывая о помощи. – Если костлявая и придёт за мной, то придёт она с бокалом «Анны-Каталины», но никак не вашего виноградного сока для грудничков, – он махнул на початый кубок, погрешив против истины, потому что пригубленное им вино вовсе не было лёгким. – Так что там, Чиро? Кого там пожирает ваша хозяйка?

– Барон де Нов, – ответил хранитель казны, с облегчением выдохнув, когда понял, что ему не предстоит оживлять старика после сердечного приступа.

– У-у-у, – протянул Урбино, вытянув губы трубочкой, – Гильдия южных торговцев. И что же ему надобно? Опять клянчит уменьшение налогов?

– Боюсь, на этот раз причина его визита куда более обыденна. Гедеон снова проиграл целое состояние, – развёл руками Чиро. – Не то чтобы эта сумма сильно навредила нашей казне, но вы сами знаете, даже терпение Виттории имеет пределы.

Граф усмехнулся.

– Виттория? Гедеон? И с каких это пор вы зовете графиню и её мужа по имени?

Карие глаза Чиро заблестели в полумраке дальнего угла, как золотые монетки на его казначейском сюртуке.

– С тех самых пор, когда для всего Шеноя наши отношения перестали быть тайной. Бросьте, граф, я ни за что не поверю, что слухи о том, что происходит в этих стенах, не дошли до Серого Камня. Ваш старший сын, Раймунд, женат на старшей дочери Виттории, ох, если вам более привычно – графини Аларкон, а Валеска часто пишет сестре, как и брат. Флорестелла узнает от них обо всём, что здесь происходит, быстрее кого бы то ни было в Шеное. А где Флорестелла, там, безусловно, и вы. Я знаю, что вы читаете её почту, а раз так, то вы знаете всё.

Граф засмеялся, подивившись осведомлённости казначея о своих делах и привычках.

– Такая жизнь, такая жизнь, – он почесал редкую бородёнку.

– Не доверяете невестке? – поинтересовался Чиро и поспешил развеять опасения гостя. – Прошу, поверьте, это пустое. Флорестелла совершенно бесхитростна.

– Она дочь своей матери. Кто знает, каким боком мне выйдет её родство с графиней?

– Значит, не доверяете Виттории? И отчего же, разрешите спросить?

– Разве не безумие доверять человеку, в чьём доме полным-полно тайных окошек? – граф ткнул пальцем в стену, рядом с которой пристроился Чиро. – Недоверие порождает недоверие. Тем более когда мы говорим о семье Паучихи.

– Зато это исключает любые неожиданности.

– С этим трудно спорить, – согласился граф. – А Виттория знает, что вы подсматриваете за ней и председателем Гильдии?

– Ну, разумеется, – покивал казначей. – Она сама меня об этом попросила. Если вы действительно читаете письма Флорестеллы, то для вас не будет новостью, что я не только отвечаю за деньги Виттории, но также являюсь и её доверенным лицом, и потому я всегда должен знать, что происходит в любых уголках её территории. К тому же, если де Нов позволит себе лишнее, Виттория покажет мне условный знак, и я прерву их встречу под благовидным предлогом. В отличие от моих коллег, я не служу обезличенной казне, я эгоистично служу её хозяйке. Я только на её стороне и блюду только её интересы.

– А как казначейская клятва, эгоистичный вы мой? – поинтересовался граф.

– Я придерживаюсь более прогрессивных взглядов на традиции.

– И вас ещё не лишили за это лицензии?

– Как видите.

– Хм… Впрочем, чему тут удивляться? – граф жестом подозвал служанку с подносом и взял засушенный фрукт из чаши с курагой. – И что там? Оплела уже Виттория жертву паутиной или пока просто играет?

– О, она только начала, – Чиро внимательно вгляделся в окошко, следя за происходящим по ту сторону. – Хотите присоединиться? – он кивком пригласил графа на соседнее кресло возле такого же тайного окошка в метре от себя. Урбино с энтузиазмом принял приглашение и с невероятной прытью для человека своего возраста и со своими болячками быстро оказался в указанной точке, прильнув к окошку лицом.

Первое, что он увидел, когда взглянул внутрь, была светлая уютная комната, настолько плотно занавешенная лёгкими кружевными полотнами, что невольно напоминала паучий кокон изнутри. Посередине за изящным чайным столиком белого дерева сидела женщина в кружевном платье с атласными вставками. Маленькая, с волнистыми волосами цвета горького шоколада, румяная, светлоглазая, аккуратная – она излучала такую ауру благополучия и доброжелательности, что можно было невольно поддаться обманчивому ощущению безопасности и принять её за безобидное существо. Виттория-Лара даже в молодости не отличалась какой-либо красотой. От признанных шенойских красавиц, дородных пылких девиц с широкими бёдрами и пышными формами, её отличали слишком мелкие черты лица, слишком худое телосложение, слишком низкий рост и нос с ярко выраженной горбинкой. Впрочем, все свои возможные недостатки она с лихвой компенсировала удивительным обаянием и взглядом невероятно счастливой женщины, чему не могло помешать ни то печальное обстоятельство, что после последних тяжёлых родов месяц назад она потеряла возможность ходить, ни то, что после этого она была вынуждена постоянно принимать обезболивающие настойки. Вдобавок ко всему, Паучиха относилась к тому типу женщин, которые становились с возрастом только краше, и потому, по мнению многих приближённых к шенойскому двору, несмотря на инвалидность, графиня Аларкон считалась одной из самых привлекательных женщин своего края, в пику тем, кто оценивал её красоту прямо пропорциональной размеру её капитала.

На руках она держала месячного сына Сезарио и кормила его грудью. Напротив неё, как на иголках, сидел председатель Гильдии южных торговцев, явно смущённый тем, что после достаточно бесцеремонного вторжения в детскую во время интимного момента общения матери с ребёнком его заставили там и остаться, и потому старательно отводил взгляд от обнажённой груди женщины, которой та совершенно не стеснялась.

– Ми сенья, вы меня не поняли, – пыхтел барон, покрасневший, как девственник в Миртовом доме, заметив краем глаза розовый сосок графини.

– Чего же тут непонятного? – ласково, по-матерински, спросила графиня Аларкон и через мгновение одарила барона де Нова тем самым легендарным взглядом, который в мгновение ока изгонял из гостей, рискнувших ставить графиню Шеноя в неловкое положение, любую решимость делать это сейчас и когда-либо вообще в жизни. – Вы вполне ясно выразили свою мысль. И я вас за это уважаю. Редко кто может заявиться в мой дом с подобными требованиями, не боясь того, что его спустят по лестнице вниз головой.

Напыщенность, с которой барон переступил порог комнаты несколько минут назад и которую тот намеревался сохранить до самого конца беседы, став очередной жертвой красноречивого взгляда, предательски дрогнула и медленно, но верно начала покидать главного председателя Гильдии торговцев. Почувствовав неприятную внутреннюю дрожь перед сидящей напротив миниатюрной и хрупкой, как из хрусталя, женщиной, он сглотнул, поджал губы, поправил широкополую шляпу с красными перьями из хвостов минимум двенадцати экзотических птиц и поднялся, гордо выправив спину.

Глядя на то, как отчаянно вставший во всю величину своего впечатляющего роста усатый мужчина пытается придать себе грозный вид за счёт внешних атрибутов, обозначающих его высокий статус в Гильдии, Виттория-Лара мягко улыбнулась.

– Мне не нужно ваше уважение, – громко заявил о своих намерениях барон. – Мне нужны деньги.

– Боюсь, что моё уважение в Шеное гораздо ценнее пары монет, – спокойно, даже по-доброму ответила Шенойская Паучиха.

– Пары?! – возопил барон.

Виттория-Лара выстрелила из кулачка указательным пальцем, призывая повысившего голос мужчину не наглеть. Растолковав жест правильно, барон замолчал, сглотнул и снова заговорил, но уже намного тише.

– Пары?! Мы говорим о сумме гораздо более серьёзной, чем пара треклятых сибров! – с жаром прошептал он.

– Вот как? А кричите вы именно так, как кричат обычные торговцы финиками на базаре, не досчитавшись грошей. Когда же о деньгах более крупных говорят люди посолиднее мелких лавочников, они не срываются на крик, а ведут цивилизованный диалог. Вы так не считаете?

– Считаю, – вынужденно согласился барон.

– Тогда изложите суть своего вопроса без криков. Иначе вы испугаете моего сына, и тогда я буду вынуждена принять меры. Вы же не хотите, чтобы я приняла меры?

Графиня Аларкон улыбалась, но от слуха барона не ускользнула та особенная интонация, от которой исходила самая настоящая угроза ему, его супруге, его детям, внукам и всему его роду вплоть до троюродных племянников.

– Я смею напомнить вам о моём праве обещанного выкупа! – раздул щёки де Нов и облокотился обеими руками о резную столешницу. – Вам напомнить, в чём оно заключается?

Малыш на руках матери выронил грудь и закряхтел.

– Ш-ш-ш-ш, дорогой, ш-ш-ш, – Виттория-Лара ласково погладила сына по голове и поудобнее расположила его головку в шёлковом чепце у своей обнажённой груди. – Знаю-знаю, – снова улыбнулась графиня, любуясь розовым личиком Сезарио. – Право обещанного выкупа – право, коим награждается победитель карточного турнира в случае, если у проигравшего не оказывается с собой нужной суммы, чтобы покрыть свой проигрыш. В этом случае победитель вправе просить у проигравшей стороны всё, что, по его мнению, окупит не полученный наличными деньгами выигрыш. Я всё знаю. Вы так и собираетесь стоять?

– Я…

– Сядьте.

– Но…

– Сядьте.

Де Нов послушно сел.

– И не повышайте голос, последний раз предупреждаю, вы не у себя дома. К тому же вы напугали моего Сезарио.

Она поводила по губам сына соском, и тот снова ухватился за кормящую грудь. Сконфуженный сценой кормления де Нов возрадовался, что его покрасневшие щёки скрывает густая борода, которой он очень гордился.

– В таком случае я вынужден требовать!..

– Вы снова собираетесь кричать? – тонко очерченная аккуратная бровка графини вопросительно поднялась.

– В таком случае я вынужден требовать, – намного тише повторил председатель Гильдии торговцев, – чтобы вы удовлетворили моё право.

– Напомните, пожалуйста, барон, сколько проиграл мой муж?

– Триста тысяч сибров, – без запинки выпалил гость, – а если быть совершенно точным, то триста тысяч пятьсот двадцать сибров. Золотом.

Виттория-Лара цокнула язычком.

– Серьёзная сумма, – согласилась она.

– И у вашего благоверного её с собой не оказалось.

– Для вас мой благоверный, как вы посмели высказаться, всё ещё граф Гедеон де Бароз.

– Ой, да какой он граф…

– После свадьбы мой супруг разделил со мной мой титул, – лицо Виттории– Лары вдруг стало непроницаемым, – а я – его шёлковые плантации. Так что для вас он самый настоящий граф. Но ближе к делу, сколько у него было денег в наличии?

– Сотня золотых. Всего сотня!

– Странно, что не меньше. Я приказала своему казначею больше не давать моему супругу на руки наличности, потому что он обычно спускает всё за пару часов.

– Вот поэтому им и было применено право обещанного выкупа после нашей с ним партии в «Францисканку». Право было закреплено словом благородного графа при пяти свидетелях. Все правила были соблюдены.

– Согласна.

– Поэтому я и пришёл сюда с требованием снизить процентную ставку для Гильдии в отношении торговли шёлком на пятнадцать процентов в следующем квартале и на двадцать в начале следующего года. Именно эта сумма покроет проигрыш графа благодаря моему праву обещанного выкупа!

– Мой супруг никогда не был силён в расчётах, но я никогда не думала того же и о вас. Ваши расчёты завышены в три с половиной раза.

– Вы обвиняете меня во лжи?! – вскочил с места оскорблённый председатель Гильдии.

– Ну что вы? Только в том, что вы не умеете считать, само собой.

Малыш Сезарио снова выпустил материнскую грудь и закуксился.

– Ми сенья, женщине в вашем положении не стоит идти на конфликт с Гильдией, – решил добиться своего любой ценой барон.

– Женщине в моём положении? – переспросила графиня, однако на лице её едва ли появилась хотя бы тень какой-либо озадаченности или растерянности. – В каком таком моём положении?

– А в таком, ми сенья, что после того, как был свергнут король Огасовар, вы лишились одного из крупнейших рынков сбыта, а именно лояльной прежнему королю Кантамбрии, а Гильдия, в коей я занимаю, как вам хорошо известно, высокий пост, имеет контракты с графом Монтонари на поставки, что ввиду сложившейся ситуации делает эту самую Гильдию единственным поставщиком и вашим представителем на востоке, что, согласитесь, даёт мне право требовать пойти нам на кое-какие уступки.

– И потому вы решили, что это даёт вам право заявляться в мой дом, чтобы вымогать нужную вам сумму? – наклонила головку графиня.

– Право обещанного выкупа – не вымогательство, а закон.

Сезарио заплакал. Виттория-Лара испепелила гостя взглядом, от которого тот поймал себя на мысли, что желает как можно скорее покинуть замок и больше не приближаться к нему ближе, чем на пятнадцать лиг. Графиня начала укачивать грудничка.

– Ей-богу, ми сенья, давайте продолжим в следующий раз, – покраснел до самых пяток торговец, глядя на всё ещё обнаженную грудь. – Я сказал всё, что хотел. Вы знаете мои условия, я приду в следующий раз за вашим решением.

– Вы будете ждать его здесь, – Виттория-Лара на мгновение прервала колыбельную и указала гостю сидеть и ждать. Барон поперхнулся очередным возражением и остался ёрзать на бархатном сиденье, послушно выжидая, пока ему соизволят вновь уделить достойное его персоны внимание. К его великой радости, ребёнок успокоился довольно быстро и уснул, не желая вновь продолжить трапезу, а графиня, опять же к огромному облегчению барона, наконец убрала грудь под накидку.

– Я готова дать вам свой ответ, – румяное личико Виттории-Лары снова просияло благосклонной улыбкой, которой она обычно награждала желанных гостей. Барон оживился в ожидании обещанного куша.

– Мой ответ отрицательный.

Де Нов растерянно моргнул.

– Что-что? – его круглое бородатое лицо стало овальным.

– Вы поняли.

– Но… Но постойте, ми сенья, я напомню, что право обещанного выкупа нельзя отвергнуть.

– Право – нет, – кивнула графиня. – А вот выкуп – вполне возможно.

– Но как же?..

– Милый барон, напомните мне, пожалуйста, – её губы снова тронула мягкая дружеская улыбка, – что я вам говорила пять минут назад? Про сумму, которую я даю своему мужу.

– Что вы выдаёте ему не больше сотни золотых, – пожал плечами барон. – Но при чём тут это?

– А при том, что об этом знают все. Мой супруг – известный транжира, поэтому я и не вижу смысла давать ему сумму большую, чем человек его статуса способен потратить за день – при разумном подходе к этому делу, разумеется. А ещё он известный карточный игрок, прославившийся тем, что постоянно проигрывает. И теперь вы говорите, что играли с ним в карты? Играли на деньги. Скажите, вы часто садитесь за карточный стол? Вы, человек, который, в отличие от Гедеона, знает цену деньгам? Нет, такие люди, как вы, начинают играть только в том случае, когда точно знают, что выигрыш неизбежен. У моего мужа не было с собой денег, вы знали, что победите, ставки росли. Не потому ли вы сели с ним за стол, чтобы позже прийти в мой дом и заставить меня выполнить условия сделки, из-за которой я буду вынуждена потерять огромную сумму, а Гильдия – а точнее её отдельные члены – пополнит свои карманы?

– Право, ми сенья, игра была честной. Ваш муж сам пришёл в мой дом.

– Знаю. Я сама попросила его принести вам на подпись те договоры о закупке. Поверьте, я ничего не имею против честной игры, но то, о чём мы с вами говорим сейчас, – мошенничество. Скажите, что мне мешает прямо сейчас приказать моим стражникам схватить вас, лишить всех титулов Гильдии, которая, если вы забыли, была основана моей семьёй, посадить вас в самую дальнюю темницу, рядом с уличными карманниками, и запереть в колодки за оскорбление? Что мне мешает завтра же отдать приказ казнить вас за попытку обмана? За попытку вымогательства?

– Что?! – завопил барон.

– Будете утверждать, что и не помышляли обмануть меня? Тогда почему вы воспользовались правом на обещанный выкуп? Почему требуете в несколько раз больше, чем проиграл мой муж? Не делайте удивлённые глаза, я знаю вашу бухгалтерию, а точнее человека, который её ведет и который, по счастливой случайности, отчитывается перед моим личным казначеем. О ваших деньгах, расходах и доходах я знаю лучше вас. А ещё я знаю о вашей жене и её довольно частых визитах к одной женщине со, скажем так, необычной репутацией, которая даёт ей настойку одной травы, которая лечит определённого рода бессилие… о чём никому, конечно же, в Гильдии, знать, разумеется, незачем. Но кто знает, вдруг я случайно проговорюсь баронессе де Малари, жене вашего заклятого друга, о данной ситуации? А что будет, если я расскажу ей о некой сумме, которая не так давно пропала из казны Гильдии в период, когда отчётность вели вы? Что? Не помните? Не утруждайтесь, я напомню. Сто тысяч двести сибров серебром и пятьсот тысяч золотом, которые исчезли за три года, – помните такое? Нет? А вот у меня есть бумаги, подтверждающие, что сумма эта исчезла, когда за доходы Гильдии отвечали вы. Что станется с вашими эполетами председателя, когда я расскажу об этом вашим коллегам? Или не расскажу. Кто знает? Но я отвлеклась. В любом случае обстоятельства складываются так, что я откровенно вам говорю, что требуемые вами проценты слишком большие. В отличие от вас я умею считать. Посему, с учётом вашей попытки вымогать у меня большую сумму, чем проигрыш, и вашего оскорбления моей семьи, я считаю нужным возместить нанесённый вами моральный ущерб. Я высказываю вам своё намерение воспользоваться своим правом отнюдь не карточного характера. Отныне я повышаю налог для Гильдии в пользу казны Шеноя на три процента в следующем квартале и на пять – в начале следующего года. Ваш казначей теперь совершенно официально будет отчитываться перед моим хранителем казны, и упаси вас боги скрыть от него хотя бы один отчёт. Вы знаете Чиро и его методы. В противном случае я применю свою власть, уволю вас с вашего поста и лишу права на возвращение. Шеноем правлю я, а не Гильдия и не Совет, и пора бы вам это уже понять. Кстати, там о нашей с вами ситуации уже знают и готовят все необходимые бумаги. Вы получите их завтра. Очень надеюсь, что подписи представителей Гильдии на них не заставят себя ждать. У вас есть ещё вопросы?

– Сучка! – пробормотал барон де Нов, выходя из детской после унизительной аудиенции у Шенойской Паучихи. Не удостоив прощальным поклоном ни казначея, ни прибывшего в Виа де Маривет графа Урбино, он стрелой вылетел в открытые двери, сшибив с ног слугу.

– Я восхищён! – воскликнул граф, глядя на Чиро. – У вас прекрасный вкус на женщин.

Хранитель казны благодарно улыбнулся.

Через несколько минут на пороге появился камергер и сказал, что графиня готова принять долгожданного гостя.

– Виттория, вы были великолепны! – раскинул руки граф, застыв на пороге в комнату, где сидела хозяйка. Ребёнка у неё уже не было, по всей видимости, его забрала нянька.

– Чиро разрешил вам вести наблюдение? Что же, я это учту, – Паучиха радушно улыбнулась казначею и жестом пригласила гостя сесть. – Проходите, прошу.

Граф Урбино прошёл к женщине и с жаром поцеловал ей руку.

– Прекрасно, просто невероятно! Восхищён вашими навыками шантажа.

– Предпочитаю называть это искусством дипломатии, – графиня была польщена. – Но вот уж не думала, что вас так вдохновит сцена чьего-то унижения.

– Чьего-то нет, – признался граф Урбино, садясь, – но Гильдия, по моему, отнюдь не скромному личному мнению, уже давно заслуживала получить подзатыльник. Ей-богу, ми сенья, они назначают мне такие чудовищные налоги на продажу мандаринов и специй, что скоро мне будет проще нанять тройку нелегальных каравелл и вести торговлю с Эвдоном самому через чёрные рынки.

Чиро прошёл в угол к графину и налил апельсинового сока.

– Ми сантин? – обратился он к гостю, предлагая кубок и ему.

Граф от напитка отказался.

– Нет, – продолжал он восхищаться хваткой графини, – я, конечно, слышал, что вы бываете жестоки, но что при этом вы так изящно затягиваете на шее оппонента удавку, я не знал. Не хотел бы я когда-нибудь почувствовать её на своей шее.

– Уверен, теперь в Гильдии подумают трижды, прежде чем высказывать нам свои кабальные условия, – хранитель казны протянул своей хозяйке кубок и сел напротив.

– Спасибо, Чиро.

Граф Урбино заметил, что улыбка, просиявшая в тот момент на лице женщины, из множества увиденных им сегодня была единственной искренней.

– Хотелось бы, чтобы это привело к нужным результатам, – заметил Чиро. – Гедеон проигрывает подобные суммы уже не первый раз.

– Ох, мой милый муж не знает слова «нет». Придётся что-то придумать. Например, ввести закон, по которому в этом городе игра с ним на деньги будет караться штрафом, в три раза превышающим его проигрыш, или ещё что-нибудь.

– Плётки, – предложил граф.

– М-м, боюсь, дыра в кошельке пугает местных господ больше, чем горящие борозды на спине. Хотя, – призадумалась графиня, – если лишить их права воспользоваться услугами мальчиков для битья… Я подумаю об этом. Иначе из– за мужа я скоро стану совсем седой, – её лицо внезапно стало другим, будто мысли в её голове изменили вектор. – Впрочем, иногда я даже нахожу его выходки забавными. Не будь он таким неудачливым в картах, я бы потеряла свою хватку. Что поделать? Я вышла за него, зная, что беру. К тому же я была молода. Когда, как не в молодости, совершать подобные ошибки? Зато в любовники я выбрала человека гораздо надёжнее.

Виттория-Лара засмеялась, ничуть не смутившись характером изложенного. Белая рука легла на смуглую руку хранителя казны. Чиро накрыл её руку второй ладонью и с нескрываемой любовью посмотрел на графиню.

– Как вы добрались, мой дорогой граф? – спросила Виттория, перестав любоваться глазами влюблённого в неё мужчины. – Всё ли было хорошо в дороге?

Урбино махнул рукой и поуютнее устроился в кресле.

– В моём возрасте сложно не жаловаться на путь длиною в несколько суток да по нашим неровным дорогам, но были в моей жизни путешествия и гораздо сложнее. Всё прошло хорошо, и Керро понравилось.

– Вы привезли с собой и сына? – удивилась Виттория.

– Да, – кивнул граф. – Он никогда раньше не выезжал дальше границ Лагримоны, но на прошлой неделе он устроил драку с одним мальчишкой по какому-то несущественному поводу, и я решил, что небольшая смена обстановки пойдёт моему мальчику на пользу, чтобы остудить его горячую голову, иначе в нём снова взыграет кровь его матери, и он начнёт огрызаться на преподавателей. Представляете,  в пути он возомнил себя кирасиром, пустил коня галопом, упал прямиком в куст куманики и набил шишку на копчике, – граф пожал плечами. – Очень надеюсь, что, может быть, это наконец отобьёт у него желание сворачивать горы во главе выдуманной армии ради несуществующей прекрасной дамы и заняться делом. Мой мальчик – романтик, а совсем не романтичный быт – прекрасное от этого лекарство.

– Надо же, а мы думали, что тягу к романтизму он перенял именно от вас, – ответил за двоих казначей.

– С чего бы это? – изумился граф.

– С того, что вы отказались, и весьма прямолинейно от присяги новому королю. Это ли не романтизм? – голос Виттории-Лары был добрым, а интонация мягкой, но старик почти сразу поймал себя на мысли, что шёлковая удавка графини, которую он так не хотел ощутить на своей шее, там и оказалась, соскользнув с шеи униженного председателя Гильдии.

– Ой, да какой, в пекло, романтизм?! – воскликнул вертлявый старичок, неосознанно мазнув плечом под ухом.

– А такой, что своим отказом вы ставите мою дочь Флорестеллу в сложную ситуацию, – озабоченная положением дел, вздохнула графиня и, вооружившись самой благодушной улыбкой из своего арсенала, облокотилась на подлокотники. – Милый граф, вы же понимаете, что я не могу вот так всё оставить? Моя дочь замужем за вашим старшим сыном, и если вы не присягнёте новому королю, то вы тем самым поставите под удар и её. Вы и без меня знаете одного южного графа, который недооценил всю силу Ложного, как вы говорите, короля, – и что с ним сейчас? Что с Эрнаном Монтонари? Он разбит, повержен, ранен, от его армии остались крохи.

– Дудки, его армия все ещё насчитывает около трёх тысяч человек, – возразил граф, откашлявшись из-за внезапно пересохшего горла.

Хранитель казны молча придвинул графу кубок с соком.

– Пусть три тысячи, – заметила графиня Аларкон, – но они подчиняются Монтонари, у вас же армии нет вовсе, а армия Теабрана по-прежнему бесчисленна. Что будет, если он, науськанный своей матерью, решит пойти на вас с мечом? Что, если он применит к Серому Камню свой Огонь? Что, если Ночная Гарпия перебьёт всё живое вокруг Серого Камня, осадив ваш замок? Вы слышали, что случилось в Приграничье? Я ни на секунду не поверила, что Негерд выжгли люди Осе. Осе слаб как король, но он не тиран, чтобы таким способом мстить графу Корбелу за то, что тот примкнул к самозванцу. А Гирифор? Теабран уничтожил целую долину, которая в два раза больше вашей Лагримоны. Что же ему помешает убедить вас преклонить перед ним колено уже знакомым ему способом?

Граф улыбнулся сквозь серебряную бородку.

– Ми сенья, вот только не надо меня пугать возможными последствиями моего неповиновения. Я пережил уже трёх королей. Если Теабран сунется в Лагримону, ему ещё придётся пройти через перевал между Караульными башнями, а он настолько узкий, что бесполезно любое численное превосходство его армии, и солдаты на башнях вооружены отнюдь не рогатками. Так что, дорогая графинюшка, вы переживаете за меня совершенно зря и напрасно применяете ко мне эти ваши штучки. Я стар, но не глуп, и понимаю, что к чему.

Чиро и Виттория переглянулись.

– Мой отказ давать присягу связан с совсем другой проблемой, – поспешил объяснить своё поведение Урбино.

– Какой же? – спросил казначей.

Граф подался вперёд и навалился на стол.

– Король – бастард, что есть бесспорный факт, пока не предоставлены опровергающие это бумаги, независимо от того, что говорит сейчас его жадная до власти мамаша.

– Как и половина шенойских детей, как и половина детей в мире, – не понял хранитель казны. – Сейчас куда ни плюнь – попадёшь в чьего-то незаконнорожденного отпрыска. Теабран завоевал трон, свергнув короля, так делали и раньше, действующие постулы, например. В чём вопрос?

– А в том, Чиро, что Лагримона, в отличие от всего Шеноя, Кантамбрии или Ангенора, в этом вопросе достаточно консервативна. Вы думаете, я просто так заставил своего писаря раздобыть бумажку, которая подтверждает, что мой Керро был рождён не от сиюминутной связи с его матерью, а в браке, который продлился, прости господи, неделю, был скреплён архонтом, но был расторгнут по причине того, что к моменту его заключения я был ещё официально женат на своей покойной жене, потому что в Совете кое-кто вовремя не поставил нужную печать на нужную бумагу. Да, это фикция, но для Лагримоны мой бастард, пусть и носящий фамилию его матери, Гримани, с такой бумагой уже не бастард, а законный сын от второго брака. Да, я его признал, дал дом, образование, упомянул в завещании, но вы сами понимаете, что в моём окружении есть люди, которые не верят в правомерность раздобытого документа, потому я и отправил Керро в Коллегию казначеев. Сами знаете, в хранители казны чаще всего идут юноши с нулевыми шансами на выгодный брак, а надев на себя сюртук казначейского сословия, они приобретают в обществе определённый вес, – граф положил руку на грудь. – Чиро, не сочтите за оскорбление.

Хранителя казны ничуть не смутило высказанное замечание.

– Правда глаза не колет.

Паучиха фыркнула.

– Неужели в ваших землях так остро стоит проблема бастардов, что даже собственного отпрыска вы готовы дважды подстраховать?

– Ми сенья, вы даже не представляете, насколько остро, – лицо графа приобрело весьма озабоченное поднятым вопросом выражение.

Чиро заинтересованно наклонился вперёд.

– Я уверен, что вы нам сейчас всё подробно расскажете.

– Мой Керро, – начал граф, – при всей моей любви к нему и несмотря на бумажную кутерьму, в глазах моих вассалов ничем не отличается от любого другого бастарда. Именно поэтому едва ли у него есть шанс удачно жениться на какой-нибудь дочурке барона, по крайней мере в Лагримоне. В Шеное и Кантамбрии он мог бы найти подходящую партию среди начитавшихся любовных романов графских дочек, но он младший мой ребёнок, а потому доля его наследства по закону гораздо меньше доли Раймунда, что, согласитесь, не делает его завидным женихом. Я мог бы отписать ему ровно половину своих земель, наплевав на закон, но тогда это станет опасным для Лагримоны прецедентом. Не я один, Чиро, как вы совершенно правильно выразились, имею незаконных детей. Мой друг и вассал барон Апулья имеет пятерых незаконных детей, один из которых перегрызёт рождённым в браке детям глотки ради того, чтобы стать главой его дома после его смерти. Мой второй вассал барон Барди, не меньший придурок, имеет трёх бастардов, один из которых, по его подозрениям, стал причиной внезапной смерти его единственного законного наследника полгода назад, что сделало его старшим, пусть и незаконным наследником. У моего третьего вассала тоже есть бастард, а ещё истеричная жена, которая только месяц назад разродилась-таки законным наследником. Представьте, что будет, если своей присягой я признаю притязание незаконного ребенка на титул и власть наравне с законными детьми? Шеной Шеноем, но я не хочу идти на поводу у вашего страха за свою власть и стать причиной того, что бастарды моих охочих до каждой юбки вассалов в погоне за титулом зальют кровью всю Лагримону.

– И надо полагать, что вы обеспокоены такой же проблемой и с Керро? – задала закономерный вопрос Виттория-Лара

– С Керро? Нет, – с уверенностью, не терпящей каких-либо сомнений, ответил граф. – Он умный мальчик и прекрасно понимает, кто он и каковы законы. Да, он грезит о том, чтобы стать полководцем, и от скуки берёт уроки фехтования, но он понимает, что живёт в реальном мире, где казначейские пуговки не менее ценны, чем военные эполеты, вам ли не знать, Чиро?

Казначей согласно кивнул.

– Вот. И я донёс эту незатейливую мысль до его разума. Он для моего Раймунда безобиден и, более того, собирается стать его казначеем после того, как получит диплом. Клятва клятвой, а когда казначей служит собственной семье, в его верности едва ли возможно будет усомниться даже самому заядлому скептику.

Чиро поспешил спрятать усмешку за бокалом.

– И снова намёки.

– Вы знаете, что говорят за пределами Виа де Маривет о вашем младшем сыне, ми сенья, – многозначительно посмотрел на графиню Урбино. – И отчего-то у меня нет причин сомневаться в том, что эти слухи не отличаются от правды, за исключением разве что того момента, что ваш муж якобы сам дал на это согласие. Так что моя проблема с бастардами не только моя.

Сказанное вызвало у Паучихи снисходительную улыбку.

– И всё же я обеспокоена тем, что из-за укоренившегося отношения к незаконным детям среди ваших вассалов они сами станут жертвами прогрессивной действительности, – к графине вернулась прежняя серьёзность. – Новый король, кем бы он ни был, наша реальность, и мы обязаны с ним считаться, иначе мы оглянуться не успеем, как его Ночная Гарпия нацелит на нас своё оружие, а мы перед его или её – не знаю, кто это, – воинами совершенно не защищены. И говоря «мы», я имею в виду и вас, ми сантин. Сколько солдат охраняет Караульные башни? Сотня, две сотни? Сколько времени уйдёт у Гарпии, чтобы взять крепости измором? А найти тайный лаз у Пика Спящей Дамы? Реши король навестить меня – ваши земли будут первыми на его пути, а позади вас будет находиться лояльный королю Шеной.

– Быстро же вы перешли от шёлковой удавки к угрозам, ми сенья, – усмехнулся граф. – Потерять хватку вам едва ли когда-либо грозит.

– Пока я всего лишь пытаюсь воззвать к вашему рассудку, мой друг, но, если понадобится, ради благополучия своей дочери я буду вынуждена пойти на крайние меры. Например, в обмен на уступки в торговле изразцами и жемчугом я могу попросить Пелегра Димаксиса предоставить мне часть своей армии. Думаю, пять тысяч солдат. Или шесть? Я могу выторговать у эвдонцев и семь тысяч. Этого более чем хватит, чтобы победить три тысячи ранее упомянутых кантамбрийцев, если даже вы каким-то образом уговорите графа Монтонари или его будущую вдову войти в ваше положение, – лицо Виттории-Лары озарилось тошнотворной в своей благожелательности улыбкой, рука сжала руку Чиро. – А что, если я скажу глубоко уважаемому мною постулу, кто помог его брату Алмекию сбежать с Эвдона? Пелегр сам пустит по вашему следу целую армию ради мести и не оставит в Лагримоне камня на камне. Я понимаю, что вы в долгу у семьи Роксбург, но что мне помешает заручиться поддержкой нового короля и признать новым графом Лагримоны кого-нибудь из ваших баронов?

– Я не позволю! – воскликнул граф Урбино.

– А что, если я настрою против вас всех ваших вассалов, признав со своей стороны право их бастардов на наследство в равной доле с законными детьми? Я тоже могу ввергнуть Лагримону в хаос, подписав всего один указ. Я уважаю законы и порядки вашей земли, ми сантин, но не пришло ли время что-то менять? – ласково, по-матерински улыбнулась Паучиха. – У вас нет особого выбора, Урбино. Возможные проблемы с вассальскими бастардами, если вы примете присягу, или вполне реальная война с ними же, если их против вас настрою я. Вы в любом случае лишитесь своего положения, но в первом случае я могу дать вам свою поддержку, вы же сами понимаете, что ни Шеною, ни вам война не нужна.

– Уж не собрались ли вы под это дело забрать себе мои земли, милая, вместе с сахарными и фруктовыми рощами, а также малахитовыми каменоломнями? – догадался о хитроумном плане Паучихи Урбино.

Её молчание было ответом.

– Понятно. Очень удобно, ми сенья. Очень. Не зря вас прозвали Паучихой. И что же я буду в этом случае делать? Без земель? Стану вашим вассалом?

– Неужели это настолько плохая роль?

– После хозяина? Вы смеётесь?

– Тогда вы можете им остаться и ввязаться в войну, а её я вам обеспечу.

– Мне нужно время на размышление, – помрачнел старик, сгорбившись на своём сиденье. – На сколько я могу рассчитывать?

Глава 8 Бастард

Во внутреннем дворе крака Виа де Маривет под цветущей черешней сидел и скучал молодой человек. На коленях его лежала истрёпанная толстая книга, полная таблиц и кудрявых формул, которые ему было необходимо выучить уже к следующей субботе для третьего в этом месяце экзамена. С каждой новой прочтённой страницей жизнь казалась ему всё более безотрадной, полной лишений и несправедливости от осознания того, что, несмотря на аккуратно начерченную на подошве перевёрнутую руну Гутт и обещание отцу во что бы то ни стало получить оценку «отлично», в реальности его, скорее всего, ожидал феерический провал.

Находясь на грани отчаяния от неизбежного унижения перед уважаемыми председателями Коллегии и прочими представителями чарующего мира сводок, дебетов, кредитов и налоговых вычетов и удручённый перспективами быть с позором изгнанным из Коллегии с вещами, брошенными ему профессорами из окна, он вздохнул и пробормотал себе под нос очень неприличное слово, которое не преминул сразу вывести на полях учебника напротив формулы вычисления возвратного налога, запечатлевая в нём всю свою горечь и злость на проклятую судьбу.

Шлёп! Спелая сочная ягода стукнулась прямиком о кудрявую макушку и, отскочив, ударилась о страницу рядом с жирно начерченным ругательством.

– Эй! – сидящий под деревом молодой человек отвлёкся от грустного созерцания видения своего печального будущего на оплетённой виноградной лозой стене и посмотрел вверх.

Из листвы на него с интересом смотрела симпатичная мордашка с большими аквамариновыми глазами в обрамлении густых чёрных ресниц и вздёрнутым конопатым носиком. В буре растрёпанных волос торчали ветки и листья.

– Почему ты побитый? – Валеска рассматривала его царапину на носу.

– Подрался, – студент удивлённо посмотрел на внезапно появившуюся на дереве девочку, потому что был абсолютно уверен, что всё это время сидел здесь совершенно один.

– Зачем ты подрался?

– Теперь это уже неважно.

– Болит?

– Немного.

– Хочешь, я подую, и всё заживёт?

Керро улыбнулся.

– Твоя сестра уже подула. Ты откуда здесь взялась? – спросил он, покраснев. – Я думал, ты с учителем пения.

– Он нудный, я от него и спряталась, – пожала загорелыми плечами Валеска и, отогнав от щеки пчелу, свесилась с толстой, густо усыпанной черешенками ветки в попытке рассмотреть в книге что-нибудь интересное для своей любознательной натуры.

– Ты это слово написал?

Керро быстро захлопнул книгу, спрятав от любопытных девчачьих глаз неприличную надпись.

– Чего краснеешь? Я уже слышала это слово от Чиро, когда папа якобы случайно бросил в камин какие-то его бумажки.

– Я готовлюсь к экзамену «Анализ эффективности и ликвидности торговых путей и методы контроля реализации продукции в южных регионах». Всё, что я люблю, – рука Керро неуверенно поводила по обложке, а зелёные глаза стали совсем печальными, как у сиротки.

– Язык сломать можно, – сочувствующе вздохнула девочка и сунула в рот сорванную ягоду, заболтав в воздухе босой чумазой ногой. – Почему учёные любят такие зубодробительные названия? Я бы давала диплом уже за то, что кто-то вообще может выговорить это без запинки.

Студент снова попытался сосредоточиться на чтении.

– Уиньк! – испачканные в соке указательный и средний пальцы оттянули угольную курчавую прядку страдальца, как пружинку.

– Эй?! – будущий хранитель казны схватился за волосы. – Ты чего?

– Мне скучно, – буркнула младшая дочка Виттории-Лары и облокотилась о выдолбленную выемку в стволе, будто о спинку личного кресла.

– Мне тоже, но я же не хватаю людей за волосы.

– А я хватаю.

Керро нахмурился, оскорблённый неуважением к своему тяжкому бремени.

– У меня скоро экзамен, не мешай.

– Но мне ску-у-учно. Развлеки меня, – заскулила девчонка, подперев очаровательные пухленькие щёчки руками.

– Я не трубадур. Я занят.

Юноша фыркнул и снова погрузился в унылое чтиво. Графская дочка надула губки, сильнее затянула на поясе узел, собранный из юбок, чтобы те не мешали лазать по веткам, и забралась выше, туда, где черешня цвела самым буйным цветом. Из недр густой листвы раздался ещё один скорбный вздох.

Керро почувствовал вину за то, что обидел подругу.

– Ты-то что вздыхаешь? – он посмотрел наверх в поисках Валески, но увидел только босую стопу, торчащую из листвы почти у самой макушки. – Не тебя в следующую субботу вышвырнут из Коллегии с позорным письмом.

– Мир – ужасное мрачное место, полное подлости, лжи и коварства.

– Книжек начиталась? – юноша без труда узнал знакомый слог романов, которыми зачитывалась Флорестелла.

– Сужу исключительно по своему печальному жизненному опыту.

– Ого.

– Не «ого», а факт. Я серьёзно говорю.

Стопа исчезла. Вместо неё появилась всклокоченная голова. Голубые глаза были грустными-грустными, словно вобрали в себя всю печаль, известную человечеству со времён раскола горы Норинат.

– А я тебя слушаю. Серьёзно, – Керро не стал ехидничать или усмехаться, хотя было у него такое желание.

– Сальвадор прибыл к нам сегодня утром и даже не подошёл поздороваться, – ответила Валеска голосом, полным такой экзальтированной обиды, что её мрачный призрак можно было увидеть запутавшимся среди веток.

– О, так вот в чём твоя печаль, – Керро почувствовал облегчение.

– Сразу прошёл к маме на срочную аудиенцию, а я всё два часа под дверью сидела, пока меня Чиро не прогнал. Я в соседнюю комнату, а там отец, пьяный, – как начал на меня кричать, я и убежала в конюшню. А там лошадь Сальвадора. Я дала ей яблоко и редьку, а теперь она заболела. Ангенорские скакуны, оказывается, вообще не переносят редьку. У них от этого начинает болеть желудок.

– О!

– Ну, откуда мне было знать, что у неё начнутся рези? Весь день коту под хвост. А всё из-за Сальвадора. Он такой дурак.

– Неужели? Только потому, что он не сказал тебе: «С добрым утром, ми сенья»?

– Да.

– Возможно, один из лучших выпускников Коллегии может позволить себе быть иногда пренебрежительным.

– Всё равно он дурак.

– Человек не может быть одновременно умным и дураком.

– А он может. Вот обижусь на него и больше не буду к нему подходить.

Керро сдержал смешок.

– Напугала пчелу мёдом. Он тебе только спасибо за это скажет. В прошлом году ты всюду хвостом за ним ходила. Сама говорила.

– Мне было тринадцать. Я была юной и глупой.

– А, ну, с тех пор ты значительно повзрослела и поумнела. Поэтому и не стала ходить за ним по пятам, а просто сразу отравила его лошадь. Ай! – Половинка черешни попала Керро прямо в лоб.

– Это тебе за то, что ты такой вредный! Я тебе серьёзно говорю, а тебе шуточки. Ужас просто, какие вы, мальчишки, бестактные.

– Понял-понял. Извини.

– Ходит мимо, будто я пустое место, а я ведь его люблю.

– Но ты же ещё маленькая, вот он тебя и не видит. А когда вырастешь, ещё бегать за тобой будет, вот посмотришь.

– Не будет. Он такой одинокий. У него совсем нет друзей, кроме какого-то старика в Туренсворде. Всё время в работе.

– Он же казначей.

– Чиро тоже, ну и что?

– Это другое.

– Конечно, другое. У всех всегда всё другое. А по мне, так у всех все то же самое, было бы желание. А эти казначейские законы уже давно быльём поросли, в какого казначея ни плюнь в Шеное, так у всех женщины и семеро по лавкам, только Сальвадор эти законы и соблюдает… Тьфу! Неужели он не хочет быть счастливым? Просто счастливым? Я же правда его люблю, а он меня не замечает. Это несправедливо, понимаешь?

Керро её искренне не понимал, но инстинкт самосохранения заставил его согласиться с её негодованием и не ставить под сомнение мечты девочки, которая с высоты своих розовых фантазий, очевидно, представляла хранителя королевской казны страдальцем, который долгое время пребывает в томительном ожидании своего спасения из темницы собственных страхов и жаждет излечения своих любовных ран.

– Расскажи мне что-нибудь, – канючила Валеска.

– Что? – Керро едва сдержал восторг, когда она сменила тему.

– Не знаю, – повела плечом девочка. – Что-нибудь интересное. Иначе я заплачу.

– Только не это, – утрированно испугался студент, придав своему лицо такое выражение, что пусть уж лучше планета сойдёт со своей оси, что вызовет сокрушительный ураган и цунами, чем сидящая на ветке девочка проронит хотя бы одну слезинку.

– Тогда расскажи о сестре. Как там Флорестелла?

– А что можно сказать о твоей сестре интересного? Она же замужем за моим братом. Её жизнь скучней, чем эта книга, – Керро шлёпнул рукой по странице с изображением портрета носатого мужчины в крошечных очках.

– Неужели всё так плохо?

– Ну, по большому счёту, не так уж и плохо, – поспешил возразить Керро. – Раймунд хороший муж и хорошо относится к твоей сестре, но… брат – это брат. Где он, там болото.

– А я думала, после свадьбы он изменился.

Керро запрокинул голову и засмеялся.

– Такие, как брат, не меняются ни-ко-гда. Он из тех душнил, кто только и способен говорить, что о делах. Нет, он хороший, я не спорю, но… – Керро внезапно понизил голос, имитируя голос старшего брата, и чуть выдвинул вперед челюсть: – «Сантин Канно, как продается "Анна-Каталина"? Пора бы повысить налоговые сборы на сахар. Саранча съела урожай? Что на этот случай говорится в договоре?» Только и слышишь: ссуды, налоги, договора, отчётность. «Керро, как проходит твоя учёба? Надеюсь, ты получишь диплом с отличием. А что у тебя на пальце? Этот перстень тебе Флорестелла подарила? Мило-мило, огненные опалы очень хорошие камни и ценятся на рынках Эвдона. У моей жены хороший вкус. А что по поводу торговцев специями? Где отчёт о прибыли за прошлый месяц? А полугодие? Мне нужны бухгалтерские книги за три последних года, хочу узнать, куда делить те два сибра, которые нам должен был постул Димаксис за партию кофе!» И опять деньги-деньги, дела-дела. А как Флорестелла попросит пойти с ней на турнир, так: «Любовь моя, у меня полно работы», и с ней иду я. Прогуливаю занятия, получаю штраф и иду. Ты знаешь, что такое штраф в Коллегии? Это когда ты гнёшь спину в библиотеке, опечатывая старые, никому не нужные отчёты под нескончаемое бу-бу-бу смотрителя о его молодости, когда молодые люди были куда вежливее и уважали стариков. Казначеем отца должен был стать брат, а мне бы ксифос поострее да быка с вот такими рогами, – Керро руками показал, с какими. – Я в прошлом году едва не попал на тавромахию, хотел взять Гнева, да отец поймал у Креста, дал по шее и на месяц запер в замке.

– И правильно сделал, – нравоучительным тоном заметила Валеска. – Тебя бы убили на арене.

– Зато хоть какое разнообразие, – не согласился студент. – Вот посидела бы в Коллегии хотя бы денёк, поняла бы, что там и как. Это скучнейшее место на свете. Зато Эсти приезжает ко мне в полдень и привозит еду. У нас на обед подают только пшеничную кашу без масла и воду, чтобы будущие казначеи не приучались к изыскам – мы же служим казне и не должны блюсти свои интересы и нужды, вот все и ходят угрюмые, а твоя сестра меня балует.

Керро грустно улыбнулся. Они замолчали. Из окна, что выходило во внутренний двор из детской, раздавался взволнованный голос графа Урбино. Слов не было слышно, но интонация, с которой говорил отец, привлекла внимание юноши. Прозвучало приглушённое ставнями: «Я не позволю!»

«Чтобы отец и кричал?» – подумалось юноше с тревогой.

По всей видимости, Виттория-Лара поспешила доказать, что Паучихой её прозвали не ради красного словца. Кто-то внутри Керро, пока не знакомый ему, насторожился. По коже скользнул неприятный озноб.

Валеска, прикрыв глаза, что-то тихо мурлыкала себе под нос, явно увлечённая мечтами. Керро прислушался, но больше ничего не услышал. Может быть, ему показалось или те явно выкрикнутые отцом слова не имели никакого отношения к угрозам? Из окна, которое будущий казначей продолжал сверлить внимательным взглядом, донёсся женский смех, заговорили двое мужчин. Керро пожалел, что не может карабкаться по голым стенам, как летучая мышь, чтобы подслушать. Нет, похоже, ссора, которую нарисовало буйное воображение мальчишки, больше не разгоралась. Видимо, отцу и Шенойской Паучихе удалось прийти к решению, которое удовлетворило обе стороны. В груди разжался нервный ком. Мурлыканье сверху стихло.

– Уиньк! – загорелая рука снова предприняла попытку дотянуться до очередной завитушки бастарда графа Урбино.

– А вот и нет! – рука несостоявшейся жертвы покушения перехватила тонкое запястье. Скучная книжка оказалась безжалостно отброшена в апельсиновый куст.

– Попалась? – Керро потянул Валеску на себя. Девушка схватилась за ветку второй рукой в попытке удержаться на дереве.

– Ай, пусти!

– Не пущу.

Юноша вскочил на ноги, подпрыгнул, обхватил прыткую девчонку за талию и сдёрнул с дерева.

– Ой! – засмеялась она, когда они вместе плюхнулись на траву, быстро поднялась на корточки, кинула в противника упавшие черешни, подхватила юбки и опрометью кинулась к дорожке. – Не поймаешь!

Керро бросился в погоню.

– Поймаю.

Смеясь и вереща, распугивая слуг, они побежали через двор к фонтану в виде двух ундин и черепахи, который выпирал из стены.

– Не догонишь, не догонишь!

– Догоню!

Валеска резко сменила траекторию у чаши фонтана, вскочила вверх по ступенькам и побежала вдоль балюстрады внутренней галереи. Керро перепрыгнул через ступеньки, не уступая бегунье в прыти.

– Эй! – он едва не схватил Валеску за атласную юбку, но путь преследователю преградила внезапно вывернувшая из дверного проёма в коридор кухарка, несущая большую корзину с виноградом. Едва увернувшись от столкновения, которое неминуемо бы кончилось катастрофой, извинившись и откланявшись оскорблённой безрассудностью молодёжи женщине, Керро снова кинулся наверстывать утраченную возможность быстро закончить погоню. Валеска обернулась и, убедившись в собственном преимуществе перед застигнутым врасплох преследователем, высунула язык.

– Догоню-догоню! Три сибра, что догоню!

– Пять, что не догонишь! У меня ноги быстрее! Ой!

Со всего разбега она врезалась во что-то мягкое и плотное. Послышалось отчётливое ругательство, похлеще увиденного в книге Керро. Высокая тёмная фигура, в которую влетела раззадоренная игрой девчушка, покачнулась, едва устояв на ногах.

– Осторожнее!

Голубые глаза испугано посмотрели наверх.

– Простите, ми… ми сантин Монтонари…

Загорелые щёки вспыхнули, как алые розы. На скулке отпечатался рельеф монетки-пуговицы.

Девочка спешно поклонилась.

– Сенья Валеска? – казначей короля заметил отметину на лице девчонки и ответил на учтивый, хотя и неуклюжий реверанс. – Вы не ушиблись?

Вопрос был задан очень формально.

– Я?..

– Вот и попалась! – Керро шлёпнул обнажённое плечо Валески. – С тебя три сибра. Ой, добрый день, ми сантин Монтонари, – не успев отдышаться, но почтительно он поклонился будущему коллеге. – Спасибо, что поймали её для меня.

– Рад услужить, ми сантин Гримани, – ответил Сальвадор, не сильно похожий на обрадованного такой редкой возможностью.

– А я думала, вы уже уехали, – ещё больше покраснела Валеска, задыхаясь. – Я видела, как седлали вашу лошадь.

– Я тоже думал, что уже уехал, – ядовито ответил хранитель казны. – А потом кто-то дал моей лошади редьку, и теперь придётся ждать, когда у неё закончится несварение.

Юноша засмеялся.

– Как ваши успехи в Коллегии? – спросил Сальвадор, не понимая причину его внезапного веселья.

Смех мгновенно прекратился.

– Понятно, – без лишних уточнений догадался казначей. – Вы же учитесь на втором курсе?

– Да, – кивнул студент. – Заканчиваю.

– Значит, в следующем году вас будет вести профессор де Си?

Керро снова кивнул.

– А что?

– На его лекциях всегда садитесь на средние ряды. Он не любит ни тихонь, ни подлиз. На экзамене старайтесь цитировать книги по его предметам и указывать, откуда та или иная цитата. Половину этих авторов он учил сам и считает себя их вдохновителем. У профессора Гальяго внимательно читайте сноски на полях. По ним он задаёт уточняющие вопросы на экзаменах. И прекратите драться. Старшекурсникам такое не прощают.

– Спасибо.

– Нравится учиться?

– Если честно, то лучше бы отец отдал меня в архонты, – признался Керро, сам не зная, шутит он или говорит чистую правду.

Монтонари едва заметно кивнул. Юноша покраснел, пожалев, что ляпнул не подумав.

– Я имел в виду…

– Я знаю, что вы имели в виду, – по лицу Сальвадора было сложно понять, произвели ли на него необдуманные слова мальчишки ошеломляющий своей наглостью эффект. – На втором курсе я тоже так думал. После экзаменов будет легче.

– Если до них я не сбегу куда-нибудь в горы. Последнее время мне кажется, что уж лучше жить отшельником где-нибудь среди холмов Пустодола и питаться подножным кормом, чем учить статистику продаж мёда с полей Аквамариновой бухты за последние десять лет. А вы виделись с отцом?

– Да, до того, как он пошёл к графине.

– Вы говорили о новом короле? О нём сейчас все говорят.

– В основном, – не делая секрета, признался казначей. – Кто, что, откуда взялся. Многих сейчас интересует его персона. Сплетни сплетнями, но вашему отцу хотелось узнать информацию о нём из первых рук.

– И какой он? – заинтересовался Керро.

Сальдо мотнул головой, показывая, что хочет пройтись. Польщённый тем, что его как равного себе вызвали на беседу, второкурсник кивнул. Троица прогулочным шагом двинулась вдоль галереи.

– Пока сложно судить, – признался хранитель казны. – На первый взгляд…

Он не успел договорить. Валеска, не желая плестись позади, втиснулась между мужчинами и подхватила их обоих под руки.

– На первый взгляд, человек он неплохой, но рядом с ним его мать.

– А правда, что армию Теабран получил от тёмных сил? – неожиданно встряла в разговор Валеска, не желающая, чтобы мужчины игнорировали её присутствие, говоря о политике.

– Не понял, – будто смутился от мракобесного предположения Сальвадор.

– Говорят, в его армии все солдаты на одно лицо. Это ведь так?

Керро не сдержал хохота.

– Конечно, это называется маска. Они носят маски с чёрными глазницами, которые полностью закрывают лица, как Ловчие, вот потому они и одинаковые.

– Я не глупая, я знаю, что такое маска, – надула щёки Валеска. – Но я слышала, что и под масками они одинаковые.

– Кто говорит?

– Неважно, я слышала разговор одних торговцев, которые прибыли из Паденброга.

– Нашла кого слушать – суеверных неучей. Они и на рыночную площадь не выходят, не обернувшись трижды на пороге и не съев щепотку тёртого перца, – иначе же торговля не заладится.

– А вы видели их без масок, ми сантин Монтонари? – Валеска подёргала Сальдо за рукав. – А Огненосцев? Говорили с ними? Правда, что ими руководит двуполый человек? Я слышала, что это и девушка, и юноша, и всё в одном лице.

– Такого не бывает, – фыркнул Керро

– Согласен, – поддержал его разумные сомнения казначей.

– А вот в Скорпионьей норе однажды родился ребёнок двух полов, – голубые глаза вдруг широко распахнулись. – И рос он быстрее обычного, и зубы у него были с рождения. А когда архонт читал над ним Раду Иммар, он начал изрыгать пламя и слизь. А если он был проклят повитухой?

– Байка, – поспешил развеять суеверную уверенность Валески юноша. – Проклятые слизь не изрыгают. Это давно известный факт.

– И вовсе это не смешно. Так вы общались с этой Гарпией? Видели её… его лицо?

– Нет, – повертел головой Сальвадор, подумывая попросить шуструю дочку графини Шеноя не стискивать его локоть с такой силой, будто ослабь она хватку, он убежит. – Я был лишён такого удовольствия. Мне хватает общения и с её светлостью Улиссой.

– А что она?

Сальвадор повёл бровью, подбирая слова.

– Зла, обижена, амбициозна, чрезвычайно набожна и очень сильно влияет на внука. Даже если Теабран не захочет доказывать законность своих притязаний на трон железом и кровью среди непокорных графов, под её влиянием он вполне может устроить вторую ночь Унганн-Геде.

– Думаете, может дойти до такой крайности? – усомнился Керро. – Мы же не дикие племена.

– До того, как кирасиры вырезали пятнадцать тысяч баладжеров, люди тоже так думали. Поэтому лично я бы принял во внимание возможность и такого развития событий.

– Вы намекаете на моего отца?

Троица приостановилась. Землистое лицо Сальвадора оставалось непроницаемым, только тонкие губы чуть дрогнули.

– Трудно не брать в расчёт его весьма прямолинейный отказ от присяги на верность Теабрану. Отчасти в том, что сейчас происходит между вашим отцом и Витторией-Ларой, есть моя вина. Мы говорили сегодня утром, я высказал ей некоторые свои измышления, которые, по всей видимости, произвели на неё впечатление и привели её к определённого рода выводам на сей счёт.

– Она ему угрожает? – догадался Керро.

– Согласен, не все методы графини отличаются корректностью по отношению к оппоненту.

Керро едва сдержался, чтобы не назвать мать Валески шлюхой.

– Значит, угрожает.

– Не могу спорить, я не подслушивал.

Юноша стушевался.

– Сантин Гримани, просто поверьте, вашему отцу лучше не идти на конфликт и преклонить колено. Так будет лучше для всех. В политике гордыня неуместна.

– Не согласен, – категорично возразил юноша.

Серое лицо казначея вытянулось, красивые глаза озадаченно посмотрели на мальчишку.

– Нет и нет! – с горячностью, свойственной молодости, повторил Керро. – Мой отец прав. Нельзя ему присягать. Это погубит всё, во что мы верим.

– И во что же вы верите?

– В истину, – зелёные глаза загорелись огнём борьбы за правое дело. – Теабран – Ложный король, по происхождению и по сути. Вечера, вот кто должен был получить корону. Только она! Я её знал, мы в детстве дружили, она приезжала к нам по пути в Эквинский замок после изгнания. Она нравилась отцу, он называл её королевой по крови, а Теабран её убил. И теперь отец должен преклонить колено перед ним? Нет! И я буду настаивать.

Сальвадор внешне остался совершенно равнодушен к пылу юного идеалиста.

– Боюсь, когда над вашей головой зависнет топор палача, вы быстро пересмотрите значимость своих детских привязанностей.

– Нет! Она королева, – настоял Керро, – и всегда ею будет!

– И она мертва, – привёл разумный довод казначей.

– И пусть, – снова возразил юноша. Его смуглые щёки вдруг вспыхнули, как два граната. – Зато она была настоящей. Чёрт возьми, она оседлала быка! А Теабран такое сделал?

– Боюсь, ми сантин Гримани, в нынешней реальности это очень слабый аргумент, – посмешил Сальвадор успокоить всполошённого посягательством на свою святыню юного борца за справедливость. – К тому же, я слышал, Теабран вообще подумывает упразднить тавромахию.

– Что?! – воскликнул Керро. Высокий лоб покрыла испарина. – Но тем самым он лишит Ангенор его сути!

– Всё меняется, и суть в том числе.

– Я не согласен! – вознегодовал Керро. – Прошу меня простить, сантин Монтонари, но вы не чувствуете себя предателем? Перед тем как присягнуть Теабрану, вы хотя бы сомневались, что поступаете не наперекор собственной совести? Родители королевы Суаве были первыми, кто склонил голову перед Ложным королём. Их дочь вынуждена прятаться в горах, потеряв всех детей, а они уже улыбаются самозванцу. Граф Ревущего холма принял присягу, хотя его дочь замужем за легатом, которого пытают каждый день. Вы служите тирану, который покалечил вашего брата! Все вы в одну секунду отреклись от родных. Я один считаю, что так делать нельзя?

– Смею уточнить, что казначеи служат не королям, а казне, – спокойно возразил Сальвадор. – Но ваш пыл мне понятен. Мне тоже когда-то было шестнадцать.

– Нет, не понимаете!

– Нет, понимаю, – настоял хранитель казны. – Но ваше возмущение преимущественно бесполезно. Теабран, ложный он или нет, единственный король, которым мы располагаем, а армия его, поверьте, действительно так огромна, как о ней говорят. Может быть, в ваших глазах я и не выгляжу человеком высокой морали, зато я неплохо считаю и сравниваю. Если Теабран направит на Лагримону Ночную Гарпию и армию Огненосцев, у вас и вашего отца, при всей вашей личной верности покойной принцессе, не будет ни единого шанса выжить. И расстанетесь вы с вашей гордостью в тронном зале под аплодисменты придворных или под руку с ней окажетесь на плахе, будет зависеть только от вас.

– Тогда лучше оказаться на плахе! – гордо заявил Керро и, желая оставить последнее слово за собой, высвободил рукав из цепкой ручки Валески, чтобы уйти, но хранитель казны не дал ему этого сделать.

– При всём моём уважении, сантин Гримани, – осадил его прыть казначей, – вам ещё никогда не выносили смертный приговор, а я уже видел людей, которые дрались за свои убеждения и отказывались от них за минуту до того, как взойти на эшафот. Вы сами ещё не знаете, от чего отречётесь за секунду до смерти.

Оба замолчали. Валеска робко поглядывала на друга, прижавшись к руке Сальвадора.

Керро понял, что проиграл.

– Прошу меня извинить, отец уже наверняка меня ищет.

С этими словами он наспех откланялся и поспешил удалиться, неся на плечах весь груз оскорблённой чести бастарда.

Глава 9 Ведьмы

– Отпустите! Отпустите! Прошу, пожалуйста, не надо!..

Крик прервал глухой удар топора о плаху. Озябшее худенькое тело девушки в одной холщовой замызганной рубашке вздрогнуло, руки в последнем рефлексе дёрнулись к шее. Задрожали, царапая перерубленный позвоночник, сбитые пальчики. Голова, отделённая от тела, с мерзким хлюпом стукнулась о мёрзлые доски и покатилась к краю покрытого коркой льда эшафота. Тело в последней конвульсии сжалось, замерло и обмякло.

Продрогший до костей мальчишка – помощник палача, который со скучающим видом ковырял в носу на самом краю залитого кровью помоста, спохватился и успел подставить ногу, чтобы голова не упала на землю, где к ней уже тянула руки толпа, готовая прорваться сквозь круг из воинов кадерхана и вырвать испачканные кровью волосы казнённой, чтобы сделать из них амулеты от ведьминого глаза.

Глядя на их выпученные от желания урвать вожделенный кусок плоти, глупые, как у кур, глаза, мальчик нагло хмыкнул и сплюнул себе под ноги. Ещё не хватало, чтобы суеверная темнота расхватала некогда красивую головку на кусочки бесплатно. Мальчик слышал от своего пьяного вдрызг головотяпа, когда тот надирался накануне в корчме, что он не продаст ни единого волоска колдуньи меньше, чем за саргон за пучок толщиной с горошину, а унцию крови – и вовсе загонит за пять, и то по договорённости только местным повитухам, которые, по слухам, за отдельную плату подкладывают пузырьки драгоценной крови роженицам под подушки, чтобы плод не застрял на выходе из утробы. А уж череп… Череп, он слышал тогда же, у прилавка, уйдёт не меньше, чем за три десятка серебряных монет с оттиском медвежьей морды одной личности, чья репутация в Таш-Харане не оставляла сомнений в том, что ремесло её и казнённой ведьмы было одним и тем же.

Местные бабки говаривали, что нет способа связаться с потусторонним миром и покойниками, застрявшими в Междумирье, лучше, чем обваренный в кипятке череп обезглавленной на полнолуние чародейки. Рубашку казнённой, как сказала жена палача, она порежет на лоскуты для новорождённых как оберег от детской смерти, верёвки с ног продаст местным купцам на удачу, а прокажённым – от язв. Прах, который останется от тела убитой после сожжения, уйдёт местным девкам, желающим подсыпать его в пиво женихам, чтобы те забыли соперниц, а собранная накануне казни моча – их мамкам, чтобы отвадить мужей от бутылки. И мальчишке хороший процентик от сделок достанется, чтобы не болтал о тайных сделках своего учителя на углах. Казни ведьм в Касарии были весьма прибыльным предприятием для заплечных дел мастеров, но самрату, конечно же, о талантах торговца своего палача знать было незачем, ведь у того нет никакого желания пополнить ряды безголовых.

Когда помощник оттащил тело в сторону и оставил на краю эшафота, двое других, держа за вывихнутые из суставов плечи, подняли на помост вторую приговорённую к смерти. Толпа возбуждённо заулюлюкала, загалдела. Этой казни ждали больше всего. Поговаривали, что из двух эта была самой главной колдуньей, и что именно она стояла за снежной бурей на прошлой неделе, и именно она навела мор на кур и овец на прошлой луне – знай ожидай всякого ужаса, когда головка отделится от плеч.

На лице девушки остались следы от белой и золотой краски, пальцы все были переломаны, вырваны ногти, ноги после дыбы волочились по доскам. На лицо самая обычная, даже чем-то симпатичная – по крайней мере, была до недавнего времени. Палач посмотрел на девицу:

– Мать твою перемать!

Девка оказалась острижена почти под самую кожу. А ведь знал, знал, что неспроста она вчера ночью перешёптывалась с одним из стражников. Видать, заплатили ему, чтобы остриг он головушку, чтобы волосы палач не распродал после казни. Жаль, такой товар пропал. Ох, как жаль! Волосы-то были длинные, кудрявые и золотые-золотые, совсем не как у касариек. Такие бы ушли по два саргона за пучок, не меньше. Палач харкнул в девчонку с видом, будто она его обокрала.

Девушка не кричала, а только стонала сквозь зубы, сжатые судорогой. Бросили на плаху, прижали голову к колодке, потому что встать на колени она не смогла. Видать, совсем разбили ей позвоночник, что и пошевелиться не может. Руки свесились по бокам, как верёвки. Она не сопротивлялась, даже не шептала своих заклинаний. Просто лежала с неестественно выгнутым позвоночником и смотрела перед собой сквозь редкий, сыпавший с неба снег в окно в серой стене Таш– Харана, на белое лицо женщины, что стояла там, словно призрак. Окровавленный топор взмыл вверх. Призрак исчез. Удар. Стриженая голова упала на доски. Толпа замерла и огляделась.

– И всё?

Никаких чудес момент её смерти никому не явил. Не последовало ни грозы, ни молний, не поднялась и вьюга, из-под земли не вырвалось ни всполоха так всеми ожидаемого пламени, ни рокот не спустился с небес. Всё прошло тихо. Обычно. Толпа разочарованно загалдела, затопталась на месте.

– Расходитесь! – скомандовал Гзар-Хаим, придерживая перевязанную руку, и кивнул палачу. Народ послушался приказа и медленно потянулся с площади, обсуждая увиденное и описывая такие подробности, подмеченные или выдуманные, что, уже разойдясь по домам, и сам поверил собственным выдумкам: и про огненный всполох, что вырвался из-под земли, когда головка стукнулась о помост, и про гром, который вроде как слыхали, и даже про то, как местный дурачок, что глядел на ведьму из-за повозки с навозом, вдруг начал биться в конвульсиях, проклятый последним ведьминым словом, выкрикнутым за секунду до смерти.

Когда толпа разошлась, трое воинов кадерхана, повинуясь приказу своего предводителя, скинули обмёрзшие тела в тележку, срезали ножами рубашки и верёвки и небрежно набросили на трупы грязное покрывало.

– Самрат приказал похоронить отдельно, – сказал Гзар-Хаим, протягивая алчущему быстрой наживы палачу корзину с головами и снятыми с тел тряпками. – Не сжигать.

– Конечно, похороню, начальник, – с жаром пообещал палач, прижав к груди вожделенную добычу. – Как пить дать сегодня же закопаю у склона, начальник. Далеко от честных людёв. Проклятые души!

И исчез, как и не было. Мальчишка-помощник обернулся на испачканную свежей кровью колодку, воровато огляделся по сторонам и, убедившись, что никто не смотрит, достал ножик и принялся счищать густеющую кровь на грязный платок.

Владыка Касарии сидел в своих покоях и смотрел на полыхающий в стене огонь. Комната, которую занимал самрат, была небольшой, намного меньше, чем у его сардари, и тёмной, как подвал. Источниками света ему служили высокое, до самого потолка, и узкое, не шире ладони взрослого человека, окно, которое делило внешнюю стену на две равные половины, и камин во всю боковую стену, от угла до угла, из-за чего, когда слуги разжигали огонь, казалось, что в Таш-Харане начался пожар. Сейчас в длинном камине с яростью горел яркий ненасытный огонь, который жадно пожирал принесённые слугами поленья. Камин пыхал пламенем, как окно в подземелья Малам, и выплёвывал в дымоход пучки огненных мух. Всюду в помещении – на полу, мебели, широкой кровати – были разбросаны шкуры медведей и волков, которых во время охоты убивал сам Тонгейр, а также оленей с куницами, которых из лука подстрелили Сента и Астура, когда им было по двенадцать и обе хотели порадовать отца своими достижениями охотниц. Единственное окно едва пропускало внутрь помещения свежий воздух. Было жарко и невыносимо душно, как в домне.

Самрат сидел у самого пламени, проминая пальцами ног горячий медвежий мех, и думал. Он не чувствовал ни жара раскалённой печи, ни душного горячего воздуха, ни тепла шкур. Ему было холодно. Холодно до смерти. Холодные камни, холодный свет из окна, холодное кресло, холодный огонь… Продрогшие кости выкручивала привычная судорога. Синие замёрзшие руки сильнее вцепились во внутреннюю отделку наброшенной на плечи шкуры. Стеклянные медвежьи глаза сверкали, отражая огонь, как два рубина.

Служанка бесшумно подошла к Тонгейру и поднесла дымящийся кубок, который она только что наполнила из котелка, что висел над огнём в дальней части камина.

– Выпейте, это должно вас согреть. Только не обожгитесь.

Самрат усмехнулся, взял протянутый в учтивом поклоне кубок горячего рома с тимьяном и опрокинул в себя содержимое. Кипяток привычной студёной волной скользнул по горлу в пищевод и желудок. Тонгейр поморщился и занюхал горячее рукавом.

– Вам лучше?

Лицо служанки было расписано как у вдовы, не понять – красавица или уродка, на голове вдовий же капор крупной вязки из дешёвой белой шерсти, закрывающий волосы и шею. По голосу совсем молодая. Платье с юбкой под самую грудь скрывало любой намёк на фигуру. Даже рук не видать под толстыми рукавами по самые расписные запястья.

– Меня не согреет даже лава Китореса, влитая мне прямо в глотку. Подай ещё углей.

Служанка поклонилась и послушно, но с осторожностью, будто подкрадываясь к жерлу вышеупомянутого вулкана, выскребла кочергой из-под золы раскалённые угли, собрала их в железный короб с прорезями и двумя длинными ручками и взяла моток шерстяного сукна, чтобы завернуть грелку и поставить эту конструкцию под ноги своему господину.

– Не надо её кутать, – прохрипел уставший грубый голос, будто самрат был давно и глубоко болен.

– Но вы обожжётесь.

Он жестом показал ей поставить железную грелку ему под ступни, как есть. Служанка повиновалась.

– Вот так хорошо.

На грубом, покрытом жёсткой щетиной лице Тонгейра появилось нечто, отдалённо напоминающее блаженство.

– Значит, проклятье – правда? – спросила служанка. Кажущиеся в темноте чёрными, как гематит, глаза, подведённые серыми полосами от висков до переносицы, внимательно смотрели на владыку. – Исидея, Гата, озеро Нетающего Льда?

Самрат растянул синие губы в улыбке. Из окна подул ветер. В комнату ворвался пучок снежинок, мгновенно растаявших от тепла.

– Закрой.

Девушка, прихрамывая, подошла к окну, дёрнула за шнур, идущий вдоль по стене, и сверху вниз опустился толстый отрез стёганой ткани. Поток прохладного свежего воздуха, в котором отчаянно нуждалось разогретое, как печь кузнеца, помещение, прекратился.

– Вот так.

– Что мне ещё сделать для вас, самрат? – невысокая фигурка в бесформенном платье замерла у стены в ожидании приказа.

– Кто ты? – спросил Тонгейр, обведя фигурку взглядом сверху вниз. – Я тебя раньше не видел.

– Нергуй-Хаан попросила меня заменить вашу постоянную служанку. Она подхватила лишайную лихорадку и слегла. Лекарь даёт ей не больше трёх дней. Меня зовут Надашди.

– Подойди, сядь, – Тонгейр взглядом указал ей на пол рядом со своей ногой.

Девушка подошла тихо, словно на цыпочках, села у ноги самрата и поправила шерстяную накидку, которой тот укрывал замёрзшие ноги.

– Дулма Надашди, значит, – Тонгейр скрестил руки на груди, разглядывая взопревший, выбеленный краской лоб.

– Нохой, – исправила самрата прислуга.

– Нохой? – низкий покатый лоб разрезали морщины. – А раскрашена как вдова.

Служанка растерялась и тронула лицо.

– Простите. Мой муж погиб совсем недавно, я ещё не привыкла. Вы правы, я – дулма.

– Когда он умер?

– Месяц назад.

– Как?

– Его загрыз медведь, когда мы отправились в лес за кислицей. Унюхал еду в его сумке, был голоден, напал. Я убежала, он нет, – тёмные глаза с грустью смотрели в пол. – Так я стала дулма Надашди.

Самрат молчал. Недоверчивый взгляд изучал разукрашенное до неузнаваемости лицо.

– Кислица, значит? И откуда ж ты такая? Кислица не растёт в этих местах.

– Да, я не отсюда, – кивнула Надашди. – Мы жили в деревне около Звёздного Чертога. Оттуда я родом.

– То-то, смотрю, говоришь ты нечисто.

– Прошу прощения, самрат.

Тонгейр махнул на девушку рукой и растёр холодный лоб.

– Надашди, Надашди, – задумчиво произнёс он. – И давно ты в Таш-Харане?

– Всего неделю.

– Хм, и уже прислуживаешь мне? Быстро ты добралась от Звёздного Чертога аж до самратской ноги.

– Нергуй-Хаан добрая. Она увидела меня на рынке, у меня не было денег купить даже кролика. Она предложила мне работу на кухне.

– А могла бы пойти в Миртовый дом. Там всегда нужны молодые и опытные.

– Единый Бог не поощряет такого! Я лучше бы умерла с голоду, чем начала торговать собой. Я хочу получить душу и никогда не опущусь до греха!

– Тише-тише, ты, – поторопился успокоить Надашди самрат, несколько обескураженный праведной яростью служанки в ответ на его колкость.

– Извините, самрат, я… я погорячилась. Извините. Мои родители были религиозны и против Миртовых домов. Совсем.

– Всё хорошо.

Они замолчали.

– Так ты, стало быть, сама согласилась прислуживать мне? – Тонгейр жестом приказал снова наполнить свой кубок горячим ромом.

– Да, – кивнула служанка, исполняя молчаливый приказ. – Когда Нергуй-Хаан сказала, что Юункан заболела и что вам нужна новая служанка, всё на кухне замолчали, начали переглядываться. Кто-то предложил тянуть жребий. Я посчитала, это глупо и недостойно, и вызвалась сама. Почему они вас боятся?

Самрат громко засмеялся и пригубил рома.

– Ещё бы им не бояться, когда трёх предыдущих слуг я приказал обезглавить, а четвёртая предпочла заразиться лишаем и сама отправиться на тот свет, лишь бы я до неё в конце концов не добрался.

– Те девушки сегодня?

– Ага.

– А почему вы приказали их казнить? – девушка снова сидела у ног своего владыки, с присущей касарийкам скромностью сложив руки на животе.

Тонгейр молча наблюдал, как тонкие серые и чёрные линии на лице новой служанки вьются симметричными узорами по её скулкам, подчеркивая умные заинтересованные глаза, глядел на замазанные белилами полные губы, красивый, хотя и с небольшой горбинкой носик с полосами, идущими от внутренних уголков глаз.

Он протянул руку и провёл большим пальцем по остренькому белому подбородку Надашди.

– Всегда удивлялся, сколько времени нужно вам, женщинам, чтобы так разукраситься? Даже свою жену я никогда не видел с чистым лицом. Хм… Красота касариек поистине удивительный феномен. Она подобна загадке, которая прячется за слоями белил и полосами краски, как тайна, которую хочется раскрыть и оставить сокрытой.

– Они были ведьмами? – Надашди не отстранила лицо, безропотно позволяя самрату задумчиво водить пальцем по её лицу. – Служанки.

– Да, – самрат тронул выбеленную губку. – Их поймали на кладбище. У обеих в руках по корзинке с костями младенцев. Кто знает, для чего они их собирали? Уж не для чего-то хорошего. Обе врали, что это куриные кости, которые они несли голодным псам, но я ведьм узнаю с полувзгляда, а пытки делают всё остальное. Мука вовсе не обязана быть изощрённой, чтобы ведьма призналась, но иногда, как с той второй без волос, даже пытарю приходится придумывать что-то эдакое, чтобы развязать чародейкам язык. Знай, Надашди, истинный Бог всегда даст невиновной сил выдержать даже самую жуткую боль, а Малам покидает своих прислужниц за секунду до признания. Та, первая, созналась в колдовстве, едва её окунули голую в прорубь, а вторая терпела до полуночи. Дай-Гуру пришлось переломать ей все кости в позвоночнике прежде, чем она признала вину.

– А если бы она промолчала?

– Тогда он бы её убил – из милосердия, разумеется, и она бы получила душу как мученица. Но девка предпочла остаться с Блудницей. Вот теперь и сидит у её ног, облизывает туфли из кожи нерождённых – и будет лизать целую вечность.

На улице послышался шум. Кричали воины кадерхана, послышался военный клич. Служанка вздрогнула и посмотрела в сторону окна.

– Не пугайся, – успокоил её самрат. – Это Гзар-Хаим собирает всех на площади.

– Вчера я обрабатывала рану у него на руке. Он сказал, его укусил горный волк, когда он с воинами возвращался из кузни у Китореса с новым оружием.

– Так повязка – твоя работа?

– Моя.

– А он мне не говорил. А что волк?

– Гзар-Хаим отдал его шкуру Нергуй-Хаан на отделку сапог для ваших дочерей.

Самрат хмыкнул.

– Принеси ещё рома.

Его задумчивый взгляд устремился в дальний угол комнаты, где на грубом столе из куска гематита на сшитых вместе шкурках белок стояло шесть круглых урн из чёрного мрамора с белыми и золотыми прожилками. Надашди как-то, идя по коридору, видела, как Тонгейр подходил к этим ёмкостям и клал руку на каждую из них, молча проводя пальцами по отполированным крышкам.

– Что в них? – нерешительно спросила она, отследив отрешённый, обращённый внутрь взгляд.

Самрат молчал. Пляшущий в камине свет играл на его жёстком, словно выдолбленном в камне лице и отбрасывал на стену причудливую тень. Он молча поднял руку, чтобы служанка замолчала, и показал на свою правую ступню.

– Разотри.

– А ром?

– Оставь.

Служанка кивнула и сунула обе руки под покрывало к щиколотке самрата. Его нога была холодной и сухой, как у покойника.

– У тебя тёплые руки.

Надашди скромно улыбнулась, отвела взгляд в сторону и начала разминать ледяную стопу.

Было тихо, как в гробнице, только огонь уютно потрескивал в камине. Надашди смотрела вниз и не видела, как взгляд самрата перешёл с урн на неё. Служанке было невыносимо жарко и душно. Дешёвая шерсть нагрелась от огня, жгла и щекотала кожу. По спине струйками тёк пот и собирался в пятна на одежде. Дышать!.. Хотелось поскорее закончить работу и высунуться в окно, подставив лицо ветру и снегу, и вдохнуть морозной свежести касарийского вечера, но на её лице не проявлялось даже намёка на какое-то недовольство.

По пересечённому полосками виску побежала дорожка пота. Торчащие из-под капора тёмные волоски – то ли чёрные, то ли русые, то ли пепельные – скрутились в кудряшку, которую захотелось накрутить на палец.

Самрат наклонил голову набок. А ресницы у Надашди – длинные-длинные, до бровей, загнутые, тёмные. Только нос с горбинкой, как мозоль после побоев. Видать, побивал её муженек, прежде чем медведь обглодал его косточки, и шрам небольшой под краской у губы видно и на виске.

Побивал, ох и побивал. Знать, и на теле у неё таких шрамов с десяток, не считая тех, что на стопах её появились до свадьбы.

Надашди подняла глаза и заметила, как самрат любуется ею. Засмущалась, улыбнулась, отвернула лицо.

Вдруг Тонгейр поднял голову и прислушался.

– Что-то случилось?

– Она идёт, – с горечью произнёс самрат. – Я слышу шорох её юбок.

– Кто?

Дверь в душные покои с тихим скрипом отворилась, словно сама по себе, из коридора пахнуло морозной стужей и запахом сырости вперемешку с горячей смолой. Комната внезапно наполнилась странным ощущением, будто внутри неё вздымалась тяжёлая океанская волна, мощь, густеющая в полумраке. Воздух стал осязаем. Огонь в камине вдруг заискрился, заплясал, извернувшись в ярком всполохе странных фигур. Затрещали поленья.

Самрат не обернулся.

Надашди поспешила встать, поправила юбку, поклонилась хозяйке, попятилась назад и осталась стоять у сундука с покорно опущенной головой.

Выбеленная краской рука с длинными пальцами легла на плечо Тонгейра.

– Явилась.

Перстень из колчедана, нанизанный на указательный палец, сверкнул в свете пламени.

– Я знаю, что ты приказал палачу отсечь головы обеим только со второй попытки, но, как видишь, послушал он меня.

Меганира обошла мужа спереди. Белые холодные пальцы скользнули по щетинистому подбородку.

– Заплатила ему?

– Нет.

– Его право, если хочет работать бесплатно, тут я ему не хозяин, – пожал плечом самрат, выражая полное безразличие к решению палача.

– Нет, – медленно помотала головой сардари и нагнулась.

Сапфировые, страшные, будто в них жило само Зло, глаза ведьмы оказались напротив глаз Тонгейра. Широкие зрачки смотрели на него, как две дыры, на дне которых шевелился умирающий зверь. Озноб прошиб плоть самрата, в груди до боли сжался комок. Надашди увидела, как он изменился в лице. Решительность, уверенность и наглость в одно мгновение уступили место испугу и бессильной злости.

– Нет, – тихо, почти промурчав, как ласковая кошка, повторила сардари.

Голос её был полон сумрака и власти.

– Ты снова допускаешь одну и ту же ошибку, моя любовь. Ты пытаешься всем доказать, насколько велик Тонгейр Свирепый, Сын Трона. Насколько он силён и жесток. Ты убиваешь, мучаешь и предаёшь. Ты великий воин, бесстрашный правитель. За время своего правления ты замучил и сжёг больше ведьм и колдунов, чем живёт во всем Ангеноре. Но я Дочь Трона. В моих жилах течёт кровь Иинмарин и Чарны. Ты можешь унижать меня, оскорблять в присутствии других правителей и королей, пускать им пыль в глаза, и я позволю тебе почувствовать твоё величие, но помни, любовь моя: меня твои люди боятся больше.

Глава 10 Ягнята, гарпии и змеи

Он пришёл рано утром. Вошёл тихо, осторожно ступая по ковру совсем без шума, словно по воздуху, как привидение, тайный любовник, а единственным звуком, что выдал его присутствие в покоях, был шорох плаща. Алая накидка Ловчего свисала с его плеч, отражая яркий луч восходящего солнца, пробивающийся в её комнату сквозь мозаичное окно с толстыми стёклами.

Железная набойка на каблуке едва слышно стукнула о каменный пол.

– Ясна…

Звук его голоса, низкий и нежный, коснулся её ушка, как перо, и растворился в неге тёплого утра. Однако именно этот исчезающий шёпот, шелест вырвал принцессу из полудрёмы, тёплой и томной, в которой она пребывала, словно плывя по поверхности озера, нагретого летним солнцем рядом с покрытым цветами берегом.

– Ясна…

Не ответила. Сделала вид, что всё ещё спит. Замерла, выжидая, пока он подойдёт ближе и сядет рядом с ней на кровать. Длинные светлые ресницы подрагивали. Он медленно подошёл и сел с самого края, уверенно опершись рукой о перину за спиной принцессы.

– Ясна…

Нагнулся. Чёрные волосы защекотали обнажённое плечо и шею. Плавное горячее дыхание скользнуло по щеке и ресницам. Она улыбнулась, медленно перевернулась на спину и сладко потянулась.

Влахос осторожно положил руку ей на ключицу, скользнул по груди. Ясна запустила пальцы в его волосы. Он нагнулся и поцеловал её в губы. Она выпрямилась, голые руки нежным обручем обхватили шею мужчины, который уже настойчиво искал под одеялом путь к её бедрам. Губы скользнули по шее. Она, не избегая его ласк, выгнула спину. Доспехи Ловчего были скользкими, как зеркало, и холодными. Он поднял лицо и посмотрел на неё.

Испуг ударил её по лицу, как пощёчина. На неё смотрели ледяные глаза предателя и убийцы.

Ясна вскочила на кровати, будто её укололи иголкой. Солнце за окном стояло уже высоко. Холодный липкий полдень или даже позже.

Огляделась.

Комната была пуста. Призрак вожделенного когда-то, будто в прошлой жизни, мужчины растворился в воздухе, как отравленная дымка, мираж. За дверью громко чихнул стражник, звякнула медная насадка на древке алебарды. Раздался шум, возня. Она настороженно прислушалась. Замок с лязгом открылся, дверь отворилась.

В комнату не вошёл, влетел Влахос Бродяга, решительно приблизившись к заложнице короля.

– Проснулась?

Ясна натянула на плечи одеяло и вжалась в спинку кровати. В проёме мелькнула рука стражника, ухватилась за медную ручку и захлопнула дверь. Они остались наедине.

– Что тебе надо? – испуганные то ли светло-зелёные, то ли голубые глаза, – Влахос никогда не придавал их цвету значения, – уставились на мужчину.

– Не передумала?

Понятно.

– Я не знаю, где он, – тихо произнесла она, с опаской следя за каждым движением Ловчего и улавливая исходящую от него угрозу.

Подошёл, так же тихо, как во сне, нагнулся.

– Врёшь! – прошипели тонкие змеиные губы.

«Сейчас он меня ударит», – шевельнулось в груди тревожное предчувствие. Замахнулся. Ясна вжала голову в плечи, извернулась ужом, соскользнула с кровати вместе с одеялом и юркнула в угол.

Ээрдели оскалился, перешёл в наступление.

– Не надо!..

Бледная рука вцепилась в белокурые волосы, подняла девочку на ноги.

– Не сметь!

Швырнул на кровать. Змеиная маска Ловчего больно впилась краем в бедро.

Забилась, забрыкалась, завопила… Влахос схватил Ясну рукой за лицо.

– Где они?

– Я не знаю, – заскулила она.

– Где они?!

– Не знаю!

Девочка попыталась ударить его – как и ожидалось, неудачно. Рука только хило мазнула по острой скуле гирифорца.

– Нет, знаешь! – Влахос влепил девчонке пощёчину. Та закричала, схватилась за щёку, заплакала. – Ты не можешь не знать! – тряс он её за плечи, оставляя синяки. – Не можешь не знать! Говори. Говори, убью, сучка!

– Нет, не знаю! Мне никогда не говорили, где Грот! О нём знают только мама, отец и легат! При чём тут я?!

Он внезапно отпустил её и выпрямился. Огромный, взъерошенный, потный. Колено в высоком сапоге упёрлось в кровать между двух синюшных ножек. Ясна замолчала, задрожала, прижала к себе одеяло, будто оно как-то могло помочь ей отбиться от мужчины.

Влахос ехидно хмыкнул, окидывая взглядом худенькое юное тельце в лёгкой ночной сорочке, на которое уже давно облизывались охраняющие его солдаты, особенно когда надирались по вечерам. Правая рука смело схватила принцессу под коленом. Нога напряглась, стала как деревянная.

– Пусти, – почти без голоса прошептала Ясна. – Отпусти меня.

– Чтобы ты знала, просто к твоему сведению – ты мне никогда не нравилась. И с прислугой я спал, только чтобы тебя позлить – вы ж на лицо одинаковые. Впрочем, может быть, вы схожи и в другом месте? Хочешь, проверю и скажу?

Он закинул её ногу себе на бедро. Ясна закричала, заверещала, как зверёк, угодивший лапой в капкан.

– Не вопить! – холодные сухие руки стиснули её шею, перекрыв кислород. – Где они! Говори! Легат не мог тебе не сказать, ты ж, мать твою, принцесса! Говори! Или задушу паршивку! Душу из тебя всю глупую вытрясу! Кишки твои вырежу, дрянь ты тупая!

Лицо её вздулось и покраснело от удушья. Пальчики зацарапали руки душителя.

Снова звякнул замок.

– Притормозите, командир, – послышался в стороне скрипучий неприятный голос, принадлежность которого к какому-либо полу было трудно определить.

Влахос обернулся. Покрасневший от натуги, злой.

– Вообще-то отец запретил её душить, она как-никак его племянница. Голубая кровь, белая кость, все дела. Пальчики ослабьте.

Дверной косяк подпирало измазанное ваксой бесполое существо, упакованное по самое не могу в боевые доспехи, и дожёвывало яблоко. Насмешливые серые глаза внимательно смотрели на Ловчего, будто ожидая, что тот, вопреки просьбе, примется насиловать девочку прямо при свидетеле.

– Мне твой папаша не указ, – огрызнулся Влахос, но руки убрал. Ясна закашляла.

– Раз ты послушал его и прекратил выпытывать местонахождение Грота у легата, выходит, что всё-таки указ.

Золотоволосая головка кокетливо склонилась на плечо. Дитя улыбнулось.

– Помоги, – прошептала Ясна, извернувшись на перине, всё ещё не совсем понимая, обращается она к кузену или к кузине.

Дитя оттолкнулось плечом от стены, кинуло огрызок за спину в коридор и, прихрамывая, подошло к кровати.

– Подвиньтесь.

Ээрдели насупился, но слез с девчонки. Ясна, подхватив одеяло, вжалась в уже затёртую спиной спинку кровати, подобрав ноги под подбородок. Дитя изящно, насколько это позволяли относительно сковывающие движения доспехи, опустилось прямо на подушки, отвоевав большую часть кровати, и закинуло ногу на ногу. Золотая головка уютно прислонилась к локтю хлюпающей носом кузины.

Дитя, ничуть не стесняясь щербинки между резцов, широко улыбнулось Ясне.

– Девушки вообще-то не по моей части. Не бойся.

«Кузина, – с облегчением выдохнула Ясна. – И голос ну точно девичий, манеры. И на кровать уселась, как девушка, как Вечера сидела. Девушка, как есть… Значит, хотя бы она меня не тронет».

– Давай лапку, – рука Дитя сама схватила руку Ясны и пропустила липкие от яблочного сока пальцы сквозь её пальцы. – Кузина, а ты знала, что имя нашего Влахоса вовсе не Влахос, м-м? Ээрдели, ты ей не говорил? Ты сядь, сядь. В ногах правды нет.

– В нашем случае тебе лучше обращаться ко мне на «вы», – Бродяга отошёл к окну и сел на карло.

– Это верно, забываюсь. Мама тоже говорит, что мне ко всем, кто выше меня по статусу, нужно обращаться только на «вы», а поскольку я ребёнок незаконнорождённый, то это все подряд. Вот прабабка моя больше всех этому рада и для острастки постоянно бьёт меня по губам, если кому тыкну. Видишь ли, на Холодных островах людям чужды такие формальности, но как только наши экипажи, размешав всю грязь Северного Приграничья, остановились в захолустье у Торхила после жуткой трясучки по каменному бездорожью, она первая начала ставить условия. Родина, фамильные земли, дед наш король – достала всех до рвоты. К матери начала приставать с нравоучениями, когда она к ней на «ты» опрометчиво по старой памяти обратилась, – забылась, так отец старуху еле заткнул. Дорвалась бабка, что сказать? Самой уже сто лет в обед, того и гляди развалится по косточкам, если споткнётся, а всё туда же – самоутверждаться. Только павлиньего хвоста ей между дряблых булок не хватает. И мы с Дунканом каждый день теперь выслушиваем про наше ужасное северное воспитание, упадок нравов и грязную кровь Блэйков. Последнее, конечно же, касается меня. Так вот, – чумазая мордочка со вздёрнутым, как у кошки, носиком повернулась к Ясне, – ты знала, кузина, что слово «влахос» на языке Гирифора означает «мой король», «мой правитель», «государь» и иже с ним? Смешно до икоты, все живущие в Паденброге думали, что зовут Бродягу по имени, а звали королём. Одна беда, когда-то по собственной глупости прощёлкал он всё своё королевство вместе с придворными и стал Королём-Бродягой. Королём бродяг. Но мне всё равно нужно приседать перед ним в реверансах до пола.

– За языком следи, высочество, – ощерился государь Гирифора, будто его погладили против шерсти.

– А вот мне он хамить может. И где в этом мире, спрашивается, справедливость? А то что, Влахос? – как ни в чём не бывало отозвалось Дитя и сильнее сжало руку принцессы. – Придушишь меня, как кузину? А что скажет твоя Меланта? Её ты тоже душил? Или это она тебя этому научила? Это, кстати, его жена, – довело до сведения Ясны чумазое создание, – пять лет в плену у моего отчима в Ровенне денно и нощно тоскует о супруге, который, между прочим, перерезал всех ваших лучников, чтобы закрыть ворота перед вашей армией, когда касарийцы перейдут в наступление. А всё в надежде снова увидеть жену.

Пальчик с аккуратным глубоким ноготком нежно потёр плечо Ясны. Пожалуй, слишком нежно, чтобы не вызвать никаких сомнений в искренности слов Дитя насчет того, что девушки не по её… его части. Где-то в душе принцессы неприятно шевельнул колючей головкой червячок сомнений. Она сильнее вжалась в спинку кровати, желая отодвинуться от непонятного златокудрого существа, пахнущего вином, жжёным дурманом и эфедрой. Ладошка, обёрнутая рукой их высочества, дрогнула и стала липкой. Дитя, как хищник, мгновенно почувствовало испуг девочки и успело ухватить за запястье брезгливо выскользнувшую из его пальцев руку. Дёрнуло на себя.

– Оп!

Через мгновение Дитя уже взгромоздилось на Ясну, придавив ту всей массой своего тела и боевой одежды к сбитой кровати.

– Попалась, – растянулись в улыбке перечёркнутые шрамом губы. Голубые глаза внимательно осмотрели лицо принцессы, каждую чёрточку от линии роста волос до тонкой шейки. Тёплое, сиплое дыхание неприятно заскользило по коже. Лохматая золотая головёнка улеглась рядом с её головой на подушку. Грязный лоб упёрся в шейку, оставив на коже принцессы жирное угольное пятно.

– И вовсе они не похожи, Влахос, – надуло губы Дитя. – У Данки и глаза умнее, и нос конопатый, а тут и полюбоваться нечем. Кожа фарфоровая, как у куклы, и глаза, как стекляшки. Мне на твоём месте тоже приглянулась бы вторая.

– Замолчи.

– Но кому-то нравятся и куклы. Дело вкуса, дело вкуса.

Рука Дитя как-то совсем по-хозяйски заиграла с завязкой у груди принцессы. Та безропотно терпела неприятные прикосновения, не дыша, не двигаясь, даже не пытаясь одёрнуть задравшееся одеяло, которое полностью обнажило её ногу по самое бедро.

– А чего ты дёргаешься? Говорю же, не съем я тебя. Думаешь, я вру?

В переливчатых глазах сверкнула злоба.

– Нет, – испуганно прошептала Ясна, пытаясь вдохнуть под навалившейся на неё тяжестью.

– Это приятно, – Дитя улыбнулось, но глаза его остались такими же злобными, будто оно готовилось выхватить из-за пояса Перо и вонзить его ей в шею. Вдруг выражение чумазого лица изменилось. Дитя невинно, как целуют дети, чмокнуло Ясну в губы и село, оставив трясущуюся от ужаса девочку в покое.

Не девчонка. Нет. Нет, не девчонка. Ничего женского ней… в нём… в этом человеке нет. Совсем нет. И голос. Голос ну точно мужской. Как у парня, юного парня, совсем молодого. «Это приятно» – голос был низким, грудным, бархатистым, совсем не скрипучим и надломленным… Или всё-таки нет?

Дитя снова заговорило, повернувшись к кузине спиной, будто наигралось и потеряло к ней всякий интерес.

– Как дела в темнице? До отца слух дошёл, что эвдонцы опять кому-то морду набили. Этот Марций и его брат какие-то бешеные, и дружок их Войкан им под стать. Их бьют – они буянят, их жгут – они выламывают двери, их племя убивают – они раскалывают черепушки стражникам, как орехи, – вся женственность позы их высочества, манера говорить и поведение вдруг изменились, явив кузине и предводителю Ловчих настоящего мальчишку, не слишком серьёзно обеспокоенного положением дел в казематах. – Уговариваю отца не слушать советов охочей до кровавой расправы бабули начать морить их голодом. Иларх, их папаша, говорят, как узнал, что сыновья его в плен угодили, одному касарийцу зубами шею прокусил, о как. Того и гляди эти рыжие черти от голода обозлятся так, что разнесут Туренсворд по кирпичикам от фундамента до самой кровли или вообще затащат кого-нибудь к себе в камеру и сожрут вместе с костями.

– Мятежники, – без особой заинтересованности в разговоре ответил Влахос. – Что от них ещё ждать?

– А мне они нравятся. «Самые страшные мятежи вспыхивали на Эвдоне». Ни убавить, ни добавить. А моей бабке неймётся их всех обезглавить одного за другим, как курей. Дай ей волю, так она половине Ангенора головы посечёт, как тем кожевникам, на которых она тогда тебя с легатом натравила. Ты хоть понял, что это была подстава, нет? А ещё мне в вину ставит жестокость. Но я-то убиваю на войне, а не сидя на подушках и не прячась за чужой спиной.

– У тебя всё?

– У меня нет, а у тебя? Вижу я, как на кузину смотришь, ждёшь, когда же я уйду. Хочешь продолжить допрос с пристрастием? Ты от неё ничего не добьёшься. Погляди на неё. Ты бы доверил ей государственную тайну? Нелле мне такого о ней понарассказывала – я ей и за канарейками Петры ухаживать не доверю. Вот сестра её была интересная штучка, а эта только ревёт и боится. Поверь, если бы она знала, где Грот, она бы сказала, не посмотрев, что там прячутся мама и папа.

Ясна ответила на обвинение молчанием. Гарпия довольно хмыкнула и, отодвинув одеяло, положила руку кузине на колено. Ясна попыталась подобрать ноги, отделавшись от неприятного прикосновения, но Дитя сильнее придавило её колено к кровати и подтянуло к себе за щиколотку. Тонкие пальцы заскользили по голени.

Ясна правильно расценила этот жест и перестала предпринимать попытки стряхнуть с себя руки чумазого уродца, вызывающие у неё равные по омерзенью ощущения с тем, как если бы по её ноге крался огромный паук.

– А у нас завтра назначена казнь, – скучающим тоном сказало Дитя. – Трое лучников и Гаал, их командир. Не знаю, зачем оно отцу, вообще он не любитель множить трупы, но догадываюсь, что за поводок его дёргает Улисса. Она уже все уши ему прожужжала, что это необходимо для устрашения пленников, беглецов, Ангенора.

– Не надо Гаала, – прошептала Ясна.

Дитя обернулось. Выражение чумазой мордашки стало жутеньким.

– Надо. Не хочешь его смерти, можешь его заменить. Знаешь, что эти четверо сделали накануне? Убили стражника, что их охранял, свернули шею так, что тот увидел свой позвоночник, выбрались из темницы, прокрались на нижний ярус кухни и спрятались в бочках с вином, помышляя покинуть замок, когда их вывезут в винокурню, вот только накрылся их план медным тазом, когда Огненосцы заметили, как одна из бочек шевельнулась, когда погрузили её на повозку. Глядь, а бочки-то тяжёлые, хоть и пустые. Тут их и поймали. Теперь их казнят. Хочешь знать, как? Троих посадят в те же бочки и зальют вином по самый край, пока не захлебнутся, а как начнут биться в агонии, их подожгут.

Ясна всхлипнула и вытерла слёзы.

– Почему троих? – не понял Влахос.

– Потому что Гаала отец решил казнить чуть позже – его повесят как зачинщика, чтобы он перед казнью посмотрел на смерть своих парнишек. Но казнят его, к сожалению, быстро. Отец распорядился, чтобы узлы на виселице завязали так, чтобы петля, когда откроется люк и тело рухнет вниз, сразу сломала ему шею.

– Почему его казнят так? – поинтересовался Влахос, сам не понимая, зачем ему это надо. – Это смерть простолюдинов, а Гаал не крестьянин.

– Откуда мне знать? Но пусть радуется, что кому-то вообще есть дело до того, как долго он будет мучиться. Ему даже к ногам привяжут камень, чтобы веса хватило. Иначе верёвка натянется и будет ломать его шею медленно, а мне встречались такие казни на островах. Мерзкое зрелище. Тот бедняга упал в люк, но был тощий, одна кожа и кости, так, что его шея ломалась с минуту, и он всё понимал и чувствовал. Это всё равно что медленно сворачивать шею. С натугой, а потом хруст! И все. Тело становится мягким, по ногам течёт моча, кишки испражняются. Так всегда бывает с покойниками. Ни тебе красивых песен, хора всех святых и света, о котором говорит «Четырёхлистник», ничего. Одна физиология и отвратительная вонь. Кузина, а ты знаешь их – тех, кого казнят?

– Нет, – помотала головой Ясна. – Только Гаала.

– А ты?

Влахос кивнул.

– Вот, даже предатель их знает. Видимо, будущее предательство располагает к тому, чтобы узнать свою жертву поближе. Тебя это возбудило?

– За языком следи.

– Мой язык покоя не даёт? – Дитя игриво прикусило кончик языка. – Сказать, что я ещё им делать умею?

– Уймись.

– Их казнят завтра в полдень, – Дитя обернулось к Ясне. – Всё будет видно из твоего окна. Хочешь посмотреть?

Ясна молча помотала головой.

– А я прослежу, чтобы посмотрела. Это ждёт и тебя, если бабуля додолбит папеньку своими требованиями. Хотя, – Дитя будто задумалось, приложив палец к губам, – нет, в этом случае тебя задушит Влахос.

Королевские дети одновременно посмотрели на Ловчего. Тот привстал на подлокотниках, тонкие змеиные губы скривились. И без ответа всё было понятно, но Дитя решило не останавливаться.

– Знаю, прелат к тебе приходил с этим предложением намедни. Мол, придуши её гарротой, чтобы те графы на Севере заткнулись, а мы сочтёмся. Скажем, что это стражник напился и отомстить решил Осе за веру в ложных богов, а ты не успел её спасти. Хотел помочь, а она уже мёртвая прямо тут, на кровати. Отмучилась, бедняжка. Отец, конечно, покричит, выгонит какого-нибудь козла отпущения, назначенного прелатом, из города, может быть, перед этим наказание назначит в десять ударов плёткой, а ты в стороне, будто герой, и прелат в долгу не останется. Может, и ускорит твое свидание с Мелантой, может быть, даже уговорит отца её отпустить. Ты думал над его предложением, м-м?

– Думал.

– Так что ж кузина-то ещё живая? Впрочем, знаю. Отец Симоне придумал план с Негердом и подделкой доспехов Ловчих. Придумал истребить целый город преданных его богу людей, какое уж тут доверие, правда? Уж, конечно, прелат бы слова своего не сдержал. Он и тому святоше, отцу Ипатию или как там его, обещал похлопотать перед кардиналом, да тот до сих пор ждёт да облизывается на новую должность. Представляешь, как ему повезло? – Дитя потеребило ножку кузины, обращая на себя её внимание ещё больше. – Незадолго до нападения на Негерд дёрнуло нашего дьячка с Приграничья идти в Паденброг клянчить у короля милостыню на монастырские нужды, да по пути вдруг наткнулся прямиком на отцовскую армию во всей красе псевдоловчих нарядов. Испугался, на колени упал, как в храме перед святыми, начал о пощаде молить командира, говорить, в чьих подвалах и сундуках в Негерде больше всего денег лежит, только б его на голову не укоротили. Его и кинули в яму, а отцу в Торхил, где мы досиживали последние дни, весточку направили срочную: мол, и что делать со святым человеком? Прелат и прибрал его к рукам, мол, вот тебе карта, показывай, где в вашей стене проход в город, чтобы армии короля круги вокруг Негерда не нарезать. Наисвятейший и ткнул в карту ногтем, даже не раздумывал, не колебался ни секунды. Вера верой, но со шкурой-то расставаться неохота, да ещё и сам прелат грех ему отпустил и наобещал с три короба за благое дело. Жители же Негерда, по его заверениям, ну, разумеется, только те, что верили в Единого Бога, сразу души обретут, как мученики, и сольются с Ним самим, а остальных как неугодных еретиков, само собой, поглотит вечная тьма чрева Малам, да так им и надо, сами виноваты. Святому отцу тому, ты знаешь, сразу полегчало. Ни страха, ни беспокойства за недавних соседей – будто бабка отшептала. Так и ходит до сих пор за святейшеством, подлизывается, напоминает об обещании, прыгает перед ним, как щенок, так бы и лизнул его в нос. Хорошо хоть, не писается от восторга. Так бы и ты ждал жену свою до Великого дня, Ээрдели. Ты отцу нужен у ноги, послушный, а не свободный где-то там, готовый отомстить за пять лет ожидания. Так что ты подумай, получишь ли ты желаемое, если всё-таки вытряхнешь из легата место, где находится Грот.

Раздался тихий стук.

– Да? – обернулось на звук Дитя.

На пороге с подносом в руках стояла Данка.

– Я принесла обед, ваше высочество, – поклонилась она всем присутствующим, стараясь не смотреть на Влахоса. – Я могу войти?

– Входи, – бодро ответило Дитя, игнорируя тот факт, что обращались не к нему. Данка вошла и поставила поднос на прикроватный столик. Она сразу заметила и заплаканные глаза Ясны, и испуг, и свежие синяки.

– А мне что-нибудь принесла? – Дитя по-девичьи, даже как-то по-детски непосредственно и несколько манерно упёрлось руками в край кровати и выгнуло спину, посмотрев на Данку через плечо. Светлые глазки горели, как у озорного ребёнка, узревшего возможность выклянчить угощение.

– Я не знала, что вы будете тут, ваше высочество. Если вы голодны, я что-нибудь вам принесу.

Данка застыла в нерешительности, сложила руки на переднике и опустила лицо. Влахос смотрел на неё исподлобья. Того человека, который совсем недавно дневал и ночевал рядом с ней, заботился, утешал и защищал, больше не было. Вместо него на карле, по-хозяйски развалившись и подперев рукой челюсть, сидел совершенно неизвестный ей мужчина, чужой и зловещий.

– Подойди.

Данка заколебалась.

– Давай, – Дитя протянуло ей руку. Данка подошла.

– Повернись. Не съем я тебя. Ну? Да, вот так. И вовсе она не костлявая, – обратилось высочество к Ловчему. Рука больно ухватила Данку за бедро. Девушка оскорблённо охнула и отпрянула в сторону.

– И там всё на месте. Данка, а ты носишь панталоны? Кошмарное изобретение нашей эпохи. Оно настолько суровое, что укрощает грешную плоть с лютостью самой грубой власяницы. Влахос! – воскликнуло Дитя, схватив Данку под юбкой за ногу. – Она их носит, а ты говорил, что нет. Врунишка. Да-да, мне наш Бродяга всё про вас рассказал. Ой, ты что, обиделась? Я говорю что-то неприличное? И носом зашмыгала. Влахос, видишь, до чего девушку довёл? – Дитя взяло руку Данки и прижало к щеке. – Совсем эти мужчины всякий стыд потеряли, правда? Ничего не понимают, что говорить можно, а что нет. Как начнут хвастаться да в подробностях говорить о любовницах и их местечках, что, куда и как оно. Стыдно! Стыдно, Влахос. Видишь, девочка плачет.

– Можно мне уйти? – попросила Данка, пытаясь сморгнуть слёзы.

– Что же тут стыдного? Я вот тоже со слугами развлекаюсь. По крайней мере, им обоим так кажется. Только оба целоваться не умеют. А ты умеешь?

– Ты уймёшься или нет? – с угрозой прохрипел Ловчий, привстав на карле.

– А ты меня останови.

Данка выдернула руку из пальцев неприятного существа, но Дитя схватило её за юбку и снова притянуло к себе.

– Это потому, что я гораздо красивее, – под толстым слоем неаккуратно размазанной по лицу краски появились морщинки.

– Ройс? – рассвирепел Бродяга.

– И моложе. Влахос, она с тобой хотя бы раз от удовольствия кричала? Этого ты мне не говорил. Может быть, потому что не было такого? Знаешь, это нормально для девочки, которую отымело целое войско. Ты же… Ты же не ожидал, что она будет вопить твоё имя, как самая вульгарная шлюха из Миртового дома, и воздавать хвалы богам за пережитое удовольствие? Но со мной ты бы ещё как закричала.

Влахос испепелил Дитя взглядом. Дитя, запрокинув голову, захохотало и, отпустив юбку жертвы, плюхнулось на кровать.

– Что с вами? Застыли как истуканы. Не понимаете шуток? Боже, ну и скука. Даже в Конвилактории не краснели при слове «шлюха», – их высочество подмигнуло Данке. – Но если ты хочешь, приходи ко мне в покои – я тебе не откажу. У Нелле спроси – пока она довольная.

Их высочество поднялось с кровати, потянулось, насколько это позволяли доспехи, откинуло золотые волосы, тронуло Данку за подбородок и покинуло комнату. Влахос вышел следом.

– Эй! – Ловчий окликнул довольную наглой выходкой Ночную Гарпию, когда они завернули за угол, откуда вниз уходила старая винтовая лестница.

Дитя обернулось и через секунду схватилось за лицо, получив прямой удар прямо в нос. В глазах от удара потемнело.

– Сука!

– Ещё раз тронешь Данку, я выпотрошу тебя, как рыбу! – Влахос ощерился от боли и тряхнул ушибленной рукой.

– Не будь ты Ээрдели, твоя голова уже катилась бы по лестнице, – прокряхтело Дитя, проверяя, не сломана ли переносица. Переносица оказалась не сломана. – Зараза!

– Надеюсь, я всё объяснил на понятном для тебя языке?

Дитя вытерло каплю крови под носом и шмыгнуло.

– Иегумении меня лупили и похуже.

– Я тебя предупредил.

– Вот только не надо мне угрожать, любитель уводить войска из замка во время нападения. Боже! Мне в жизни не встречалось решения тупее.

– Заткнись! – Влахос начал терять терпение, но Дитя уже почувствовало, что наступило на больную мозоль.

– Великий полководец Ээрдели. Нет, это же надо было до такого додуматься?

– Замолкни!

– А, впрочем, не облажайся ты тогда, ты бы не оказался сейчас здесь и не встретил бы эту служанку, и мне не было бы известно, как на тебя надавить.

– Я предупреждаю!..

– А она миленькая. Будет очень жаль её убивать.

– Да как ты?..

Влахос схватил Дитя за горло, но их высочество мгновенно выхватило Перо и приставило к шее противника.

– Сам знаешь, человеческое тело очень легко поломать, – голубые глаза стали стальными. – А ломать я умею.

– Ты не посмеешь!

– И что ж меня остановит? – просипело Дитя. – Хоть насквозь меня прожги своим бешеным взглядом, я тебя не боюсь. Это отец, как придурок, после кровавой бани в Негерде пытается сгладить все углы, с кем-то о чём-то договориться, чтобы свою душу спасти, а мне это уже ни к чему. Убери руку, иначе утром будешь собирать свою Данку по замку по частям.

– Ты угрожаешь Ээрдели, – Влахос стиснул горло их высочества сильнее.

– А ты – Гарпии, – Дитя приблизило сверкающее золотом лезвие Пера к коже Ловчего. – Мне не просто так дали это прозвище. Убери руку.

Влахос был вынужден послушаться.

– Так-то лучше. – Дитя откашлялось и отряхнулось, словно от пыли. – И никогда не смей меня трогать без спроса.

Влахос молчал.

– Впрочем, «никогда» – громко сказано. Как знать, может быть, мы ещё с тобой подружимся, и тогда ты сможешь меня трогать когда захочешь и где захочешь.

Влахос посмотрел на Дитя с полным омерзения выражением, будто ему на обед подали раздавленную колесом телеги крысу.

– Меня от тебя тошнит.

Дитя улыбнулось, словно самому изысканному комплименту, потом брызнуло смехом.

– Поверь, не тебя одного.

И вразвалочку удалилось вниз по лестнице, мурлыкая себе под нос вульгарную песенку, услышанную в дешёвом трактире Нижнего города.

Глава 11 Пленники

Первое, что почувствовал Марций, когда к нему вернулось сознание, был сильный запах. Запах? Нет, вонь. За месяцы, проведённые в крошечном закутке в темнице Туренсворда, его ноздри так и не привыкли к царящему в подземелье смраду. Кислая моча, гнилая солома, сырость, грязь. Тьма. Отец в дальней камере пел ставшую гимном валящих лес дааримов «Орестиллу».

Раздался удар палкой о железные прутья.

– Заткнись!

– Да пошёл ты, жертва выкидыша, мать твоя шлюха, и жена твоя шлюха, и дочери твои будущие шлюхи!

Марций привстал на подушке из вонючих тряпок. Свет от далёкого факела за углом, висящего в железном захвате над столом стражников, отбрасывал слабую тень решётки на пол. Посередине тени сидела тощая крыса и грызла плешивый бок.

Марций выругался.

– Очухался?

Это был Калхас. Брат стоял в углу у решётки и справлял малую нужду прямо на стену. Длинные огненные волосы эвдонца с косичками и деревянными украшениями давно пожирнели и висели зацмоктанными сосульками вдоль спины, густая борода запуталась и стала похожа на взъерошенное гнездо, а одежда превратилась в оборванные вонючие лохмотья, кожу покрывала грязь и липкий пот.

– Наконец-то, – хмыкнул он, застёгивая штаны. – Я уж думал, ты и не очнёшься. Прибили тебя.

– Что случилось? – прокряхтел Марций. Он сел и облокотился спиной о стену из грубо отёсанных камней.

– Ты ещё спрашиваешь?

– Я не помню. Ах, проклятье… Голова разламывается.

Калхас сел у стены напротив брата.

– Ещё бы. Вспоминай.

Марций отёр ладонью лицо и огляделся. В противоположном от того угла, который только что окроплял мочой Калхас, лежало нечто, похожее на кучу тряпок и железа. Нет. Он увидел лежащую на полу руку с грязными ногтями. Это было тело.

Точно!

Вчера ближе к ночи сторожевой, один из орды кадерхана, которую перед битвой за Паденброг королю оставил Тонгейр, нажрался горькой и начал хвалиться через решётку, как они с другим таким же упырём убивали наследницу трона. Пьяный был, берегов не видел, вошёл в клетку, решил, что цепи на руках эвдонцев короткие, а на ногах не стоял, орал, как имел девчонку и туда и сюда, а Марций слушал его тихо, не слова не говоря, а потом вдруг встал и так же, без слов, накинул касарийцу цепь на горло и свернул ему шею, как утке.

Стражников тогда в клетку набежало, как тараканов на мёд. В ход пошли дубинки и плётки. Вчетвером бешеного эвдонца от трупа оттаскивали. Калхас вступился за брата, когда тому стукнули по виску. Впрочем, этот вывод пришёл Марцию на ум не потому, что он это видел, а потому что в пучке слабого света узрел на лице брата совсем свежие синяки и ссадины, будто того совсем недавно от души поваляли по полу.

– Ну? Вспомнил?

– Вспомнил, – буркнул Марций, потрогав разбитую губу. – А почему труп не убрали? Нам оставили вместо еды?

– Надо понимать, что да, – хмыкнул Калхас. – Так и будет здесь гнить – крыс собирать и червей нам на радость. Но ты тоже хорош, братец. Нашёл, с кем бодаться.

– На моем месте ты бы поступил точно так же.

Калхас, ранее никогда ничего не имеющий против хорошей драки, и особенно хорошей драки за дело, посмотрел на брата с неодобрением.

– Не спорю, – прокряхтел Калхас. – Слушай, её больше нет.

– Я знаю.

– Вот и не теряй голову. Она упокоилась, а нам ещё жить. Или типа того.

Марций помолчал, уставившись себе на ногу. На плече всё ещё саднила старая рана, полученная в проигранном бою.

– Я обещал её защитить, а эта свинья…

– Брат?..

– Вечера и меч-то толком держать не умела, – светлые глаза воззрились на побитое лицо Калхаса. – Научилась у Лаэтана, этого сопляка, паре приёмов, которым место на турнирах перед дамами хвост распускать, и в бой. Согейр, я, остальные оттесняли её назад как могли, закрывали собой, а когда на нас опрокинули масло, я её потерял. Понимаешь? Просто потерял её из виду!

– Здесь нет твоей вины.

– Есть. Только моя вина и есть.

– Ты всё равно ничего не смог бы сделать. Помнишь, какая мясорубка тогда началась? Всюду огонь, быки. Бросились врассыпную, а касарийцы нас потом как прижали, забыл? Забыл, сколько наших у стен тогда полегло? Вот и не надо себя винить, брат. Боги решили, что пришло её время.

– Не пришло! – с жаром возразил Марций. – Неправильно, что она умерла, погибла вот так! – эвдонец вскочил на ноги. – В грязи, во мраке, униженная. Я ей говорил, что всё будет не так. Моя это смерть, моя, не её! – он ударил кулаком по стене. – Не надо было её слушать, запереть надо было на ключ или силой увезти в Полулунную башню – осталась бы жива! А теперь что? Лежит в яме одна, не отпетая, брошенная. Так нельзя, Калхас!

– Нельзя, – согласился брат, почесав недра косматой рыжей бороды. – Но сейчас-то что ты можешь сделать? Ничего.

– Её нужно достать из Змеиной ямы.

Рука Калхаса замерла в задеревеневшей от грязи бороде.

– Что? – он не поверил своим ушам.

– Я достану её оттуда.

– Хорошо тебя приложили. Совсем с головушкой дружить перестал?

– Я не сошёл с ума. Я её оттуда вытащу.

– Вытащишь? И как же?

– Как всё вытаскивают из глубоких ям – только добраться надо дотуда.

Калхас вскочил с места, как укушенный шершнем, и схватил помутившегося в своей скорби рассудком брата за плечи. Заговорил тише.

– Слушай, даже если всё удастся, даже если пройдёт, как мы задумали, бежать нам будет нужно. Бежать без оглядки и подальше от этого места, на самый край света, а не в Редколесье! Или ты предлагаешь нам всем рискнуть шкурой из-за покойницы?!

Марций спокойно убрал руку брата с плеча.

– Я уже не маленький мальчик, и ты мне не мать. Это моё решение.

– Нет, ты сошёл с ума! Опомнись!

– Ты меня не отговоришь. Я уже всё решил.

– Решил? И как, расскажи мне на милость, ты решил пробраться в Редколесье? Ловчие-то не спят!

Марций поднял на брата суровое лицо, и тот понял со всей очевидностью, что тот не отступит.

– Как воин – мечом и кровью, брат. Ты меня знаешь.

– Знаю, – закивал Калхас, – знаю. Просто подумай о последствиях, – воззвал он к разуму Марция, – мамаша нашего нового короля уговорила сыночка вздёрнуть Гаала, а парней его сжечь, будто они поросята на вертеле, представляешь, что она сделает с тобой, после второго-то побега?

– Нас не поймают. А им не нужно было прятаться в бочках. Глупый побег – глупо и попались. Мы будем действовать умнее – Ловчие нас не найдут.

– Не найдут, если успеем убежать до самого Пустодола, а до Ямы-то отсюда рукой подать! Опомнись! Пусть Ловчие тебя не пугают, подумай, кого ещё за нами могут послать? Воинов этого придурка из Озёрного замка? Огненосцев, – Калхас вдруг перешел на шёпот, – или кого похуже? Подумал?

– Прекрати.

– Ты видел, что ЭТИ делают с такими, как мы. Скажешь, нет? Ты сам во время битвы сшиб с одного из них маску. И что ты там увидел, помнишь? А помнишь, что произошло, когда ты отрубил проклятому уроду его проклятую голову? Напомнить, что ЭТО сделало с Вайесом у тебя на глазах? А напомнить, где, по словам наших охранников, Кукольник своих солдат держит, пока не нужны? В подземелье прямо под нами, где нет ни света, ни воздуха, а только сырость и мрак. Не люди это, Марций, как ты не поймешь?! И не люди те, кто ими управляют! И лучше пусть ЭТИ меня выпотрошат, когда я буду бороться за свою свободу, чем когда буду рисковать шкурой в битве ради покойницы, которой уже всё равно, где гнить: в Долине, земле или бездонной яме!

– Да, ей всё равно, а мне нет! – с пылом, не терпящим возражений, воскликнул Марций. – Один раз я её уже бросил, больше я этого не сделаю! Я не прошу тебя идти со мной. Если всё удастся, беги в Пустодол, плыви на кораблях контрабандистов на острова, куда угодно, найди покой там, а моя дорога – в Редколесье!

Калхас покряхтел, трогая ушибленное накануне ребро, и в отчаянии махнул на брата рукой, как на безнадёжного:

– И в кого ты только такой упёртый, а? Точно мать тебя нагуляла, как отец говорил. Как упрёшься рогом – не сдвинешь. Не наша кровь, ой, не наша.

Марций брызнул смехом.

– Может, и нагуляла.

Они помолчали. Вдалеке кто-то закричал, было похоже на голос Войкана. Братья прислушались, но больше криков не последовало. Послышалось только эхо далёкого детского смеха. Это была Флавия. Братья сразу узнали остренький смех младшей сестры. Потом последовал звон разбитого стекла, вздох и детский плач, который, впрочем, очень быстро стих. Звук доносился со стороны чуть севернее и выше, со стороны второй кухни. По всей видимости, сестрёнка опять что-то разбила. Защемило в груди.

Мимо прошёл Алмекий, алхимик и врачеватель нового короля. Он частенько бывал в темнице, перевязывая раны пленников. Прошёл и как-то странно посмотрел в камеру братьев, прямиком в лицо Марцию. Замедлил шаг. Странный взгляд, будто запечатлевающий в уме лицо побитого накануне эвдонца. Он всегда на него так смотрел, когда проходил мимо.

– Вам нужна какая-то помощь? – вдруг спросил алхимик, остановившись.

В руках он держал склянку и отрезок испачканной в крови ткани.

– Не от твоей поганой руки, паршивый ma’allor! – гаркнул откуда-то из недр темницы Калхас. Алмекий вгляделся в темноту по ту сторону решётки, но не увидел хозяина голоса.

– Нет, – спокойно отказался от предложенной помощи Марций. – Спасибо.

– У вас разбита голова. У меня с собой антисептик.

– Само заживёт. Мы, эвдонцы, живучи, как сорняки. Лучше бы труп отсюда убрали. Иначе, не ровен час, мы с Калхасом опустимся до каннибализма.

– Калхас? – косматые рыжие брови взмыли вверх. – Так ты Марций. Вы сыновья Иларха и Делии Рейес.

– Они самые, ma’allor! – буркнули из темноты. – А тебе-то что?

– Калхас, заткнись, – Марций грозно посмотрел на брата. – А вам какая печаль?

– У вас милая сестра, – произнёс алхимик, спрятав в карман склянку с обеззараживающей смесью. – Если хотите знать, то у них с вашей матерью всё хорошо. Их никто не обижает. Флавия сегодня опять спала в одной из конюшен в пустой секции, где раньше была Велиборка, но её нашла мать, а потом девочка разбила коленку, когда бегала по коридору, но дети бьются постоянно. Недавно она смастерила из хлопковых обрезков куклу, говорит, что это вы. Всюду носит её с собой, спрашивает, где вы. Если хотите, я могу её привести.

– С чего бы вдруг?

– Как-никак, мы всё же земляки.

– А земляк не хочет принести нам ключики от темницы? – пробурчали из тьмы. Послышался плевок.

– Калхас, замолкни. А брат дело говорит. Раз мы земляки, что ж вы не похлопочете за нас перед королём?

– Боюсь, вы переоцениваете моё влияние на его величество. Я могу действовать только в рамках своих полномочий. Продезинфицировать рану, выхлопотать свидание.

– Маловато полномочий.

– Соглашусь.

– Не надо вести сюда Флавию.

– Что ж не надо? – не унимался Калхас в своём желании высказать раздражение, по большому счёту, не причастному к их плену алхимику. – Пусть ведёт, пусть сестра полюбуется, что сделали с её братьями король и его эта чумазая девка!

Алмекий едва заметно кивнул.

– Да, Делия была права, вы, Марций, совсем не похожи на остальных братьев. К сожалению, я не имел чести общаться с Актеоном…

– Не смей произносить его имя! – рявкнули из тьмы. – Ты его убил!

Алхимик не согласился:

– Насколько мне известно, его убила Ночная Гарпия. В равном бою.

Из темноты выплыло искажённое злостью лицо Калхаса. Он оттеснил брата от решётки и вцепился в ржавые прутья.

– Равный бой, говоришь? Хорош равный бой: всадник против пешего. Не был это равный бой!

– Что же, тогда меня ввели в заблуждение.

– Брату отсекли голову, как курице, а твой Огонь оставил от его тела только обугленные угли! Даже похоронить было нечего!

Калхас ударил ладонями по решётке и вернулся вглубь темницы.

– Примите мои соболезнования насчет вашего брата, – обратился с достоинством Алмекий к более настроенному на конструктивный диалог Марцию.

– Знаешь, куда свои соболезнования засунь? – прорычал Калхас.

Марций пнул по направлению к брату пучок соломы.

– Спасибо, – кивнул он Алмекию.

Алхимик сделал шаг в сторону, собираясь покинуть пленников, как вдруг снова остановился и снова внимательно посмотрел на Марция.

– У вас ко мне что-то ещё? – не понял его поведения кирасир.

Глаза Алмекия сощурились, и он хотел уже было что-то сказать, но вдруг передумал.

– Нет. Нет, это неважно.

Постояв так ещё пару секунд, алхимик ушел.

– Странный какой-то, – пожал плечами Марций и вернулся в свой угол.

Калхас тыкал прутиком соломы крысиную тушку у стены.

– Говоришь, Гаала повесят? – тихо спросил Марций, садясь.

– Да, – гнев Калхаса начал затухать. – Его и ещё троих ребят. Всех на тот свет. Завтра.

– Проклятье, – кирасир сплюнул, почувствовав металлический привкус во рту. – А Согейр?

– Не слышал. Наверное, всё там же. Случись что, нам бы первым сообщили. Как уж им не похвалиться, если нашего легата сломают?

Снаружи, на улице, что-то тихо застучало, будто рядом прошла кобыла.

Эвдонцы замолчали. За углом кто-то матерился, выли псы, пищали крысы. В крохотном окошке под потолком было темно – вечер или ночь. Марций подошёл к окну, встал на носочки и посмотрел наружу. Во дворе не было никого. Вернее, почти никого. Он вытянул руку и тихо поскрёб ногтем по каменной выкладке у ржавого прута решётки. В темноте что-то шевельнулось, будто тень, блеснула рябь на луже, появились ноги в старых затоптанных сапожках с подошвами в навозе.

Инто тихо опустился на колени и устремил взгляд в окошко, огляделся. Знаком показал, что вокруг пусто. В его шестипалой руке появилась фляжка с водой. Он быстро протянул её Марцию и снова огляделся. Эвдонцы быстро опустошили флягу и вернули хозяину. В окошко протиснулся моток. Внутри лежала свежая булка.

– Это от Данки и Вальдариха, – прошептал мальчишка. – Осторожнее.

Калхас не понял.

Марций отобрал у него свёрток и надломил сдобу. Внутри оказался небольшой ножик, не больше ножа для фруктов.

– Только спрячьте.

Марций быстро сунул лезвие за пояс. Половины булки мгновенно исчезли в эвдонских желудках. Боги, как же долго они не ели. До тошноты, до рвоты захотелось ещё.

Послышались шаги. Узники притихли. В окошке показалась вторая пара ног в высоких сапогах. Мелькнули изумрудные копыта Лагора.

– Ты что делаешь? – раздался знакомый голос с сильным гирифорским выговором.

– Я… Я ничего, – растерялся парнишка и сразу поднялся на ноги.

– Что ты им дал?

– Ничего.

– Я видел. Ты просунул туда свёрток!

– Я… Я просто дал им еды. Сеар, послушай…

Удар. Инто заскулил и упал на землю. Следующий удар был ногой в живот.

– Сеар, ты там совсем страх потерял? – гаркнул Калхас в окно над головой, брызнув слюной. – Сюда спустись, мы с тобой потолкуем!

– Не сметь, – прошипел подручный Влахоса избитому, пнул в окошко земли прямо в лицо Калхасу и ушёл.

– М-да, – фыркнул разочарованный неудачей с предложением набить Ловчему морду Калхас, отряхиваясь от грязи. – Быстро же друзья становятся паскудами.

Марций вернулся на своё место и уселся на солому. Уставился на тень от решётки. Тихо. За углом храпел охранник. В руке сам собой появился новенький нож. Марций наклонился, счистил сено с плоского камня в полу под ногой и поддел его ногтями. Камень тяжело сдвинулся с места, поднялся. Под ним оказалась небольшая ямка глубиной в три фаланги и размерами пяди две на три. На дне лежала Летучая Мышь одного из Ловчих. Марций положил рядом с ней новый ножик и прикрыл тайник камнем. Ждать осталось недолго. Осталось только решить…

Вдруг тишину прорезал жалобный тягучий крик, сначала совсем не похожий на крик человека. Он будто пробился сквозь каменные стены темниц, прозвенел в коридорах, застряв в решётках. Марций и Калхас невольно вздрогнули и переглянулись, замерев в том положении, в котором их застиг этот ужасный вопль, сомневаясь, может ли этот крик вообще принадлежать человеку.

Мог.

Это был Согейр.

– Не скажешь?

Влахос стоял посередине небольшого зловещего помещения, которое от соседней комнаты отделял тяжёлый бурый занавес, и потирал ушибленные костяшки пальцев. Напротив него, привязанный к стулу, между столиками с различными инструментами для выпытывания у жертв нужных сведений и пыхтящей жаровней лежал опрокинутый навзничь ударом легат.

Было душно. Воняло потом, сыростью и горелым воском. Потёкшие свечки в грубой кованой люстре под потолком трещали, как бенгальские огни, и плевались искрами.

– Я всегда знал, что тебе нельзя доверять. – Согейр сплюнул на пол кровь и поморщился. Выглядел он паршиво. Всюду ссадины и ушибы, не хватало пары зубов, косматый, как дикарь, и грязный. Глаза горели, как у безумца.

– Где Грот? – настойчиво ещё раз спросил уже порядком уставший Влахос и достал платок – вытереть кровь, проступившую на ссадине на сбитой костяшке.

– Когда только увидел тебя в долине близ Стрельцовых башен… Сразу видно – гирифорец. Оборванец. Чужак. Сказал, что наёмник, а подпруга у коня в изумрудах. Много ли наёмников могут позволить себе купить своим клячам такие подпруги?

– Где Грот?

Влахос нагнулся и ударил Согейра кулаком по лицу. В шее хрустнул позвонок. Легат застонал.

– Сразу понял, что врёшь ты все… И про армию, и про… Гирифор. А когда королю не стал кланяться, так всё на свои места сразу стало. Ты ж Осе… ровня.

Влахос схватил стул за спинку и вернул легата в вертикальное положение.

– Только, чтоб ты знал, паршивая твоя душа, короли склоняют друг перед другом головы в знак почтения к власти друг друга, но не ты, – из разбитого лба потекла кровь и защипала глаза. – Даже… даже, когда ты короля спас и королевских детей из той кареты во время бунта. Даже когда ты кланяться ему начал, когда стал ему служить, я знал – врёшь ты всё, сволочь ты паршивая!

– Ещё раз повторяю – где Грот?

– Ты же не думал, что когда начнётся битва за Паденброг, я послушаю тебя и не отправлю к покоям Осе своих людей, когда его будут защищать твои шавки? А? Не думал? Или тебя ослепило чувство, что ты умнее? Это Ангенор, недоносок, а я его легат!

– Где король? – Влахос почувствовал, что снова начал терять терпение.

– На троне, где же ему ещё быть? – Согейр кивнул в сторону двери. – Отсюда по лестнице наверх, налево в красную дверь, по коридору, направо и дальше к тронному залу. Тебе ли не знать? Ты ж все коридоры в Туренсворде за пять лет излазал, нет? Как крыса.

– Упираешься, значит?

– Ангенор и Гирифор не зря грызлись между собой ещё во времена Ардо Первого. Вы всегда лезли на нашу территорию с мечом и огнём. Хорошо, что первые короли предков твоих заткнули и графов подселили в старые замки, чтобы сразу вас ловить, если нос покажете за пределы Скрытой реки!

– Вот только не строй из себя ангенорца – ты для здешних земель такой же чужак, как и я, – Влахос вытер пот со лба, прошёл к небольшому, грубо отёсанному столику в углу и налил себе из кувшина воды, перед этим подразнив легата, которому воды не давали уже третьи сутки.

– Да, я чужак, – согласился легат, жадно смотря на кружку, но решительно не давая жажде победить себя. – Чужак по крови, но я предан этой земле, королю!

– Ага, скорее королеве, – змеиные губы ехидно искривились в усмешке. – О, неужели я вижу удивление? Даже твоя жена знает, что делит тебя с кем-то ещё. А Суаве об этом знала? Брось, надо быть слепым, чтобы не видеть, как ты на неё смотрел. Не короля ты спасаешь своим молчанием, а королеву. – Влахос осёкся и поразмыслил, припав к кубку губами. – Бывшую королеву.

– Пошёл ты! – выругался легат и плюнул в Ловчего кровью. Кровавый плевок упал, не долетев до мишени.

– В этом, кстати, мы с тобой похожи, – Влахос облокотился бедром о столик. – Мы оба готовы пойти на всё ради тех, кого… любим. Назовём это так. И я тебя за это уважаю.

– Подотрись своим уважением!

Влахос с яростью швырнул кубок о стену.

– Я просто хочу вернуть жену! Понимаешь ты это или нет?!

Лицо Влахоса через мгновение оказалось рядом с лицом Согейра. Легат закатил глаза.

– Неужели ты ещё не понял? Твоя жёнушка останется в лапах короля, независимо от того, притащишь ты сюда Осе или нет! Влахос, опомнись! Ты видел Петру? А Улиссу? Эти бабы держат короля за яйца, и он ничего не сделает против их воли. Думаешь, нет? Они не дадут ему отпустить Меланту.

– Мы подписали договор!

– Прекрасно! Очень полезная вещь! Можешь кинуть им в Огненосцев, когда они запрут тебя в соседней камере, если ты приведёшь сюда Осе и потребуешь обещанное. Не увидишь ты Меланту! Никогда! Можешь хоть сутками устраивать со мной свои пляски.

Влахос яростно завопил, сшиб легата, снова опрокинув его за спину.

– Не смей! Не смей! – он обрушил на легата поток из ударов. В руке раздался хруст. Влахос схватился за запястье. – Проклятье!

– Думаешь ты такой умный, да? – приподнял голову легат. – Не дашь себя обмануть? Ты уже дал. Пять лет назад дал. Хочешь проверить? Попробуй покинуть город, ночью или при свете дня. Попробуй. И ты поймёшь, что находишься в такой же ловушке, что и я, только твоя камера чуть просторнее.

Влахос сел на пол, выровнял сбитое дыхание.

– К твоему сведению, я могу покинуть город когда захочу.

– Ну-ну.

Гирифорец потрогал саднящие от удара пальцы. Рука болела так жутко, что не оставалось сомнений, что он получил вывих.

– Значит, говорить не будешь? – едва отдышавшись, произнёс он.

– Я не скажу, где Осе, – повертел головой легат. – Можешь хоть всего меня измордовать.

– Это хорошая идея.

– Тогда развяжи меня, чтобы бой был честным. Или боишься, что в честной схватке проиграешь?

Влахос засмеялся.

– Неужели история тебя ничему не учит, Согейр? Гирифорцы никогда не сражались честно, и начинать сейчас явно нет смысла. Брат моей Меланты стал главой родового гнезда Ду Шан, когда спустил на своего пьяного старшего брата во время пира в честь его дня рождения голодных псов. Я сел на трон Гирифора, задушив отца гарротой, я втёрся к королю в доверие, захотел бы – и дуру Ясну затащил бы в постель и испортил. У гирифорцев нет чести, Согейр. Так что нет нужды к ней взывать.

– Наверное, Меланта тобою гордится.

– Мы с ней слишком похожи, чтобы упрекать друг друга в отсутствии морали.

– Подобное к подобному.

– Не скажи. Тебя здесь держат уже два месяца. Интересно, а твоя Нила выдержит столько же?

– Не трогай мою жену!

– О, пока не трогаю. И тебе стоит иметь это в виду. Ведь только благодаря мне Нила и Има ещё живы. Но стоит мне щёлкнуть пальцами, и головы обеих твоих девок Дитя принесёт тебе на блюде, а голые, измазанные мёдом для мух тела свесит за ноги с моста королевы Сегюр. Уж Дитя знает толк в глумлении над трупами, как и в пытках. Можешь спросить Иларха. Он когда стражнику горло перегрыз, Дитя его через минуту на дыбу с лебёдкой подвесило на сутки. Думали, сдохнет, а он живёхонек остался, только руки теперь его не слушаются. Или спроси Марция. Дитя неделю его держало на дне колодца и поливало водой и горячей кровью быков и свиней, когда тот устроил свой первый бунт, а когда сразу после этого он пересчитал все зубы одному из охранников, сказать, что оно с ним сделало с помощью щипцов?

– А мне без разницы, раз даже щипцы не помогли этой девке размалёванной приструнить двух мужиков.

Влахос растянул узкие губы в улыбке. Улыбка вышла весьма скверная.

– Значит, говорить не будешь?

– Никогда.

Влахос резко встал и пнул Согейра. Легат согнулся, насколько это позволяли верёвки, и прокряхтел.

– Чтоб тебя, Согейр! Какой в этом толк?! Суаве всё равно никогда не будет с тобой! Ей вообще никто не нужен, кроме её драгоценного покойника Эдгара!

– Верность. Сказать, что это такое?

– Верность? – прошипел Влахос. – О, поверь, я знаю, что это такое. Может быть, мне стоит просветить твою жену? Не она ли преклонила колено перед Теабраном сразу после битвы, как и все её семейство?

– Дурак.

– Почему же?

– А потому, что это я её об этом попросил перед тем, как отправиться в бой. Я прекрасно знал, что не сделай она этого, её и Иму сразу отправят в грязную камеру, как пленниц, а раз она и вся её семья приняли короля, то делать это незачем. А ведь она не хотела. Хотела сидеть здесь со мной, как верная жена. А что твоя верность, Влахос? А? Что твоя верность? Верность Меланте? А она знает, что ты спал со служанкой, пока она томится в Ровенне под замком у солдат Теабрана? Грош цена твоей верности, змеиная твоя душа.

– Nasqudimaso tache chi-ennohar! – выкрикнул Влахос и со всей силы ударил легата сапогом под дых. – Ты об этом ничего не знаешь! Ты и твоя клятва жене, Суаве – ничто рядом с тем, что меня связывает с моей женой! Это больше, чем клятва, больше, чем долг! Пять лет! Я жду её пять лет! Вдали! Chi-ennohar! Скажи, где проклятый Грот?!

– Нет, – холодно сказал легат. – Никогда.

– Тогда в том, что будет дальше, только твоя вина.

– Угрожаешь мне? Угрожай. Только учти при расчётах, Ловчий, моя жена – леди Ревущего холма, и она находится под защитой нового короля как его придворная, и ни ты, ни твои люди не сможете ничего ей сделать.

– Я нет, но я знаю, кто сможет.

Глава 12 Брань

– Шпионишь?

Дункан отстранил румяную мордашку от щели в приоткрытой двери и посмотрел на Дитя снизу вверх. Прошептал:

– Гр-раф Кор-рбел снова ругается.

– И чего хочет наша истеричка? – их высочество, поёжившись от боли в бедре, присело на корточки за младшим братом и с неменьшим любопытством сунуло курносый нос в щель между стеной и дверью в тронный зал, где граф Озёрного замка размахивал руками в сторону поникшего и, судя по всему, проигрывавшего спор сэра Виллема.

Рядом у колонны переминался с ноги на ногу и изучал узоры на кружевном эфесе новенького меча парнишка в кожаном сюртучке. Это был Теймо, единственный оставшийся в живых сын протектора Приграничья. Посмотреть на отца и сына, так невольно закрадывалась мысль, что матушка зачала наследничка в ту пору, когда его официальный папаша отлучился в лес Эя на охоту – такой ладненький и симпатичный был этот юный Теймо Корбел на фоне своего высоченного, как каланча, и прямого, как жердь, далеко не славно сложенного папы.

– Он хочет пытать камер-ргерра, – прошептал малыш Дункан, прислонившись к уху их высочества и для большей таинственности прикрыв губки ладошкой, будто его могли подслушать. Светлые глазки с надеждой посмотрели в чумазое лицо: – Ты же не будешь его пытать?

– А что отец?

– Он не хочет. Ройс, не пытай его. Он хор-р-роший. Ты же не будешь? Пр-р– равда?

Дитя убрало с розовой щёчки брата невидимую ворсинку, приблизило ухо к щели и прислушалось. Разговором то, что происходило внутри, было назвать сложно. Ор и брань. Ор, и брань, и сквернословие. На Холодных островах Дитя уже встречались леди с поведением дешёвых потаскух, потаскухи с поведением настоящих леди, попрошайки с манерами святых отцов и святые отцы с манерами извращенцев, поэтому, впервые увидя старшего Корбела, их высочество не было особенно удивлено тем, что граф Приграничья выглядел и вел себя, как лесной разбойник, который обрядился в шёлковые одежды и золотые цацки.

– Послушайте, Адарих, – рявкнул на разоравшегося протектора Приграничья уже порядком уставший Теабран и хватил кулаком по подлокотнику трона, – в том, что вы просите, сейчас нет никакого смысла!

– Как же ж нет, вашвеличство? Как же ж нет, туды её гангрена?! Значит, Осе, мать его за ногу, будет и дальше прятаться в горах и плести против нас интриги, а мы будем сидеть не ёрзать и просто ждать, когда к воротам Мира подойдёт армия графов-нищебродов Севера?

– Графы-нищеброды, как вы только что выразились, по последним данным наших лазутчиков, сейчас даже не помышляют собирать людей и идти на нас, требуя справедливости, – привёл весомый аргумент сэр Виллем. – Да, они были возмущены проигрышем в войне, но, судя по словам нашего человека, вовремя поняли, что силы их армий и нашей сегодня, мягко говоря, неравны.

– А завтра? – перебил его Адарих, красный, будто распирающий его гнев вот– вот начнёт сочиться из пор. – Кто даст гарантии, что эти вые…

– Адарих, мы же с вами воспитанные люди!

– Кто даст гарантии, что они не сделают этого завтра?!

Корбел вопил так громко, что сэр Виллем незаметно отступил на шаг, чтобы помассировать повреждённое криками ухо, и обречённо посмотрел на короля, как на последнюю надежду поставить крикуна на место, потому что у него самого уже не было на это ни сил, ни желания.

– Никто не даст, вы правы, – старался сохранять спокойствие Теабран, хотя с каждой минутой напряжённого разговора, ведущего в никуда, ему было всё сложнее не поддаться наитию и не швырнуть в дурную голову альмандиновой короной, которая ждала своего часа до коронации рядом на подушке, как идеальное орудие усмирения. – Но и проводить пытки камергера я не намерен. Камергер! Старик-то тут при чём? Присягу в Гроте приносит только легат, а Согейр молчит.

– Чушь! – напыжившись сказал Корбел. – Не может камергер не знать, где убежище. Он же камергер, а не какой-то вонючий лакей.

– Адарих, прошу, тише, в самом деле! И нет, я не буду отдавать приказ пытать старика. И я уже донёс эту мысль до своей матери, Влахоса, а теперь доношу и до вас. Это не имеет никакого смысла!

– Нет, вы точно опять послушали свою жену!

– Адарих, вы забываетесь, – возмутился король.

– Нет, вашвеличество, забываетесь как раз-таки вы! О! Не из-за неё ли вы отменили казнь Гаала и других беглецов, которые уже должны были кормить ворон на воротах, а?

– Корбел, на вашем месте лучше было бы замолчать, – предупредил вопящего советник.

– Теперь ещё и камергера на дыбе растянуть не хотите! Знает он, где Грот! Знает! Ну, не хотите старика, тогда пытайте Согейрову шлюху и еёную черномазую девку, Согейр соловьём запоёт. Чего им просто так под стражей сидеть?

– Не понял. – Теабран и сэр Виллем переглянулись. – Кто-то арестовал жену и дочь легата, которые присягнули мне?

– Я посадил. Влахос предложил, я согласился. Нечего им по замку разгуливать, как по праву…

– Ну, знаете ли! – рассвирепел Теабран и вскочил с трона. – На кой Паденброгу я, если от моего имени раздают приказы все кому не лень?!

– Но это была необходимая мера, вашвеличство, – развёл руками граф, будто не понимая, почему король вдруг всполошился. – Никто не говорил, что вы можете делать только то, что хочете. Этот арест был необходим! Вашвеличство, давайте рассуждать логически, – Адарих приблизился к трону и пытливо воззрился на никак не желающего принимать его сторону собеседника. Король возвёл глаза к потолку. – Вашвеличство, это же только нам на пользу. Кто такой сын камергера и дочь конюха из Ревущего холма? У них ни денег, ни армии. Кто за них вступится? Никто. Они идеальные заложники. Отрезайте им по пальцу каждый день, а потом ихним детям, и скоро легат и камергер будут перебивать друг друга, говоря, где находится проклятый Грот!

– Господь всемогущий, мы же цивилизованные люди! – воскликнул сэр Виллем, не разделяющий кровожадные намерения оппонента. – По-моему, нам всем сейчас надо успокоиться.

– Я спокоен, мать вашу! – рявкнул, как бешеный пес, граф Приграничья, брызнув слюной.

Сэр Виллем кивнул:

– Я вижу.

Адарих обернулся к королю:

– Вашвеличство, я не понимаю вашей робости. Взять в заложники родню камергера и легата – самое первое решение, которое вы должны были принять, и плевать на их присягу! Найти Осе – вот что сейчас важно, а не кто перед кем стоял на коленках! Не понимаю, почему вы сразу этого не сделали?

– Потому что, в отличие от вас и моей матери, я не испытываю желания начинать своё правление с казни собственного брата и пыток детей. А судя по всему, именно этого вы и хотите, не так ли?

– Так ли! – не посчитал нужным скрывать своё намерение Корбел. Теймо отвлёкся от эфеса меча и вопросительно посмотрел на отца. – Так ли, вашвеличство! Вы проявляете малодушие, оставляя в живых второго претендента на трон! Пока Осе жив, вы всегда будете чувствовать, что ни трон, ни корона вам не принадлежат.

Королю пришлось собрать в кулак все силы, чтобы не заорать, когда его назвали трусом.

– Вообще-то принадлежат, – как можно более спокойно произнёс он. – Я родился в браке моей матери с королём. У Осе нет наследников мужского пола. Я – наследник.

– Тогда докажите это тем, кто до сих пор зовёт вас ублюдком служанки. В Ангеноре таких пруд пруди, и им плевать на документы, которые хранятся в Озёрном замке. Уберите конкурента, туды его гангреда!

– О боже, откуда столько кровожадности?! – возопил Теабран и грузно опустился на трон.

– А оттуда, что я знаю Роксбургов. Вам не будет покоя, пока жив хотя бы один из этих ублюдков.

– Я тоже Роксбург, если вы не забыли.

– Вы поняли, о чём я, вашвеличство. Осе, Суаве и Ясна должны быть умерщвлены как можно быстрее, – Корбел застучал ногой, отстукивая каждое слово. – Умерщвлены. Как можно. Быстрее! И желательно прилюдно. Только тогда вы утвердите собственную власть.

– Слышать этого не хочу!

– Помяните моё слово. Они. Должны. Быть. Умерщвлены. Точка.

– Точки здесь расставляю я.

– Вашвеличство…

– Адарих! – король стукнул кулаком по колену. – Просто замолчите! Замолкните, я сказал! Я знаю, что делаю! Мы никого не будем ни пытать, ни сажать в темницу чьих-то детей. По крайней мере, сейчас. На сегодня в этом нет нужды, а настанет – я сам отдам приказ выпотрошить камергера, и легата, и всех, кого они знают, чтобы найти Осе. Сейчас – нет. Нилу отпустить и принести от моего лица извинения! Сэр Виллем?

– Сделаю, ваше величество.

– А если Влахос начнёт упираться, привести его сюда. Я – король, Адарих, и хватит кричать. У меня от вас уже голова трещит! И вы не у себя дома.

– Но…

– Я понимаю ваше желание свести счёты с этими землями из-за тавромахии, на которой погибли два ваших сына…

– Это здесь совершенно ни при чём.

– О, а вот я думаю, как раз-таки при чём! Это первопричина вашей прыти! Так вот, я понимаю ваше желание отомстить, но я не собираюсь из-за него вешать собственного брата, когда в этом ещё нет никакой нужды.

– Это большая ошибка.

– Отец, его величество прав, – подал голос Теймо Корбел, несогласие с кровожадной политикой папы с самого начала беседы вертелось у него на языке.

– А ты заткнись, щенок! – гаркнул граф.

Теймо замолчал, признав своё мгновенное поражение в неравной схватке с родителем. Сэр Виллем в знак поддержки хлопнул паренька по плечу.

– Как видите, вы в меньшинстве, – подытожил результат беседы Теабран.

– Зато моё мнение разделяют ваша матушка и дядя.

– Не сомневаюсь.

– И сам прелат, а за ним и церковь! Так что не думаю, что в меньшинстве здесь я, а не вы!..

– Ваше высочество, – холёная рука прелата нежно тронула золотые девичьи локоны Дитя.

Их высочество, редко позволяющее кому-то незаметно подкрасться к себе со спины, вздрогнуло от неожиданности.

– Что надо? – переливчатые серо-голубые глаза оскорблённо посмотрели исподлобья на служителя церкви. Рука пригладила тронутые без разрешения волосы, будто к ним прикоснулась склизкая жаба.

Прелат снисходительно улыбнулся наглому ответу.

– Разве так следует обращаться к высшему духовенству, ваше высочество?

Дитя встало с корточек, скрипнув железными доспехами.

– А разве высшему духовенству следует подкрадываться сзади, как рыночному ворью, преподобный?

Между бледных губ блеснули мелкие зубки.

– Преподобный монсеньор, если изволите. Или я ношу прелатский перстень просто так? Вы подаёте не самый лучший пример вашему младшему брату.

– А вы – священникам, но я же молчу.

Где-то на дне белёсых глаз прелата извернулся узлом и бешено завопил кровожадный дракон, но священник лишь растянул губы в приторной улыбке.

Малыш Дункан притаился за затянутой в железо ногой Ночной Гарпии, как за деревом, и молча поглядывал на святого отца из укрытия.

– Кровь Блэйков, – произнёс сквозь зубы прелат тем самым тоном, который не оставлял никаких сомнений в том, что это был вовсе не комплимент. – В вас нет никакого уважения ни к старшим, ни к церкви.

– Что вы, монсеньор? – их высочество положило руку на сердце. – Исключительно к вам.

Прелат оскорблённо, впрочем, совсем не искренне, вздохнул, а его глаза не изменили своего холодного выражения.

– Тогда меня весьма радует возможность донести до вас благую весть. Её светлость королева-мать и сэр Ричард сегодня убедили короля отдать Его высочество принца Дункана на воспитание под мой патронаж, как когда-то и вас, с той разницей, что влияние её величества королевы Иммеле в этот раз будет существенно ограничено.

Заметный нервный импульс дёрнул измазанную краской щёку.

– Повторите.

– Я думаю, вы прекрасно меня расслышали, ваше высочество, – приторная улыбка прелата приняла ехидное выражение.

Рука Дитя задвинула высунувшегося из-за ноги любопытного ребёнка обратно.

– Но отец вчера сказал, что передумал и Дункан останется в семье.

– А сегодня вашего приёмного отца убедили не внимать речам королевы, а послушаться голоса людей поумнее.

– Голоса разума или Петры, которая смотрит вам в рот?

– Так случилось, что именно я, а не Иммеле – проводник Божьей воли, и Бог хочет взять шефство над маленьким принцем. И, хвала Ему, я смог убедить в этом и короля, – прелат вытянул губы трубочкой и чуть заметно поклонился притаившемуся за ногой Гарпии ребёнку. – И подобного рода решению я не удивлён, так как её светлость Петра уже давно весьма однозначно высказала своё мнение, что наследнику трона необходимо вырасти под влиянием скорее церкви, нежели его матери, которая научит его только весьма спорным вещам.

– А маму не хотите спросить?

– О, боюсь, в этом вопросе голос вашей матушки не будет решать ровным счётом ничего. Результат её попустительского воспитания мы все прекрасно видим.

– Это как понимать?

– Ваше высочество понимает, о чём я говорю. Вы несдержанны, дерзки, самоуверенны…

– И мои определённого рода увлечения и вкусы, надо думать, тоже никому не нравятся?

– Вы распущены. Ни для кого в вашей семье это уже давно не секрет.

Дитя хмыкнуло, с вызовом глядя в белёсые глаза прелата.

– Помню одного священника, которого это когда-то совсем не смущало.

– Не понимаю, о чём вы.

– Забавная вещь «Четырёхлистник», правда, монсеньор? Его догмы не только трактуются в зависимости от момента и цели, но и забываются, когда это выгодно.

– По-прежнему не возьму в толк, о чём вы говорите.

– А иногда они и вовсе позволяют прикинуться идиотом.

– Вы расстроены решением короля, я понимаю. Но такова жизнь, не всегда в ней всё бывает так, как этого хотите вы.

– Пожалуй, даже слишком часто. И почему-то каждый раз рядом оказываетесь именно вы. Отец!

Дитя с силой оттолкнуло двери тронного зала и, забыв о боли в бедре и хромоте, ворвалось внутрь.

– Отец, какого чёрта?!

– …И я буду рад, если ваши солдаты, Адарих, обеспечат безопасность во время моей коронации и пира… Ройс? Какого?.. Кто дал тебе право врываться сюда?

– Почему этот придурок решил, что мой брат теперь его собственность?

– Ройс?.. Как ты?.. Прошу прощения, преподобный монсеньор, – король поспешил извиниться перед бесшумно проскользнувшим вслед за Дитя священником. – Ройс, уйди!

– Посмотрю, как ты меня выведешь!

– Я позову охрану!

– Позови хоть два десятка стражников, и у твоих ног останется лежать два десятка голов! Ты меня знаешь – я могу.

Присутствующие в тронном зале оторопело переглянулись.

– Может быть, нам следует оставить вас? – осторожно спросил сэр Виллем, нарушив неловкое молчание между отцом и его приёмным ребёнком.

– Пожалуй, – раздражённо ответил король, разрешая ненужным свидетелям покинуть тронный зал, однако Дитя не стало дожидаться момента, когда за спиной Теймо закроются двери.

– Ты разрешил этому святоше взять под свой патронаж моего брата. Какого чёрта?!

– Прекрати чертыхаться, я тебя прошу! – прикрикнул на Дитя король и вместе с преподобным отцом осенил себя знаком Четырёхлистника. – И прекрати выражаться! Ты не в кабаке! Монсеньор, прошу прощения. Как я полагаю, моё дитя снова проводило досуг среди винных бочек, судя по запаху, раз совсем разучилось держать язык за зубами!

– О, ваше величество, я ничуть не оскорблён, – поспешил напустить себя вид святой простоты и невинности прелат. – Я сразу это понял. Их высочество не совсем держит данное королеве Иммеле обещание больше не пить. Что поделать? Такая нынче молодёжь. Но я понимаю гнев их высочества. Они хотели обучить брата бою на мечах, а теперь узнали, что малыш Дункан разделит тихую юдоль учеников Конвилактории. Их высочество обижено и расстроено. Юношеский максимализм, но это скоро пройдёт.

– Их высочество не обижено и не расстроено, – возразило Дитя. – Я хочу, чтобы вы держались подальше от Дункана!

– И как же лично вы намерены этому поспособствовать?

– Научу его держать маленький удобный ножик, который легко спрятать в ладони. И вообще уйдите, мне нужно поговорить с отцом!

– Ройс, он останется, а ты замолчишь, – снова осадил Дитя король. – Здесь твоё мнение никому не нужно.

– Отец, опомнись! Он использует тебя. Тебя вообще всё здесь используют, а ты будто не видишь!

– Прекрати сейчас же! Решение о Дункане принял только я.

– С подачи Петры и Ричарда.

– Нет. Это было только моё решение, и не тебе меня судить, и вообще какое право ты имеешь мне перечить?! Помяни моё слово, Ройс, когда-нибудь моё терпение лопнет, и я отниму у тебя доспехи и отправлю в какой-нибудь захолустный монастырь в Приграничье, чтобы твоя голова немного остыла среди монашеского быта.

– Там был монастырь, отец, и наш святой прелат сжёг его вместе с городом и монахами.

Король сжал кулаки.

– Среди Рассыпанных Бус есть множество монастырей, и каждый из них примет тебя с распростёртыми объятиями. Слышал, там есть один, где все воспитанники дают обет молчания. Так что придержи язык, если не хочешь отправиться туда уже завтра.

– Не моя вина, что я прекрасно управляюсь языком.

– О, Ройс! Кто научил тебя этой вульгарности?

– Напомнить тебе, папа, кто рисковал жизнью у стен Паденброга, пока ты сидел в бархатном кресле в палатке за сотни метров от места битвы? Напомнить, кто выиграл бой ценой собственной крови и остался лежать среди трупов, пока не нашли? Нашёл не ты, изволь напомнить, а мама, с чьим словом теперь здесь прекратили считаться.

– Взываешь к моей совести? Тогда, может быть, тебе напомнить, Ройс, о ночи святой Маргерии?

Дитя от неожиданности вздохнуло и отступило. Чумазое лицо приняло весьма злобное выражение.

– Если бы не слово твоей матери, тебя бы уже тогда отправили в монастырь куда хуже, чем те, что находятся среди озёр, но как видишь, ты здесь, а не в келье с веригами вокруг бёдер. Так что прекрати перечить!

– Отец! – в отчаянии воскликнуло Дитя. – Прошу тебя, передумай! Ты пощадил каких-то беглецов, откуда в тебе такая жестокость к собственному сыну?

– Решение принято, и я не намерен ни менять его, ни что-то тебе объяснять.

Дитя потупило взгляд и замолчало. Прелат медленно скользнул к трону и встал напротив короля, ничуть не скрывая восторг от победы. Глядя в его холодные мёртвые глаза и на довольную плотоядную улыбку, король поймал себя на мысли, что сомневается в правильности принятого решения, но, посмотрев на уже известное при дворе своим разнузданным поведением Дитя, уже давно нуждавшееся в уроке уважения, убедился, что принял в споре правильную сторону.

– Надеюсь, на этом вопрос исчерпан? – спросил король, пытливо глядя на униженное высочество.

Дитя молча развернулось и направилось к двери.

– Ройс, погоди, – позвал Теабран. – Вернись.

– Что?

– Не говори со мной спиной.

Дитя повернулось.

– Подойди.

– У меня прекрасный слух.

– Подойди, – настоял король.

Их высочество подошло.

– Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что скоро состоится моя коронация? – спросил король.

– Ты говоришь об этом каждый день. Я помню.

– Тогда, надеюсь, тебе не надо говорить, что я ожидаю от тебя послушания и достойного поведения? – подчеркнул король.

– За достоинством ты обратился не по адресу.

– Ты Роксбург. А значит, от тебя этого ждут.

– Я Блэйк, и мне так больше нравится.

– Я признал тебя своим ребёнком, дал тебе свою фамилию, и посему я требую от тебя соблюдения правил важной для меня церемонии.

– Поднести тебе корону?

– Нет, это сделают за тебя. Но я прошу тебя хотя бы на один день забыть о выпивке. О твоём… вызывающем поведении уже судачат на улицах.

– Хорошо, – вопреки ожиданиям согласилось Дитя.

Король, не готовый к внезапному отсутствию возражений, запнулся.

– И я жду, что ты, наконец, переоденешься.

– Может быть, и переоденусь.

– И умоешься.

– Может быть, и умоюсь.

Прелат слащаво улыбнулся, сомкнул большие пальцы на животе и многозначительно воззрился на Теабрана.

– О да, иначе лично я уже совсем скоро забуду, насколько красив ваш старший ребёнок, – вздохнул преподобный, глядя на безупречный подбородок их высочества.

– Может быть, я как раз на это и рассчитываю? – огрызнулось Дитя.

Король устало отёр рукой лицо.

– Твоё хамство уже не лезет ни в какие ворота!

– Как и твоя глупость.

– Ч..? – король оторопело уставился на Дитя. – Прочь отсюда!

– Так быстро? – как ни в чём не бывало поинтересовалось их высочество.

– Вон! – закричал король. – И не подходи ко мне! Иначе прикажу выпороть тебя, как скотину!

– И ты, и я прекрасно знаем, что мне это может даже понравиться.

Не кланяясь ни королю, ни прелату, Дитя развернулось и покинуло тронный зал.

Глава 13 Святые отцы

Альфред сидел в углу кухни и, задумчиво потрагивая грубый шрам, оставшийся на месте глубокого пореза на щеке, перечитывал замусоленный «Четырёхлистник» отца Ноэ. Наискосок от него, расположив между свежевымытыми тарелками и кубками затянутые в рубаху на резинке груди, сидела Нелле и вытирала посуду. Напротив неё сгорбился над столом и что-то жрал, тщательно облизывая ложку, отец Ипатий со сбитой на бок давно нестиранной красной колораткой. Жрал и иногда поднимал голову от тарелки, как хряк, услышавший шорох, воровато посматривая на расположенные в полуметре от своего круглого, как тарелка, и жирного, как блин, лица сочные женские прелести.

После очередного раза, когда святой отец сфокусировал разбег своих глаз на груди служаночки, отец Ноэ, который сидел рядом и прошивал развалившиеся страницы требника, тихо кашлянул, призывая священника отвлечься от созерцания рвущейся на волю женской красоты. Впрочем, эффект получился противоположный – отец Ипатий вдруг застыл, как замеченный охотником лось, и так и остался сидеть с развёрнутым к грудям девушки лицом и ложкой во рту.

Альфред покачал головой. Язык у него так и чесался упрекнуть святого отца в нарушении обета благочестивых мыслей, но… За окном, как эхо отрезвляющей Божьей благодати, вдруг послышался далёкий колокол недостроенной кирхи. Священник очнулся, нехотя отложил ложку, наскоро и не очень добросовестно осенил себя знаком Четырёхлистника, пробубнил тихую молитву и вернулся к еде.

«М-да, – отметил про себя послушник, – некоторые вещи в этой жизни не подвергаются никаким изменениям».

В Монастыре-на-Руне отец Ипатий, ещё будучи тамошним заведующим хозяйством, вёл себя точно так же, а именно только жрал, молился на скорую руку да поглядывал на бёдра местных прачек, когда те стирали белье в Чистом ручье. Впрочем, когда Альфред и его бывший наставник встретились в одном из коридоров Туренсворда, ведущем во дворцовую часовню, отец Ипатий предпочёл прикинуться идиотом и сказать, что не имеет никакого отношения к Приграничью и вообще видит Альфреда впервые в жизни.

– Но как же так? – недоумевал послушник, глядя на человека, который, без сомнений, был тем самым монахом, который покинул Монастырь-на-Руне за пару дней до нападения. – Как же так?! Это же вы, отец Ипатий! Я вас с пелёнок знаю. Вы торговались с отцом за кожу для книжных переплётов монастырских книг. Вы ужинали в нашем доме почти каждый день, вы учили меня держать перо. И вот родинка ваша на лбу, и короткий мизинец. Вам же его две зимы назад сундуком придавило, вы же сами говорили! И бородавка у вас на шее есть. Вот же она!

Альфред попытался зацепить воротник священника, чтобы явить миру прятавшееся за красной колораткой неопровержимое доказательство того, что ни его глаза, ни память ему не изменяют, но получил сильный удар по руке.

– Нет, сколько раз тебе говорить?! – Ипатий замахнулся на Альфреда «Четырёхлистником» и дополнил удар по руке сильным шлепком книгой по лбу.

– Но, отец Ипатий?! – Альфред потёр проступившую шишку.

– Говорю тебе, нет! – оскорблённо затарахтел священник, пряча косоватые глаза и порываясь поскорее уйти. – И прекрати меня звать дьяконом! Дьякон! Что за должность вообще такая? Если у вас в провинции и пропал какой-то там дьяк, это ваша проблема! Я викарий. Викарий монсеньора! И вообще, я никогда не был в Приграничье! Я двадцать лет служу дому Блэйков с Холодных островов. Родился там, вырос там и служил в приходе у Голой башни! Дьяк! Подумать только! Ещё бы назвал меня трапезником! Я впервые на материке! Обознался ты, говорю!

Разговор тот несколько недель назад закончился ничем, но бывший заведующий хозяйством сожжённого монастыря так и продолжал прикидываться посторонним Альфреду человеком, который и слыхом не слыхивал о трагедии в Приграничье и даже не знает, что там вообще был какой-то монастырь.

Сидели молча. Тишину нарушало только шуршание страниц старой книги и сёрбание желающего быть неузнанным святочтимого отца.

– О! А это что? – воскликнул Альфред, взяв листок сложенного пополам толстого пергамента, который лежал между страниц с описанием странствий святого Нимилия по Холодным островам и Пустодолу.

Отец Ипатий и отец Ноэ обернулись.

– Это булла, которую преподобный монсеньор получил позавчера из Озёрного замка, где сейчас гостит его святейшество кардинал, – со свойственным ему спокойствием ответил Ноэ, продевая сквозь пергамент иглу с шёлковой нитью.

– И что тут? – Альфред развернул бумажку и пробежал глазами по строчкам с витиеватыми рунами и расписными буквицами.

– Что тут? – передёрнулся викарий, будто вопрос послушника оскорбил его в самых добрых чувствах и побуждениях. – А то тут, что это булла самого кардинала, написанная его собственной рукой, где он указал, как нужно править Ангенором.

– А разве у Ангенора для этого нет короля? – не понял Альфред.

– Его величество нуждается в наимудрейших духовных наставлениях! И посему и была создана сия булла.

– А-а-а, – понял мальчик. – Но кардинал Виккеан уже издавал такую буллу лет семьдесят назад.

– А кардинал Таллиций, именуемый Первым и свято чтимый матерью нашей церковью Святой Благодати, издал новую.

– А разве первая уже устарела?

– Конечно, устарела! – воскликнул отец Ипатий, даже не выпустив ни тарелку, ни ложку из рук. – Конечно, устарела. Первая булла – пережиток того мракобесного прошлого, когда миром ещё правили проклятые язычники с их небогоугодными представлениями о мире и управлении королевством! А сейчас настало новое время, и оно требует новых правил и законов!

Отец Ноэ промолчал – впрочем, по его помрачневшему лицу было видно, что мнение своего коллеги по церковному цеху о духовном прошлом ангенорцев и их будущем он не разделял.

– Ого, тут пунктов пятнадцать, – вытаращил глаза Альфред, – а в первой было не больше семи.

– Конечно, поэтому кардинал Таллиций, именуемый Первым и свято чтимый матерью нашей церковью Святой Благодати, и провёл огромную работу, чтобы реформировать то, что отчаянно в этом нуждалось. Преподобный монсеньор вчера попросил меня и всех монахов в Паденброге размножить сей важный документ, чтобы отправить во все концы Ангенора и донести до всех монастырей благие вести о новых законах нашей церкви. Кардинал Таллиций, именуемый Первым и свято чтимый матерью…

– Я тоже буду её переписывать? – перебил Ипатия не желающий слушать кудрявый клубок званий главы церкви Альфред, которые викарий произносил так часто, будто от этого зависело, получит ли он после своей кончины душу или нет.

– Разумеется, – ответил Ипатий. – И прелат лично, – он помахал в воздухе ложкой, как указкой, придавая новости особенное значение, – попросил меня оформить копии в письма и проследить за доставкой.

– Понял, – вздохнул послушник, уразумев незатейливый намёк на то, что весь сегодняшний день и минимум десять последующих он проведёт в своей комнатенке, согнув спину над письменным столом, вместо того, чтобы помогать на кухне Марет, Данке или в конюшне Инто, с которыми уже подружился. Ведь, кроме него, отца Ноэ, Ипатия и прелата, в Паденброге монахов не было. Он взял лист бумаги и провёл пальцем по первой строке.

– «Булла кардинала Таллиция, именуемого Первым и святочтимого матерью единой правой веры церковью Святой Благодати, епископа Севера и Юга, викария касарийской епархии, так… так, и Отца престола Единого Бога»… ага… приказываю… так… – Альфред грустно выдохнул, готовясь к нелёгкому чтению. – «Пункт первый: отныне его святейшество кардинал имеет»… А разве «неоспоримый» пишется так? Ладно. «Имеет неоспоримое право единолично решать, достоин ли тот или иной кандидат на престол своего королевства отстаивать своё право и занимать трон. Пункт второй: отныне его святейшество кардинал только по собственному желанию и усмотрению проводит обряды помазания, посвящения и коронации и вправе отказать помазать на престол недостойного, по его мнению, кандидата. А за невозможностью его присутствия на церемонии, наделяет сим правом, – Альфред запнулся и сдержал смех, заметив отсутствие буквы «т» в слове «наместников», – наместников своих на Севере или Юге. Пункт третий: его святейшество кардинал имеет право призвать графов Ангенора к свержению короля, кото… которого он считает недостойным власти и престола, а за отказ имеет право изгнать графов из их замков и передать всё их имущество в пользу казны одобренного им короля». У-у-у-у!..

Нелле хмыкнула.

– А больше этот ваш канделябр ничего не хотит?

– Его святейшество кардинал, – фыркнул Ипатий.

Отец Ноэ снова промолчал.

– «Пункт четвёртый, – продолжил Альфред. – В случае затруднений на выборах короля при наличии нескольких кандидатов его святейшество кардинал должен призвать графов к согласию. В противном случае он сам выберет правителя, основываясь на собственных представлениях о достоинствах кандидатов. Пункт пять: в случае, если его святейшество кардинал заподозрит выбранного собой или ранее короля в неверности слову Единого Бога, описанному в "Четырёхлистнике" или в любом ином богомерзком деянии, при котором его святейшество теряет доверие к королю, он имеет право по собственному усмотрению в одностороннем порядке развенчать короля и лишить его права на занимаемый им трон в пользу любого кандидата, которого его святейшество посчитает достойным».

– Так, можеть, сразу надоть корону-то на вашего Таллиция напялить заместо нового величества? – Нелле посмотрела хрустальный графин на просвет в поисках пропущенных капель воды. – И хлопот меньше.

– А где здесь сказано про обязанности Отца? – не понял Альфред, наскоро прочитав остальные пункты буллы. – Требования к нему во время правления. Они же были.

– Это несущественно, – ответил викарий.

– Как же несущественно? В булле кардинала Виккеана было из семи четыре пункта о том, что требуется от Отца. Про обязанность уважать старые религии, уклад государств и решение королей.

– Несущественно, – повторил священник.

– А епитимьи для Отца, если он нарушит свои же законы? – Альфред снова перечитал документ. – Здесь говорится только о епитимьях для еретиков, чародеев, убийц, кровосмесителей и…

– …блудников.

Это был зефирный голос прелата.

Сидящие на кухне обратили лица к дверям.

На пороге, сложив руки на животе, стоял и улыбался, скаля мелкие зубки, преподобный монсеньор. Не в пример скромной рясе из шерсти отца Ноэ, которого от нищего проповедника из ближайшего закоулка или юродивого отличала только опрятность, прелат был разодет так, будто от начала церемонии коронации его отделяло мгновение. Обеденная ряса из тонкого жемчужно-белого шенойского шёлка, расшитый золотом пояс, бордовый с золотой каймой пилеолус, прикрывающий залысины, сверкающий прелатский перстень – для полного комплекта ему не хватало разве что альмандиновой короны на бархатной подушке в руках.

За ним бесшумной тенью следовал верный Акке и прижимал к груди, как щит, прелатский требник. Худенький, жалкий, убожество, а не человечек.

Альфред поспешил встать и поклонился. Отец Ноэ тоже встал, но кланяться до пола не стал, поприветствовав коллегу лишь учтивым кивком головы, который был вполне уместен, но, судя по кислому виду прелата, им не одобрен, потому что он ожидал, что перед ним как минимум должны упасть на колени.

Разочарованный сдержанностью Ноэ, он воззрился на отца Ипатия, с которым произошла поразительная метаморфоза. Неуклюжий и ленивый до любого телодвижения, он вдруг вскочил со своего места, едва не перевернув стол и тарелку вверх тормашками, заискивающе сгорбился, возведя руки к небу, и напустил на лицо своё такой боголепный вид, будто стал свидетелем явления самого святого Нимилия.

– Преподобный монсеньор, как я рад вас видеть! – воскликнул он, едва не разбив лбом каменную кладку на полу. – Как ваш день? Слышал, утром у вас состоялась не самая приятная встреча с их высочеством? Как вы? Прошу меня простить, что не смог присутствовать на вашей речи в часовне сегодня утром – отпевал касарийского воина, убитого в темнице. Мне, право, очень стыдно перед вами. Ведь вы выполняете богоугодное дело, воистину достойное столь великого человека, – подхалимничал и рассыпался в извинениях Ипатий, будто обходя вниманием присутствие в помещении и второго священника, который тоже читал проповедь в той же часовне этим же утром.

– Не страшно, – сквозь зубы ответил отец Симоне в ответ на навязчивую лесть. – Я знал, что вы не придёте. Значит, вы, коллеги, обсуждаете новую буллу?

– Да, – глаза троих мужчин устремились на вдруг оробевшего послушника. – Брат Альфред нашёл её в книге, которую ему дал отец Ноэ. Вот.

Викарий выхватил кусок сложенного пергамента у мальчишки и протянул монсеньору, положа на обе ладони, будто тот мог в любой момент рассыпаться в пыль. Прелат скривил губы и взял буллу за край двумя пальцами, оттопырив мизинец.

– Ты, – обратился он к вздрогнувшему от неожиданности Акке. – Дай мне вина.

Служка вынырнул из-за спины хозяина и поспешил наполнить святейшему кубок из кувшина, который обнаружил на столике у окна.

– Так вот как вы обращаетесь с документами? – водянистые глаза уставились на отца Ноэ, который с достоинством выдержал очевидное порицание. – Не очень-то это уважительно относительно документа, подписанного самим Отцом, вы так не считаете?

– Моя вина, монсеньор, – признал ошибку отец Ноэ, впрочем, Альфред подметил, что тон его голоса едва ли говорил о том, что священник о чём-то сожалел. – Вы правы, важность этого документа не позволяет складывать его пополам и класть в книгу, как закладку. Мне стоило быть аккуратнее. Прошу прощения.

Раболепный слуга прелата, только что наскоро поправивший колоратку, поспешил напустить на себя такой вид, будто на его глазах только что помочились на алтарь.

– И что же вас отвлекло, извольте узнать? – насел на священника Буккапекки, брезгливо беря у Акке кубок, будто его не мыли не меньше недели. – Какое такое важное дело? А, впрочем, я знаю. Поэтому я вас и искал. Королева Иммеле… – прелат обозначил предмет своего разговора.

Ноэ кивнул. Альфред и Нелле переглянулись. Монсеньор деловито уселся на свободный стул, отодвинутый для него служкой, и лизнул содержимое кубка.

– Мне только что стало известно, что вчера у вас с королевой состоялся интересный разговор, о содержании которого вы по непонятной мне причине решили умолчать, когда мы виделись с вами сегодня во время заутрени.

Ноэ тоже сел. Ни единая морщинка на его лице не говорила о том, что он чувствовал себя хоть в чём-то виноватым.

– Да, её величество королева приходила ко мне вчера после вечерней молитвы.

– Приходила сама? И не вызвала вас к себе?

– Да, сама, – кивнул Ноэ.

– К вам? Священнику низшего сана? Для личной аудиенции короли приходят сами только к тем служителям Бога, кто имеет сан не ниже прелата, то есть ко мне.

– По всей видимости, королева Иммеле посчитала нужным поступить по-другому.

Рыбьи глаза подозрительно сощурились.

– Разберёмся с этим позже. А сейчас соизвольте сообщить, о чём вы говорили.

– При всём уважении, монсеньор, это был частный разговор, – со спокойным уважением ответил Ноэ. – И я обещал её величеству о нём не распространяться.

Альфред испуганно сглотнул и посмотрел на Акке, который, опустив глаза, прижался спиной к стене.

– Булла, пункт одиннадцать, – напомнил священник, косматая бровь назидательно приподнялась. – «Право на тайну частных переговоров представителей королевских домов и служителей церкви упраздняется». Вы обязаны были сообщить мне о содержании вашего разговора сразу по его окончании. Но, полагаю, вы забыли.

– Вы верно полагаете, монсеньор, – лицо Ноэ приобрело сожалеющий вид. – Снова прошу у вас прощения.

– Не слишком ли часто вы забываете о достаточно важных вещах?

– Боюсь, что чаще, чем мне самому бы этого хотелось.

– А когда вы при мне ознакомились с пунктами буллы, вы обещали чтить их и не забывать. Обещали, возложа руку на «Четырёхлистник».

– К сожалению, очень часто память обещавшего гораздо хуже памяти тех, кому он что-то обещал.

В отличие от Альфреда Нелле не смогла сдержать смех и не посмотреть на Ипатия, который до сих пор так и не получил от своего патрона обещанного повышения. Сам викарий заметно скис.

– Так что хотела королева? – ощерился отец Симоне, прекрасно поняв намёк.

– Она попросила меня провести коронацию вместо вас, – ответил священник. – Только и всего.

– Она попросила что?! – воскликнул прелат, подскочив на стуле так, будто снизу ему в зад воткнули шило.

– Заменить вас во время церемонии, – повторил Ноэ. – Её величеству рассказали о том, что я венчал погибшую принцессу Вечеру и наследника касарийского трона до битвы за Паденброг и что это было хорошо воспринято горожанами, а также духовенством в лице его святейшества кардинала. К тому же мы довольно часто разговариваем, и, как вы знаете, королева исповедуется мне. Поэтому её просьба для меня не стала чем-то неожиданным.

– Вы обычный священник, – желчно напомнил прелат, уязвлённый тем фактом, что Иммеле предпочла ему подчинённого. – И если принцесса-язычница по необразованности ещё могла нарушить правила Единой Церкви, то никак не королева, выросшая на Холодных островах – колыбели истинной веры. Ваш сан не позволяет вам проводить церемонии настолько высокого ранга, если вы не забыли.

– Нет, не забыл. И я полагаю, что королева тоже это знает, монсеньор.

– Тогда откуда столько чести?

– Возможно, она просто считает меня своим другом.

– Священники королям не друзья, а наместники Единого Бога на земле, на которых возложена миссия следить и наставлять их на истинный путь. Булла, пункт двенадцатый.

– Как и выслушивать в моменты, когда им это им необходимо. Короли всё те же люди, которые нуждаются, кроме наставлений, ещё и в поддержке.

– Но не церкви. Мы не поддерживаем, а учим, и соблюдаем строгую иерархию, на которой держится узаконенный порядок!

– Да, вы снова правы, монсеньор. Моя вина.

– Может быть, вы не чтите нашу церковь, как и самого кардинала?

– Ни в коем случае. Всему виной только моя плохая память.

– Может быть, тогда мне стоит вам напомнить, сколько лет кардинал Таллиций занимает Престол?

– Нет, я помню, монсеньор.

– Знаете ли вы, сколько законов он принял за это время?

– Предполагаю, что много.

– И знаете ли вы, насколько они важны для церкви?

– Знаю. Вам не о чем переживать, монсеньор, я отказал королеве, – несмотря на эмоциональный всплеск начальника, Ноэ остался совершенно невозмутим. – Поэтому я предложил оставить вашу кандидатуру, которая предусмотрена правилами проведения церемоний высшего порядка.

Прелат опустил кубок на столешницу.

– Так уж и отказали королеве?

– Моё искреннее уважение к вашему высокому сану и к вам лично, монсеньор, не позволило бы мне нарушить правило иерархии нашей матери-церкви в угоду своим амбициям или желанию перейти вам дорогу, если бы оно у меня когда– нибудь возникло.

– И что королева?

– Она была расстроена. Но я приложил все усилия к тому, чтобы она приняла решение не идти наперекор церкви, что подорвало бы её и без того нестойкие отношения со свекровью и мужем и послужило бы причиной ещё большего между ними раскола. И мои доводы, монсеньор, были услышаны, а выводы королевой были сделаны правильные. «Служители Единого Бога есть наместники Его на земле, и на нас возложена миссия следить и наставлять королей на истинный путь». Булла, пункт двенадцатый. Вам не о чем беспокоиться.

Прелат шумно выдохнул через узкие ноздри. Альфред затаился в своём уголке и ждал.

Один раз он уже становился невольным свидетелем того, как Буккапекки и отец Ноэ ругались. Вернее, ругался только прелат, а Ноэ в свойственной ему манере спокойно слушал. Преподобный напал на него после того, как ему удалось ввернуть в разговор упоминание о том, что отец Ноэ обвенчал Вечеру и Альвгреда. Подначиваемый постоянными поддакиваниями отца Ипатия, прелат обвинил Ноэ в том, что тем самым он унизил Единого Бога, проведя обряд грязным язычникам, сменившим веру на скорую руку, и что было ему это не по сану, и что перед церемонией он должен был получить письменное одобрение прелата. На что священник Туренсворда достал из стола свёрток, исписанный хорошо известным прелату почерком и скреплённый ещё более хорошо известной сургучной печатью Престола Церкви Святой Благодати, где сам его святейшество кардинал собственной рукой разрешил отцу Ноэ провести обряд и, кроме того, выразил Ноэ личную благодарность за наставление на путь истинной веры застрявших в языческом мраке иноверцев.

Монсеньор тогда был вынужден стиснуть зубы и стерпеть унижение, но с тех пор только и делал, что искал повод снова придраться к священнику.

Альфред признавал, что мог быть совершенно неправ в своём мнении, но отчего-то ему казалось, что кошка пробежала между святыми отцами в первый же день их знакомства. Ещё когда скромный священник появился в поле зрения монсеньора в обществе королевы, которая не скрывала своей благосклонности к отзывчивому служителю церкви, предпочитавшему больше слушать, чем поучать, и вместо нотаций, непрестанного цитирования «Четырёхлистника» и устрашений всевозможными карами говорившему с ней как друг, давая советы только тогда, когда его об этом просили.

– Что же, – брезгливо скривились белые губы прелата. – Это было мудро с вашей стороны.

– Благодарю.

– О нет, это не похвала. Это была ваша обязанность. А ожидание похвалы за свою работу есть проявление тщеславия, что карается епитимьей.

– Вы снова правы, монсеньор.

– Тогда, полагаю, мы с вами решили вопрос.

– Я тоже так думаю. Хорошего вам дня.

Буккапекки не сразу понял, что его только что выставили за дверь.

Он молча зыркнул на присутствующих, одёрнул богато расшитую полу шёлковой сутаны и вышел в коридор, породив такой порыв движения воздуха, что он подхватил отца Ипатия и безропотного Акке и утянул за собой вслед удаляющимся шагам.

– И всё равно он канделябр, – ехидно буркнула Нелле, продолжая полировать миску.

– Фу-у-у-ух, – перевёл дыхание Альфред, обмякнув на своём стуле. – Святая Клементия, я думал, он никогда не уйдёт. Отец Ноэ, вы просто святой. Я бы превратился в лужу, если бы прелат на меня так смотрел, как на вас. У меня сейчас сердце стучит, как у мыши.

– Не нужно бояться представителей высшего сана, Альфред, – ответил отец Ноэ, вернувшись к прошиванию книги. – С теми, кто чтит своё звание превыше своей человеческой сути, есть только один способ общения – как с сумасшедшими. Нужно только во всём с ними соглашаться и непременно хвалить.

– И кардинала? Если бы он сейчас был тут вместо прелата, я бы, наверное, вообще хватил уксуса и отравился.

– К сожалению, я не имел удовольствия общаться с Отцом лично.

– Судя по содержанию новой буллы, он тот ещё фрукт. Так почитаешь и засомневаешься, король ли будет править Ангенором?

– Только не скажи об этом королю.

– Не-не, – отрицательно завертел головой послушник.

– Прежними королями управляли традиции, новыми – церковь. Церковью – люди, но никогда не любовь. Просто уясни это, и тогда твоя жизнь в замке станет намного проще.

– Интересно, а какой он, его святейшество кардинал? – Альфред задумчиво посмотрел в окно, будто на нём вдруг отразился лик святого, объятый солнечным светом.

– Говорят, он совсем не прост, – потёр густую бороду Ноэ. – Знаешь, как его избрали?

– Аббат говорил что-то. Но я так и не понял.

– Пятнадцатый Собор, – пояснил Ноэ, сделав ещё один крепкий стежок. – Знаменитый собор десяти дней и десяти ночей. Легендарные выборы после кончины кардинала Фивиана.

– Десять?! Ничего себе. Кардинала же выбирают не больше суток вместе со всеми церемониями. Поэтому они стали легендарными?

– Отчасти. Как ты наверняка знаешь, когда начинаются выборы, всех выборщиков из числа высокого духовенства запирают в Голой башне на Холодных островах, где наверху находятся факелы, которые зажигают под звуки колокола, когда выборы окончены. Двери башни запирают на ключ, а замок заливают воском с печатью Престола церкви с оттиском четырёхконечной звезды. Пока идут выборы, никто не имеет права покинуть башню, даже еду выборщикам вносят через специальное окно, а вёдра из отхожих мест забирают через лаз в подвале.

– Ну?

– Обычно исход выборов бывает известен задолго до их начала, потому что у каждого кардинала как это часто случается, бывает официальный преемник, но не в случае Фивиана. Он отличался весьма широкими взглядами на ведение церковных дел, особенно внутри духовенства, благодаря чему фаворитов у него к моменту смерти было семеро, и в их числе и наш прелат. Так вот, как ты сам понимаешь, по этой причине выборщики не могли отдать предпочтение ни одному из кандидатов, потому что шансы у всех семерых были равны. На десятый день, когда силы членов Пятнадцатого Собора были уже на исходе, кто-то подал идею выбрать самого старого члена собрания и тем самым решить несколько проблем: дать Церкви временного кардинала, за время недолгого правления которого все определятся со своим выбором, и наконец разойтись по домам, дабы отдохнуть. Так их выбор пал на преподобного Таллиция, который уже был не в силах самостоятельно ходить, и вдобавок к моменту, когда за спинами выборщиков закрылись двери Голой башни, подхватил Печёночную хворь, из-за чего лекари считали, что случится чудо, если он протянет хотя бы месяц. Этот недолгий срок вполне устраивал выборщиков, и особенно он устраивал отца Буккапекки, который рассчитывал за этот месяц обзавестись нужными знакомыми, связями и протекторами, чтобы стать первым среди кандидатов на Престол. Началось голосование, и уже через пятнадцать минут над крышей Голой башни загорелись огни факелов.

– И?

– Я не знаю, правда это или нет, но в моём приходе говорили, что, когда на крыше вспыхнул последний факел, новоизбранный кардинал Таллиций перестал вдруг кашлять, выпрямился, встал со своего переносного, заваленного подушками ложа и громко послал всех присутствующих выборщиков по известному адресу. С тех пор он является кардиналом Единой Церкви вот уже двадцать один год.

Глава 14 Звери

Из-под двери воняло мочой, рвотой и затхлостью.

Раздался крик: сначала сильный, потом затихающий и перерастающий в протяжный плач, затем в вой и слабые стоны, приглушённые дубовой дверью.

– Глаза, мои глаза! Больно глазам! Закрой! Закрой, мать твою!

Мехедар, уже и без того порядком пьяный, рыгнул и приложился к бутылке, с которой никогда не расставался, как с оберегом от гирифорской хвори.

– Эк-к-ха, зараза! – горькое пойло обожгло ему нёбо и глотку. Он тряхнул косматой, давно не мытой головой, вытер губы рукавом и толкнул дверь.

– Помощь надо, нет?

Старые петли с натугой заскрипели, как ржавое колесо, дверь отворилась, и изнутри помещения в ту же секунду пахнуло такой едкой горько-кислой вонью, что помощник смотрителя Ровенны аж отступил и закашлялся, обескураженный её сбивающим с ног ударом.

Когда смрад чуть рассеялся в воздухе узкого коридора, растеряв преимущество в борьбе с запахом плесени и камня, Мехедар заглянул внутрь.

В комнатёнке, где раньше спала прислуга Ровенны, а теперь стояли кровати для стражников, было темно и сыро, как в подвале. Внутри у стены что-то шевелилось. Тихо, почти бесшумно, как призрак. Гастер и Мейра подошли к дверному проёму. Болт зажимал нос рукой и кривился от отвращения, а служанка казалась невозмутимой, как ночная сова на суку, будто царящий внутри смрад содержимого ночных горшков и желудков её ничуть не тревожил.

Восковые лица на миг осветили горящие в коридоре свечи.

– И что, это всё? – Гастер поспешил закрыть двери в провонявшее помещение и воззрился на раздражающую своей безмятежностью Мейру.

– Да, – безапелляционно заявила женщина и после крохотной паузы без какой– либо заботы добавила: – Принесу им ещё хмеля. Пусть лучше спят. Ненавижу, когда вопят.

– Отмучаются, значит, скоро? – Мехедар снова хлебнул из бутылки. В брюхе у него заурчало.

– Больно… больно… У меня внутри всё горит… – застонали за дверью. Послышалась тихая, прерываемая стонами молитва. Всхлипы.

– Говорит, не больше трёх дней, – Гастер махнул платком и вытер потеющую шею. – Тебе чего?

– Ничего, в подвал шёл, слышу – возня, открыл двери, а вы там.

– А в подвал зачем? – Гастер заметил в руках помощника бутылку. – Опять кончилась?

– А то ж. Запасы надоть пополнять.

– Какой уж тут пополнять, коли вы лакаете вино быстрее, чем оно зреет? – с презрением буркнула служанка. – Вам и так уже у свечей стоять бы не надобно.

– Заткнись, калоша.

– Не хами, – осадил подчинённого Гастер.

За дверью снова раздался пробирающий до костей вопль. Мужчины поёжились.

– Может, нам это, как бишь его, какую настойку им дать, а? – Гастер вопросительно посмотрел на Мейру. – Неужели в подвалах власты ничего до сих пор не нашлося?

– Какую ещё вам настойку… сэр? Актинидия на них больше не действует, даже снотворный мак не берёт, а в здешних землях другой травы им в помощь нет. Говорили вам, нельзя тянуть в рот всё, что растёт на кустах на Аяраке, но вам же знать лучше, чем нам. Ну и вот – получите.

– Ишь, гов-ворливая, – икнул Мехедар. – Буд-дешь пасть свою раззевать, я те, стерве, язык вырву!

– Мехедар, не лезь! – снова замахал на него руками Гастер. – Не лезь! Ну, неужто это вот всё им из-за пары ягодок, Мейра? На прошлой неделе же у меня вот точно всё то же самое было: и колики, и резь в глазах, так Меланта дала перетёртого угля с водой да вино с перцем, и у меня всё сразу прошло. Ну, тошнит ещё иногда, слабость, но помогло же её лекарство.

– А сыпь на ваших руках и во рту тоже была? – фыркнула Мейра, всем своим видом давая понять, что из всех присутствующих лучше осведомлена о симптомах различного рода отравлений.

– Нет.

– А ногти у вас тоже синели?

– Нет.

– Света боялись?

– Нет.

– Потому что вы на прошлой неделе отравились кальмарами и мидиями, хотя власта и говорила, что эти блюда не всякому пойдут, ешьте змей, диких котов и оленину с водорослями – на Аяраке этого добра на ваш век хватит, а эти, – Мейра небрежно кивнула на дверь, – сами в лес пошли, и нет чтобы рябины набрать, или смороды, нет! – увидали голубые ягоды с красной сердцевиной, которые всего в одном месте там растут, захотели разносолу, а мозгов спросить, что это и как, не хватило, вот и нажрались, ни ягодки не оставили! А ягода та – не сморода и не малина, а волчарник, вот теперь и подыхают по собственной тупости.

– Ах ты, дрянь паршивая!

Мехедар схватил Мейру за горло и шваркнул о стену.

– Пьяница! – женщина засадила Мехедару кулаком в ухо. Стражник завопил.

– Выпотрошу!

Гастер кинулся разнимать дерущихся.

– Стой! Прекратить, я сказал! Отпусти её! Пусти сейчас же! – он оторвал мужчину от служанки, и встал между ними, разгоняя в разные стороны, как дерущихся петухов, и держал, пока Мехедар не харкнул себе под ноги, обозначив тем самым конец своих притязаний. – Хорош лаяться! Дело серьёзное. И ты прекрати, Мейра! Да, мои парни тупые, как гуси, даже мой идиот Веснушка оказался умнее, что ягоды брать не стал, что ж теперь? Думать надо, как им помочь, а не драться меж собой! Мы здесь все вместе живём, все повязаны, а вы? Стыдно!

Мейра выпрямилась в привычную струнку и сложила руки на животе.

– Нет противоядия от волчарника, – процедила сквозь зубы прислуга, глядя на Гастера, как ястреб на мышь. – Ножом по горлу – вот одно лекарство.

Мехедар снова бросился в атаку, но Болт успел его оттолкнуть. Зашипел.

– Так, хорош мне тут! Хватит! Ножом по горлу – и кто тебя за язык дёрнул, дурында?

– Говорю как есть. Врать не научена, теперь готовьте ямы. А лучше – сожгите тела. Закопаете трупы после волчарника в землю – трава, что там вырастет, тоже будет отравлена. Наестся её какой олень или косуля, а потом попадёт на наш стол, и трупов будет ещё больше. Хорошо, если ваши протянут хоть пару дней, – Мейра перевела на Мехедара немигающий взгляд. – Но лучше бы им сегодня помереть, в их кишках уже дыры, началось заражение, галлюцинации, завтра будет ещё хуже. Вот и говорю без прикрас – поперережьте им во сне глотки, чтобы не мучались. Всё равно Саттелит за ними скоро явится.

– Какая ж ты злобная баба, – тяжело вздохнул смотритель Ровенны. Его затошнило. Снова закололо в боку, заставив поморщиться.

Мехедар вздохнул, дыхнув на служанку кислым перегаром. Ноздри Мейры брезгливо расширились.

– А Меланта? Она тоже не знает противоядия? – спросил Болт, задумчиво почёсывая затылок.

– Если бы оно было, она бы уже давно им его дала.

– Но что-то же должно быть? Какая-то вытяжка, ну, подумай! Парни-то совсем молодые – ещё жить и жить!

– Я не знаю. Сами у неё спросите. При чём здесь я? Я просто служанка, а власта – травница. Она в кладовой.

Внутри комнаты тихо заплакали. Болт приоткрыл пальцем дверь. В полоске неяркого света обливалось потом молодое некрасивое лицо одного из стражников.

«Дураки. Какие же дураки», – подумал Гастер, глядя на мерзкую картину гниющих изнутри молодых солдат, которые ещё меньше недели назад были здоровыми и полными сил. А ведь ещё когда они из леса вернулись бледные, как покойники, Веснушка говорил этим придуркам, что не надо бы им терпеть тошноту, пошли бы лучше сразу к власте, этой чародейке, за советом. Может, она что и подсказала бы, какую настойку бы дала, как и Болту, чтобы не довести вот до такого. А теперь умирают от язв в желудках и дыр в кишках. Может, и права эта дылда? Ножом их, и всё? И мучиться не будут?

Гастер махнул рукой, закрыл дверь.

Мейры уже не было – ускользнула, бесшумно прошмыгнула, как гадюка. Гастер никак не мог привыкнуть к тому, насколько бесшумно передвигались гирифорские женщины. Не слышно было даже шороха юбки. Стало тихо, тихо до жути, только внизу на кого-то закричала Симза, а потом и Иолли. Раздался грохот разбитой посуды. Наверное, дикий кот, прикормленный Веснушкой, опять пробрался на кухню через окно, стащил чего съестного и перевернул миску со сливками. Шельма хвостатая. Гастер согнулся пополам, потёр живот, прокряхтел.

«Ох, не дай господи дотянуть до такого, что там, в комнате, ох, не дай боже единый».

– Мехедар?

– А?

– Прекрати сосать бутылку и иди к власте. Не верю я Мейре. Пусть Меланта что найдёт. Ножом мы их всегда успеем. Иди.

– Слушаюсь.

Кладовая Ровенны была, пожалуй, самой вместительным помещением из всех находящихся на территории замка. Когда Мехедар увидел её впервые, ему даже показалось, что главной комнатой цитадели Гирифора была именно кладовая, а остальные комнаты – по крайней мере те, что остались целы после пожара, – строились вокруг неё, как подсобные помещения. В ней бы запросто уместилось две-три спальни супругов Ээрдели, если бы её размеры пришлось измерять соседними комнатами. Как и везде, здесь было темно, неуютно и сыро. Под потолком висела одинокая, покосившаяся на один бок грубая круглая люстра с оплывшими свечками по ободку, а по стенам тянулось множество полок, заставленных банками и склянками с неизвестными, пахнущими дурно и весьма приятно жидкостями и мазями. Всюду на столах, на табуретках и стульях стояли ёмкости с порошками всех цветов и оттенков. Над одними густо вились мошки, другие обходили стороной даже тараканы. Под столами стояли корзинки с высушенными цветами, листьями, травами и овощами, бутылки с вином и спиртом, чаши с засоленным мясом и вяленой рыбой, ракушками и водорослями. В углу гнездились коробки с чем-то непонятным, но крупным, возможно, с тыквами, прикрытыми тканью. Пахло травой, едой, сырой почвой с корнями и чем-то не совсем съедобным. Земляной пол был утрамбован, а швы стыков между камнями в стенах замазаны глиной, по которой от пола до потолка тянулись гибкие ветки не привычной глазу актинидии, а какого-то незнакомого вьюна с листьями, похожими на перепончатые лапы с чешуйками.

– Это Olleria Terranum. Не трогайте.

Мехедар быстро отдёрнул палец от перепончатого, как у дракона, листа и обернулся.

– А?

– Это очень нежное растение, и оно боится прикосновений.

Власта несла, прижав к бедру, большой таз, полный земли. Сейчас она выглядела совсем не так аккуратно и опрятно, как во время обедов, скорее она была похожа на свинарку, которую каким-то ветром занесло из хлева внутрь цитадели. Чумазая, потная, с растрёпанной косой, точно половину дня ковырялась в земле и кореньях. Руки в грязи по локоть, юбка изгваздана в луже по всему подолу, на сером переднике следы от травы.

Мехедар даже не шевельнулся помочь девушке с тяжестью. Меланта прошла вдоль длинного стола, заставленного чанами с замоченным для стирки бельём, и грузно поставила ношу на землю рядом с длинным, грубо сделанным из неотёсанных досок ящиком земли, в котором росли укроп, редис, петрушка, базилик и морковь.

На шее власты в тихом, даже интимном свете догорающих свечек загадочно сверкнула глазами тонкая змейка.

– Не ожидала вас здесь увидеть. Что вам нужно?

– Волчарник. Слыхала, что такое?

– Ядовитая ягода. Мейра мне сказала, что, судя по симптомам, ими отравились ваши люди.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – страж властно положил руку на эфес своего меча. – А противоядие моим людям придумать не судьба?

– Если мы говорим о волчарнике, противоядия нет. В моих силах только облегчить их страдания, а в ваших – скорее их закончить.

– Кровожадные гирифорские бабы, – он сплюнул в сторону и угодил на стенку кувшина с водой. – Твоя курва тоже предлагала нам с начальником их прирезать.

– Своё слово я уже сказала. За чудесами обращайтесь к эллари. У вас всё? Мне надо работать.

Мехедар хмыкнул и, покряхтывая, как потрёпанная годами пьянства развалюха, уселся в плетёное кресло в углу, расставив ноги так широко, как только мог. Кресло оказалось на редкость неудобным и хлипким, сильно зашатавшись на резных ножках под грузом опущенного на него тела.

– Это, как его, – заплетался его язык, – Гастер грит, ты ему настойки подгоняешь, когда у него, ну, сама понимаешь… газы, колики.

– И что?

– От тошноты что-нить есть?

– От похмелья? – уточнила Меланта.

– Будешь дерзить?

– Я в курсе вашей любви к вину.

Лицо Мехедара озарила желтозубая улыбка, отчего его лицо стало ещё более неприятным.

– Нет, похмельем не страдаем. Пока только тошнота.

– Это тоже из-за вина. И изжога у вас имеется, надо полагать?

– Откуда знаешь?

– Подождите.

Меланта подошла к одному из стеллажей, на котором стояло больше всего бог знает чем наполненных склянок, и взяла небольшую колбочку с красной жидкостью, обёрнутую белой полоской ткани.

– М-да, жаль парней, что подохнут, – отметил Мехедар, оглядывая помещение кладовой в поисках того, чем бы поживиться. Взгляд его упал на миску с чищеной репой, рука сама потянулась к добыче и потащила в рот.

– Это типичное проявление отравления волчарником, – ответила Меланта, встряхивая и проверяя содержимое колбы на свет. – Завтра у них пропадёт слух, а белки глаз нальются кровью.

– Хм, я ведь тоже туда с ними ходил, но я-то живой, – пробубнил Мехедар, уничтожая репу.

Воротник его камзола вдруг стал сильно давить на шею, как удавка, и страж поспешил ослабить его, развязав узел.

– Самому старшему меньше, чем моей дочке. Мейра грит, они уже начали света чураться, сидят в темноте, как крысята.

– Значит, вы ягод не ели.

Мехедар набил рот, как какое-то дупло, остатками репы, сложил пальцы на животе домиком, прожевал и выпятил нижнюю губу.

– Не помню.

– Вы слишком много пьёте.

– Да, я – алкоголик, и что? Зато могу выпить бочку хмеля и не окосеть.

– Сомнительный повод для гордости.

Власта подошла к столу, взяла стоявшую там бутылочку с водой, налила туда красной жидкости из колбы, всыпала шепотку белого порошка из миски рядом, закрыла рукой горлышко, встряхнула. Жидкость стала бурой.

– Это что?

– Антисептик для приёма внутрь. Вам нужно будет принимать его, когда снова почувствуете изжогу.

Она чиркнула двумя кремневыми камешками и разожгла горелку.

– Ещё не готово.

Она взяла бутылку за горлышко и несколько минут подержала ту над огнём. Жидкость внутри начала светлеть, стекло внутри запотело.

– Вот, – Меланта вытерла закоптевшее дно бутылки тряпкой и подала Мехедару. – Осторожно, горячо. Можно будет принимать, как только остынет. Только пейте осторожно, на вкус это хуже ушной серы – вас сразу затошнит. Но вам нужно будет стараться продержать его внутри так долго, как сможете. Он очистит ваш желудок и избавит от тошноты – и похмелья, кстати, тоже.

– М-да? – страж усомнился в достоверности волшебных свойств странной жидкости. Приблизил горлышко к носу, принюхался. В нос ударил резкий запах, пробравший Мехедара до самой глубины лёгких. – Фу! – Он поспешил закупорить бутылку обратно. – Воняет, как носки Веснушки.

– Зато работает лучше любого отвара на травах лекарей из Кантамбрии. И почти ничего не стоит. Хотите, чтобы не болело? Потерпите.

– Это вы, гирифорцы, терпеливые до тошноты, а у нас, островитян, терпячки нету.

– Дело ваше, если снова желаете утопить свои покои в собственной рвоте.

Мехедар замолк. Хмыкнул.

– Ишь, змейка, всё-то ты знаешь.

– Я её отмывала.

Если бы перед ней сидел не Мехедар, а сэр Гастер, ему, несомненно, стало бы стыдно представлять, как власта трёт тряпкой залитые кислой рвотой полы. Но в пропитой черепной коробке Мехедара мысли не попытались сформироваться из абстрактного клубка во вполне определившееся желание извиниться, и поэтому, когда власта отошла к стене, удобный момент принести ей извинения был упущен.

Меланта, с видом, полным такого экзальтированного смирения, будто начнись за окном война, она даже не отвлечётся от грядки, села на корточки у короба с растущими травами и овощами в другом конце кладовой и при помощи лопатки неторопливо начала перекладывать туда принесённую землю из таза, аккуратно прижимая её к стеблям ростков.

Мехедар не был из тех людей, кто отказывал себе в любого рода удовольствиях. Гастер запрещал ему распускать руки на служанок, запрещал даже пытаться затащить в койку хотя бы одну из них, но, когда старик спал, между его помощником и ними преград не стояло. Тёмная комната или закуток под лестницей, койка в общей спальне – ему было без разницы, где прижать нож к горлу желанной девки, заставить её задрать юбку и молчать, пока он не закончит. В первые два года он спал только с Симзой, получая от неё своё в любом месте и в любое время. Она была глупая, никогда не отказывала, будто ей за это платили, и постоянно смеялась, а как он заканчивал и сваливался с неё без сил, начинала что-то мурлыкать себе под нос. Когда она ему надоела, глаз его пал на холодную и неприступную, как стены военного бастиона, Мейру, но его первая же попытка отыметь её в чулане для мётел продлилась ровно столько, сколько понадобилось ей, чтобы схватить первую же попавшуюся палку и садануть донжуана по голове, после чего тому пришлось врать наивному Гастеру, что голову он разбил сам, когда напился и полез на полку за малосольными огурцами.

После этого неудачного случая Мехедар обозлился, но решил переключиться на жертву попроще. Иолли палками не дралась и боялась мужчину, а потому запугивать её ножом в случае отказа ему было гораздо проще, чем драчливую дылду. Спал он с ней последние полтора года, перемежая свой незатейливый досуг то Симзой, то девками из ближайшего к Ровенне Миртового дома, то собственной рукой, иногда и вовсе неделями к Иолли не подходил, забываясь между пышных грудей Симзы, а иногда психовал от её глупости и невозможности связать двух слов и снова принуждал Иолли. Со временем их двух ему стало мало. Хотелось того, о чём подумать было нельзя. Белая кожа, сочная грудь, широкие бёдра, угадывающиеся в складках юбки, блестящие чёрные косы…

Любуясь, как играют тени от свечей на фарфоровом личике власты и как она убирает с липких от духоты щёк торчащие из растрёпанной косы прядки, Мехедар взял одну из винных бутылок со стоящего рядом стола, откупорил и сунул узкое горлышко в рот, представляя себе, как вместо него трётся губами о мочку женского уха. Ласкает нежную мягкую кожу шеи, плеча.

Мысли, не совсем трезвые, – совсем нетрезвые, пьяные мысли – вдруг сорвались с цепи. Все созидательные чувства, знакомые ему, недавно сдерживающие его ещё живого зверя, вдруг начали стремительно слабеть и отпускать тот обруч, который обуздывал его жажду обладать, и сместились на предмет женской красоты немного ниже, меньше и тверже, как горошина, но даже более желанный, спрятанный за толстой тканью её сорочки и корсетов.

Будто услышав его бесстыжие мысли, Меланта, сидящая вполоборота, на мгновение замерла, как птица, почувствовавшая охотника со стрелой, и перестала вскапывать землю. Обернулась.

Мехедар закупорил бутылку. Они долго молчали и смотрели друг другу в глаза. Или вино это было, или шепотки коварного Глуаса, но стражнику вдруг перестало быть стыдно за одолевающие его желания и похоть. Больше не хотелось встать и покинуть это неуютное, странно пахнущее травами помещение, среди которого хозяйничала эта маленькая, желанная им змейка с глазами цвета зелёного оникса. Не хотелось уползти в свою нору и проспать до следующей зари. Хотелось слушать гипнотизирующий змеиный гирифорский говор, смотреть в эти глаза и искать в них отражение своих желаний, не удовлетворённых ни с одной из служанок.

Говорят, у дочерей трона Касарии были глаза ведьм – синие, как штормовое море, глубокие, утягивающие на дно, как водоворот, но Мехедар… Мехедар внутри себя был абсолютно убеждён, что настоящие глаза чародейки именно такие, как у Меланты: нежно-зелёные, тёплые, как яд со вкусом ванили и спелых яблок. И как же ему хотелось отравиться этим ядом. Помолодеть, стать снова тем пусть и не красавцем, но вполне мужчиной хоть куда – и отравиться. Хотя бы на одну ночь. А может быть, и не надо было молодеть. Достаточно было только вина с его медово– ореховым вкусом с привкусом розмарина и карамели. Красавица… Ему стало жарко и тесно в камзоле.

– И много ты знаешь о травах? – вдруг спросил он, перестав ёрзать на кресле в попытке найти наиболее удобное положение. Откинулся на спинке, расслабленно и даже по-хозяйски расставив ноги.

– Достаточно, – Меланта отёрла пот со лба тыльной стороной руки, в которой сжимала железную лопатку. Сжимала чуть сильнее, чем секунду назад. – В Ровенне много травников. Когда я вышла замуж за Влахоса, я их все изучила, а наша травница обучила меня рецептам лекарств.

– И ядов?

Меланта снова обернулась, глаза её стали почти изумрудными.

– В Гирифоре нет трав, о которых пишут в тех книжках, не волнуйтесь. Только волчарник, чей запах, судя по всему, вы теперь будете искать во всех блюдах, которые будут подаваться к столу. Но прочла я действительно много.

– А ты знаешь такой цветок, ну, как бишь? Он ещё маленький такой, – Мехедар покрутил пальцами в воздухе, описывая не совсем понятные формы. – Куст с острыми листьями, жёлтый, бутоны как ма-а-аленькие розочки, а внутри что-то, как прожилки. Ещё так странно пахнет, жжёной корой с перцем. Вонь даже, а не запах.

– Я о нём слышала, – власта вернулась к работе, предпочитая говорить со своим охранником спиной. – Flore Iritae. Цветок Ярости. А что?

– Слыхал, Ночная Гарпия, ребёнок короля Теабрана, его настойку разве что не вёдрами хлещет.

– Воин?

– Или воительница. Там сама Чарна ваша без бутылки не разберётся. Слыхала, значит?

– Из его бутонов делают выжимку и хранят с другими травами в бутылках из синего стекла, чтобы настоялась и стала золотистой, а принимают в виде капель, разогрев на огне. Мало кто знает правильный рецепт такой настойки. На Эвдоне много веков назад алхимики готовили её только для касты воинов, чтобы они теряли страх и переставали чувствовать боль, становились злее. Король дает эти капли своему ребёнку?

– Так, грят, само берёт и дуреет, как берсерк. Одно потом машет секирой, бошки рубит направо и налево, берегов не вид-дит, а потом падает почти без дыхания и дрыхнет целые сутки, а как просып-пается, вообще не поймёт, что и где. Где берёт, неизвестно. Может, у ихнего того алхимика, Алмекий или как бишь его? Беглый брательник Эвдонской Горгульи. Или у тех же бродячих чернокнижников. Эти вообще торгуют чем попало, даже почками чертенят, вырезанными на полную луну. Слыхал, одного на Холодных островах так повесили, как узнали, что он травой этой приторговывает. А ещё белладонну девка пьёт, как вишнёвый сок, грят, даже не от б-болей, а потому что дуреет г-головой своей ещё больше, чем от той настойки. Ох, проклят-тая икота.

– Ребёнку короля следует быть аккуратнее. К белладонне быстро привыкают. После неё редко какое обезболивающее способно помочь. Король знает?

– Знают даже дворцовые мыши. Из того, что Гарпия принимает, самое безобидное – та вонючая трава, её ещё поджигают, ну, от тяжести в груди.

– Сердце?

– Лёгкие.

– У их высочества больные лёгкие?

– Г-грят, лет с пяти, как у королевы Иммеле, по наследству досталось. Только у королевы-то уже давно всё прошло, а Дитя удача стороной обошла. Как задыхаться начинает, так жжёт её пучками, аж глаза выедает. Тем и спасается. Слуште, а мы вот поспорили вчера с Веснушкой, тебе что больше по душе: лекарства или яды? Я говорю, что яды, дурень той, что – лекарства.

– Травы – это целый мир, – Меланта оторвала испорченный лист у куста петрушки. – Из одного и того же растения можно сделать и лекарство, и отраву. Как Слёзы Скаки – одна лишняя капля выжимки дурман-травы, и это яд. Недостаток – и ты на сутки отправишься в глубокий транс. Я слышала, он настолько глубок, что принявшего его нельзя разбудить, даже если отрубить ему палец. Если разогреть его и вдохнуть пар, то можно парализовать лёгкие. Капля, попавшая в глаз, ослепит. Если разбавить его в воде или соке – это успокоит нервы. Я слышала, есть яды, которые могут остановить сердце за секунду, могут лишить сна, могут заставить задыхаться. Могут сделать смерть сладкой, а могут доставить нестерпимые муки, как яд из листьев черноцвета. А есть Амалабрис, который разрывает разом все сосуды. Есть те, что можно нейтрализовать обычным сахаром, а есть те, к которым нет противоядия.

Пока она говорила, Мехедар слушал её вполуха, а глаза его приобрели масленое выражение и стали туповаты, как у борова. Он улыбнулся.

– И есть люб-бимый яд?

Меланта, застигнутая врасплох, замолчала на полуслове.

– Я… я не знаю. – Она облизнула пересохшие губы. – Давайте я дам вам настойку от икоты.

Власта вдруг вскочила с места и с совсем непривычной и какой-то непристойной для себя торопливостью подбежала к столу, где стояли миниатюрные колбочки. Загремели стекляшки.

– Где же? – она прятала от собеседника глаза, глядя только на склянки, будто ничего в этом мире для неё не было более важного, кроме потерянной колбы или баночки.

– Что? – не понял Мехедар и снова присосался к бутылке. Крепкое вино кувалдой ударило его по голове, смешав в клоаку остатки разума, страхи и бесстыжие мысли. – Что-то потерялось?

– Да… где же она? Вот.

В тонкой руке между указательным и большим пальчиками оказалась прозрачная колбочка, наполненная до краёв мутно-белой жидкостью с жирным осадком на дне. Сама колбочка была закрыта пробкой и запечатана сургучом.

– Настойка лоики, – Меланта встряхнула сосуд. Осадок растворился. – Помогает от икоты, если разбавить в воде и принимать по глотку. Иолли сказала, что у вас и Веснушки началась бессонница из-за головной боли. От неё это тоже поможет.

Она протянула пробирку Мехедару.

– Принимайте по три капли утром и вечером. И никакого алкоголя.

– А то что?

– Алкоголь в лучшем случае нейтрализует действие, а в худшем – вы вообще не будете способны уснуть по меньшей мере двое суток.

– Хорошо, что ты мне об этом сказала.

– Думаю, своим сном вы дорожите больше, чем бутылкой. У вас есть ко мне ещё какие-то вопросы? Мне нужно работать.

Мехедар усмехнулся и взял протянутый сосуд.

– Эй, – его грубая рука внезапно оказалась поверх руки Меланты и заставила её остановиться. Грубые сухие пальцы поцарапали будто отлитую из воска ладонь. – Погоди.

– У меня правда много работы.

Девичье личико внезапно покрылось испариной, но власта сдержала желание вырвать свою руку. Мужчина увидел, как она взволновалась, даже испугалась. Яркий румянец проступил на бледной шее и щеках.

– Присядь, – сказал он, показывая взглядом куда-то в сторону. Власта обернулась и осмотрела помещение за спиной.

– На стол?

– Можешь и сюда, – он взглядом показал себе на колени. – Что ж мы будто незнакомые? К чему этикет?

– Кажется, вы перепутали меня с миртовой девкой. Езжайте половину лиги на юг. В той деревне, что осталась от разорённого вами города, есть Миртовый дом. Там вам не откажут. Впрочем, вы и так знаете туда дорогу.

Между тонких бровок показалась вертикальная морщинка и сразу исчезла. Рука Мехедара сильнее сжала тонкое запястье Меланты.

– Уходите, – попросила она, едва сдерживая отвращение к потному, как похотливый кабан, мужчине.

– Дорогая власт-т-точка, – Мехедар икнул и не успел сдержать отрыжку, – не ты теперь приказываешь в Ровенне.

Она промолчала.

– Может, всё-таки присядешь?

– Я постою.

– Стесняешься меня, значит? Или гордая?

– Я – власта Гирифора, и мне не нравится, куда ведёт этот разговор.

– Ты очень красивая женщина, – признался Мехедар, дыхнув ромом. – А пять лет – очень большой срок. Мужик твой не вернётся, у него уже давно своя жизнь. А у тебя должна быть своя.

– Отпустите.

– А если не п-пущу?

– Вы пьяны.

– Я пьян, и что?

– Отпустите мою руку, – настояла Меланта, но мужчина сжал её запястье ещё сильнее.

– Мне больно, – голос Меланты дрогнул, и он это заметил. Он встал, притянул девушку к себе. Она попятилась.

– Лучше согласись сама, иначе будет хуже – ты же умная женщина. Б-болт тебя не защитит. Если я зах-хочу, я хоть сейчас его прирежу и идиота его, а вас вчетвером заг-гоню в чулан и весь взвод туда пущу, одного за другим, полакомиться красавицами. Сама видишь, как они все на вас, дур г-горделивых, глядят, а стоймя стоят, потому что старик не велит, а не будет его, что делать будете? Я б-буду вместо него. И ты лучше мне одному дай, чем всем, потому что я могу это устроить, если заартачишься. Ты пойми, мы х-хорошие люди, но жён-то мы все уже пять лет своих не видали, скучаем, ласки хотим. Без неё дичаем, мы ж не виноватые сами. А Ровенна, рожки да ножки осталась, маленький замок, но в нём много кор-ридоров, тёмных и узких, для разных гнусных дел, и старик тебя не защитит! А я защищу! Не бежать же тебе. Б-бежать-то не сможешь.

– Не надо.

– Думала, планы строила! А я знал! И кто парней в к-кулаке удержал? Болт или я? Я! Я их всех в кулаке – я! И мне, мне решать, не ему, держать этот кулак сжатым или нет, – его голос приобрел такую гадкую интонацию, будто в ней крылся весь смысл того, что ему было нужно от Меланты.

Она выдернула руку из его руки. Желудок скрутило судорогой. Она отвернулась.

– Пожалуйста, уйдите – или уйду я.

Мехедар смелым движением положил обе руки на худенькие плечи.

– Красавица моя, – он притянул её к себе, пьяное дыхание неприятно заскользило по тонкой коже, липкие губы прижались к шее. Меланта поморщилась. – На Холодных островах много красоток. Х-холодная, зимняя крас-сота, как усыпанный снегом лес на рассвете. Я в детстве часами любовался, как этот снег искрится на свету, как леденцы из сахара, и хотел узнать, как-кой он на вкус. И однажды я взял его в рот, а он – вода. Без вкуса, никакой. Так и они, твои девки. Лица красивые, а в глазах – пустота, как куры тупые, мысли в них нет. Как те с островов. Только рыбу реж-жут, хохочут да кувыркаются с рыбаками в хлеву. И жена моя такая. Но ты, ты другая. Не такая, как они. Нравишься ты мне. Красавица. Пойми… Пойми, я… – Он снова поцеловал её в шею. – Я ведь человек-то неп-плохой, сама знаешь, хороший я человек, мы ведь уже много лет под одной крышей, и то, что со мной сейчас, – это ты, не я… а мои в любой момент напьются, да и сорвутся с цепи, но я, Я могу их удержать. Не Болт. Остановить могу. Но мне нужна причина. Дай мне причину!

– Пустите. Пожалуйста. Я хочу к мужу, – прошептала Меланта и спрятала лицо в ладонях, не в силах справиться с волной отвращения к ласкающему её живот и бёдра мужчине. – Хочу к мужу.

– Я могу быть твоим мужем, красавица, я могу быть! Не обижай меня. Не отталкивай.

Он всем весом навалился на неё и прижал к стоящему посередине кладовой столу. Смахнул стоящие на нём колбы и банки. Стекло ударилось об пол и разлетелось вдребезги.

– Красавица моя… Моя.

Ногти, срывая ткань с прикрытых плеч, оставили царапины на коже.

– Мне больно…

Но Мехедар, озверев от похоти и жажды обладать, сильнее прижал девушку к столешнице. Рванул за застёгнутые на пуговицы края корсета, затрещала ткань.

Услышавший возню в кладовой Веснушка заглянул в приоткрытую дверь.

– Ой!

Он увидел, как Мехедар, спустив штаны, прижимался животом к голым бёдрам власты. Юбка её задралась до самого пояса, а ноги были широко расставлены. Он уже видел, как эта пьянь делает такое с Иолли, и слышал, как она кричала, брыкалась и вопила, и, несмотря на привычность той картины, Веснушка вдруг почувствовал странную жалость к его новой жертве. Власта смотрела вниз, и он видел только её лохматую макушку и грязные патлы пыхтевшего ей в шею Мехедара. В руке Меланта сжимала какую-то тряпку, которой, судя по истрепанному виду, раньше вытирала помытые плошки, впивалась пальцами в ткань, царапала стол.

Веснушка сделал шаг в помещение, полный шаткой уверенности, что прекратит, остановит… Струсил, вышел обратно, пустился по коридору к жилым комнатам.

– Пап, па-а-ап!

– Ну, что тебе? – откликнулся на призыв сына Гастер, закрывая двери отхожего места.

– Пап, там это… Мехедар, – красное лицо мальчишки выглядело растерянным и даже напуганным.

– Что Мехедар? Что случилось-то?

– Ну, это. Он в подвале с властой. Он, ну, это…

– Да говори ты быстрее, я не понимаю.

Веснушка осёкся и замолчал. Гастер вдруг всё понял и, позабыв про приступ тошноты, бросился вниз по коридору.

– Ты что, сволочь, творишь!

Мехедар был настолько поглощён своей похотью, что даже не услышал ни стука набоек сапог смотрителя, мчащегося по коридору, ни грохота вынесенной с разбега двери.

Гастер с не свойственной ему силой вцепился в воротник и пояс помощника и одним сильным движением оторвал его от власты.

– А ну, слезь с неё, проклятый подонок!

Швырнул в сторону. Веснушка подставил подножку. Мехедар потерял равновесие и упал на пол во всей красе спущенных штанов.

Гастер кинул в него какой-то тряпкой, которую сдёрнул с кучи припасённых тыкв.

– Фу, шельма! Прикройся!

Мехедар нахмурился, будто не понимая, как его только что оторвали от дела, и тупо смотрел перед собой, растерянно растопырив пальцы.

– Прикройся, я сказал, козлина! – проревел Болт. – Веснушка, накрой его тряпкой, нечего светить своим, как у быка… Срам-то какой! Что ж ты натворил, сволочь ты эдакая? Дрянь ты паскудная?! Меланта, власта, ради бога простите, не углядел, моя вина, моя! Господи, что ж он? Пойдёмте скорее отсюда. Пойдёмте, – Гастер, стараясь не смотреть, помог власте скорее опустить помятую юбку и потащил её к двери. Власта не сопротивлялась, только закрыла лицо ладонями и послушно шла туда, куда её вёл спаситель. А вёл он её в другую комнату, подальше от проклятой кладовки, дальше по коридору, вверх по небольшой лестнице и вдоль короткой галерейки.

– Вот скорее, – суетился переполошённый глава охраны. – Ну, как же так? Как же так! Власточка, я сейчас. Вот садитесь сюда, на кровать. Хотите вина? Я сейчас позову Симзу. Симза! Сим! Где же ты, дура, будь ты неладна! Власточка, вы подождите немного, я… я сейчас! Я сейчас её найду или сам принесу. Не уходите никуда, власточка!

Меланта тихонько сидела на кровати, всё ещё закрывая лицо руками. Её худенькие плечики трясла мелкая дрожь, пальцы были бледны.

– Девочка, ну как же так?!.. Симза! Веснушка, быстро сюда. Сидите тут, я сейчас.

Гастер быстро накинул на плечи власты пуховое одеяло и выбежал за двери в поисках служанки. Когда он вышел, Меланта подняла голову и выпрямилась. Слова поддержки и сожаления, которые Веснушка секунду назад был готов высказать униженной власте, вдруг присохли к его нёбу. Он не увидел на лице Меланты ни испуга, ни отчаяния. Ему в лицо смотрели зелёные глаза змеи, полные ледяного спокойствия.

Глава 15 Звездочёты

– Гляньте, гляньте, звезда упадает! Загадайте желание! Скорее! Ну? Вы успели?

Кажущиеся в глубоких сумерках гагатовыми глаза Халис с энтузиазмом уставились на Осе, огромные и сверкающие, будто в них играли серебряными искорками десятки таких же звёзд, что горели на небосводе. Её остренькое личико отчего-то стало напоминать любопытную мордочку оленёнка, который увидел на цветке яркую бабочку.

– Вы загадали?

– Нет, не успел, – вздохнул мужчина и пожал плечами, наблюдая за тем местом на небе, которое только что расчертил яркий хвост упавшей звезды.

– Ничего, – эллари махнула на Осе книгой, заулыбавшись во весь рот. – Я успевать за двоих.

– А я нерасторопный.

– У мне хорошее желание. Вы будете довольный.

– Не «у мне», а «у меня», – исправил её Осе.

– У меня, – повторила девушка.

– Что хоть загадала, скажешь?

Девочка засмущалась и с милейшей детской стеснительностью спрятала лицо в расписанные рунами ладошки.

– Не сказать.

– Почему?

– Потом узнаете.

– Ну ладно, – Осе смирился со своей участью прозябать в неведении и поуютнее устроился на свёрнутой шкуре. – Ты не замёрзла?

Ночь выдалась морозная. На вершине Даэнмара непрестанно гулял холодный тревожный ветер, заставлявший наблюдателей за звёздами ёжиться каждый раз, когда он предпринимал очередную атаку на склон, и кутаться в найденные в сундуках Грота шкуры. Чуть в стороне, у костра, сидел Крайст и подкармливал малиной белок, а возле него на пне, в обнимку с луком, дремал обещавший больше на посту не дремать Малой. Он сопел, как ослик, уперев щеку в шейку лука.

Даннигерда они похоронили здесь же, недалеко от подножия холма, у валуна в виде акульего зуба, на котором воины выбили кирасирские отметины. Бэйн был против каких-либо почестей убитому предателю, однако Крайст настоял, что могилу изменника всё равно должен отмечать камень с высеченной бычьей головой. «Кирасир есть кирасир», – сказал он и не дал остальным просто сбросить тело в пропасть.

Бэйн не понимал подобной лояльности к клятвопреступнику, но голову на камне высек по всем правилам.

Королю о происшествии они не сказали, быстро сочинив историю и подговорив Халис, на удивление быстро сообразившую, что к чему, что Даннигерда задрало чудище Мериана – сами тело видели с характерными следами. И следы от когтей видели, и от зубов больше ксифоса. Жаль, не успел парень уйти из долины. Не повезло. Так бывает. И кубки подняли в честь покойника за обедом. И пусть огонёк его души с миром бродит теперь по долине Королей со своим племенем.

Халис приблизила к книге подсвечник с горящей свечой в поисках строчки, на которой остановилась. Читала медленно, ведя пальцем по рунам.

– «…И тогда Фехт об-бернулся, но не увидел бог болезни жен-ну свою Дерву – только ветер гнал об-ла-ка по небу и пыль по пус… пустынным тем землям. Он взмахнул крылами и исчез в клубах дыма, примчался с ветром к матери их Саттелит».

– Халис, не торопись. У тебя всё хорошо получается.

Эллари улыбнулась.

– «…Где сестра и жена моя, мать, скажи. Известно ли тебе? Где искать, кто украл любовь мою?

– Знаю, сын, знаю, – ответила Саттелит, взяв Фехта за руку, и кожа её засверкала мириадами звёзд. – Сестру твою и жену любимую Дерву украл безумец Глуас. Посмеяться над тобой решил, отобрать твою любимую. Разум потерял после потери своей Орвени, мстит всем за боль свою. Ищи Дерву в пещере Невинности среди мрака спрятанную, среди сырости скованную. Торопись, торопись…

И взмахнул Фехт крылами снова, и начал искать ту пещеру Невинности, пристанище бога безумного. Пять лет он искал её, богиню дождей, пять лет тосковал по любимой жене, и пять лет не знала земля влаги, и началась великая засуха, голод и мор. Молили люди богов о дожде, но Дерва не слышала, спрятанная, и не посылала им ни единого облака. И много тогда полегло, что тысячами людей и скота забирала Саттелит. Тысячами зажигались огоньки по горам, тысячи вдовых матерей и отцов горевали и душили детей своих, чтобы не мучались те от жажды и голода.

Но на пятый год нашёл Фехт ту пещеру Невинности, на Холодных островах нашёл он искомую, на краю отвесной скалы, о которую бились злые волны, злые ветра. И нашёл Фехт Дерву любимую в самой глубине, прорвался сквозь мрак, и страх, и полчища ужасных эрвенов, которые рвали его плоть и крылья серебряные. Но прорвался, нашёл он любимую. Дерва была прикована к огромному камню цепями Иеллу из колчедана и плакала. Слепа она была теперь и безумна, как Глуас: от страха и одиночества сомкнулись навсегда её веки, потеряла рассудок, истязаемая эрвенами. Фехт обнял любимую, зацеловал ненаглядную и вывел её из пещеры, но вместо радости от свободы полученной разверзлись глаза её потоком слёз, и начался потоп, который длился тридцать дней и ночей, и не было больше земли, всё утонуло. Не знал Фехт, что поделать, и плакал вместе с любимой, и от слёз его пошла отрава по рекам, которые скрылись потом в подземельях, с глаз долой ушли во мрак вечный. И плакала Дерва истерзанная, и не мог муж остановить её слёзы, и возмолились ему люди немногочисленные, призывая остановить потоп грянувший, спасти человечество оставшееся. И услышал Фехт сии просьбы, сии стенания, и закрыл он глаза возлюбленной жены своей вуалью из паутины, и прекратился потоп. Никогда он больше не видел любимых чёрно-синих, как морские глубины, глаз, не слышал смеха любимой.

И за это Фехт, бог болезней и морока, отомстил Глуасу-вору, наслал на него проказу, которая разъела половину лица безумного бога. Завопил, закричал Глуас, закрывая раны и язвы, и взмолился о помощи Веньё. Бог помог ему, обуздал язвы и раны, но от уродства его не избавил: «Не избавлю, не избавлю за то, что украл у Фехта любимую, за то, что умерло сто тысяч неповинных людей». И тогда Глуас попросил Эгиля изготовить ему маску из оставшейся лавы Китореса, которая бы закрывала ему его лик изувеченный. С тех пор половину лица бога безумия скрывает маска, которая треснула у самого рта, и трещина та похожа на улыбку, такую же страшную, как и у хозяина маски». Фух!

Халис с полным удовлетворения от проделанной работы видом захлопнула книгу.

– Ты молодец, – похвалил её старания Осе. – «Вилевдатт», особенно часть «Норинген», сложно читать, а ты справилась.

– Спасибо, – улыбнулась довольная девочка. – Ой, держите телескопу! – вдруг всполошилась эллари, когда очередной порыв ветра сбил трубу для наблюдения за звёздами с треножника. Книжка отлетела в сторону. Потревоженный звонким, как хрустальный колокольчик, голоском Малой проснулся и, схватив колчан, огляделся. Опасности не было, только белки глядели на сонного стража из темноты, заталкивая в пасти еду. Чертыхнулся, опёрся подбородком о шейку для тетивы и снова закрыл глаза, рассчитывая увидеть продолжение сна. Крайст хмыкнул и пульнул в паренька малиной.

– Эй, ну что ты творишь? – обиделся тот, вытерев на лбу мокрое место, о которое разбилась брошенная ягода.

– А ты спи, спи спокойнее, – улыбнулся Крайст, подбросив ягоду вверх и поймав её ртом. – Страж спит – служба идёт.

– Нестрашная катастрофа, – Осе отвернулся от кирасиров, поднял упавший телескоп и установил его между собой и эллари, подперев ножки камешками. Посмотрел в окуляр. – Даже ничего не сбилось. Вон, гляди.

Халис со свойственным ей любопытством приникла глазом к трубе.

– Видишь? – Осе поводил пальцем по небу в том же направлении, куда смотрел телескоп. – Это созвездие Волка. В это время года оно появляется над горизонтом. Вон те звезды – голова, а эти – лапы и хвост. Через месяц оно зайдёт обратно вниз, и так до следующего года. Как на твоём языке будет «волк»?

– Shaiikai. Ещё это значит «опасность», «осторожно».

– Shaikai, – попытался повторить король.

– Не так. Shai-i-kai.

– Понял.

– Хм, но он совсем не похожий на волку. Даже на чудище Мериана не похожий. А я видеть его – и не раз – тут, в лесу: большой, страшный, полосатый. А этот совсем ни на то, ни на то не похожий. Даже на собаку непохожий.

– Согласен, – кивнул Осе.

– Похожий на метлу. Почему не назвали Метлой?

– Ну… – задумался Осе. – Наверное, потому что «Волк» звучит более героически, – высказал он предположение. – Кто захочет родиться под знаком Метлы?

– А у нас Метла – это Ouomma. А что значит «родиться под знаком»? – эллари отвернулась от телескопа и почесала нос.

– Это когда ты рождаешься в определённый день, и в это время на небосводе главное место занимает определённое созвездие. Вот ты когда родилась? В какой день?

– Не знаю, – Халис пожала плечами.

– Как же не знаешь? – удивился обещавший себе ничему не удивляться с эллари Осе. – У тебя же есть день рождения?

– А это что? – Халис с искренним непониманием посмотрела в лицо короля.

– День, когда ты появляешься на свет. Это твой день рождения. В особых книгах по ведению звёзд смотрят, какое созвездие было в тот день на небосводе главным, и это твой знак. Ты что же, никогда не праздновала день рождения?

– Эллари не знать, мы просто рождаемся, потом обрядимся в Зачарованном лесу, и всё. А меня родители вообще выбросили. Тем более не знать, когда родилась. Но приёмные сказали, была зима. А зачем дни рождения? – Халис сладко потянулась и так же, с вытянутыми над головой руками, шлёпнулась на застеленную шкурой траву.

– Ну, – наивный и до этого никогда не требующий особого объяснения вопрос заставил Осе призадуматься, – хотя бы, потому что тогда ты знаешь, сколько тебе лет.

– Зачем?

– Чтобы знать, насколько ты стала старше.

– А зачем?

Осе, не моргая, смотрел в не понимающие в поднятом вопросе ровным счётом ничего тёмные глаза эллари.

– Ты права, по большому счёту это бесполезно. Даже грустно, – его худое лицо тронула улыбка. – Я перестал ждать своего дня рождения после двадцати, когда понял, что сейчас мне исполняется двадцать, потом исполнится тридцать, потом стукнет сорок, пятьдесят. Я старею. А стареть никто не хочет. Но в днях рождения есть и плюсы. Например, в этот день тебе дарят подарки.

– Подарки, потому что ты стареешь? – эллари сложила руки на животе. – Это странно.

– Раньше это так странно не звучало, – Осе лёг рядом и сцепил руки в замок на груди. – Но подарки дарят и на праздники. Ллерион, например, или Донэтан– Норинат. Ты о них слышала?

– Нет.

– Я тебе потом расскажу. В Ангеноре вообще много странных поводов дарить друг другу всякие вещи. Например, мой отец дарил мне по золотой монете каждый раз, когда я оставался в живых после очередного приступа. Со временем у меня скопилось столько золота, что оно уже не вмещалось в мой кошелёк. Два года назад я отдал его ювелиру и переплавил в браслет для королевы. Только она его ни разу не надела.

– У вас уже бывать приступы, как вчера?

– Были. В юности довольно часто. Потом они прекратились, но теперь вернулись опять. Сейчас они немного слабее, и я могу после них ходить, а раньше лежал в кровати несколько дней. Так что я в каком-то роде счастливчик.

– Это всё потому, что вы перестали есть мясо, не то, что некоторые, – эллари с неприкрытым намёком покосилась на сидящих рядом кирасиров. – Вы меня слушаете, вот вам и легчает.

Осе пожал плечами.

– Может быть, это и так.

– Ой! – огромные глаза Халис вдруг округлились и стали ещё больше.

– Что случилось?

– А вам ничего не дарили! – воскликнула девушка, повернулась на бок и подпёрла головку рукой. – Вы сказали, ваш отец дарил вам золотую монету, а сейчас никто не дарит вам ничего. Нехорошо.

Осе воспринял этот случай несправедливости по отношению к себе более спокойно.

– Почему же? Вот ты принесла нам сюда овощей и фруктов. Сидишь со мной тут на холоде и смотришь в небо. Это тоже своего рода подарок.

– Но они тоже тут, – Халис потыкала пальцем в сторону кирасиров.

– Но не они решили, что я голоден. Этого мне достаточно.

Осе привстал, сунул руку в корзинку, стоящую рядом, и вытащил оттуда два абрикоса – самые странные плоды, которые шустрой эллари удалось каким-то чудом вырастить на мёртвой почве холодной долины Королей. Все его знания и опыт общения с дворцовыми садовниками говорили, что такое в принципе невозможно, потому что невозможно вообще, а эти фрукты у него в руках – спелые, наливные, сочные, даже лучше тех, что он ел в Кантамбрии, – буквально вопили в исступлении о том, что дело не обошлось без чуда, магии или даже руки самой Берканы.

Он предложил один абрикос Халис.

– Спасибо, – она взяла плод и разорвала зубами пополам, сунув одну половинку за щёку, как хомяк. – А зашем ждём день рождения, чтобы дарыть подаркы, если могите дарыть просто так? Вы дарыли мне фигурки просто так.

– Тебе понравилось?

– Угу.

– Хоть кому-то.

– Королеве тоже понравится. Вы и ей подарите.

– Сомневаюсь. Королева не хочет меня видеть. Что уж говорить о подарках?

– А вы всё равно дарить. Вот увидеть, её нравиться будет.

– Думаешь?

– Угу.

– Уверена?

– Угу.

Глупенькая, наивная девочка эллари. Осе с грустью смотрел, как она уплетала абрикос. Увидев его взгляд на себе, Халис сунула в рот вторую половину абрикоса и нащупала в корзине яблоко.

– М-м? – она протянула его королю.

– Спасибо.

Сидели во мраке, ели и смотрели друг на друга. Осе было приятно общество этой странноватой, оторванной от реального мира девушки, которой было чуждо всё то, чем он жил до побега. Воины, корона, борьба за власть, уважение отца, народа, тавромахия… Для её сознания это всё существовало где-то так далеко, что не было видно, как сказка, страницы которой она читать не хотела, потому что она была ей непонятной, будто писаной на чужом языке. Ей гораздо интереснее было наблюдать за приставучими белками, которые попрошайничали у Крайста еду, ухаживать за грядками, готовить, мурлыкая себе под нос собою же сочинённую песенку, гонять тряпкой по кухне Бэйна, который иногда подворовывал ложку жаркого. Её сознание будто огораживала глухая стена и защищала его от всего того, что не давало самому королю спать по ночам. Теабран, Туренсворд, Ласская башня, Вечера… Когда он говорил о них ей, она слушала и кивала, а сама только и спрашивала, не хочет ли король ещё добавки из овощей и как он себя чувствует. Это было всё, что заботило эту странную маленькую косноязычную девочку. А ещё его фигурки, страшненькие и корявые, и звёзды, за которыми они наблюдали ночами.

– А это что за звезда? – Халис ткнула мизинчиком в яркое серебряное пятнышко рядом с головой Волка.

– Это Тайят-Акх – главная звезда в созвездии Кузнеца, вон он, выше, – Осе обвёл контур вокруг скопления мелких, едва видимых на небе звёзд. – Вот руки, молот, наковальня. Была ещё одна звезда, вон там, Тайят-Мек, но в прошлом году она потухла. Я сам видел, когда сидел в башне Ардо у себя в Туренсворде. Сначала она стала яркой, очень яркой, даже днём её можно было увидеть, а потом она исчезла.

– А она высокая? Башня Ардо?

– Высокая. Выше даже башни Юрто. Оттуда было удобнее всего наблюдать за небом. Свет от факелов внизу не засвечивал панораму. У нас в замке жил старый астроном, он учил меня наблюдению за звёздами, кометами, орбитами планет, а потом он умер, и я так и остался недоучкой.

– А что такое орбита? – девушка приблизилась к окуляру, потеснив Осе. Волосы, торчащие из-под её косынки, защекотали его щеку. От её кожи и волос уютно пахло травой и абрикосом.

– Это что-то вроде линии, пути, по которому движется планета.

– Как эта? – Эллари показала на изогнутую, как спящая змея, тропинку, по которой они пришли на холм.

– Что-то вроде того, только без углов и извилин. Прямой путь. То есть почти прямой. Орбита идёт по кругу или эллипсу, вокруг некой точки.

– Какой?

– Центра, к которому притягиваются планеты.

– И где этот центр?

– Я не знаю. Говорю же, я – недоучка. Мне многое неизвестно.

– А как они туда попали?

– Кто?

– Орбиты, Волк, Кузнец. Как они туда попали?

– О, они всегда там были, это же звёзды. Звезды горят на небе с момента раскола Норинат, это мелкие осколки горы, которые разлетелись во все стороны, когда в неё ударила молния. Как и тот большой кусок, где боги заперли Чарну. Так и висели они в пространстве непотухающими искрами, пока Эгиль не сделал небо, а Беркана не взяла каждую звезду и не повесила на том небе каждую на своё место. Кстати, у каждой из этих звёзд есть своё имя, как у людей. У тебя, у меня. Как у всех.

– И есть звезда по имени Халис? – щёки эллари вспыхнули от смущения.

– Не знаю. Наверное, есть. К сожалению, я знаю названия не всех звёзд, их же тысячи.

– А какие знаете?

– Например, Ясна.

– Как ваша дочь? – зевнула Халис.

– Да, я назвал её в честь звезды в созвездии Волка. Уже хочешь спать?

– Нет. А Вечера?

– Вечера – первая звезда, которая появляется на небе с наступлением сумерек. Вон они, Вечера и Ясна, почти у горизонта. В это время года они находятся совсем близко друг от друга, почти сливаются в одну. Раньше их путали, но Вечера ярче и выше. Говорят, если идти на неё, то можно найти самый первый альмион, который вырос в Ангеноре, из его ветви Эгиль смастерил рукоять меча Сифрид. Говорят, найти и взять его дано не каждому, а только тому, кого меч посчитает достойным победы в битве. Иначе увидеть ты его увидишь, а взять не сможешь – исчезнет. М-да, кирасирам бы такой меч не помешал во время битвы за Паденброг. Видимо, недостойны.

– А Киран? Есть такая звезда? – спросила Халис, шаря в корзине в поисках еды.

– Да. Вон она, – впервые при упоминании о сыне Осе не ощутил в груди укол – болезненный, в самое сердце, – будто отчаяние впервые уступило своё место смирению. – В созвездии Костра. Сын родился в день восхождения этого знака и был как костёр. Горел, куда-то спешил, мчался. Суаве, помню, его только успевала покормить, отворачивается, а он уже скатился с кроватки и уполз в коридор. Когда подрос, ему на месте тоже никогда не сиделось. Учебники, грамота – какое там? Только потом его приучили к книгам. А так с игрушечным мечом гонялся за кошками вокруг Ласской башни, в пять уже сидел в седле, смеялся постоянно. Так заразительно.

– Он был хорошим, как вы?

– Боюсь, что мой сын был гораздо лучше меня, – не согласился с её предположением Осе. – В его присутствии всем становилось теплее, а при мне все ходили на цыпочках, чтобы не дай боги не напугать. Вдруг опять свалюсь на пол, как дерево, и буду пытаться откусить себе язык? Теперь мой Киран погиб, и мир будто потерял половину своего света. Странное совпадение, но мой сын погиб через неделю после того, как комета Гаалак рассекла Костёр пополам и затмила своим хвостом звезду его имени. Тогда я не придал этому большого значения. Оказалось, зря.

– Думаете, комета быть знаком?

– Выходит, что так. Но я не верю в пророчества, тем более в астрологию. Как оказалось, не все они верны.

– А эллари верить. Очень верить.

– Как видно, эллари умнее королей.

– И гораздо прожорливее.

Осе засмеялся. Как ему показалось, впервые за целую жизнь, и принял буквально всунутую ему в руку остывшую печёную картофелину.

В Грот они вернулись уже на рассвете, едва тоскливое холодное горное солнце лизнуло унылый горизонт. Сонная Халис, воспротивившись предложению Осе помочь ей унести корзинку с едой обратно на кухню, утащила её в свой уголок, где устало плюхнулась на подушку и сразу, буквально на полуслове, уснула. Осе прикрыл её одеялом и убрал корзинку в сторону, чтобы девочка не споткнулась о неё, когда проснётся и, как обычно, опрометью побежит к очагу, ругая себя за то, что проспала и теперь король останется голодным.

Крайст и Малой спросили Осе, не нужно ли чего, и получив ответ, что нет, ничего не нужно, побрели в свою комнату спать. Грот погрузился в тишину.

Осе развёл огонь в очаге, сел за свой стол и продолжил строгать оставленную на половине фигурку цветка Чистотела. Получалось вполне неплохо. Крапивка, как у неё это уже вошло в привычку, угнездилась у ноги короля и, положив голову ему на сапог, наблюдала, как перед ней на пол летят мелкие стружки, смешно дёргая ухом. Халис тихо сопела, по-детски подложив под щёку обе руки. Ресницы чуть дрожали во сне.

Отчего-то, наблюдая за ней спящей, Осе наполнялся изнутри спокойствием. Спать совсем не хотелось, будто и не было бессонной ночи. Хотелось сидеть и наблюдать, как безмятежно спит эта девочка.

Снаружи послышались тихие шаги. Осе узнал шаг Суаве. Наверное, только что проснулась или ещё не спала – скорее всего, второе.

Несмотря на крошечные размеры Грота супруги почти не виделись. Чтобы не тревожить покой жены, Осе даже уступил ей покои, отведённые королевской чете, и спал здесь же, на кухне, на мешках с травой.

Дверь на кухню отворилась, и на пороге появилась она. Серая, постаревшая, измождённая скорбью, но все ещё любимая, до кончиков пальцев отчаянно любимая женщина.

– Доброе утро, Суаве, – тихо поздоровался Осе, чтобы не разбудить Халис.

– Доброе? – глаза королевы были припухшими и красными.

Суаве проследовала к столу, села на стул и спрятала лицо в ладонях. Вокруг запястья были обёрнуты четки с четырёхконечной звездой. Значит, снова всю ночь молилась. Молилась и плакала, уповая на волю Единого Бога. Осе мог лишь надеяться, что она не молилась о том, чтобы Бог вернул ей погибших детей в обмен на его жизнь. Впрочем, Осе не был уверен, что не согласился бы на подобный обмен.

Как же он её любил. Скорбящую, ненавидящую его всей душой и всем своим сознанием до последней клетки тела. Желающую, чтобы он сгинул, исчез, никогда не родился! Совсем недавно он больше всего на свете хотел, чтобы она, если и не полюбила его в ответ, то хотя бы перестала бы быть к нему равнодушна. А теперь желал, чтобы лучше всё вернулось, как было, чем вот так – после минуты близости, когда началась битва за город, каждый раз видеть в её глазах сожаление, что мертвы Вечера и Киран, а не он. Так она и смотрела на него каждый раз: полным разочарования взором, что он всё ещё жив, как на доказательство того, что Бога нет или он глух к её молитвам.

– Ты спала? – спросил Осе, прекрасно зная ответ.

– Нет. А ты опять был с ней?

– Да, мы наблюдали за звёздами.

– Звёзды, – прошептала Суаве голосом, полным горечи. – Проклятые звёзды.

– Не надо меня в этом винить. Кирана и Вечеры больше нет, и я уже получил своё наказание. Не надо думать, что это не так.

– Действительно? – злые глаза скорбящей по своим детям матери уставились на Осе. – Тебе действительно больно? Да что ты знаешь о боли? Не ты мучился по двадцать часов, чтобы дать Кирану и Вечере жизнь. Ты вообще не знаешь, что такое подарить кому-то жизнь!

– Сеаве, прошу, говори, пожалуйста, тише. Халис спит.

– Что ты знаешь о том, какие чувства переполняют тебя, когда ты носишь в себе ребёнка? Живую плоть? Делишь с ним своё тело и душу. Нет, Осе, ты не знаешь, что такое боль. Не знаешь, что такое боль матери!

Осе почувствовал укол обиды.

– Нет, не знаю, – согласился он. – Зато я знаю, что такое боль отца. Боль сожалений, боль раскаяния, боль непрощения. Я знаю, для тебя это будет малым утешением, но мне больно не меньше, чем тебе. Ты потеряла дочь и сына, но не забывай, что Киран был сыном и мне. А Вечера… да, я её никогда не любил, но умереть, как умерла она, никто не заслуживает, и из-за того, что на это её обрёк я, мне тошно, и будет тошно до конца моих дней.

Суаве всплеснула руками. Вытерла слёзы.

– Ненавижу!

– Ради богов, Суаве, тише.

– Ну, да-да, важно, чтобы Халис было спокойно. Ей, а не мне!

– Суаве…

Халис заворочалась на кровати, но не проснулась.

– Мне лучше уйти, – принял решение Осе и встал.

– Жаль, что ты всё равно никуда отсюда не денешься.

– К сожалению, да.

Он подошёл к королеве и положил перед ней выстроганный цветок чистотела.

– На. Я сделал его для тебя, – сказал он и вышел, не зная, куда именно направляется. В конюшню, к колодцу, в огород – куда ему скрыться? Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Суаве молча взяла фигурку и положила на ладонь, будто ища в её неровных гранях ответ Бога на свои молитвы. Потом подошла к очагу и бросила подарок в огонь.

Глава 16 Ожидаемые последствия

– Нет, – с сожалением покачала головой гадалка. – Нет, мне очень жаль, моя графиня, но я этого не вижу.

Чародейка сидела посередине достаточно просторной, круглой и занавешенной синими балдахинами комнаты и, опираясь локтями на овальный столик под кружевной, заляпанной пивом скатертью, раскладывала карты. Позади неё, прислонённый к зеркальному столику, стоял портрет какой-то согбенной страшной старухи, которая держала в одной руке бараний череп, а в другой – нечто, что скрывалось в оторванной части портрета.

Гадалка, сдерживая зевок, провела пальцами, унизанными вычурными кольцами, по краям выложенных перед ней карт и закатила глаза, признав про себя тот неутешительный факт, что сегодня ей даже не за что зацепиться, чтобы дать графине Алого утёса хоть какую-то надежду на благополучный исход её непростой ситуации. С каждой картой, вытягиваемой ею из колоды, картина становилась ещё более неприятной, и у неё не поднималась рука брать дополнительный аркан, чтобы ещё более усугубить незавидный прогноз.

– Боги, ну, за что же нам это?! – воскликнула Анна-Марин и замахала на себя платком, подгоняя больше воздуха. – Алалия, вот как? Как такое вообще могло случиться с нашей семьёй? Неужели мы чем-то обидели богов?

– Мне позвать слугу? – забеспокоилась прорицательница, глядя на то, как побледнела графиня. – Он принесёт нюхательную соль.

– Не нужна мне соль! В пекло её! Мне нужны ответы, за что боги решили наказать нас?!

– Моя графиня, боги здесь ни при чём, – попыталась оправдать свой расклад гадалка.

– Нет? Тогда как объяснить всё, что с нами происходит?! – воскликнула Анна– Марин, тряся в воздухе руками. – Разве мы с мужем мало молились?

– Не думаю.

– Мало приносили золота архонтам? Мало совершали жертвоприношений?

– Это здесь абсолютно ни при чём.

– Тогда в чём дело?! В чём дело, я спрашиваю?

– Моя графиня, – поспешила успокоить клиентку Алалия, которая за свою долгую практику уже привыкла увещевать поддавшихся истерике дамочек, недовольных результатом гадания. – Я гадаю на картах Леди Полуночи вот уже больше двадцати лет. Но мне, в отличие от кабацких шарлатанок, магический ранг не позволяет говорить то, чего я не вижу. И в раскладе я не вижу ненависти к вам высших сил, которой вы, возможно, хотели бы объяснить происходящее. Знаете, мы же общаемся с вами вот уже лет двадцать…

– И что?

– Моя графиня, вы прекрасно знаете, что за это время мои предсказания выдержали всю обращённую к ним критику и, как показало время, были впечатляюще точны, – жёлтые и круглые, как у совы, глаза прищурились. – Не я ли предсказала вам с графом Эрдором в день вашей свадьбы, что все ваши светловолосые младенцы умрут, а единственный мальчик с тёмными волосами выживет?

– Да, – согласилась Анна-Марин, промакивая заплаканные глаза.

– Не я ли предсказала, что вам поступит предложение от касарийских торговцев пустить их на ваши рынки, из-за чего впоследствии Алый утёс укрепит свои позиции как важнейший торговый узел?

– Да.

– И не я ли посоветовала вам с Эрдором в день вашей десятой годовщины свадьбы не ехать на западный берег озера Веверн, где позже случился ураган, который разрушил вашу летнюю резиденцию и послужил причиной несвоевременной гибели смотрителя и слуги?

– Посоветовали.

– Тогда почему сейчас я вижу в ваших глазах недоверие? Вот, сами посмотрите, – Алалия взяла в руки три карты и развернула картинками к клиентке, – Воля, Карающий Меч, Отчуждение – вы сейчас полностью зависите от чужой воли. Зависит ли это от воли богов – белая карта. Нет, не зависит. Здесь же всё очевидно. Боги не имеют отношения к сложившейся ситуации. Только воля людей. Всё.

– Но Воля выпала из колоды, когда вы тасовали карты, – ухватилась за надежду графиня. Её грустное серое лицо с тёмными кругами под глазами вспыхнуло каким-то нездоровым румянцем. Глаза вытаращились, будто увидев в лице гадалки подтверждение своей догадки. – Когда я спросила, сможем ли мы с моим дорогим Эрдором вернуть расположение наших подданных, выпала же Воля! Разве это не важно?

– Да, выпала, – кивнула гадалка, – но выпала она перевёрнутой, моя графиня. Это всё меняет. Перевёрнутая Воля – это слабость, невозможность что-то изменить своими усилиями. Эта Воля чу-жа-я. И вы знаете, чья. Отчуждение – это вы сейчас. И из-за чего? Карающий Меч. Это ваша судьба. Судьба, которую за вас решили. Король, тавромахия, принцесса. Вы над этим были не властны. Но не смотрите, что это Карающий Меч, в вашем случае это не кара богов. В сочетании с этими двумя картами это судьба, предрешённая людьми, – пыталась она достучаться до сознания сидящей напротив и обкусывающей от нервного истощения ногти женщины.

– Но что-то же можно сделать? – почти заплакала несчастная графиня, вытерев носовым платком под глазами. – Ну хоть что-то, Алалия?

Гадалка обречённо вздохнула. В комнате, где они сидели, было тёмно, как и полагается в приёмной у посредницы между миром людей и миром сущностей, пахло душными, лезущими в самое горло эвдонскими благовониями, свечной гарью и терпкими духами гадалки, которые, по мнению её посетителей, были призваны не иначе как отпугивать эфирные тела и плазмоиды, которых на сеанс не приглашали, потому что запах от них был настолько тяжёлым, что буквально сбивал с ног, едва желающие узнать свою судьбу входили в комнату для гаданий, отодвинув бархатную занавеску.

Алалия поборола в себе желание попросить покинуть храм высших сил настырную посетительницу, которая буквально затерроризировала её каждодневными визитами с просьбой сделать новый расклад, но, посмотрев в сторону лежащего на специальном столике кошелька с более чем щедрой оплатой результатов своего специфического ремесла, приняла решение в пользу терпимости к настойчивости своей постоянной клиентки.

Пухлые, подведённые кармином губы беззвучно зашевелились. Кошка, пёстрая, как шенойская курочка, до этого безмятежно дремавшая на подушке, подняла голову и прислушалась. Светлые глаза графини, матовые, как высушенные водоросли, сосредоточенно наблюдали за проскальзывающими между друг другом в руках посредницы между мирами картами.

– Ну? – с нетерпением спросила она.

– Так. – Провидица прекратила перемешивать колоду, закрыла глаза, снова что-то прошептала. Анне-Марин показалось, что прозвучало имя Чарны, и ей стало не по себе. Графиня прижала к груди холодные руки. На столе оказались две карты.

– Ллер в двух ипостасях – Леди Океана и Лорд Морей. Это вы и граф, – сказала Алалия, перевернув их рубашкой вниз. – Вы выпали одной масти, а для супругов это хорошо. Значит, у вас внутри семьи, а точнее, между вами царит настоящая гармония.

– Это я знаю, – сгорала от нетерпения графиня, борясь с желанием сорвать затягивающий талию кушак, который не давал ей дышать полной грудью. – Вы это и в прошлый раз говорили. Мы с мужем очень любим друг друга, очень! Но не это меня сейчас интересует.

– Терпение, моя графиня. Высшие силы не любят, когда их подгоняют, – попыталась унять её беспокойство прорицательница и, постучав пальцами по столешнице, протянула графине колоду. – Сейчас мы всё выясним. Три карты. Было, есть, будет. Вытащите карты левой рукой. И ещё три правой.

Она развернула колоду графине веером. Та, немного поколебавшись, вытянула наугад шесть карт.

– Боги, да что же это? Это ведь плохо? – дрогнул голос Анны-Марин, когда та увидела изображения.

– Ожидание, Дитя Луны, Лужа. Дополнительные карты: Луна, Равновесие, Жертвенник. Да уж…

Гадалка прикусила нижнюю губу. Что ж ты будешь делать – ну, не гадается ей сегодня ничего хорошего. Ну никак!

– Алалия, хоть соврите, только не молчите! – Анна-Марин вскочила с места, едва не перевернув стул, на котором сидела. – Всё плохо, да? Я же вижу, что плохо!

– Моя графиня, прошу вас, сядьте.

Графиня села на место и зашмыгала носом. Будто привлечённая её слезами, словно каким-то угощением, к ней на руки прыгнула кошка и затёрлась о шею пёстрой мордочкой.

– Да, пока ничего хорошего сказать не могу, – подтвердила её опасения гадалка. – Ссоры, склоки, печаль, утрата. Жертвенник – вы просто жертва обстоятельств. Видите, у человека на камне связаны руки, как и у вас. К сожалению, вы с графом сейчас находитесь на том этапе, когда вам нужно это просто пережить.

– Пережить? Ради этого совета я ехала сюда несколько часов? – воскликнула хозяйка Алого утёса, игнорируя ласковое животное. – И за это я заплатила двадцать золотых монет? Как пережить? Ты вот мне скажи, как? Мы ехали на тавромахию, полные уверенности, что сын победит, станет женихом принцессы Ясны, а что получили? Нас оклеветали, предали, унизили, а на лбу моего Роланда теперь красуется вырезанная Вальдарихом перевёрнутая руна Вейла! Над моим мальчиком смеются, издеваются все кому не лень, даже слуги. По закону Ангенора они теперь имеют на это полное право! Кто угодно может подойти к нему и плюнуть прямо в лицо, кинуть грязью, ударить! Как это пережить? Скажи мне, как?

Графиня заплакала.

– Ная! – позвала гадалка, отодвинув длинной золотистой палкой полу тяжёлого занавеса, который отделял комнату для гаданий от гостиной. – Ная, принеси ещё чая. Быстро! Графиня, послушайте, – она взяла Анну-Марин за руку, призывая ту отвлечься от затягивающих её в самые недра уныния мыслей. – Я вас понимаю. Я вас очень хорошо понимаю. Но не отчаивайтесь. Главное, что вы, ваш супруг и сын вместе.

– А толку? У моего Эрдора после изгнания с сердцем стало совсем плохо. Наша репутация уничтожена. Я каждый день молюсь, чтобы никто не поджёг Алый утёс! Если бы у нас не было чем платить нашей армии, наш дом бы уже давно полыхал, а нас самих бы кинули в озеро Веверн с камнем на шее.

– А как же новый король? Попросите защиты у него. Говорят, он не приветствует тавромахию. Возможно, он распорядится дать защиту и вам, и вашему сыну.

– Ох, новый король, – Анна-Марин вытерла нос, не замечая появившуюся перед ней чашку с коричневой жидкостью, которая пахла мятой. – Кто знает, чего от него можно ждать?

– Пейте, – гадалка встала и, шурша тяжёлыми цыганскими юбками, подошла к графине, подставив ей чашку поближе. – Это чай. Ну, такой новый напиток, очень популярный в Шеное. Мне его привезли два дня назад. Он вас успокоит.

Графиня сделала пару глотков.

– Вот так. Вот так. Вам лучше? Скоро станет. Вы пейте.

Анна-Марин вытерла красные глаза.

– О новом короле много что говорят. И о его армии кукол с офицерской выправкой, у которых вместо лиц маски, а под ними – настоящие черепа. Говорят, его дядя выторговал их у самой Чарны. И если это правда, то что можно ожидать от такого человека? Сунешься к нему, а потом плати за его благосклонность душой да целую вечность.

– Так уж и у Чарны выторговал? – Алалия, несмотря на собственную профессию, весьма скептически отнеслась к услышанной чепухе.

– Говорят, у неё.

– Кто говорит?

Анна-Марин запнулась, вдруг осознав, что и сама не знает, откуда до неё дошли эти нелепые слухи.

– Говорят. Торговцы на площади говорят. Не всё ли равно?

– Ну почему же? Так-то я во всё могу поверить, работа у меня с этими делами связана, но что-то мне не особенно верится, чтобы кто-то из непосвящённых мог вот так просто настроиться на особые волны, вызвать к себе высшие силы, чтобы те прошмыгнули аж в сам Зачарованный лес, где томится богиня магии, и получить от неё войска не пойми кого. Скорее всего, это просто умелые воины, наёмники, которые маски эти носят для устрашения, как эти… как их? Ловчие. А если учесть, что мать и дядя короля люди весьма небедные, понятно, что нанять они смогли воинов с руками из плеч, а не спотыкающихся о собственные пики придурков, и притом много. А остальное – кривотолки.

– Ох, я не знаю. Я ничего не знаю. Мой дорогой муж говорит, что пару недель назад нам пришло послание от этого Теа… Теабрана, так его зовут.

– Да? – удивилась гадалка, наливая чаю и себе. – И что же?

– Пишет, что простит нас за то, что мы воевали за Осе, если мы примем присягу и поклянемся в верности ему как единственному истинному королю, избранному Единым Богом и самим кардиналом.

– И что же вы? Присягнули?

– Какой там? – Анна-Марин так резко развела руками, что едва не сбросила себе на колени початую чашку. – Если бы всё было так просто! Почти все жители наших земель – приверженцы богов Норинат, мы с мужем не можем просто так взять и присягнуть королю-иноверцу. Близ холмов, у Креста – да, там много тех, кто носит эту их четырёхконечную звезду, читает «Четырёхлистник» от рассвета до поздней ночи, но тут! Алый утёс такого не приемлет. Нет. Помню, отец ещё лет двадцать назад после того, как вернулся с Валевора с договором о поставке рыбы, уже кланялся Единому Богу, заставил мать надеть их четыре кольца вместо обручального браслета, заставлял соблюдать Чистый день, когда люди не едят ничего, только воду пьют в знак очищения от грехов, и прочее, а как умер, так мать всё обратно вернула, кинула в костер все его книги о четырёх добродетелях, переплавила на серьги его золотую звезду. А наши торговые партнёры? Кантамбрия, например? Земли Эрнана Монтонари – наш крупнейший партнер на юге. Чернильная Рука сам уже при смерти, а нам всё равно написал, чтобы и не думали преклонить колено перед Ложным королём, иначе он перестанет пускать наших торговцев через свои земли и перекроет путь через Раскол, чтобы они не прошли к проливу через Шеной и не торговали с эвдонцами. А это крах нашей торговой системы. Ни одна Касария или Шеной не покроют наши убытки, что бы там ни обещала Паучиха! И тогда мы погрязнем в долгах перед банками Мраморной долины! И что потом? Нищета и позор! Вот что! А ещё религиозное восстание. И тогда мы с мужем и Роландом точно окажемся на дне Веверн. Проклятый безумец! Говорят, нож, которым Монтонари ранили в ногу, мог быть отравлен, поэтому рана так долго не заживает. Говорят, из-за этого он и потерял рассудок! Ох, боги, лучше бы вести переговоры с Четтой. Эрнан, говорят, мечтал о войне, и вот теперь он её получил, только платим теперь за его желания всем миром! Скорее бы этот недобитый Зверь уже сдох! Но… Но так же плохо говорить?

– Э-э-э, вообще-то да, – Алалия вдруг вспомнила, что забыла выпить чай и всё это время, что графиня изливала ей душу, держала чашку у губ.

– Пусть боги меня за это простят. Я не заслуживаю ещё большего наказания, чем уже получила. А ведь, если мы ослушаемся Теабрана и сохраним верность Осе, – хотя кому она теперь нужна? – на нас могут пойти войной Огненосцы! Представляешь? И армия этих в масках, кем бы они ни были! Теабрану тоже интересна торговля через наши рынки. Я не знаю, что делать. Совсем не знаю. Я будто застряла между молотом и наковальней. С одной стороны разорение и угроза религиозной войны, с другой – война с королём. А Роланд? Ох, Роланд, мой милый Роланд!.. Алалия, милая, успокой же моё сердце хоть в этом вопросе, прошу. Скажи, что говорят карты сегодня? Что ждёт моего сына? Может быть, сегодня они покажут что-то хорошее?

Гадалка знала, что услышит от неё этот вопрос.

– Но мы уже делали расклад три дня назад.

– А сегодня нет.

– Чарна запрещает делать расклады на один и тот же вопрос часто. Она может наказать вас…

– Можно подумать, мне можно причинить ещё какой-то вред. Пожалуйста, посмотри на моего сына.

Алалия сжала губы и смирилась с уготованной участью. Что ж ты с ней будешь делать? Взяла карты.

– Ну, давайте посмотрим. Что было? Хм…

– Что?

– Всадник.

– Ну? На Роланда уже выпадал Всадник.

– И, если карты повторяются, значит, они хотят донести очень важную информацию.

– Но это и так понятно, мой дорогой сын же хотел стать кирасиром. Кем его ещё они могут видеть? Конечно, Всадником.

– Значит, ему это по судьбе.

– Н-но… Всадник же – это ещё и кирасир? Но сын уже не сможет участвовать в тавромахии. Почему карты настаивают? Разве он сможет снова участвовать в обряде? Как? Ему в следующем году будет уже семнадцать, и… и он уже был турдебальдом! Врут твои карты!

– Но это не значит, моя графиня, что ваш сын не сможет стать воином. Он умеет обращаться с мечом?

– Конечно, умеет.

– Ну, вот. Смотрите, дополнительные карты: Вой, Зов, на дне Многообразие.

– Что значит «на дне»?

– Это первопричина всего того, что произошло. Если бы мы задали вопрос о его будущем, эта карта показала бы итог. Сейчас карты говорят, что ваш сын слишком увлёкся мечтами о победе, примерял на себя кирасу воина, корону, но по Многообразию – это всё были пустые мечты. Вой говорит о том же – он потерял свои мечты, надежды, но!..

– Что? – графиня будто забыла, что только что пыталась утопить и себя, и гадалку в слезах, и подалась вперёд. – Что «но»?

– Карта Зов.

– И?

– Это очень важная карта в колоде. Она говорит о важном решении, которое должен принять ваш наследник. Решение, которое перевернёт всю его жизнь.

– Какое решение?

Гадалка вынула из колоды ещё одну карту.

– Мудрость. Здесь человек уходит от всего, что имел и что было ему дорого.

– Вы хотите, чтобы мой Роланд покинул Алый утёс? – графиня будто возмутилась самой мысли, что её сын мог куда-то уйти, будто она была настолько же кощунственна, как идея снести статуи богов на площади у озера и построить на их месте Миртовый дом.

– Я не могу сказать, что именно хотят от вашего сына карты, – Алалия впервые за многочисленные сеансы поддалась порыву и посмотрела на клиентку как на глупую курицу. – Решение должен принять он сам. Да, сочетание Зова и Мудрости – решение сложное и тяжёлое, но это старшие арканы, а значит, и решение, которое он примет, будет непростым и важным.

– И он его примет?

– Старшие арканы, – повторила Алалия. – Либо он сделает это добровольно, либо это сделают за него, но тогда последствия будут непредсказуемы – и не всегда в пользу объекта гадания. Знаете, у нас часто в жизни случаются моменты, когда нам нужно пойти навстречу переменам. И либо мы их примем и пойдём по этой дороге сами, либо нас схватят за ноги и поволокут лицом по камням. В интересах Роланда принять решение самому. Мудрость – даже если это уход из родного дома в такие далёкие земли, что их не найти ни на одной карте. Но кто знает, возможно, в вашей ситуации это единственное решение, которое Роланду будет доступно.

– Чтобы мой сын начал вести жизнь странника? Нищего?

– Ну почему же? Вы же как-то говорили, что вы в хороших отношениях с графом Лагримоны. Как его?..

– Граф Урбино. Да, мы дружим с ним и обоими его сыновьями.

– Ну вот, – Алалия назидательно постучала ногтем по карте Мудрости. – Эта карта ещё может указывать и на человека в годах, находящегося вдали от вас. Почему бы вашему наследнику не погостить какое-то время в Лагримоне, подальше от тавромахии и королей, какой бы веры они ни были? Лагримона – тихий край, и граф, если верны слухи, не жалует тавромахию.

– Но это так далеко.

– Вы отправили сына на бой с бешеным шестирогим быком, неужели по сравнению с этим его путешествие на юг вызывает у вас настоящий ужас?

Анна-Марин была вынуждена признать, что приведённый гадалкой довод не лишён логики и в общем-то имеет в себе рациональное зерно.

– Ладно, – графиня перестала терзать носовой платок и спрятала его в потайной карман юбки. – И это всё? Или карты говорят что-то ещё? Если мой Роланд сделает свой выбор, что его ждёт? Хотя бы это карты могут сказать?

– Могут.

Гадалка тщательно перемешала колоду ещё раз. Прошептала вопрос.

– Факел, Искра, Кирасир перевёрнутый и Леди Пламени. Знаете, дорогая графиня, он должен принять это решение. Начало, запал, сила… он действительно может стать воином. Пусть не кирасиром, как показали карты, раз уж он не сможет больше участвовать в тавромахии, но Леди Пламени… Он должен будет служить некой даме.

– Какой даме? В Лагримоне нет никакой дамы.

– Факел, искра… я не знаю. Огненная дама, – гадалка замялась, – н-не знаю, моя графиня. Было бы проще, если бы карты прямо говорили имена, но такого свойства у них нет. Время покажет. В любом случае для Роланда это будет новым началом. Мудрость – через печаль и перелом. Вой – через боль, но опять же Кирасир и Всадник. Графиня, не мешайте его выбору.

– И тогда всё будет хорошо?

– По крайней мере карты показали, что надежда на это есть, – гадалка посмотрела на карту на дне колоды, но графине не показала. – На Роланда в этом раскладе выпало много карт, связанных с огнём. Раньше была вода. Видимо, в промежутке между прошлым раскладом и этим ваш сын о чём-то думал, пришёл к новым выводам, и боги услышали его и через карты дали знать и нам… Вы, главное, не теряйте надежду. У вашего сына всё наладится.

– Я попытаюсь, – прошептала Анна-Марин голосом, лишённым даже тени какой-либо надежды. – Где бы сил только набраться?

– Все, что ни делается, – на всё воля богов. Кто знает, возможно, те трудности, через которые вы проходите сейчас, служат началом великих перемен? Не стоит их бояться. Будет то, что будет, а чего не будет – того не будет никогда. Боги хотят, чтобы вы прошли этот путь. И они дадут вам на это сил.

– Спасибо, – Анна-Марин встала и прошла к прорези в занавесе.

– Вам спасибо, моя графиня. Я всегда рада видеть вас, – улыбнулась Алалия, изнывая от нетерпения и желая, чтобы графиня наконец ушла.

– А что было на дне? – внезапно остановилась Анна-Марин и обернулась. – Вы мне не сказали.

– Когда?

– На последний вопрос о будущем Роланда, – напомнила графиня. – Вы посмотрели на карту, но не сказали, что там.

– Ах, это? – опомнилась гадалка. – Белая карта. Это чистый лист. Боги закрыли информацию о будущем вашего сына, пока он не примет решение.

Анна-Марин кивнула, поблагодарила Алалию ещё раз и ушла, исчезнув за полами занавеса. Гадалка проводила её ликующим взглядом и, удостоверившись, что графиня покинула её дом, устало села на пуфик и перевернула карты арканом к себе. На дне колоды лежала карта итога. С неё вместо белой карты на гадалку смотрела богиня Саттелит в венке из зубов и костей и сжимала в руках сломанный кирасирский жезл.

В приступе благоговейного страха перед богиней смерти Алалия осенила себя знаком Чарны «Кер-Наирад».

– Не всякая ложь во вред, – прошептала она, осеняя себя знаком снова и снова. – Не всякая ложь во вред. Прости меня, Чарна, прости, Саттелит. Так надо. Так нужно. Не всякая ложь во вред.

Леди Алого утёса сошла со ступенек кареты у ворот замка, когда небо у горизонта уже подёрнули первые сумерки. Её тошнило, жутко болела голова.

«Наверняка от того пойла странного коричневого цвета. Странный вкус, странный запах. Неужели не могла дать мне вина? Можно подумать, ей на это не хватает денег!»

На пороге её встретил камергер и проводил в общую залу, где уже был разведён камин. Роланда там не было.

– Он у себя, – ответил Эрдор, почёсывая за холкой одну из своих гончих, преданно глядевшую на хозяина, вывалив наружу длинный язык.

– До сих пор?

Муж сидел в дальнем углу с толстой книгой на коленях. Потрёпанной, в закладках. Графиня сразу узнала в ней отчёты о торговых сделках. Рядом на столике возле стопки писем и прочих бумаг лежали очки в золотой оправе. Эрдор выглядел плохо – предательство короля Осе и унижение при дворе сыграли свою мерзкую службу. Если графиня Алого утёса ещё держалась, пусть и из последних сил, то граф заметно осунулся и выглядел насквозь больным человеком. Вся его одежда, рассчитанная на его достаточно тучную до последнего времени комплекцию, стала ему велика, синяки под глазами закрывали только белила и кантамбрийская пудра, в волосах появились жёсткие седые клочья. Граф теперь редко дышал без одышки, а передвигался и вовсе, только прибегая к помощи слуг. Анна-Марин не могла без слёз смотреть на то, как её красавец муж в считанные недели превратился в больного старика, а сын – в тень, которая бродила по замку только в темноте, не желая встречаться с людьми.

– Затворничествует, – вздохнул Эрдор.

– Как ты? – Анна-Марин взяла мужа за руку, поцеловала и села рядом с его коленом на одну из подушек, что лежала на полу.

– Уже лучше, – Эрдор, кряхтя, поцеловал пальцы жены и сжал их. Улыбнулся, но улыбка получилась вымученная. – Сердце колет сегодня с утра, но лекарь дал мне какую-то настойку, мне уже легче.

– Зачем ты спустился? – пожурила графиня мужа. – Даже Фермин в письме советовал тебе оставаться в покоях, пока твоё сердце не окрепнет. Если уже лекарь из Кантамбрии тебе об этом говорит, надо бы слушать. Теперь тебе придётся снова подниматься по лестнице все тридцать ступенек. Это сейчас для тебя очень большая нагрузка.

– А мне осточертело просиживать штаны в четырёх стенах, будто я арестованный, – буркнул Эрдор. – Пока тебя не было, ходил в верхний сад, глядел, как готовят шатры к ярмарке, давал распоряжения. В саду, знаешь, и думается лучше, чем на балконе и тем более в спальне. Сегодня ещё двоих слуг прогнал, представляешь?

– Почему?

– Перешёптывались о Роланде. Обсуждали его шрам. Я их и прогнал. Пусть судачат и языками чешут и дальше, если им так уж угодно, но только не здесь. Не в этих стенах. Приказал бы им напоследок по десять ударов плёткой дать, но сердце прихватило. Боги с ними. Пусть. Ох, я чувствую себя стариком. Немощной клячей.

– Эрдор, милый, но это не так.

– А по мне, так самая истина. Все носятся со мной, будто я хрустальный. А я и есть хрустальный. Повернусь – там колет, там болит. А ещё моя подагра, будь она неладна.

– Всё пройдет, и ты снова окрепнешь. Вот увидишь. Давай я налью тебе вина?

– Не хочу вина!

– Не капризничай, ты же не ребёнок. Тебе после бокала всегда становится лучше.

– И не думай даже, не желаю! – Эрдор вздохнул, держась рукой за сердце. – Боги, как же мне всё надоело. А что гадалка?

– Ничего нового, милый. Всё так же. Нечем мне тебя порадовать.

– Мне кажется, ты ей переплачиваешь.

– Думаю, ты прав. Заладила одно: «Надо пережить, надо пережить», и всё. Ничего от неё толкового не добилась. Перестану к ней ходить и разнесу по округе, что она врушка – сразу начнёт говорить, что её просят.

– Ну-ну, будет тебе, дорогая. Будет ли тогда толк к ней ходить за пророчествами, коль она будет говорить что ты хочешь?

– Ох, не знаю. Матушка моя ещё тогда говорила, что нет веры этим ворожеям, а я всё слушаю их, надеюсь на чудо, – графиня покачала головой. – Не знаю… Были вести от короля?

– Нет. Но, – Эрдор порылся в стопке писем на столике и вытащил оттуда кусок пергамента, исписанный слишком хорошо знакомым им обоим вычурным почерком, от души сдобренным завитушками и узорами. – Вот. Как ты ушла, налетели почтовые соколы из Шеноя и Кантамбрии. Виттория, паучья душа, интересуется, когда мы присягнём королю, а Эрнан, – граф потряс в воздухе вторым письмом, исписанным явно слабой дрожащей рукой, – угрожает повысить налог на ввоз оленьего рога, если мы присягнём. И это, если учесть, что вчера мы получили от него записку с угрозами запретить ввоз красного дерева и повысить в три раза цену аренды доков для торговли с Эвдоном. Совсем совесть потерял проклятый самодур! Что ни день, то шлёт записки, одна другой красивше. Вот ему это на кой? Можно подумать, сам души не чает в том Осе! А Виттория всё гладит своими паучьими лапками да красиво поёт. Того и гляди зазеваемся и завязнем в её коконе по макушку, и думай, что страшнее: оказаться во власти этой злобной манипуляторши или полудохлого взбалмошного самодура?! Ой!..

Анна-Марин погладила мужа по щеке.

– Тихо-тихо, милый, тебе нельзя волноваться, у тебя же сердце, забыл?

– Какой уж там забудешь с этими двумя? А если ни послание от них, так сынок. Вчера вон опять устроил погром. Разбил матери твоей вазу, ту, что она от моего отца получила на семидесятый день рождения. Взял и швырнул её из окна да прямо на слуг, и вдребезги. И ругался, как матрос. Я же как лучше хотел. Даже миртовую девочку ему вызвал. Им-то что? Выиграл ты тавромахию или выжил – какая им разница в их-то работе? А она, камергер сказал, спросила Роланда, почему у него повязка на голове, лоб закрывает, и стянула её. А потом как захохочет, дура! Сын её за волосы-то прямо голую и протащил от покоев своих до самой лестницы, я думал – вообще убьёт, окаянный, а потом пошёл всё крушить. Только сейчас затих и сидит у себя без единого шороха.

– Я пойду к нему.

– Ох, я бы не стал.

– Когда ты у него был?

– Так тогда и был, что вчера. Он же и в трапезную теперь не спускается.

– О боги.

– Да. Ему еду на подносе у двери оставляют, и уже три раза забирали обратно нетронутой. Боюсь, что наш Роланд решил заморить себя голодом. Прошу его спуститься – он отказывается. Прошу проводить меня до сада – молчит. И только шаги тихие по комнате. Сам боюсь к нему подойти – ещё спустит с лестницы, как ту дурёху, а у меня сердце. Я уже ему и говорил, что всё пройдёт, наладится, у дверей стоял, как прислуга, а внутри тишина. Только и слышу, как тихо ходит из угла в угол, стулья таскает. Даже слуг не пускает, чтобы они прибрали у него после беспорядка, что он устроил. Уйти бы ему отсюда.

– Как? – Анна-Марин уставилась на мужа как на чужого. – Куда уйти?

Эрдор виновато потупил взгляд.

– Душа моя, ты же понимаешь.

– Как уйти?! Как ты вообще можешь такое говорить? – графиня отбросила сжимаемую до этого, как сокровище, руку мужа.

– В городе внизу неспокойно, – прятал глаза граф. – Судачат. Думаешь, до людей не дошла новость, что сын вытворял на арене? О том, как пытался убежать? Об этом здесь узнали ещё до того, как мы вернулись в замок. Сплетничать начали. Наш сын стал посмешищем и несмываемым пятном позора на имени нашей семьи.

– Как тебе не стыдно такое говорить о Роланде?

– Мне стыдно, поверь, очень стыдно, любовь моя, – признался Эрдор.

– Стыдно, что он твой сын?

– Стыдно, что всё случилось так, как случилось. Но ты подумай сама, Анна– Марин, мы живём в Ангеноре и обязаны следовать закону. Мне трудно это говорить, но Роланд должен был либо укротить быка, либо погибнуть на арене. Если бы у него хватило на это мужества, у нас бы сейчас не было и половины проблем.

– Поверить не могу, что слышу такое от тебя.

– А я не могу поверить, что мы оказались в такой вот ситуации. Вот, посмотри, – Эрдор буквально сунул жене книгу, которая лежала у него на коленях. – Посмотри. Отчёты о торговле через Утёс до тавромахии и после. Сравни цифры. Мы терпим убытки. Семейство Ферро в Мраморной долине за этот короткий промежуток времени успело воспользоваться ситуацией и переманило два наших ключевых торговых контракта. А почему, хочешь узнать? Потому что они твари изворотливые и вменяют нам с тобой в вину то, что Роланд вырос трусом. А раз он таков, стоит ли доверять нам свои деньги и вообще иметь с нами дело?

– Меня тошнит.

– Меня тоже. Я люблю тебя и нашего сына, поверь, но если всё продолжится так и дальше, Ферро отстроят рынок на южном берегу Веверн, как собираются уже сейчас, и будут вести торговлю через него, и тогда в Алом утёсе вообще отпадет какая-либо нужда! И что мы сможем сделать? За ними король, а мы? Мы и присягнуть ему не можем, и не присягнуть тоже без опасения быть уничтоженными. Я вижу здесь только один выход.

– Замолчи!

– Роланд должен покинуть Алый утёс, а мы – присягнуть Теабрану.

– Эрдор!

– Тогда он возьмёт нас под свою защиту, я всё узнал. Он даст нам часть Огненосцев вдобавок к нашей армии и ссуду, чтобы покрыть возможные убытки, если Эрнан перейдёт от угроз к действию и перекроет нам торговлю с помощью своих кораблей, а также пришлёт денег на найм шхун в гавани у Бреслина и Жемчужной заводи и на строительство кирхи и монастыря здесь, на озере. Кто знает, может быть, нам и не понадобятся новые корабли? Говорят, нога Монтонари уже сгнила до щиколотки и жить ему осталось недолго. И что-то мне подсказывает, что его жена менее всего захочет продолжать сумасбродную политику муженька, которая под собой не имеет вообще никакого основания, кроме его капризов. Но нам нужна страховка.

– А война из-за веры? Много ли наших подданных захочет терпеть рядом с собой головорезов кардинала?

– Если нам начнёт угрожать религиозная война, король обещал, что поможет её разрешить силами своей армии, – пояснил Эрдор. – Вера верой, но времена сейчас настали другие, и нам ничего не остаётся, кроме как к ним приспособиться. Вот принцесса Вечера приняла Единого Бога, и в Паденброге никто даже нож для конвертов не поднял на неё, что ж сейчас должно измениться? Зато мы удержим свои рынки и перестанем бояться разорения.

– Ты себя слышишь? Ты хочешь расплатиться за своё благополучие нашим сыном! Нашим единственным сыном!

– Роланд уже большой мальчик, – с искренним сожалением отметил граф, – и он не хуже нас с тобой понимает, в каком положении мы оказались и что причина тому – он один. Думаю, поэтому он и прячется в своих покоях – ему страшно принять решение уйти.

– Слышать не хочу!

– Ты хотела пойти к нему? Тогда иди. Уговори его покинуть наши земли. Мы дадим ему столько денег, что он сможет жить, как принц, до конца своих дней, только пусть уйдёт. Это будет правильное решение. К сожалению, это всё, что мы можем для него сделать. Даже если мы примкнём к новому королю, даже если король возьмёт его под свою защиту, для чтящих Осе и тавромахию Роланд всё равно останется позорным пятном, и он не сможет жить в этом мире. Иди к нему. Уговори его. Хотя бы раз в жизни он должен повести себя как мужчина.

Глава 17 Смирение, Послушание, Воздержание, Служение!

Недостроенная кирха у моста королевы Сегюр была на порядок больше какого-либо другого храма Единого Бога, который можно было повстречать на землях Ангенора. По скромным подсчётам зодчего, под её сводчатыми потолками, которые удерживались колоннами на высоте более трёх десятков метров над полом без учёта высоты шестидесятиметровой колокольни, могло уместиться около шести тысяч человек – в десятки раз больше, чем мог принять в себя любой другой храм, если не считать таковым площадь Агерат.

Альфред и раньше бывал в новенькой кирхе, но сегодня рабочие впервые сняли с внутреннего убранства защитные полотна и разобрали строительные лестницы, из-за чего помещение преобразилось до неузнаваемости, будто из чулана с нагромождением различного хлама оно вдруг превратилось в переливающийся, как морское дно, дворец самоцветов.

С любопытством жителя глубинки послушник заглядывал внутрь святилища сквозь щель в приоткрытой двери и наблюдал за прелатом, который готовился к первой в Паденброге проповеди, и рабочими, убирающими неотёсанные доски. Освобождённое от строительных приспособлений и лесов, внутреннее помещение дарило ощущение невыразимого достоинства и производило даже на уже привыкшего к масштабам Туренсворда Альфреда поистине грандиозное впечатление. Просторное, облицованное серыми мраморными плитами помещение делили на центральный проход и нефы ярусные колонны из травертинового камня из каменоломен близ Перевёртышей, которые ветвились узорчатыми нервюрами в самом верху и держали чёрный потолок, тихо мерцающий вкраплениями слюды, как звёздное небо.

По замыслу короля Осе, как с месяц назад Альфред услышал на кухне, полы должны были выложить кантамбрийскими изразцами, но после падения дома Монтонари новый король распорядился заменить мозаику на каменные плиты из того же травертинового камня и не разрешил леди Улиссе разделить им пол на зоны, что подразумевало выложить более дорогой породой центральный проход, по которому к алтарной части проходили бы господа из высшей прослойки общества, в то время как боковые проходы и нефы были бы выложены камнями подешевле, потому что, по её разумению, предназначались для прихожан из сословий пониже.

Вдоль алтаря на ступенчатой площадке уже стояли отмытые от пепла и сажи, но всё ещё покрытые тканью привезённые кирасирами мироточащие статуи святых из Монастыря-на-Руне, у ног которых рабочие устанавливали широкие серебряные чаши для подношений и золотые алавастры. У каждой из статуй располагались и семисвечники, украшенные по диаметру альмандинами и алмазами, а возле них стояли аккуратные дискосы для подаяний в виде монет.

Свечных люстр, привычного атрибута для кирх, предусмотрено не было – роль освещения выполняло солнце, яркий свет которого должен был проходить внутрь сквозь стены, выложенные от фундамента до самого искрящегося потолка полосами разноцветного витражного стекла, разделённого узкими контрфорсами. Как раз накануне рабочие сняли внешние леса, и теперь, пусть и приглушённый внезапно затянувшими небо тучами, солнечный свет струился внутрь кирхи сквозь разноцветные стёкла, рождая внутри удивительные разномастные переливы.

Когда солнце появлялось над горизонтом, восточная стена кирхи вспыхивала огромными разноцветными стеклянными полотнами, на которых святой Нимилий сходил с крошечной лодки на берег Валевора, держа в руках цветок чистотела, и люди перед ним падали ниц, бросая в воду изображения деревянных идолов. Когда солнце близилось к зениту, изображение Великого прибытия приглушалось и уступало место центральной южной стене, где Нимилий совершал чудеса: клал длань на лоб глухому старцу Подесту и возвращал ему слух; давал испить воды слепому сыну его Иллею, вернув ему зрение; находил воду среди мёртвой пустыни чёрного песка близ Голой башни; усмирял пламя, пожирающее Одинокую твердыню. Третья стена на западе загоралась после полудня и живописала о гонении Нимилия с земли Валевора богиней-блудницей Малам, в чертах которой без особого труда и воображения угадывался лик Чарны. А четвёртая, выложенная самыми мрачными красками над северным входом, стена показывала тело истерзанного богиней старца с вырванным сердцем, которого Мать Скорби бросала в воды Мёртвого пролива.

По слухам, которые блуждали по Туренсворду, четвёртую стену должны были украшать куда более жизнеутверждающие картины событий из жизни святого, где он оживлял удушённого матерью младенца и изгонял проказу из нищих, но, едва переступив порог Туренсворда, бабушка короля потребовала у архитектора переделать чертежи и изменить витражи на те, что одобрила она сама.

Корвен, поддерживаемый сэром Виллемом и королевой Иммеле, осмелился вступить со старшей леди Адельхейда в откровенный конфликт и высказать своё мнение королю – слишком жестокой получилась картина смерти святого Нимилия, над которым глумилась кровожадная богиня, а потому желание леди Улиссы видеть сию картину в кирхе может быть воспринято в штыки приверженцами веры в богов Норинат и привести к некоторого рода трениям среди народа. Но его доводы оставили без внимания.

Также поговаривали, что камергер и сэр Виллем, в котором он и здесь обрёл единомышленника, выразили свои опасения, связанные с тем, насколько сильно ускорился темп строительства кирхи. Если пару месяцев назад датой окончания работ называлась следующая зима, то сейчас храм уже оказался практически готов. Спешка была настолько головокружительной, что вызывала у приближённых к королю массу смешанных чувств. Ведь, как показывала история возведения первого балкона, ведущего из тронного зала, ещё в начале становления династии Роксбургов скорость была уместна лишь среди воинов, гонцов и колесничих, но ей никак не было места в строительстве, где важнее были внимательность и надёжность исполнения сложных конструкций, что король Дитман I, в насмешку прозванный Зодчим, понял лишь тогда, когда новый балкон, сооружённый всего за неделю, обвалился, погребя под собой его любимую супругу.

Впрочем, ответ на вопрос, к чему такая торопливость, нашёлся очень скоро, когда Улисса Абертон объявила, что её внук примет корону только в новой кирхе, а никак не в тесной часовне Туренсворда, где церемонию предполагалось провести изначально, потому что, цитируя её: «Не пристало истинному королю и единственно угодному Богу наследнику своего отца принимать титул на месте, куда ступала нога нечестивой еретички, к тому же в неподобающе крохотном, как чулан для угольного совка», чем ещё более утвердила придворных во мнении, что разум старухи одолел маразм с примесью безумия. Что именно задевало нежную душевную струну бабушки короля в погоне за вожделенной церемонией коронации – скромные размеры часовни или факт, что её посещали королева Суаве и принцесса Вечера, – история умалчивала, да и сами скептически настроенные Корвен, сэр Виллем и королева Иммеле не испытывали особого желания это узнавать. Сама же старшая леди Аранских холмов в свою очередь предпочитала опускать тот факт, что в своё время её родная дочь родила от такого же богомерзкого еретика, алкоголика, да ещё к тому же по факту двоежёнца.

И пока погрязшее в скверне помещение нуждалось в очистительных молитвах монсеньора и держалось закрытым на амбарный замок, все религиозные церемонии осуществлялись на ступенях недостроенной кирхи, сам камень площади у которой, по заверению отца Буккапекки и его подхалима Ипатия, уже был освящён взором горящего в небе Единого Бога и богоугоден, в отличие от замковой часовни, спрятанной в тени закутка крошечного дворика в окружении лжеидолов.

Прелат должен был появиться с минуты на минуту. Прихожане, желающие услышать первую проповедь наместника самого кардинала на востоке, столпились вокруг ступеней в храм, напряжённо тянули шеи и галдели о том, как плохо в этом году жеребятся кобылы, что газы нужно лечить варёным выменем и куриной ножкой, что Глуас опять нашептал местному дураку, чтобы тот снова бродил по округе без штанов, о том, что на рынке давеча торговец из Шеноя торговал отловленными лунными крысами по крефу за штуку, как мавки опять распугали в Руне златоглавок и какой чудный омлет получается из рябчиковых яиц.

Огненосцы ограждали толпу плотным строем, готовые отразить любое посягательство иноверцев, и переглядывались со своим старшиной в ответ на любое подозрительное действие в толпе.

Стоял шум и гам, как на рынке в ярмарочный день, но все голоса мгновенно стихли, когда у невысокой кафедры на верхней ступени вдруг возник маленький служка прелата Акке и тихим робким голосом объявил:

– Выступает его преосвященство преподобный монсеньор прелат Севера отец Симоне Буккапекки. – И так же бесшумно, как поднялся, спустился вниз.

– Какой хорошенький, – отметила стоявшая рядом с Дитя дама в шёлковом вдовьем кушаке.

– У прелата всегда был прекрасный вкус на смазливых мальчишек, – усмехнулось их высочество.

– Что? – женщина вытаращилась на Ночную Гарпию, как жаба.

– Себе же выбирал.

– Прошу прощения? – часто захлопали глупые глаза.

– Забудьте.

Толпа, готовая к нисхождению на неё религиозного откровения, застыла в ожидании.

Резные ворота кирхи туго отворились, и на пороге возникла облачённая в молочного цвета сутану с золотым поясом фигура священника. Аккуратный, чистенький, грудь колесом, на лице печать глубокой озабоченности проблемой просвещения погрязшего в вере в ложных идолов человечества.

Прелат сложил руки перед лицом и начал молча молиться.

– Вонючий холуй, – хмыкнуло Дитя, притаившись за постаментом, на котором была установлена статуя святой Гуннильды. Фыркнуло, по-пиратски откупорило зубами бутылку вина, которую принесло с собой через половину города ради распития во время проповеди, куда его загнала Петра в качестве наказания за сквернословие в адрес монсеньора, и сделало глоток.

– Бутылку, ваше высочество. Немедленно.

Дитя обернулось. Это был Ингемар, старшина Огненосцев. Он решительно смотрел в покрытое от линии роста волос по самый кончик носа краской лицо.

– Своё пора бы носить, – буркнуло Дитя, без особого желания оторвав губы от горлышка.

– Во время проповеди запрещается распивать спиртные напитки, ваше высочество, – настоял страж, всем своим видом давая понять, что никуда не уйдёт, не изъяв запрещённый предмет.

– Инге, исчезни. Без тебя тошнит.

– Отдайте бутылку, и я уйду, – спокойно произнёс Огненосец, вглядываясь в недовольное покушением на свою собственность чумазое лицо.

– А если я скажу нет? – наглые глаза Ночной Гарпии приобрели привычное холодное выражение, от которого у человека, не привыкшего к угрозам, душа уходила в пятки быстрее, чем он успевал сообразить, что по направлению к его шее с протяжным звуком «з-з-з-ы-к» стремительно несётся заточенное лезвие кинжала. Впрочем, искушённый в плане опасности для жизни воин едва ли проникся исходящим от Гарпии однозначным намерением защитить свою вещь, которое вполне могло перерасти в рукоприкладство с самыми печальными последствиями для обеих сторон, вплоть до случайных жертв.

– Не вынуждайте меня, – землистое лицо Ингемара, пусть и скрытое наполовину густой бородой, осталось невозмутимым.

– Не вынуждать что? – полезло на рожон Дитя.

– Отнимать её силой.

– Жить надоело? Не тяни руку, как нищий, иначе тебе бросят медяк.

– У меня приказ.

– А мне приказывать может только отец.

– А также ваша мать, мать короля, леди Улисса, сэр Ричард и его святейшество кардинал, если память вас вдруг подвела. Ваше высочество, либо вы сами отдадите мне бутылку, либо я отберу её силой, поверьте.

– Хах, я могу узнать, чем вызван интерес? – переливчатые зеленовато-голубые глаза хищно сощурились, а цепкие пальцы сильнее сжали овитое оплёткой горлышко. – Можно подумать, я пью у кирхи впервые.

– Вот именно, – согласился Ингемар. – Это распоряжение её светлости. Личное распоряжение.

Дитя обернулось и обнаружило устремлённые в его сторону злющие глаза Улиссы, Петры и Ричарда; рядом с ними стоял понурый Теймо Корбел, которого пригнали на службу, по всей видимости, тоже без его на это согласия.

– Со своей озабоченностью моим пьянством они опоздали на год. Так ты теперь моя нянька? Когда лягу спать, подоткнёшь мне одеяло?

– Не стоит ёрничать, я всего лишь выполняю приказ.

– Я тоже выполняю, когда папеньке неохота руки в крови марать. Но он король, а ты с каких пор стоишь на задних лапках перед выжившими из ума старухами? Командир-то твой единоправный далеко. Сидит на троне из золота да слушает пение девственников.

Однако этот грубый выпад в сторону матери короля и кардинала Ингемар оставил без внимания и со свойственной ему выдержкой ответил:

– С тех пор как его святейшество сделал меня её личным охранником и поверенным.

– О, так это повышение? Стоит отметить.

Дитя поднесло горлышко бутылки к губам и сделало неторопливый глоток.

В этот момент из-за облаков выглянул тонкий солнечный луч и засверкал на белокурых, небрежно разбросанных по плечам волосах так ярко, будто в них были вплетены золотые нити. Точёный, лишенный какого-либо изъяна подбородок переливался атласом, выразительные глаза меняли свой цвет то на светло-мятный, то на нежно-лазурный и будто светились изнутри, губы стали алыми от вина.

– Хочется? – кошечкой промурлыкало Дитя, проведя языком по влажным губам и подождав ровно столько, чтобы до Ингемара дошло, что его уличили в том, что он откровенно разглядывает по всем меркам красивое, хоть и измазанное краской, лицо.

– Что? – не сразу понял Огненосец, сбитый с толку двусмысленным предложением.

– Вина, – уточнило Дитя, будто изначально только это и имелось в виду. – Хочешь попробовать?

Их высочество с беспощадным чувством превосходства добровольно протянуло Ингемару бутылку. Воин вдруг очнулся от дурмана неожиданного наваждения и увидел протянутый сосуд.

– Можешь взять, – произнесло Дитя с обезоруживающей нежностью.

Когда Ингемар забирал бутыль, их пальцы на секунды соприкоснулись.

– Я не хочу, чтобы ты на меня злился.

Воин поспешил поскорее отделаться от непозволительно чувственного прикосновения и огорчённо вздохнул.

– Ваше высочество, как вам не стыдно?

– Стыдно? Я же Блэйк, о чём ты? – улыбнулось Дитя.

Ингемар удручённо покачал головой и удалился с такой скоростью, как если бы его для придания ускорения хлестнули кнутом.

Было жарко и хотелось, не дожидаясь, пока пресвятейший прелат вдоволь намолится, затеряться в толпе и сбежать в ближайшую таверну за пинтой пива или самого убогого рома, который отключал сознание после первого же глотка. Переваривая обиду и изнывая от скуки, Дитя поймало на себе взгляд служки монсеньора и игриво подмигнуло тому, вогнав мальчишку в краску.

«Девчонка!» – повесил нос Альфред, ставший случайным свидетелем флирта венценосной особы, не обременённой следованием правилам хоть какого-то приличия, и мысленно попрощался с двумя крефами, которые, вопреки запрету на азартные игры, поставил в споре среди слуг на то, что Ночная Гарпия – юноша.

В этот момент прелат наконец-то закончил продолжительную молитву, подошёл к кафедре и сложил руки перед собой. Молчал. Толпа ждала. Его хмурое серьёзное лицо поднялось к солнцу, а рука с выставленным указательным пальцем указала наверх. Дитя и раньше видело, как преподобный выдерживал эту томящую протяжную паузу перед тем, как начать говорить, и это представление по накалу нагнетаемого драматизма ничем не уступало самому настоящему театру, причём наивысшего качества.

Прихожане, затаив дыхание, напряжённо томились в ожидании, казалось, не моргая, будто от слов прелата зависело, жить присутствующим на проповеди или умереть. Огненосцы, безропотные слуги кардинала, фанатики, головорезы под знаменем Бога, выпрямили спины и закинули полы своих чёрных плащей с огненного цвета подбоем на плечи в знак готовности внимать каждому слову, а также заткнуть любого, кто посмеет перебить монсеньора.

– Ангенорцы! – в мёртвой тишине, окутавшей площадь, голос прелата звучал особенно громко и чётко. – Дети мои! Наконец-то я могу поприветствовать вас здесь. Вы, стоящие здесь передо мной, являетесь олицетворением того, ради чего существует наша Единая Церковь. И мы желаем, чтобы вы, ангенорские юноши и девушки, жёны и мужи, взрастили в себе всё то, что мы желаем видеть по всему Ангенору! Мы желаем видеть вас единым, сильным, верным истинно правым идеалам народом, и вы, я верю, станете этим народом. Мы больше не желаем видеть на этой земле никакой тьмы, что совращала наши сердца столетиями.

В этот момент их высочество настиг огромный соблазн захохотать.

– И мы обязаны не допустить, чтобы она когда-либо появилась в ваших сердцах снова. Мы желаем увидеть единый народ, и мы обязаны вести вас к этому! Мы хотим видеть вас послушными – и вы обязаны воспитывать в себе послушание. Мы хотим видеть вас смиренными – и вы обязаны воспитывать в себе смирение. Мы желаем воспитать в вас воздержание – и вы обязаны воспитывать в себе воздержание. И, наконец, мы служим вам – и вы служите нам. Но в то же время мы желаем, чтобы вы, наш народ, были смелыми, потому как только смелый человек сможет воспитать себя таким образом, чтобы вместить в себя все четыре добродетели. Только отважный человек не поддастся на уловки и соблазн и вычеркнет их из своей жизни!

Толпа зашумела, зааплодировала. Гам стоял такой силы, что задребезжали окна домов, выходивших на площадь. Гордый произведённым на паству впечатлением, прелат замолчал, выжидая заранее запланированную паузу, наблюдая. Через пару секунд его колючий взгляд упал на Дитя, которое не шумело и не кричало, воспламенённое энтузиазмом его заряженной верой речи, а, будто погружённое в тягостные раздумья, подпирало спиной постамент.

Кто-то – кажется, это был хрипатый рык графа Корбела, – прокричал:

– Смирение, Послушание, Воздержание, Служение!

И толпа подхватила лозунг.

– Смирение, Послушание, Воздержание, Служение! Смирение, Послушание, Воздержание, Служение! Смирение, Послушание, Воздержание, Служение!..

В небеса потянулись руки с ладонями, сложенными так, что указательные пальцы касались друг друга, образуя мыс – жест, который сложил святой Нимилий перед тем, как Чарна вырвала его сердце и его тело погрузилось на дно мёрзлых вод Мёртвого пролива. Прелат назидательно воздел руки к небу, призывая к тишине.

– Мы желаем, чтобы наш народ обрёл волю! – прокричал он с каким-то уж совсем жутковатым пылом. – Чтобы он перестал быть малодушным! Мы хотим, чтобы он был крепким и сильным, и поэтому вы обязаны закалять себя и свой дух, и вы обязаны учиться переживать лишения, терпеть нужду, никогда не сгибаясь перед лицом трудностей, не падая духом и не предавая себя и свои идеалы! Да, мы когда-нибудь умрём и станем тленом, но ваши дети – в них будет жить то, что сегодня делаем мы ради наших душ и Единого Бога! В наших детях есть будущее Ангенора! В них будет жить Ангенор! И в наших с вами руках есть то, чем он будет в будущем!

Толпа снова завопила, и служитель Бога дал ей насладиться рвущимся на волю порывом вдохновения. Дитя, не желая присоединяться ко всеобщему экстазу, бросило взгляд на леди Улиссу, стоящую в окружении безликих стражей и верного, как собака, Ингемара, за ногой которого прятался, закрывая ушки от шума, Дункан. Улисса, не замечая ищущего спасения от беснующейся в религиозном восторге толпы правнука, закрыв глаза, исступлённо молилась, обратив лицо и ладони к небу. Её тонкогубый алчный рот едва раскрывался, но морщины живо играли на обтянутом кожей лице, отражая каждую эмоцию, распирающую эту женщину изнутри. И, глядя на неё, едва ли можно было заподозрить, что среди них, эмоций, находилась хотя бы одна, которая бы говорила о её смирении, послушании, воздержании или служении хоть чему-то, кроме её собственной экзальтированной гордыни. Когда старуха размашисто, будто стряхивая с себя паутину, осенила себя святым знамением и распахнула глаза, вид её стал ещё более жутким и исполненным такой свирепой веры в услышанное, что Дитя бы нисколько не удивилось, случись с ней в тот момент самый настоящий экстатический припадок. И в этом, судя по кислому виду стоящей рядом с матерью Петры, мысли у них с Дитя совпадали.

За женщинами, на самом краю площади, стоял как-то по-особенному собранный Ричард Абертон и внимательно наблюдал за оцепившими их семью Молчаливыми телохранителями в масках. Рядом маячил старичок-камергер и, судя по его жестам, предлагал Ричарду пройти ближе к кирхе, чтобы поучаствовать в проповеди, но тот решительно отказался, оставшись что-то обсуждать с Алмекием, которого, как эвдонского мракобеса, не признающего никакого бога, кроме единокровных его родственников Димаксисов, занесло в сторону храма не иначе, как за урожаем мака, растущего у моста, из которого он делал снотворные капли для королевы.

По железному набедреннику, на котором в ножнах болталась трофейная кантамбрийская фальката, Дитя легонько постучали. Это был Дункан. Маленький, напуганный. Длинные реснички были влажными и блестели.

– Чего ревёшь? – Дитя, покряхтывая, присело на корточки.

– Можно мы пойдём отсюда? – шмыгнул носом малыш. – Мне здесь не нр-р-равится.

– Мне тоже, и что с того? Теперь реветь надо?

– Уйдём? Ну, пожалуйста.

– Не канючь. Иди к бабке. А то ещё развопится.

– Она злится, что я ей мешаю, она ударила меня по щеке.

– А ты к ней подкрадись и укуси.

– Ну, Р-р-ройс…

– И я знаю, что иначе не может быть! – продолжал прелат, переведя дыхание. – Знаю, потому что вы наша плоть, кровь от нашей крови, и ваши сердца горят благостью, которая горит и в наших сердцах! Смирение, Послушание, Воздержание, Служение! Вот! Вот что движет нами! Посмотрите на небо! Наш Бог видит каждого из нас, наблюдает за каждым из нас и не позволит тьме ослеплять наши сердца, совращать нас, не позволит тьме забрать нас, если мы, ведомые Им, будем воспитывать в себе Смирение, Послушание, Воздержание, Служение и волю, а также силу и верность Ему! Ему одному. И пусть только кто-то попробует встать на нашем пути! Пусть только попробует встать на нашем пути к свету! Бог не оставит нас. Он в нас, внутри нас, и Он нас ведёт. Он есть мы, и Он есть в нас, а мы есть Он! Всё, что продиктовано Его волей, – есть правое дело! Всё, сделанное во имя Его, – есть правое дело! И в самый тёмный час, когда мы предстанем перед Ним, он увидит, что всё, совершённое нами во имя Его, было правым, Он обнимет нас и дарует душу, потому что Единый Бог есть всё. И Он есть цель и наше спасение! И вы не можете не быть едиными с Ним! Вы есть дети Его, а он Отец ваш. И когда в Великий час колонны детей Его пройдут через весь Ангенор от Мраморной долины до самого Паденброга и обратно со знаменами Его и во славу Его, я знаю, вы будете там, славя имя Его. Перед нами Бог, внутри нас Бог, и я знаю, мы следуем за Богом и делаем всё по во-ле Е-го!!

Произнеся эти слова, прелат махнул рукой толпе и, очертя в воздухе руну Хела, развернулся и под лютующие неимоверным восторгом возгласы и овации покинул трибуну.

– Он злой, – прошептал Дункан, взяв Дитя за руку и так и не добившись того, чтобы его увели из этого пугающего своими масштабами, забитого до отказа людьми места.

– Злой, – согласилось их высочество.

– Я его боюсь. Я не хочу больше к нему ходить.

– Что значит «больше»?

– Сегодня утр-р-ром бабушка отвела меня в его покои в башне. Сказала слушать пр-р-роповедь о послушании. Он сказал сесть рядом.

Что-то незримое, но явное в вымазанном краской лице Ночной Гарпии изменилось.

– И что он делал?

– Он трогал меня за плечо, – честные глазки Дункана смотрели в лицо Дитя. – А я не хочу, чтобы он снова трогал меня за плечо. Не хочу, чтобы обнимал после проповеди. У него руки холодные и липкие и изо рта воняет.

– В следующий раз так ему и скажи, а потом подойди и добавь, что он… – их высочество сложило руки домиком и прошептало ребёнку на ухо слово в такой степени неприличное, что звучать оно могло разве что среди забулдыг в самом дешёвом кабаке.

– А это кто? – спросил Дункан также шёпотом заговорщика, не понимая значения услышанного слова.

– Он поймёт, а тебе рано. Ты, главное, так ему и скажи, как я говорю, и в глаза смотри. А начнёт орать – скажи, что папе расскажешь, кто он.

Толпа, толкаясь, потянулась внутрь кирхи за личным благословением прелата.

– Мама говорит, что мне не нужно тебя слушать, – румяное личико Дункана стало по-детски серьёзным. – Ты р-р-р-ругаешься.

– Зато это правда, – парировало Дитя. – Вот увидишь, скажешь ему это, и он отвалит. А если нет и полезет снова, мне скажи. Усёк?

– Рене Блэйк, извольте объяснить?! – раздался у самого уха резкий взвинченный голос, до такой степени неприятный, что его захотелось отогнать от себя, как налетевший рой слепней.

За спиной наследников трона в окружении мрачной, скрывающей лица за масками, охраны стояла Улисса Абертон и смотрела на внуков так, будто они соревновались, кто попадет святой Гуннильде плевком прямо в лоб.

– Бабуля? – отозвалось Дитя с ироничной небрежностью, которую часто позволяло себе в общении со старшими. – Уже закончили молитву? Да, я вижу, как из ваших добрых глаз струится тёплый свет смирения и желание служить.

– Молчать! – оскалилась, как собака, оскорблённая леди Аранских холмов. – Изволь обращаться ко мне по титулу, несносный ты ребёнок! – И добавила, чётко выговаривая каждое слово, будто обращалась к идиотам: – Извольте объяснить, почему вы оба до сих пор не прошли в кирху?

Дункан мышкой юркнул за ногу Ночной Гарпии.

– Как, и без «пожалуйста»? – Дитя напустило на себя уязвлённый непозволительной фамильярностью вид.

– Да как ты смеешь!

– Ох, ладно-ладно, понимаю. А зачем, извольте спросить, ваша светлость?

Насмешливый тон, с которым Дитя обратилось к прабабке по титулу, как и ожидалось, привёл Улиссу в настоящее осатанение, и она, не привыкшая сдерживать свои порывы, отвесила Дитя сочную оплеуху.

Ничуть не удивлённое поворотом событий, Дитя растёрло ушибленную пощёчиной щеку и засмеялось. Ни охрана старухи, ни Ингемар не двинулись с места; впрочем, по сконфуженному виду второго было видно, что он не разделял методы воспитания своей хозяйки.

– И как тут не согласиться?

– И ты находишь это смешным? – прошипела Улисса, горбясь, как гусеница, и одаривая Дитя ещё одним испепеляющим взглядом. – Твоё поведение возмутительно! Немедленно идите в кирху оба, я сказала!

– Пойдём, Ройс, – с жаром зашептал испуганный гневом Улиссы Дункан и потянул Дитя в сторону храма. – Пойдём!

– Бабуля, когда же вы наконец умрёте?

– Быстро!

– Мне и здесь неплохо, – объявило упрямое создание, не дав брату сдвинуть себя с места, за что получило ещё одну пощечину, гораздо сильнее первой, которая мгновенно стёрла с его лица даже намёк на улыбку.

– Дрянь! – Улисса достала из тайного кармана в полах широкой юбки платок и вытерла испачканные краской пальцы. – Я всё расскажу Теабрану о твоём поведении, – шипела она сквозь зубы, оттирая грязь, будто только что раздавила жирного жука. – Всё расскажу! Дрянь, отребье проклятого рода! Я всегда говорила Теабрану, чтобы не смел портить кровь своих наследников грязной кровью твоей сучки-матери! Но он упёрся! О, любовь! А всё потому, что эта мерзкая гадина его околдовала! Заворожила моего внука! Была бы моя воля, я бы отправила на костёр всей Блэйков до последнего младенца, ах!..

Сдача была такой быстрой и звонкой, что даже статуя Гуннильды, казалось, зазвенела, как огромный каменный камертон. Леди Улисса вдруг схватилась за онемевшую от резкой боли щёку и свалилась на плитку площади, утонув в облаке вздутых пышных юбок.

– Что?.. – хватал воздух безгубый рот. – Боже! Убивают! На помощь!

Ингемар, растолкав безликих стражей, отпихнул Дитя к статуе святой и приставил к безупречному подбородку баселард. Повинуясь не разуму – инстинкту, безликие со свистом повынимали из ножен длинные наточенные мечи.

Реакция Дитя оказалась мгновенной. Блеснуло лезвие фалькаты. Мгновения, секунды – и вопящая, как стадо свиней, от испуга толпа расступилась. Оба безликих с разрубленными пополам масками в неестественных искорёженных позах упали к покрытым жирными брызгами ногам святой Гуннильды. Ингемар, обезоруженный, сжимающий глубокий порез на плече, стоял на коленях, готовый принять последний удар занесённой над его головой фалькаты. Ричард загородил собой сестру. Рядом плакал, спрятав лицо в ладошки, Дункан. Улисса, напуганная, как корова на бойне, вопила и взывала к небесам. Тысячи глаз были обращены на лужи крови и вспоротые тела.

– Чудовище! Ты чудовище! – надрывала надсаженную криком глотку старуха.

– А ты только что это заметила, да?

Всклокоченные испачканные кровью волосы больше не переливались тёплым золотом на солнце, атласный белый подбородок окропляли мелкие алые капли, потемневшие глаза отливали сталью.

Сбежались все: Алмекий, Корбелы, камергер. Напившаяся крови фальката устремилась снова в ножны.

– Кровь?

– Что случилось?

– Откуда кровь?

– Вы ранены?!

– О, боже!.. Стража!!

Алмекий помог Улиссе встать.

– Чудовище! – рыдала леди Адельхейда, указывая наказующим перстом в сторону Дитя. – Взять! Заковать! Ты ещё об этом пожалеешь! Тварь! Гадина! Отребье! Проклятое дитя! Отребье проклятого рода!

– Да пошла ты, старая шлюха, – залитое кровью лицо Дитя вдруг обрело выражение пресыщенного насилием удовольствия. – А ударишь Дункана ещё раз – я сверну тебе твою куриную шею.

– Уберите, – прошипела униженная леди Улисса Ингемару. – Во дворец, немедля! В клетку!

Но никто не двинулся с места.

– Уберите отсюда эту дрянь!

Видя, как никто из всей многотысячной толпы свидетелей не решается исполнить волю бабушки короля, Дитя расплылось в зловещей улыбке. Оно сдуло с взопревшего лба белокурую прядку, подошло к Ингемару и помогло ему встать на ноги.

– Бабуля очень просит, – стальные глаза смотрели на Огненосца будто из другого измерения. – Нельзя её разочаровывать. Пойдём.

Униженный разрешением Дитя увести себя под конвоем, Ингемар кивнул победителю. Они развернулись и пошли в сторону дворца, сопровождаемые исполненными ужаса взглядами.

– Чудовище, – продолжала шептать Улисса, глотая слёзы. – Чудовище… Иммеле, это проклятая Иммеле, всё она…

Вдруг женщина замолчала, потревоженная звуком открывающегося маленького серебряного замочка, и огляделась.

– Ричард? – проронили белые тонкие губы. Её сын вместе с Петрой уже сидел в карете, скрытый от глаз посторонних пологом, но она знала, что сейчас произойдёт.

– Ричард?..

Ветер заиграл тихой мелодией серебряного колокольчика, еле слышной, но настолько жуткой, леденящей кровь своим древним, запретным даже в этих землях мотивом, что, казалось, у всех, кто слышал этот звон в тот момент на площади, где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке подсознания, где кроются страхи тьмы и чудовищ, поднял голову давно забытый ужас перед проклятым заклинанием самой страшной из богинь.

«Тьма, и мрак, и страх ночной

Пребудет здесь всегда,

Из Чарны уст прольётся кровь

И одарит жизнью вас.

Прячься, прячься, смертный муж,

Найдут они тебя.

Лишь Чарны магия одна

Спасёт, лишь сердце дай».

– Чарна! Это магия Чарны! Среди нас колдун! – закричал местный юродивый и бросился убегать, быстро потерявшись в толпе.

В воздухе повисло тягостное ощущение тревоги, перерастающей в панику. Внезапно налетевший порыв морозного ветра принёс тошнотворный запах мёртвой плоти. Закололо в глазах, будто в них попал песок.

– Больно!

– Я ничего не вижу! – послышались крики то тут, то там.

– Мои глаза!..

Скрежет. Тихий, пробирающий до костей скрежет. Он доносился отовсюду, будто рядом за кирхой, в стороне моста, под землёй терлись друг о друга петли ржавых замков. Раз, два, три…

«И сердце ты своё отдашь,

Коль жить ты жаждешь сам,

Но будешь ты теперь ей раб,

Невольник навсегда».

Скрежет прекратился. Толпа, обуреваемая ужасом перед древними враждебными богами, осеняла себя знаком Четырёхлистника.

– Кончилось?

Улисса повернула голову и увидела ЕГО. Трясущейся в страхе рукой она начертила перед собой, как щит, знамение Единого Бога и кинулась прочь, чтобы скорее укрыться в карете.

Это был один из безликих стражей, чья маска была разрублена фалькатой пополам на такую глубину, что человек, получив такую серьёзную рану, просто не выжил бы.

Он стоял и безучастно, даже отрешённо, смотрел ей вслед или, лучше сказать, сквозь неё круглыми дырками вместо человеческих глаз, а из рубленой трещины на его маске, которая будто лепилась к его лицу, текли, спускаясь по шее к железному щиту на груди, струи густой чернильной крови.

Глава 18 Одна кровь

– Что, Роса, хочешь поговорить? Ну, садись. Только тебе следует знать, что я не самый лучший собеседник. Для этого обычно нужно быть либо друзьями, либо собутыльниками, а я не поклонник ни людей, ни бутылки. А почему ты спрашиваешь про Корвена? Да, мы любим играть в шахматы – а ты за нами наблюдала? Ладно, я не злюсь. Что же, с Корвеном мы, пожалуй, дружим, но наши отношения не дошли до той стадии, когда люди говорят друг другу всё самое сокровенное. Я не позволяю такому случиться. Не знаю, способен ли я вообще говорить о самом сокровенном. Что удивляешься? Да, оно, это сокровенное, у меня есть, я же живой. Нет, наверное, Корвен мне больше наставник, чем друг, поэтому он вряд ли когда-то что-то от меня узнает – такой уж я, что поделать? Старик не виноват, он вообще хороший человек. Таких сейчас мало. Но что моё, то моё. Не все хранители казны скрытные – я скрытный. Он не в обиде. Нет, Роса, давай кувшин сюда, присядь. Я сам тебе налью. Это мандариновый сок? Мы с тобой оба – слуги в этом мире. Не стесняйся.

Меня не было здесь уже лет семнадцать или около того, это больше, чем ты живёшь на свете. Не смейся, я не старый. Альгарда ничуть не изменилась, знаешь? Цветы, брусчатка, старые белые стены и жизнь в преддверии праздника. Ты знала, что в Кантамбрии больше всего, чем где бы то ни было, праздников? Здесь празднуют всё подряд: сбор урожая винограда, инжира, апельсинов, день рождения Эрнана, Четты, моих племянников, моих покойных родителей, день свадьбы отца и матери, день свадьбы Эрнана и Четты… теперь их уже два. Бесконечные именины, конечно же, Ллерион и Винья де Соль, праздники первых цветов, и солнца, и чёрта в ступе. Здесь самое большое количество обычных трудовых дней между очередными красными датами – шестнадцать. Хорошо, что графство моего драгоценнейшего брата – край богатый, и торговцев здесь разве что на два человека больше, чем в Мраморной долине, иначе бы кантамбрийская казна обнулялась быстрее, чем пополняется. И, что уж тут говорить, обманывают они реже своих соседей. Южная честность – честь ей и хвала. Поэтому мои визиты сюда в качестве ревизора чрезвычайно скучны. Да, я редко бываю в самой Альгарде – по соглашению с моим братом все отчётные ведомости находятся в бухгалтерии в Заречье, там я и веду свой учёт. Может быть, это и неудобно, но так распорядился мой брат – наверное, он тоже не хотел, чтобы я появлялся в Альгарде, и здесь наши с ним желания совпали.

Ты пей, не стесняйся. Заинтересовали мои пуговицы? Да, это настоящие золотые крефы. Нет, пожалуйста, не трогай. Я не очень люблю, когда ко мне прикасаются. Не обижайся, ты здесь ни при чём, и я не стыдливая мимоза, просто одни люди любят, когда к ним прикасаются, а другие – нет. И я не в трауре, чёрный сюртук с золотыми монетками – это казначейская форма. Когда хранители казны выпускаются с дипломами из Коллегии, им всем такие выдают. Эти монеты, помимо небольшого жалования, чтобы хватало на новую форму, когда старая совсем износится, – всё, что мы имеем, если человек, на которого мы работаем, не решит нас премировать. Это дело сугубо индивидуальное, а потому редкое. Нас учат обходиться малым, и, знаешь, по большому счёту этого вполне хватает. У меня даже нет дома, кроме Туренсворда, а от родного я давно отрёкся, когда давал клятву хранителя казны. Сказать по правде, когда я закончил обучение, очень гордился и этой одеждой, и дипломом с отличием, а потом прошло время, и сейчас я вижу, как люди сочувственно кивают в мою сторону. Казначеи же обречены на одиночество – издержки профессии. По крайней мере, официально. Знаю, мой коллега при дворе Виттории-Лары – её любовник и, скорее всего, отец её младшего сына; поверь, такое в моей профессии случается довольно часто. Обычно на это смотрят сквозь пальцы, лишь бы сходились дебет и кредит и казначей внезапно не становился хозяином роскошного замка где-нибудь на берегу Аквамариновой бухты с двадцатью тремя спальнями и золотым сервизом на пятьдесят персон, но, если ты кому-то перешёл дорогу, тебе припомнят всё твоё имущество, приобретённое в обход казначейской клятвы, а также связи с женщинами и бастардов. А ты думала, почему в мою профессию часто идут незаконные отпрыски богачей, лишённые тех же привилегий, что и их братья и сестры, рождённые в браке? Этот сюртук практически делает нас равными остальным в глазах общества, пусть им и приходится пожертвовать при этом возможностью завести официальную семью.

Нет, я не бастард своего отца, но решение поступить в Коллегию я принял сам. Не скрою, когда я был намного моложе, ещё до вступительных экзаменов у меня была возможность связать себя узами брака с одной ангеноркой, прояви я большую прыть, но у её родителей были другие планы, да и она не питала ко мне взаимных чувств – сейчас она замужем за другим, с детьми, счастлива. Но чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что мне это не надо. Я считаю любого рода привязанность обузой. Коллегия – моя альма-матер, мой дом. Это всё, что мне надо. Что значит, «я себя в этом убеждаю»? Много ли ты знаешь обо мне? Нет, я не скажу, кто была та женщина, это уже давно не имеет значения… Не знаю, может быть, и убеждаю. Я так привык, мне так удобно. Так бывает – не всем по судьбе прожить счастливую жизнь в браке, кто-то может быть счастлив и среди книг. К тому же, поверь, из меня выйдет ужасный муж и отец, так зачем портить жизнь своей гипотетической жене и детям, когда её можно испортить должникам и ворам? У меня же репутация бухгалтерского кровопийцы, и меня это вполне устраивает.

Ладно, можешь потрогать монетку. Нет, это не какой-то дядька, а между прочим, король Ардо I. На обороте бычья голова, как на ангенорском агдеборге. Их мне дали в обмен на прежние, с которыми я получал диплом. Но вполне возможно, что после коронации их переплавят и вместо старого короля здесь будет профиль Теабрана и лилия. Впрочем, я не удивлюсь, если на них окажется лик Петры Абертон, причём с обеих сторон.

Да, у меня были женщины – не надо улыбаться, я хранитель казны, а не монах. Но было их немного – я привык больше работать, чем предаваться увеселениям. Я их не любил. Это были девушки из Миртового дома. Извини, я забыл, что в Кантамбрии они зовутся Домами невест. Знаешь, в чём различие? В Миртовом доме ты просто платишь за ночь с девушкой, и никто на тебя косо не смотрит. В Ангеноре редкий более-менее состоятельный мужчина хотя бы раз в жизни не отметился посещением подобного заведения. Кто-то ходит туда каждую неделю, кто-то только на день рождения. Женихи – обязательно перед свадьбой, кирасиры из них вообще не выходят, только если быстро метнуться в ближайший кабак и обратно. Это нормально. Но здесь всё иначе. Отец считал, что поощрять проституцию плохо, к тому же если она провоцирует кого-то продавать туда своих дочерей, и однажды просто взял и упразднил все дома терпимости на своих землях, назначив огромные штрафы тем, кто посмеет возобновить подобного рода развлечения. Только вот он не подумал о хитромудрых сводниках и о рынке, который пользовался огромным спросом, а теперь был обречён простаивать. Так креативными бывшими содержателями бывших борделей и были придуманы Дома невест. Снаружи, внутри – всё осталось то же самое, только на вывеске вместо грудастой красавицы и птицы теперь красуются обручальные браслеты. Когда клиент приходит туда и выбирает девушку, их обоих ведут в соседнюю комнату, где сидит архонт. Самый настоящий. За один креф он проводит обряд бракосочетания, чтобы последующая ночь по всем законам Кантамбрии могла считаться брачной, а потому ни о какой проституции тут уже не может идти и речи. Утром этот же архонт разрывает узы такого брака по причине того, что «невеста не была невинна», и клиент удаляется восвояси. По закону никаких Миртовых домов в Кантамбрии нет, а на деле… Откуда тебе это всё уже известно? Мой племянник? Вот это новости. И часто Лаэтан посещает подобные заведения? И Четта знает, куда пропадает её сын дважды в неделю? Хм, я мог бы и догадаться, что Аэлис его прикрывает. Думаешь, его прозовут Многоженцем? Что же, похоже, нам с его матерью предстоит интересный разговор. Ладно, я пошутил. Да, я иногда шучу, хотя и скверно. Меня его похождения вообще не касаются. Налить тебе ещё?

Знаешь, я не склонен к излияниям души, но я не люблю своего брата, и я этого совсем не стыжусь. Его не за что любить, ты и сама это знаешь. Эрнан наглый взбалмошный самодур, а Четта… Скажем так, я не удивлен. Когда их обручили, он был задирист, отважен, красив, настоящий сорвиголова, по крайней мере в её глазах, она же не знала его так, как знал его я, и выросла она в изоляции трудами своих родителей, что в значительной степени сказалось на её умении разбираться в людях. Рыцарь, пират, разбойник – все книжные герои девичьих мечтаний в одном лице. Конечно, она влюбилась в него сразу, как только увидела. Жаль, что она не может похвастаться взаимностью, хотя брат и играет с ней в любящего мужа, любовь и верность. Остаётся надеяться, что ему это не надоест, особенно сейчас, когда его нога гниёт, а всё его сознание сосредоточено на боли.

Знаешь, до их приезда на свадьбу Вечеры мы общались всего один раз за тот год. Причины на это есть. Не спрашивай – это неважно!.. Извини. Нет, я бываю резок. Знаю, Эрнан и Четта вырастили тебя, и каким-то образом ты даже можешь считать их за своих мать и отца, и я уважаю тебя за то чувство благодарности, которое ты, возможно, испытываешь к ним, но лично мне не за что их благодарить. Всё, что у меня есть, всё, чего я добился, – я добился сам без их участия. Своим трудом и умом. Не скрою, иногда мне приходилось хитрить. Место во дворце не дадут кому попало, и да, возможно, кто-то посчитает мои достижения спорными, но я, что уж греха таить, горд тем, что я сделал. Я не знаю этого жеста. Что он означает? Нет, я не думал всё бросить и завести семью, и мне не одиноко – я всегда работаю. Мне некогда скучать. А ночью я сплю, знаешь ли. Жениться? Я не хочу идти в Дом невест, я прибыл сюда не за этим. Тебе это не будет интересно. Эй, ты куда? Не надо нести сюда фрукты. Роса?

– Я не помешала?

Сальвадор обернулся. За его спиной стояла бледная, уставшая хозяйка виллы.

– Вижу, ты подружился со служанкой. Помню, в прошлый раз, когда мы приехали в Туренсворд, ты её напугал, а теперь она бегает за тобой, как хвостик.

Казначей прищурился из-за бившего по глазам яркого солнечного света, выглядывавшего у неё из-за плеча.

– Я нравлюсь людям, – с горькой иронией ответил Сальвадор.

– И особенно девушкам, от которых ты убегаешь.

– Как видно, не всем.

Четта села в соседнее плетёное кресло напротив застёгнутого на все пуговки, от пояса до подбородка, в глухой, как футляр, казначейский сюртук человека. Во внутреннем дворике Виллы де Валента в этот час никого не было, только надутые голубки сидели вдоль фонтана, будто подслушивая людей.

– Как брат? – вопрос Сальвадора прозвучал с подчёркнутым равнодушием, но от слуха Четты не ускользнула нотка кроющейся за ним озабоченности.

– Фермин дал ему снотворное. Он проспит не менее трёх часов. Как ты добрался? – спросила она, сложив тонкие руки на коленях. Измученное бессонницей лицо было серым. Усталые глаза с грустью, но и с искренней заботой смотрели на собеседника.

Будто почувствовав внезапную опасность, исходящую от её взгляда, Сальвадор положил ногу на ногу и скрестил руки на груди, словно закрытая поза была его лучшим оружием против этого вторжения.

– Не стоит. Весь этот этикет тут лишний.

– Если бы я соблюдала кантамбрийский этикет, – не согласилась Четта, – я бы тебя поцеловала.

– Спасибо, что в этот раз ты решила не вторгаться в моё личное пространство.

– Научилась на ошибках. Не хотела второй раз поцарапаться о твои шипы.

Тонкие губы Сальвадора скривила кислая ухмылка.

– Я живу в месте, где шипы необходимы, чтобы выжить.

Четта внимательно посмотрела в землистое лицо казначея, губы тронула грустная добрая улыбка.

– Время идёт, а ты не меняешься.

– Зато ты изменилась.

В его холодной интонации Четта услышала всё, что могло оскорбить женщину её возраста в не самый лучший момент её жизни.

– Если тебе комфортнее с шипами, пусть так, но пускать их в ход совсем не обязательно. В Кантамбрии у тебя нет врагов.

– Может быть, и нет, но так мне спокойнее.

Она молча ждала извинений, но, так и не дождавшись, кивнула в знак согласия с собственными выводами на этот счёт.

– Что же? Возможно, ты и прав. Я знаю, что выгляжу сейчас не лучшим образом. Из-за Эрнана я почти не сплю. Было бы странно выглядеть при этом красавицей, если бы я только не была ведьмой.

– Что говорит Фермин? – с пронизывающим холодком поинтересовался Сальвадор.

– Настаивает на ампутации.

– А Эрнан?

– Что пырнёт Фермина ножом, если он приблизится к его ноге.

– Боги, – возвёл глаза к небу хранитель казны, – просто усыпите его и отрежьте её. Когда всё закончится, Эрнан только глотку надорвёт от крика, а когда ему станет легче, ещё наградит лекаря золотым перстнем с сапфиром размером с куриное яйцо. За чем дело встало?

– Сегодня ему стало хуже. Боль усилилась, гангрена уже дошла до лодыжки и стала распространяться быстрее.

– Я могу спросить совета у Гарая. Сын Корвена остался придворным лекарем, и, говорят, он в хороших отношениях с алхимиком Теабрана. Он может выяснить, чем Гарпия отравила Эрнана.

– Мы знаем. Это Сонный Пурпур и Черноцвет, противоядия нет.

– Брату сказали?

– Да.

– И он всё равно не хочет избавиться от ноги? Что же, я знал, что Чернильной Руке не чуждо сумасбродство, но самоубийцей я его не считал.

Четта вздохнула.

– Роса сказала, что ты ещё не распаковал свои дорожные сумки. Почему?

– Я не собираюсь оставаться на Вилле надолго.

– Мне казалось, ты говорил, что на юг тебя отправили на несколько недель. Что-то изменилось?

– Нет, но в моих планах остановиться на постоялом дворе у набережной, потому и не имеет смысла сейчас разбирать мои вещи.

– Брось, Сальвадор, – всплеснула графиня руками, – ты же не бездомный, чтобы жить где попало.

– Комната за десять серебряных сибров в день, которые мне ссудила королева Иммеле, едва ли входит в определение «где попало». У меня будет даже личный слуга.

– Чем же тебе не подходит твой собственный дом? Здесь тоже полно слуг. Я могу приставить к тебе любого из них.

– Дело не в слугах, – повертел головой Сальвадор. – Мне слишком тесно рядом с раздутым эго Эрнана.

– Это не смешно.

– А разве я смеюсь? Он распорядился поселить меня в бывшей комнате для слуг вместо той, что когда-то была моей, разместив там графа Урбино с его бастардом.

– Так дело в этом?

Тонкие серые пальцы застучали по принесённой им папке из травленой кожи с документами, что лежали на столе.

– Нет. В Туренсворде я живу в гораздо более скромных условиях, к тому же я уже не ребёнок, чтобы обижаться на подобные шутки. Нет. У меня есть гораздо более весомые причины не любить Виллу, чем эта мелкая пакость, и тебе о них прекрасно известно.

– Ты снова сбегаешь.

– Здесь для меня слишком враждебная обстановка.

– Эрнану сейчас не до тебя.

– Я говорю не о нём.

– Урбино? А по-моему, граф и его сын весьма милы. Керро очень воспитанный и симпатичный молодой человек. А если он учится в Коллегии, то ещё и весьма неглупый.

– И Аэлис это уже оценила – будь внимательнее.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я сижу в этом дворике два часа, и эта парочка уже трижды мелькнула вон в тех окнах. Оба слишком восторженные и весьма увлечены друг другом.

– Кто-то же должен уделять твоим племянникам внимание, если этого не желает делать их родной дядя, – Четта попыталась взять деверя за руку, но он мгновенно отдёрнул её, как от факела.

– Не стоит.

– Сальвадор, если тебя не устраивает Вилла и наши гости, тогда хотя бы не обижай Лаэтана и Аэлис своим безразличием. Ты здесь уже три часа, но вместо того, чтобы провести это время с племянниками, ты прячешься здесь и читаешь отчёты, – Четта кивнула на папку. – Неужели они важнее семьи? Ты не умрёшь, если проведёшь у себя дома несколько дней и пообщаешься с близкими.

Хранитель казны усмехнулся и повертел головой, в корне не согласный с её словами.

– Не уверен.

– Ты невыносим!

– А ты, как обычно, видишь мир через призму своего идеализма или вовсе закрываешь глаза на очевидные вещи. – Хранитель казны допил содержимое своего кубка, наблюдая, как меняется выражение лица женщины: от нравоучительного и уверенного до смущённого и растерянного. – Лаэтану и Аэлис я чужой человек. Ты искренне считаешь, что все в Кантамбрии должны любить друг друга и уважать, быть друзьями и близкими. И отчасти ты права, и я тебя за это уважаю, потому что сам живу в месте, где, не ровен час, все бросятся перегрызать другому глотку. Но так случилось, что я перестал быть частью Кантамбрии в тот момент, когда переступил порог Коллегии. И дело даже не в клятве, а вообще во всех обстоятельствах. Мы виделись с ними сколько? Трижды или четырежды за всю их жизнь? Племянникам я не интереснее любого постороннего человека, которого они могут встретить на улице, в чём ты могла прекрасно убедиться во время вашего визита в Туренсворд. Даже бастард Урбино им интереснее меня. В этом нет ничьей вины. Вы практически не бываете в Туренсворде, я в Альгарде, стараниями брата, также нечастый гость. У нас слишком мало общего, так что нет нужды уговаривать меня не покидать мой отчий дом, только потому что в моих соседях течёт моя кровь. Для меня это уже давно не аргумент. Я здесь такой же чужак, как и везде, где бываю с проверками. И этот дом для меня уже давно не больше, чем галочка в моём отчёте о проделанной работе.

– Как тебе не стыдно так говорить? – глаза Четты наполнились крайней степенью разочарования. – Ты здесь вырос. Здесь прошли самые счастливые годы твоей жизни.

– Счастливые?! – вдруг с так не свойственной ему эмоциональностью воскликнул Сальвадор. Серое лицо вспыхнуло странным пунцом. – Ты не хуже меня знаешь, что у меня нет светлых воспоминаний, связанных с этими местами. Мои самые счастливые годы прошли за высокими стенами Коллегии, далеко отсюда, если, конечно, это можно назвать счастьем. Но, пожалуй, можно, если сравнивать с тем, что до этого происходило со мной на Вилле де Валента!

Он внезапно замолчал и встал, отойдя на несколько шагов в сторону, будто собираясь с мыслями, которые роились в его голове, как стая диких пчёл.

– Сальвадор?

Он обернулся, застыл, будто решая, подойти или нет.

– Ты помнишь, что я тебе сказал перед тем, как уехать туда? В день вашей первой с Эрнаном годовщины свадьбы.

Четта молчала, пряча глаза. Отрицательно повертела головой.

– Нет, помнишь, – не поверил казначей. – Я не врал тебе тогда, – тихо сказал он, как если бы говорил что-то запретное. – Я никогда тебе не врал. Я не Эрнан, и для меня те слова не были пустым звуком.

– Он любит меня.

– Он любит себя.

– Ты жесток.

– Это я жесток? – Сальвадор внезапно подошёл вплотную к графине и, опустившись перед ней на колено, крепко схватил её за запястье, как будто имел на это полное право. – А что тогда говорить о тебе?

– Прекрати.

– Я ненавижу своего брата, – его выразительные глаза были полны ярости и отчаяния, – и я не прячу свою ненависть за лживой улыбкой или любезностью. Я не знаю, как он внушил тебе, что любит меня, и мне плевать, почему ты ему веришь, но его любовь на моей коже зачастую заживала неделями. Но я жил так с самого рождения, изучил брата вдоль и поперёк, знал, что от него ждать, и был готов, понимая, что когда-нибудь ему надоест, он повзрослеет, и всё прекратится. Изо дня в день, из года в год. Я привык, вплоть до того, что перестал замечать его издёвки, реагировать на них и просто ждал. Но тут появилась ты. Счастливая влюблённая невеста, ни на кого не похожая ты. Ты не представляешь, чего мне стоило каждый день видеть, как ты улыбалась ему, как загорались твои глаза, когда ты смотрела на него, и каким равнодушным и полным выученного почтения становился твой взгляд, когда ты замечала меня. Я мог хоть до конца жизни терпеть выходки Эрнана – мне было на них плевать, я смирился и с твоим равнодушием, лишь бы просто быть рядом. Но мне стало не плевать, когда ты, видя то, что творит со мной брат, предпочла сделать вид, что ничего не происходит. И ты мне говоришь о жестокости? Я уехал в Коллегию не от Эрнана, Четта, я уехал от тебя.

– Но это было так давно. Мы все были детьми.

– А какая разница? – возразил Сальвадор, оставив руку женщины в покое. Будто у него вдруг кончились все силы, он сел на своё место, сжал руками виски. – Для меня ничего не изменилось, Четта. Стоит мне переступить порог виллы, и я снова тот мальчишка. Незаметный, угловатый, вздрагивающий от каждого шороха. Будто я снова зову тебя из-за праздничного стола сюда. Это же случилось прямо здесь, на этот самом месте. Я сказал тебе всё, всё, что накипело. Последний раз наговорился от души, вдоволь, всё, что жгло меня изнутри, прежде чем навсегда покинуть Виллу, тихо, никем не замеченный, как ночной вор. Но как бы я ни старался, как ни прятался за книгами и расчётами – они помогали лишь на время. Я даже пробовал найти своё спокойствие в бутылке. Я! Напивался до того, что не мог сам ходить, едва не завалил сессию. Но это мне не помогло. Я всё равно ненавижу этот дом. Ненавижу те воспоминания, которые меня с ним связывают. Ненавижу эти стены, каждый кирпич, балдахины и ковры. Здесь ты. Здесь везде ты. Ты, и он, и ваше счастье, несмотря ни на что. Ненавижу…

Оба молчали, пряча друг от друга глаза. Даже воздух в саду вдруг потяжелел. Стало зябко и неуютно. С моря потянуло солью и водорослями. Четта в тихой задумчивости водила пальцем по обручальному браслету, Сальвадор прятал за рукой передёргивающий, как в далёкой юности, щёку нервный тик. Становилось тяжело дышать. Весь мир будто погрузился в глухую тишину, где слышен был только шелест шёлковых юбок и тихое неспокойное дыхание.

Вдруг совсем близко послышались спасительные знакомые шаги. По лестнице в сад радостной козочкой прискакала Золотая Роса и принесла блюдо с виноградом и дольками апельсина. Хозяйка улыбнулась своей самой счастливой радушной улыбкой, поблагодарила служанку и, будто ничего не произошло, предложила ей присесть вместе с ними, но девочка, взглянув на погружённого в раздумья, помрачневшего казначея, только сильнее засмущалась, заулыбалась, с детской непосредственностью спрятала личико в кулачки, сунула за щёку крупную виноградину и ускакала по ступенькам обратно на кухню.

– Так зачем сюда приехал Урбино? – спросила Четта, отделяя кусочек апельсиновой мякоти от кожуры. – Вы прибыли с разницей в несколько дней. Полагаю, задача у вас одна, но почему вы прибыли отдельно?

Сальвадор тряхнул головой, будто очнувшись от захвативших всё его сознание мыслей. Выжидающе посмотрел на сидящую напротив него женщину, весь внешний вид которой наводил на мысль, что всё, что он только что ей сказал, высказал, осталось для её сознания где-то далеко, в другом времени, в другом пространстве и вообще в другой реальности, никак не связанной с её жизнью. Стало больно. Невыносимо больно на месте старого рубца, оставленного давней обидой.

– Нет, боюсь, что задачи у нас с ним как раз-таки разные, – Сальвадор выпрямился, напустив на себя привычный вид человека, озабоченного исключительно делами. – Мы оба приехали из Шеноя после встречи с Витторией– Ларой. Разговор, если быть откровенным, был для графа не из приятных, и боюсь, он приехал сюда, чтобы договориться с Эрнаном о том, чтобы ему предоставили помощь, как я предполагаю, военного характера в случае, если от шантажа и угроз, коими известна Паучиха, она перейдет к деструктивным действиям в отношении хозяина Лагримоны.

– Военная помощь? – не поверила Четта. – Наша армия разбита.

– Да, но вместе с воинами запаса и курсантами кантамбрийская военная машина насчитывает четыре тысячи пятьсот тридцать два солдата пехоты и две тысячи конников. Я только что проверил ведомости.

– Я могла бы и не сомневаться.

– По сравнению с армией Огненосцев и солдатами Ричарда Абертона, это, несомненно, мало, и почему-то я уверен, что ты со мной согласишься – с таким соотношением сил развязывать очередную военную компанию из-за чьего-то упрямства, мягко говоря, неразумно.

– Я могу что-то сделать?

– Если только помочь мне убедить старика присягнуть королю, несмотря на его шаткое положение с его вассалами.

– Он не согласится. Преклони он колено, Лагримона погрязнет в междоусобицах.

– А не преклонит – Гарпия утопит в крови Серый Камень.

– Что ты предлагаешь?

– Пока не знаю. Но если бы это зависело от меня, я убедил бы Эрнана не отдавать Урбино остатки своей армии, а зная тягу брата к воинам, к которым он вообще не имеет никакого отношения, полагаю, это будет непросто.

– Думаешь, проигрыш в битве при Паденброге его ничему не научил?

– Скорее он сильно ударил по его самолюбию, что для него куда страшнее гангрены, а потому Эрнан захочет отомстить. Но в Лагримоне нет ни солдат, ни полководцев. Отдай он Урбино своих людей, Кантамбрия лишится тех остатков солдат, что есть, а если Виттория-Лара заручится поддержкой Теабрана, поверь, Огненосцы выжгут и Лагримону, и Кантамбрию за считанные дни. Мой брат любит войну и предпочтёт глупую битву возможности двигаться по пути наименьшего сопротивления. Только вот, боюсь, в случае трагического конца его запомнят не отважным воином, а кретином, который допустил свой разгром, разорение и смерть своей семьи, потому что, поверь мне как человеку, лично знакомому с Петрой и Улиссой Абертон, – в случае сговора между Ангенором и Шеноем церемониться с тобой и твоими детьми никто не будет. Всё, чем ты дорожишь, будет предано огню, а ты и твои дети закончите свои дни на плахе или на виселице. Веришь или нет, но я не хочу этого видеть.

– Сальвадор, пожалуйста.

– И я верю, что данный итог тебя тоже не устраивает.

– Но что я могу делать?

– Для начала надо убедить брата ампутировать ногу. Сейчас он не может думать ни о чём, кроме боли, а мне нужно, чтобы он соображал.

Четта поманила казначея к себе, нагнулась и прошептала:

– Фермин говорит, что скоро он может согласиться.

Сальвадор, не понимая, к чему она клонит, нахмурился.

– Он даёт ему кое-что.

– Что? – переспросил мужчина.

– Я не знаю, как это называется, но эти капли усиливают его боль.

– Не понял.

Четта заговорила ещё тише:

– Мы долго разговаривали и пришли к выводу, что только боль заставит Эрнана сделать операцию, но никак не наши доводы. Эти капли усиливают действие ядов в его крови, ускоряют омертвение тканей. Эрнану становится хуже.

– Так вот почему, судя по письмам, его язва увеличилась в несколько раз всего за пару дней.

– Да.

– И когда будет результат?

– Фермин говорит, что, может быть, дня через четыре.

Сальвадор поджал губы и откинулся на спинку кресла. Разочарованно улыбнулся.

– Интересно, ты это делаешь с ним из любви или потому что боишься его гнева, из-за которого твой маленький уютный сказочный мир может разбиться, как стеклянный кувшин? Не стоит отвечать – вопрос был риторическим. Я знаю способ заставить его согласиться гораздо быстрее. Но мне будет нужна твоя помощь.

Сердце Четты зашлось от стука.

– Что от меня нужно? Я сделаю что угодно.

– Сделай то, что тебе удаётся лучше всего, – вид, что ничего не происходит, – спокойно произнёс Сальвадор.

Он сразу почувствовал – что-то надвигается. Открыл глаза, замер.

Какое-то движение за дверью, шорох, стук жёстких набоек на туфлях. Чужак. Свои ходят по Вилле только в мягких туфлях. Каждый отдалённый стук отдавался болезненным толчком где-то внутри ушей, в середине воспалённого мозга.

Ближе.

Он, как зверь, почуявший опасность, привстал на кровати.

Шли двое.

Раздался встревоженный голос бастарда графа Лагримоны. Спрашивал, не нужна ли помощь. Второй голос принадлежал Сальвадору. Помощь была не нужна. Предчувствие чего-то страшного и необратимого защекотало затылок, закололо язык. Он здесь…

Сердце застучало чаще и сильнее, ударяясь о рёбра. Лоб покрылся липким потом. В густом мраке спальни в тонкой полоске света под дверью замелькали две тени. Мгновение тишины…

Внезапно дверь с грохотом отворилась, будто её со всей силы пнули ногой, и ударилась ручкой о стену. Невыносимо яркий свет из залы лизнул пространство тёмной спальни.

– Не надо! – закричала испуганная Четта, и её голос ударил по барабанным перепонкам, как звук пятидесяти горниз. Эрнан застонал, Четта замолчала, закрыв рот руками. Сальвадор поступью хозяина вошёл в спальню. Графиня хотела вбежать за ним, но младший Монтонари успел схватить её за плечо и вытолкнуть обратно.

– Нет.

Двери захлопнулись, звякнул поворот ключа в замке. От внезапного шума Эрнан схватился за голову и закряхтел.

– Больно…

– Ну и вонь.

Сальвадор решительно прошёл к окну и одним резким движением распахнул плотные занавески. Солнечный свет мгновенно ворвался в помещение, отразившись от ярких белёных стен и золочёных подсвечников, пёстрых чаш и стёкол, порождая несметное количество ярких красок и солнечных зайчиков, отражающихся от гладких натёртых поверхностей и зеркал.

За дверью билась в истерике супруга умирающего графа, был слышен плач и молитвы. Эрнан перекатился на бок, жмурясь, как страдающий прогерией, от невыносимо яркого света и шума, нарочно создаваемого братом. Сальвадор схватил стоявший на зеркальном столике графин и швырнул его о стену. От треска разбивающегося стекла Эрнан закричал. Из глаз брызнули слёзы.

– Прекрати! Мне больно! Пожалуйста.

– Отрежь чёртову ногу, – Сальвадор одёрнул съехавший на бок воротник.

– Нет, – просипел граф. – Нет.

– Она тебя убьёт.

– Никогда…

Нога лежала на подушках, прикрытая пропитанной каким-то жутко пахучим составом тряпкой. Сжатые потемневшие пальцы подрагивали. Сальвадор подошёл. Сказать, что от раны воняло ужасно, – ничего не сказать. Так воняли трупы кирасиров, разлагающиеся под палящим солнцем у стен Паденброга после проигранной битвы. Так воняло гнилое мясо на скотобойнях, в покойницких и на погостах, в старых могилах и в ночных горшках.

– Нет, тебе её отрежут.

Сальвадор огляделся. Его цепкий взгляд быстро разглядел рядом с кроватью небольшую стопку полотен для перевязки и полотенец. Взял одно, что показалось ему самым толстым, чтобы не пропустить обильно сочащийся из раны гной наружу, сложил в два слоя и набросил на гниющую ногу.

Вопль, который послышался из спальни через секунду, заставил всех обитателей Виллы оторваться от своих дел и замереть на местах. От испуга Фермин опрокинул на свой рабочий передник мензурку с очередной порцией настойки болиголова, а на кухне захныкали дети поварихи.

Четта сидела на полу под запертой изнутри дверью спальни и плакала, утешаемая растерянными Аэлис и Керро. Рядом наводил суету Лаэтан в поисках предмета потяжелее, чтобы выбить злополучные двери.

– Не надо, – вытирала слёзы Четта, – пусть.

– Но как же так, ми сенья? – ничего не понимал Керро. – Ему же больно.

– Нет.

– Мама, он же мучает его! Отойдите, я выбью дверь! – призвал сидящих на его пути расступиться Лаэтан, пробуя, насколько тяжёл найденный им в соседней комнате стул.

Снова раздался крик и мольбы прекратить. Четта встала и преградила путь встрепенувшемуся сыну, готовому к быстрой атаке.

– Стой.

– Но, мама?..

Она подошла к сыну и крепко обняла его за плечи. Рядом причитал граф Урбино, сетуя на жестокость Сальвадора, в которой ну никак не мог его заподозрить, жаловался на нравы южной молодёжи и умудрился во всем обвинить тавромахию (дескать, она приучает молодых людей быть безжалостными), а потом и Коллегию с её изуверскими с точки зрения созидательной педагогики методами воспитания при помощи всевозможных лишений.

– Мама, отцу же больно!

Керро помог шмыгающей носом Аэлис подняться и усадил её за стол, наполнив ей кубок холодной водой.

– Нет, это решительно невозможно слушать!

Граф Урбино поспешил покинуть помещение, а по возможности вообще радиус слышимости душераздираемых воплей, и наткнулся в дверях на растерянную Золотую Росу.

– Нет-нет, юная леди, вам не сюда. Пойдёмте отсюда, – он взял её за руку и увёл в коридор. – Пойдёмте. Лучше покажите мне ваши апельсиновые сады. Здесь решительно невозможно более находиться. Пыточная, а не графская вилла! С меня на сегодня хватит!

Две минуты длились как час. Крики Эрнана ненадолго прерывались приглушённой дверьми вкрадчивой речью Сальвадора. Невольные свидетели скрытой от глаз пытки не понимали, что их пугало сильнее – крики страдающего от муки и плач или рассудительный голос его мучителя, которого не тревожила ни боль брата, ни его просьбы пощадить.

Всё кончилось внезапно. За дверью воцарилась странная тишина, возникшая вдруг, на полукрике, полувздохе. Послышались тихие шаги и звук открывающегося замка. Дверь отворилась. На пороге стоял привычно сдержанный и собранный хранитель казны и оттирал левую руку толстым полотенцем, перепачканным то ли в крови, то ли в кровавом гное.

– Мне нужно обработать руку, – невозмутимо произнёс он, будто только что заполнял таможенные ведомости, а не сжимал раненую ногу Эрнана, чтобы доставить ему нестерпимую боль. – Я весь перепачкался в том, о чём даже думать не хочу. Фермин внизу?

Под обескураженные взгляды присутствующих он прошёл к проходу в коридор.

– Вы – чудовище, дядя! – воскликнула Аэлис и бросилась к отцу, которого казначей оставил лежать без сознания. – Чудовище!

Её истеричное обвинение оставило Сальвадора равнодушным. Он обыденным жестом свернул грязное полотенце и положил на столик для корреспонденции. Повернулся к Четте.

– Сообщу ему, что Эрнан согласился ампутировать ногу. Пусть готовится к операции. И да, может быть, Аэлис и права, я – чудовище. В конце концов у нас с братом одна кровь.

Глава 19 Да здравствует король!

Всё кипело и вертелось.

В тронном зале каждый камешек в стене за троном, в кладке пола и колонн слуги тёрли с таким усердием, что в них можно было увидеть своё отражение. Тяжёлый полог враждебно-алого, как агдеборги прежних королей, цвета, за которым прятался балкон, меняли на жемчужно-белый с вышивкой из лилий, под стать знамёнам новой династии, которые тянулись под потолком, от дверей до самого трона. Посередине главной залы устанавливали огромный, сделанный на заказ, широкий стол на две сотни персон и укрывали его праздничными скатертями с вышивкой из пятнадцати тысяч жемчужин вида конк, на оплату которых ушли все деньги, выданные Дагмару за продажу конфискованного имущества власты Гирифора. Каждые два метра, отделяя друг от друга овальные серебряные блюда, стояли плетёные подсвечники с цветами чистотела в держателях. Столовое золото без инкрустации для гостей и с альмандинами – для королевской семьи было начищено бархатными платками и лежало у расписанных эмалью тарелок и блюдец из тончайшего фарфора фабрики графов Ферро. Вся золотая и серебряная столовая утварь, украшенная бычьими головами старых Роксбургов, была переплавлена и переделана на точно такую же, но с гербом новых. Все ткани и пуговицы со знаками поверженного врага были проданы, а на вырученные деньги куплены церемониальные одежды для короля, уже ждавшие на кровати своего обладателя.

Везде бегали подгоняемые Корвеном слуги и смахивали последние пылинки пипидастрами. Кухонная рать сходила с ума над чанами, котлами и вертелами во всех пятнадцати помещениях кухни, готовя изысканные блюда для обеда в честь коронации, который обещал растянуться на трое суток. Меню утверждала сама леди Улисса: супы из индюшек, куропатки в рагу, томлённые в пиве цыплята, баранина с перчиками и фаршированные каплуны, грибы в соусе из имбиря и гвоздики, огромные куски свиной вырезки в красном вине с тмином, бесчисленное количество разнообразных бульонов, яйца и печёные яблоки в карамели, тазы персикового и виноградного варенья, фрукты, сухофрукты, бочки лучшего вина. Три кондитера, приглашенные из Виа де Монте, корпели над пирожными с марципаном и сахарными жемчужинами. Самым неоднозначным блюдом являлось жаркое из боевых быков.

– Но, ваше величество, – из последних сил пытался образумить нервно крутящегося перед зеркалом короля камергер, – так же нельзя. Едва ли придворные поймут и примут такие гастрономические изыски. В Ангеноре есть целые пастбища обычных быков, которых растят на пропитание, почему не вести на убой их, предназначенных в пищу изначально? Но Водоворот, Факел, Ревущий! Одумайтесь, прошу!

– Нет больше такого понятия, как боевые быки, – не желал его слушать Теабран, больше озабоченный запутавшимся шнуром на рукаве, чем вопросами этики. – Мясо есть мясо, и моя мать желает видеть его на своём столе. Точка!

Королевский ювелир Дагмар помогал капризным до своего внешнего вида придворным дамам застёгивать золотые крючочки на изготовленных им же украшениях, портные зашивали платья прямиком на моделях.

Десятки метров тончайшего шёлка и бархата, тончайшее кружево и серебряные вставки, нежнейший тюль и расшитые кушаки, голубые, синие, изумрудные, золотые, изумрудные туалеты – каждое платье щеголявших друг перед другом модниц являлось произведением искусства, готовым посоперничать с церемониальным нарядом самой королевы Иммеле, на пошив которого ушло три тысячи жемчужин и тридцать метров серебряного жаккарда. При дворе был запрещён только один цвет дамских платьев – алый, как все наряды принцессы Вечеры, любой намёк на которую Петра более не желала видеть во дворце.

Всюду наводили суету всклокоченные камеристки в поисках потерянных туфель, серёжек, браслетов и кушаков благородных дам. Виночерпии едва успевали наполнять кубки их скучающим мужьям, вальяжно рассевшимся в комнатах отдыха и игорных. А служка прелата, прячась от внезапно воспылавшего вниманием к его персоне Дитя, сидел в чулане одной из кухонь, как мышь под совком, и полировал церемониальную тиару слуги Бога, сверкающую двумя тысячами бриллиантов и десятью пурпурными сапфирами.

Хранитель ключей придирчиво проверял список рассадки гостей.

– Нет-нет, посадите графов Ферро подальше от ваз – у графини Ваноры аллергия на гортензии, и после первой смены блюд обязательно подайте графу его капли от печёночных колик, и только в серебряном кубке. Принцесса Ясна сядет рядом со своей бабушкой. Ради всего святого, уберите эти кусты герани. Вы же не хотите, чтобы их высочество начало задыхаться от приступа, сидя под ними? Леди Нила будет сидеть с семьей у блюда с купатами и лососем. И попрошу без фамильярностей – она леди. Да, Има расположится на стульчике слева от неё, и напоминаю, что к ним нужно будет обращаться соответственно титулам: «леди Нила» и «леди Имадея», как-никак, это невестка и внучка самрата и женщины из знатного рода, поэтому никаких «голубушек» и «крошечек», как вы привыкли. Кстати, о самратах – нет, Тонгейр не пожелал ни присутствовать на церемонии сам, ни послать своего представителя. Это будет ужасное упущение и причина нашего глубочайшего расстройства, но, я уверен, самрат мысленно всегда с нами и будет взирать на короля с тем же должным уважением, склонность к которому он проявил в прошлый свой визит. А вот сенью Витторию-Лару можно посадить через стул от Влахоса и подальше от графини Виа де Монте. Эти дамы не выносят друг друга. Не забудьте, Паучиха – кормящая мать, поэтому никакого вина, подавайте только сок и обязательно с кусочком льда из холодной кладовой. Её супруг сядет рядом, а казначей, куда же без него, по другую от неё руку. Как бы щекотливо с нашей стороны не выглядела данная ситуация, так желает сама графиня, так что наше дело – только поклониться и согласиться. И без шуточек! Её дети будут сидеть на стороне сантина Гедеона – и попрошу воздержаться от комментариев насчёт его отцовства! Здесь вам не таверна. Итак, сначала сантин Данте, потом сеньи Флорестелла и Валеска. У сеньи Валески аллергия на орехи, не давайте ей миндальные печенья, а сенья Флорестелла любит карамель. Запомните, говорить нужно не «мисиньЯ» и не «ми сЕнья», а «ми сенья», после «эс» нечто среднее между «е» и «э». Повторите. Хорошо. Граф Лагримоны сейчас в Кантамбрии, поэтому его с сыновьями места займут графы Алого утёса. Без сына. Граф Элбот передал, что Роланд немного приболел, так уж он это назвал, и потому пропустит церемонию. Возле них сядут граф Корбел и Теймо. Учтите, графу не давать больше трёх кубков вина, иначе он опять вспомнит про тавромахию и превратит пир в политический диспут, только, в отличие от споров цивилизованных, может начать кидаться в оппонента едой и ещё, не приведи боги, ткнёт кого-нибудь вилкой. И да, Эвдон…

Особое место среди приглашённых занимала шестнадцатилетняя постулиана Полинес Димаксис, дочь правителя Эвдона, единственная из представителей своего рода, которую Горгулья Пелегр отправил на материк в знак своего уважения нового властителя соседнего государства.

Как и утверждали дошедшие до королевского двора слухи, Полинес действительно оказалась на редкость некрасивой девушкой. Невысокая, хотя и не карлица, по ангенорским меркам чрезмерно худая, с хрупкими запястьями и острыми ключицами – своим внешним видом она зародила во встретившем её в замке камергере желание поскорее её накормить и почему-то посадить у камина, настолько синюшной ему показалась её бледная кожа, как если бы девушка по дороге попала в метель и промёрзла до косточек. Вдобавок к анемичной бледности всю её кожу от макушки до пальцев на ногах покрывали тёмно-коричневые, как пятна на перепелиных яйцах, веснушки, отчего исчезали любые вопросы, почему девушку в кулуарах прозвали в честь этой самой пёстрой птички.

Как и у всех представителей постульского рода, относящегося к высшей касте эвдонских жителей, волосы Полинес имели насыщенный, диковинный для Ангенора тёмно-рыжий оттенок и были настолько длинными, что она заплетала их в интересные косы и узлы, оживляя их традиционными эвдонскими украшениями из деревянных бус и перьев.

Едва сойдя со ступени кареты, которая привезла юную постулиану из порта Жемчужной заводи, девушка через переводчика поинтересовалась у кучера, не устал ли он и не хочет ли воды, а после того, как добилась, чтобы несколько смущённый юноша был напоен, не обделила вниманием ни одного человека, с которым ей пришлось столкнуться, будь то придворная дама или служанка.

Как единодушно отметили все, кому удалось пообщаться с Полинес– Перепёлкой: видимо, будучи осведомленной о своих очевидных внешних недостатках и неоднозначной репутации постулов среди жителей материка, девушка компенсировала это уважением к окружающим людям. И это шло вразрез с обывательскими представлениями ангенорцев о том, что всех представителей постульского рода отличала от людей нормальных не только весьма непривлекательная внешность, вызванная многолетними близкородственными связями, но и злоба, с которой могли потягаться разве что самраты и росомахи в период гона.

Полинес-Перепёлка оказалась весьма хорошо воспитана и здравомысляща. Последнее особенно проявилось в поведении наследницы Димаксисов, когда она попросила Корвена поскорее отвести её к Алмекию.

Ожидалось, что встреча пройдёт весьма прохладно, учитывая обстоятельства и предубеждения, которые постул с огромной долей вероятности вдалбливал в голову старшей дочери о её дяде и причинах его побега. Но когда камергер на ломаном эвдонском представил постулиане Алмекия, Полинес поприветствовала его учтивым поклоном, а после тепло улыбнулась и обняла. Как оказалось, вот уже полтора года дядя и племянница состояли в переписке, с помощью которой они поддерживали дипломатические отношения между королём Теабраном и Пелегром, что открыло Корвену глаза на то, почему Эвдонская Горгулья проигнорировала приглашение на свадьбу Вечеры под весьма притянутым за уши предлогом.

– Похоже, что эвдонцы могут быть полны сюрпризов, – шепнул несколько озадаченный камергер Фину, который наполнял винные кувшины, наблюдая, как Полинес и Алмекий, взявшись под ручку, проследовали по направлению в сад. – Интересно, что ещё от них можно ожидать?

– Надо же, какое странное дитя, – сплетничали придворные дамы, сопровождающие эвдонцев, когда Алмекий повёл племянницу осмотреть преданную забвению часовенку замка. – Со спины посмотришь – девочка как девочка, а повернётся – такая некрасивая. Неужели вода из легендарного Источника не может справиться с этими жуткими пятнами? Выходит, не такой уж он и чудодейственный. И зачем тогда, скажите на милость, ей на шее это чудесное золотое солнце? Украшать-то тут нечего.

– И не говори – страшилище, – язвительно зашептала другая, любуясь, как играет на свету новый браслет с рубинами. – Дитя кровосмешения. Вырожденка. Слышала, её не так давно выдали замуж за её собственного брата Паламеона. Он младше её на год, но до сих пор не умеет защёлкивать заклепки на собственной обуви и читает по слогам. Говорят, он даже не провёл с ней брачную ночь. Не знает, что с ней делать в постели, кроме как строить форт из подушек и одеял. Хоть рукой показывай, что и куда – в голове-то всё равно солома.

– Хах, шутка ли то, что натворила её прабабка Ингрейн? – фыркнула третья. – Теперь и расплата, что в каждом поколении Даимахов, ох, Димаксисов на свет обязательно появляется или тиран, или идиот.

– Или уродина.

– Или все сразу.

– Интересно, постулиана уже уговорила Алмекия показать ей свою лабораторию? Видела, она подарила ему несколько десятков различных порошков и смесей для алхимических опытов, ингредиенты которых можно найти только на Эвдоне. Ставлю три золотых крефа – он подарит ей отвары жемчужин и свинца для отбеливания этих ужасных веснушек.

– Тогда, надеюсь, дядюшка подарит ей порошка с запасом – оттирать-то её нужно будет всю, от темечка до пяток.

– Она здесь всего часов пять, а уже задобрила всю королевскую семью подарками. Даже наше чумазое пугало подкупила ножиком с рукоятью из редкой породы бокоты, мне муж рассказал, и припасла нугу с фисташками для служанки. И так сладко улыбается, вы только посмотрите. Такая страшненькая, а всех околдовала. И даже своего дядю. Что же? Может быть, хотя бы он знает, что с ней нужно делать в постели?

– Конечно же, знает, у него же есть сын, – остановив шаг, обернулась Полинес и улыбнулась, перестав притворяться, что не понимает ангенорский язык. – Только вы перепутали моих братьев. Я замужем за Сезаром, а Паламеону всего десять. Впрочем, он действительно дурачок, в этом вы правы. Но не слишком гордитесь, кроме ангенорского я изучаю алхимию и магию Чарны. Ведите себя хорошо, иначе я вас заколдую.

– А почему у нас на флаге какие-то дудки? – спросил принц Дункан, критически оценивая вышивку на своём парадном камзольчике, когда мать, в обход приказа свекрови, вместе с Данкой помогала ему одеться к церемонии.

Спальня юного принца находилась в бывших покоях принцессы Ясны, где теперь почти ничего не служило напоминанием о том, что всего пару месяцев назад это была комната юной девушки, которая любила запах печёных яблок, толстые сборники легенд, платья и ванильные шенойские духи. Теперь вместо кукол всюду валялись перевёрнутые вверх тормашками маленькие деревянные воины в расписных латах и с деревянными мечами в шарнирных руках, а стену подпирали детские арбалетики и стрелы в колчанах. Угол у письменного стола был завален свитками в детских рисунках, а под окном ждал своего часа новенький деревянный коник, привезённый эвдонской постулианой. В комнате пахло детским потом, мылом и любимыми маленьким егозой шоколадными конфетами, что грелись на солнце в чашке на подоконнике.

– Хах, дудки, – усмехнулось Дитя и клюнуло содержимое кубка, продолжая со скучающим видом дёргать ногой, сидя вразвалочку на карле под окном.

– Это не дудки, – исправила королева.

– Точ-чно, – цокнуло язычком их высочество. – Это трубки, которые лекари вставляют старикам в задний проход, чтобы вымывать глистов.

– Фу, – скривилось от отвращения детское личико.

– Не вертись, – мать грозно посмотрела на обоих детей. – А ты прекрати сочинять. Это горнизы мастеров Холодных островов – ваш прапрапрапрадед Киван был таким мастером, – а не лекарские трубки.

– Но я хочу шестир-р-рогого быка, – скуксился Дункан. – У него рога большие!

– Милый, ты же знаешь, папа запретил любое изображение герба предыдущего короля. А герб дома Блэйков – две горнизы. Ты – Блэйк, как и Ройс, и я.

– Тогда почему Ройс не носит эти дур-р-рацкие горнизы?

– Потому что Ройс делает что хочет, – Иммеле застегнула последнюю пуговку под подбородком сына. – Но ты же хороший мальчик? Сделаешь маме приятное?

Дункан расстроился из-за невозможности носить лик страшного монстра, но приятное маме сделать хотел.

– А потом? – тихо спросил поникший ребёнок. – Когда я выр-расту, мне подарят доспехи со стр-р-рашной птицей, как эта?

– Нет, Дункан, тебе подарят корону.

Мать неодобрительно покосилась на доспехи, с которыми Ночная Гарпия не расставалась вообще никогда с тех пор, как они были ей подарены Тонгейром, лишь иногда удосуживаясь отряхнуть их от грязи, чтобы снова напялить обратно.

Дитя наклонило голову и почесало ноготком нос чеканной пучеглазой головы то ли птицы, то ли демона с языком наружу, которая украшала, если это слово было уместным, чёрный колчеданный нагрудник.

– Разве она страшная? По-моему, вполне себе милая гарпийка. Данка, а тебе нравится?

Данка не нашлась, что ответить, и пожала плечами, продолжая латать дырку на носке Дункана. Королева вздохнула.

– Милый, а хочешь, расскажу, почему на гербе Блэйков именно горнизы? – королева ущипнула раздосадованного сына за носик.

Мальчик кивнул.

– Хочу.

Королева подвела сынишку к зеркалу, чтобы одёрнуть последние складочки и поправить оборки.

– Твой прапрапрапрадед Киван, первый из рода Блэйков, был музыкантом и делал самые лучшие дудки на островах. Были они так хороши, что ему заказывали их не только менестрели и поэты Валевора, но и все графы Ангенора для своих придворных музыкантов, потому что звук от них был такой дивный, что слушали люди музыку, издаваемую ими, как заворожённые самой настоящей магией. Говорили даже, что Киван был сыном бога музыки Сумариди и смертной женщины, оттого и умение его делать хорошие инструменты было таким, что не могли с ним потягаться никакие мастера тех времён.

Однажды завелась в валеворских скалах страшная тварь, которая начала нападать на охотников и пожирать скот в деревнях у Голой башни, и никак её изгнать не могли. Даже громких горниз она не пугалась. Уже и вилами, и огнём её истребить пытались, но она убегала в тайные пещеры, а потом возвращалась и снова пожирала зазевавшихся пастухов и овец.

Однажды гуляла младшая дочка нашего валеворского графа, тогда ещё его прапрапрапрадеда, с фрейлинами по холмам, собирала первоцветы, как вдруг выпрыгнуло из-за деревьев чудище и утащило девочку за холм. Фрейлины в крик, в слёзы и побежали к башне. Граф в отчаянии собрал войско и пустился вслед за чудищем, уже не ожидая увидеть дочку живой, да только до пещеры они дошли, откуда голос девочки был слышен, а войти не могут – стоит чудище на пороге: когти огромные, глаза синим огнём горят, ростом до неба.

Дитя пульнуло дохлой мухой в чашку на прикроватном столике.

– Ройс, – королева не оценила демонстрацию меткости.

– Мамуля? – Дитя очень женственно заправило за ухо золотой локон и сосредоточило внимание на своём отражении в остатках вина в наполовину опустошённом кубке. – Внимательно слушаю.

Королева покачала головой.

– Воины тогда все полегли, один только граф уцелел. Уцелел, да и вернулся ни с чем. Увидел это Киван и пошёл к местной эллари: так и так, что делать? А та ему и говорит: «Вы оружием эту тварь не возьмёте. Ты, говорит, сделай две серебряные горнизы из монет, которые омоют слезами три девы невинные, ко мне их принеси для заклинания и потом пойди к той пещере и играй».

– И где же, и где же, маменька, дедуле удалось сыскать на островах столько невинных девиц? – сладким голосом проворковало Дитя, заинтересованно подперев рукой подбородок, после чего брызнуло смехом, получив вожделенный взгляд, полный осуждения.

– Понадеялся на совет белоглазой ведьмы граф и обещал Кивану, что если он спасёт его дочку, даст ему в жены старшую свою наследницу и земель в придачу – не обидит. Так вот, собрал он монеты, – продолжила королева, поправляя непослушные кудряшки на темечке Дункана, – омыл слезами трёх нетронутых девушек и отлил из них две большие горнизы, которые были в два раза больше обычных, и звучали они так, что даже граф, услышав их звук, забыл про свои слёзы. Отнёс Киван плоды своих трудов эллари, и начала она читать над горнизами причудливые заклинания три дня и три ночи, а когда закончила и говорит: «Перед тем как придёшь к пещере, перед тем как гудеть в них начнёшь, обязательно уши воском залей, потому что в горнизы эти я заключила крик воинов эллари, который убивает всё живое, что его слышит». Послушался Киван, залил себе и людям своим уши воском, и пошли они к пещере с чудовищем, где в глубине всё ещё плакала похищенная девочка. А чудовище, будто почуяв опасность, уже ждало на входе, скреблось когтями о стены пещеры. Напряглось, сжалось, готовое к прыжку, как вдруг дед твой как загудит в обе горнизы! Гул был такой силы, страшный, громкий, что с деревьев попадали замертво все птицы. Затряслись стены пещеры, заходила ходуном земля. Застонало, завыло чудовище, затрясло головой и вдруг как ударится о землю! Подбежали к нему воины, а оно мёртвое. Совсем мёртвое, и глаза не моргают. Побежали в пещеру, а там дочка графа сидит одна-одинёшенька среди костей и камней. Граф был так рад возвращению своей дочери, что подарил Кивану титул барона и выдал за него свою старшую дочку, как и обещал. С тех пор две скрещённые горнизы – символ нашего дома.

– А о том, как потом оказалось, что похищенная девочка от чудища того понесла, ты брату тоже порасскажешь, м-м?

– Рене! – начала терять терпение королева и грозно посмотрела на Дитя. – Лучше жуй свои яблоки.

– О, уже Рене. Мне стоит быть осторожнее, – Дитя с изяществом придворной кокетки взяло из фруктовой вазы яблоко и отрезало ломтик новым ножом, подаренным постулианой.

– А что такое «понесла»? – не понял Дункан.

– И откуда взялось это слово «порасскажешь»? – возмутилась вопиющим случаем безграмотности Иммеле. – Кто тебя ему вообще научил?

– Так говорит Нелле, – развело руками их высочество. – Ей-богу, мам, а можно мне служанку не дуру? Если она ещё хотя бы раз скажет «евоный» или «разбуваться», у меня голова заболит. А ты знаешь, что я творю, когда у меня болит голова. Ещё покалечу кого-нибудь. Тебе это надо?

– Прекрати угрожать. Нелле хорошая, а ты к ней придираешься.

– Но мне совершенно не о чем с ней говорить.

– А не надо было распугивать всех нормальных камеристок своим поведением. Вот и получай.

– Лучше бы моим слугой сделали Фина. Он по крайней мере симпатичный.

– Вот поэтому его твоим слугой и не сделали. Будь, пожалуйста, аккуратнее, отец очень злится, когда видит вас вдвоём.

– А может быть, мне нравится его злить? Кровь Блэйков, – прошипело Дитя, изображая неприятный голос Улиссы. – В пекло их всех! Всех на костёр!

– А почему бабушка всё время ругается «кр-р-ровь Блэйков»? – поднял голову заинтересованный Дункан. – Разве у нас какая-то особенная кр-р-ровь?

– А я расскажу, – кашлянув, прервало Дитя попытку королевы вставить слово. – Потому что, милый братик, как только Киван пронюхал, что ему после плясок с мифическим чудищем с неба упал титул и замок с графской доченькой в придачу, он собрал войско и истребил весь род того графа к такой-то матери, чтобы стать единоличным владельцем всех их земель, а не половины, которая ему досталась в качестве приданого. А младшую дочку, ту самую спасённую, как она разрешилась от бремени горбатым уродом, на лодку с её ублюдком определил и отправил в Пустодол, где та и пропала. А уж когда править начал, так часа не хватит сосчитать, сколько он перерезал глоток нововерцам. Не очень благородно, правда? Но продлилось это недолго. Через пятнадцать лет всего снова объявился тот горбун – племянничек дедушки, да и отправил Кивана к пращурам с помощью удавки и двух подельников, а сам апосля женился на крошке-дочери убиенного, взяв фамилию и титул жены и став вторым графом Блэйком, от которого и пошли мы все.

– Правда так было? – доверчивые глазки Дункана наполнились слезами. – Правда, правда?

– Это просто легенда, милый, а Ройс сегодня не в духе, вот и пугает тебя.

– Ну, а ты как считаешь? – насмешливые голубые глаза Дитя пытливо уставились на Данку. Золотоволосая головка склонилась набок. Стало тихо, было слышно только сиплое тяжёлое дыхание их высочества. – Правда то, что говорят о Блэйках, или нет?

Служанка растерянно посмотрела на королеву.

– Я… я не знаю, – Данка вернулась к бантику на ботинке маленького принца, послушно ждавшего окончания своего туалета. – Но моя мама никогда не говорила ничего плохого о вашей семье.

– У-у-у, – Дитя вытянуло синюшные губы трубочкой и подалось вперёд, ткнув ножиком по направлению к Данке. – А ей-то откуда было знать?

– Мои родители жили в хижине на южном побережье Валевора, в деревне рыбаков.

– Это которая восточнее озера с красными лилиями?

– Да, рядом с замком Блэйков. Но мы уехали оттуда, когда я была совсем маленькой, я его совсем не помню. Мама говорила, что Блэйки давали много денег на нужды бедняков. Это всё, что я знаю.

– Выходит, мы земляки? Что же? – ножик с рукоятью из бокоты сковырнул гвоздь в боковине туалетного столика, оставив царапину. – И чем только грехи не замаливают. И почему-то чаще всего это делают при помощи денег. Видимо, прощение проще купить, чем заслужить. А не захочешь покупать, так заставят, требуя милостыню.

– Перестань портить мебель, – призвала мать Дитя к порядку. – Лучше зажги эфедру. Тебе надо.

– Не имеется.

Королева укоризненно покачала головой.

– Данка. В шкатулке.

Служанка, отследив, куда ей указывают, подошла к геридону, возле которого по-царски развалилось непослушное Дитя, и достала из ларца небольшой коробок и огниво.

– Не даёте вы мне спокойно задохнуться, мама, да?

– Когда же ты прикусишь свой язык? – Иммеле разочарованно посмотрела на Дитя, потеряв терпение. – Не можешь не язвить хотя бы сегодня?

– Если только ради тебя, – Дитя подмигнуло матери.

– И, ради бога, умойся. Отец же тебя просил.

– А вот тут, пожалуй, нет.

– Тогда леди Улисса не пустит тебя на церемонию и обед.

– Отпраздную в винном погребе или корчме, – Дитя пожало плечами. – Ей-богу, мама, свет не сошёлся клином на тронном зале Туренсворда. В городе полно мест, где коронацию отметят куда веселее и без этих чванливых рож в золоте и кружевах.

– Твоё отсутствие будет крайним неуважением по отношению к твоему отцу.

– Моё присутствие в принципе отравляет его жизнь. Хм… Нет, ничего не могу обещать.

– Тогда хотя бы прекрати пить.

– Кто-то превращает воду в вино, а я превращаю вино в мочу. У каждого свои таланты.

Королева устало вздохнула.

– Ладно, делай что хочешь.

Дитя сипло засмеялось и запрокинуло голову.

– Я всегда делаю что хочу. Где хочу. И с кем хочу.

– О боже!

– Я слишком много времени провожу с прелатом, а дурной пример, как известно, заразителен.

– Невыносимый ребёнок. Милый, ты готов? Пойдём, покажемся папе, какой ты красивый. Данка, останься, пожалуйста, тут, Ройс слишком любит внимание. Ещё решит задохнуться всем назло, чтобы сорвать коронацию.

В ту же секунду, как только дверь за Иммеле и Дунканом закрылась, поразительная перемена произошла с их высочеством. Подчёркнутая небрежность, с которой это странное создание сидело на карле, как и дурашливость, с которой оно только что охотно дерзило матери, как ветром сдуло, и они вдруг сменились на совсем не свойственную королевскому ребёнку серьёзность и даже усталость. Дитя скукожилось, выгнулось и крепко схватилось за подлокотники. Послышалось свистящее поверхностное дыхание. Потом оно согнулось и свесило голову.

– Вам плохо? – забеспокоилась Данка, слыша, с какой натугой даётся их высочеству каждый вдох. – Хотите, я позову Алмекия?

– К чертям Алмекия, – буркнуло Дитя, облизнув пересохшие губы. – Лучше принеси мне винишко.

– Может быть, снять ваш нагрудник? Он мешает вам дышать.

– Это из-за герани. У меня от неё начинается одышка. Найду, кто приволок мне под двери покоев герань, – голову оторву. Видела? Выхожу утром, а там целый букет. А дура Нелле только глаза вылупила и мычит. Мне долго ждать вино?

Данка послушно наполнило пустой кубок из припрятанной у карло бутылки, но Дитя к нему не притронулось.

– Хотите, я зажгу? – Данка кивнула на коробок и огниво, зажатые в руках их высочества. – Я умею.

– Вот только не делай вид, что тебе нравится мне служить.

Упрямое высочество щелкнуло огнивом и зажгло содержимое медного коробка. Комнату заволокло горько-сладким, даже приторным дымом, от которого быстро защекотало в носу. Данка чихнула.

– Это эфедра, в той или иной степени, – высочество сделало глубокий вдох, расслабленно откинувшись на спинку карло. – Помогает при таких приступах.

– Но у эфедры горький запах, а не сладкий.

– Ну, в моей аптечке полно странных трав и их смесей. Эфедра от болезни, дурман, чтобы уснуть, полынь, чтобы взбодриться, табак – потому что он мне нравится.

– А разве дурман не запрещён?

– Оттого он и стоит три золотых за унцию, – начинающие розоветь губы растянулись в детской улыбке, однако голубые, точь-в-точь как у королевы Иммеле, глаза Дитя остались холодными. – Но я почти не сплю, а когда я не посплю пару ночей, то перестаю быть хорошим и милым человеком, поэтому папенька смотрит на мои пристрастия сквозь пальцы.

– Я думала, к дурману привыкают.

– Привыкают. Но здесь всем без разницы.

– Думаю, для вашей мамы разница всё-таки есть.

Дитя по-женски закатило глаза.

– Моя мать – единственный человек из моей семейки, который в приёме трав может дать мне фору. Видела, как у неё подрагивает веко? Любящий муж, счастливая семья, полная принятия и согласия… Вот увидишь, сейчас она закончит с братом и примет одну из своих любимых настоек. Пион, лаванда, почки альмиона – лучшего успокоительного не найти. Разве что это, – Дитя указало мизинчиком на тлеющие листья. – Но тут полно специфических побочных эффектов. Поэтому не дыши глубоко – бабулю хватит удар, если мы с тобой, одурманенные, начнем срывать друг с друга одежду прямо в кирхе.

– Вы не очень любите её светлость.

– Улиссу? А за что её любить?

– Она же ваша бабушка.

– Дня не проходит, чтобы моя обожаемая бабуля не напоминала мне, что мать меня родила не от её обожаемого внука, а от другого мужчины, и что Теабран только по доброте душевной дал мне свою фамилию. И поверь, выражений она не выбирает. Так за что мне её любить?

– Извините, я не знала.

– Извиняю.

– Просто она так много времени проводит с прелатом. Я подумала…

– Прелат! – фыркнуло Дитя, перестав терзать подлокотник. Было видно, что после вдыхания горько-сладкого дыма ему стало намного легче. – Думаю, только объятый огнём, Буккапекки может послужить человеку настоящим источником тепла и света.

– Предполагаю, его вы тоже не любите.

– А его-то за что любить, он мне вообще никто.

– Он же священник. Глас Бога на земле.

– Не знаю, чей он там глас, но этот кто-то точно не Бог. Скорее кто-то другой. Может быть, даже та, кто им прикидывается. Вполне возможно, что прелат есть глас той, кем нас пугают, если мы не будем жить так, как написано в «Четырёхлистнике», кто прячется во Тьме. Всепоглощающее зло, Мать скорби, Великая Блудница, Малам.

– Почему?

– Святейшество ходит по нищим кварталам Паденброга в золотой одежде и в обуви с узором из изумрудов и молится с бедняками, чтобы они были накормлены, – Дитя перестало изучать подошву сапога. – Если настоящие слуги Бога и топчут эту землю, думаю, одеваются они немного иначе. Но когда я об этом говорю, в богохульстве почему-то обвиняют именно меня.

– Люди любят его.

– Внуши человеку, что он овца, и он начнёт искать себе пастыря. Внуши ему, что он слуга, и он начнёт искать себе господина. Если они кого и любят, то этого вашего отца Ноэ. Ходит чуть ли не в мешке из-под картошки, выторговывает у отца деньги на еду бездомным в обмен на заутреню в его честь, а прелат душу вытрясет, если не поклонишься ему достаточно низко. Видела, что святейший сотворил с площадью Агерат, едва переступив порог ворот Мира? – их высочество кивнуло затылком в сторону окна. – Пришёл, разрушил алтарь и, как ни упрашивала его мама опомниться, уговорил отца приказать взимать штрафы с тех, кто по старой памяти принесёт туда подношения старым богам, потому что это оскорбляет Бога, которому с колокольни кирхи прекрасно виден сей срамной процесс. Мол, идите к воротам Ворожеи, там вам поставили новый алтарь и ваших божков. Пусть поменьше и из материала попроще, но какая вашим богам разница? Они же боги, а не торгаши. Видимо, разница есть только для нового Бога, который бы оскорбился подсвечниками не из золота, а из меди. Вот ты вроде тоже новой веры. Скажи, разве в «Четырёхлистнике» написано, что нужно уничтожать, переносить на задворки памятники архитектуры, противоречащие твоей вере, жечь ведьм? Я знаю «Четырёхлистник» наизусть – там такого нет. Это всё придумали священники, чтобы оправдать собственную жестокость и отсутствие терпимости ко всему, на что у них начинается движение в штанах. Им же закон вообще не писан, если всё, что они совершат, будет провозглашено как деяние во имя Бога. Даже если затащат какого смазливого служку или послушницу к себе в опочивальню вечером помолиться, так они сами будут виноваты, если святой начнет стягивать с них тунички – слишком красивыми лицами их одарила та, чьего имени нельзя упоминать и кто красотой этой хочет лишить святого отца шанса получить бессмертную душу. И дерут потом их кожу веригами, уродуют лица за своё падение во грех, а святой только помолится да отправит слугу с тремя золотыми за индульгенцией для себя любимого к кардиналу – и как с гуся вода.

– Я этого не знала.

– Ты и не училась в Конвилактории.

Дитя лукаво улыбнулось, и глаза его заблестели.

– А ты знала, что у баладжеров в их культе Саттелит есть своя ночь Поклонения Огню, как наша ночь святой Маргерии, а у тех, кто склоняет голову перед Чарной, – Покойничий день, как наш день Памяти Усопших? Если хочешь знать, древние ангенорцы, ещё, когда никто и не слышал о Едином Боге и его лике в небесах, верили, что если будешь вести себя плохо, то тебя поглотит Тьма. Знакомо звучит, не правда ли? Последователи Святой Благодати понадёргали все эти моменты из разных культур, украли и провозгласили свой путь самым верным с правом на физическое устранение всех, кто думает иначе. Для этого нужно быть немного самоуверенным, особенно для тех, кто проповедует жизнь по четырём добродетелям, в число которых, я что-то не припомню, чтобы входила гордыня. А на тех, кто против, найдутся вооружённые Огненосцы, которым с вероотступниками на самом высоком уровне позволено делать всё что угодно, потому что они есть длань самого Бога и исполнители его воли. Знаешь, в чём разница между Огненосцами и воинами кадерхана?

– Первые подчиняются кардиналу, а вторые самрату, – смутилась Данка; впрочем, Дитя не удивило её невежество.

– Кадерхан – сборище убийц, воров и насильников, которые прекрасно понимают, что за все их деяния после смерти им не светит ничего, кроме мрака во чреве Малам, и потому терять им нечего. А Огненосцы – священники с оружием в руках, которые искренне уверены, что укради, изнасилуй или убей они во имя Бога, они априори прощены. Ещё во время учёбы в Конвилактории мне всегда было интересно, почему самыми отмороженными воинами считаются именно кадерхан, когда фанатик, уверенный в своей непогрешимости, гораздо страшнее? – их высочество тронуло пальчиком губы. – Помню, где-то за неделю до того, как стадо наёмников Приграничья превратило ярмарку в Негерде в кровавую баню, трое Огненосцев поймали в лесу и изнасиловали девятилетнюю девочку, потому что им не понравилось, что она шла возложить цветы к статуе Берканы на опушке возле своей деревни. Как думаешь, наш прелат их хотя бы пожурил? – Дитя отрицательно повертело головой, отвечая на свой же вопрос. – Нет. Староверы для Огненосцев и их хозяев – недолюди, и потому они имеют полное право делать то, что они делают, главное – провозгласить себя проводником Божьей воли.

– Вы так говорите, будто они вам противны. Разве вы их не возглавляете?

– Возглавляю. Однажды из-за меня случилось кое-что, что порицаемо всеми конфессиями, и родня решила спасти мою душу от жестокой участи сгинуть во мраке, сделав Огненосцем. Сначала кардинал этому противился – такие, как я, не становятся во главе армии, тем более кардинальской, но прелат умеет убеждать, и святейший согласился с ним в качестве исключения, и только потому, что мой отец – король, – носок в железном сапоге скользнул под край юбки Данки. – Слышала? Отец заказал мой портрет для галереи, как только над Туренсвордом ветер затрепал знамёна новых Роксбургов. Он хочет видеть меня на коне впереди войска, в серебряных доспехах с гравировкой четырёхконечной звезды и с мечом, как у Огненосца, несмотря на мою природную необычность для этого статуса, – нога их высочества нежно скользнула от Данкиной щиколотки вверх по лодыжке, – жаль, что отцу совсем не нравится Ночная Гарпия. Но что поделать? Мы с ней неделимы. Как и с моей секирой. Я люблю свою секиру.

– Ваше высочество, пожалуйста, не надо, – Данка одёрнула юбку и сделала шаг назад, однако Дитя быстро схватило её за фартук и притянуло к себе. – Ой!

– Моя секира настолько остра, что отделяет головы от шей так быстро, что люди даже не успевают этого понять, – их высочество ловко усадило пытавшуюся отстраниться служанку на колено и крепко обхватило за талию. Перепачканное лицо прижалось к худенькому плечику. – Она уже убила несколько сотен человек, и о ней уже давно болтают в Паденброге как об оружии Чарны, но у неё всё ещё нет имени. У каждого легендарного оружия должно быть имя. Хочешь, назову её твоим?

В дверь постучали.

– Да? – откликнулось Дитя, прижимаясь к пойманной девушке как к сокровищу. – Войдите.

На пороге стоял Корвен.

– Э-э-э, – он вдруг застыл, позабыв, что собирался войти, и озадаченно глядел на сцену, представшую его взору.

– Что-то случилось? – как ни в чём не бывало спросило Дитя нежным девичьим голосом, который вступал в странный контраст с мужским языком его тела.

– Ва… ваше высочество, – поклонился камергер, – её величество королева Иммеле сказала мне, что вы тут.

– И? Не видишь, мы заняты?

– Я хотел бы узнать, какое платье вам приготовить к церемонии?

– А что есть? – Дитя потёрлось подбородком о плечо пленницы. Корвен замешкался. Возникла неловкая пауза.

– Боже, – разулыбалось их высочество, явно обрадованное его замешательством. – Забавно наблюдать, что вы не знаете, как обратиться ко мне: как мужчине или как к женщине. Но не мучайтесь, у меня доброе сердце. Я пойду на церемонию в чём есть.

– То есть прямо в этом? В том, что на вас? В боевых доспехах? – не понял камергер. – А как же придворный этикет?

– Дорогой, посмотри на меня. Похоже, что меня волнуют правила этикета? Но если королю противны мои доспехи, могу пойти на коронацию голышом.

– Ваше высочество, пожалуйста! – Данке всё же удалось вырваться из крепких рук, впрочем, не без подозрения, что ей позволили это сделать. Она отбежала к двери.

– Как же это мило, – рассмеялось Дитя, откинувшись на карло и продолжая жеманничать. – Невинная дева прячется за спиной старика от коварного злодея. Или злодейки? Ты же тоже не знаешь, кто я, верно? Вы оба такие смешные. Смешные и слепые. Корвен, милый, принеси мне в покои то платье моей покойной кузины с бурым подъюбником и длинными рукавами с разрезами. Оно понадобится мне после пира.

Площадь у кирхи все больше напоминала балаган. Люди быстро сбились плотными кучами и кучками и начали отмечать коронацию пивом и песнями разной степени бранности, которые становились от пинте к пинте всё громче и пошлее, воспевая прелести скромных королев, развратных принцессок и простых кабацких девок, берущих за их демонстрацию гнутый креф и половину медного грошика.

Местные перекупщики возмущались взлетевшей в цене солью, два подмастерья Дагмара выторговывали у хранителя южных приисков скидку на покупку сапфиров для ожерелья королевы Иммеле. Хозяева конкурирующих между собой мелких таверен громко ссорились из-за того, что подозревали другу друга в порче партии пива, которая воняла мочой, и ругались они так буйно, что совсем скоро разнимать их пришлось уже Ловчим. Окрестные придурки, распустив перья перед дочками мелких лавочников, лезли в драку, Миртовые птички бойко предлагали всем желающим свои услуги, а городские девки откровенно тёрлись вокруг Сеара и Ингемара, которые стойко терпели их посягательства на свой дозор. Любопытные бабы кормили младенцев грудью прямо за спинами огораживающих площадь Огненосцев, кто-то жрал, люди галдели, пахло потом, немытыми телами, капустой и какой-то кислятиной. Вперемешку с толпой повсюду стояли безликие стражи, которых в народе после недавнего инцидента здесь же, на площади, теперь звали Упыри, Молчащие или просто Эти. Тихие, недвижимые под натиском бурлящей, как в котле, толпы, чуткие.

Чуть в стороне две пышногрудые труженицы Миртового дома под зорким надзором «нянюшки», как они называли своего здоровенного надзирателя, зажали мгновенно покрывшегося лихорадочным потом и пунцовыми пятнами Акке, мурлыкая церковному служке на ухо, какая жалость, что такой красавчик никогда не узнает тепла женского тела. А когда одна из них шутки ради положила его руку себе на грудь, то он и вовсе сорвался, вырвался из их цепких лапок и под заливистый смех, униженный, растолкал толпу и исчез в неизвестном направлении.

В красавице кирхе, согнувшись до пола, отец Ноэ и Альфред протягивали от входа к алтарю длинную ковровую дорожку одобренного Петрой Абертон холодного малинового оттенка, которую в последний момент успели привезти с ткацкого рынка близ Алого утёса. Служки рангом пониже смахивали невидимые пылинки с аналоя и поправляли расставленные в напольных вазах кустистые букеты из лилий.

– Едут! – неожиданно громко возвестил просунувший голову в двери Акке и опрометью бросился к дальнему нефу, где на подушке ждала своего часа корона. Прелат, весь разнаряженный в лучшую шёлковую сутану с золотой вышивкой и с тиарой на лысоватой голове, занял своё место у аналоя и раскрыл «Четырёхлистник» на послании святого Диамы 22:05–17, которое велел прочитать над самодержцем сам кардинал.

Толпа зашумела, загремели погремушки, загудели торжественные горнизы. Какой-то забулдыга, по всей видимости, не чувствуя берегов, попытался переорать музыкантов и загорланил песнь о пышных бёдрах леди Идэ и пухлых губках принцессы Рене, и орал так громко и противно, что заткнуть его удалось только Ингемару и его кулаку, направленному певцу точно в челюсть.

Королевскую процессию верхом на Велиборке возглавляло Дитя – как и ожидалось, полностью проигнорировавшее просьбу родителей привести себя в цивилизованный вид, но всё же удосужившееся протереть доспехи Ночной Гарпии тряпкой. Будто безумно гордившееся своим бунтом против власти, оно высокомерно взирало на столпившийся у своих ног сброд, ступая поступью победителя по только что захваченному городу. Перед всадником сидел Дункан и, добросовестно выполняя просьбу матери, махал подданным ручкой.

Молоденькие девушки, выстроившиеся вдоль дороги с венками в руках, которые по старой традиции было принято бросать для привлечения женихов в проезжающих мимо принцев, вдруг замерли в нерешительности, глядя в измазанное краской девичье лицо их высочества.

– Что? Ловля хахалей нынче отменяется? – усмехнулся кто-то в толпе.

Приметя их растерянность, Дитя жестом приказало всей процессии остановиться, притормозило Велиборку, нагнулось и выхватило из рук одной из охотниц за счастьем венок.

– Хм, красивый, – ласково улыбнулось их высочество и надело венок из золотистой арники себе на голову. – Благодарю.

Девушки сразу раскраснелись, зашептались, засмеялись. Довольное произведённым эффектом, Дитя пришпорило лошадь и кивнуло кортежу продолжать свой путь.

За Ночной Гарпией тянулся длинный строй Огненосцев, самые молодые из которых несли плащи перекинутыми через плечо с какой-то непростительной для людей их сана гордостью. За ними, отделённые парой метров, бесшумно двигались Ловчие: наблюдательные, подозрительные к любому движению в толпе, готовые к атаке. Не пожелавшее снимать даже ради помпезного случая свои страшные маски, Молчаливое войско маршировало следом, синхронно и чётко чеканя шаг, будто руководил ими кто-то настолько могущественный и страшный, что превратит их в кучку железок и мяса, если хотя бы один из них выбьется из такта. Ритм задавали воодушевлённые барабанщики, горнисты и флейтисты, за спинами которых выписывали в воздухе невероятные пируэты акробаты и жонглёры.

Перед самой каретой два десятка церковников и знаменосцев несли на длинных шестах золотые бутоны чистотела и обновлённые жемчужно-белые агдеборги с алыми лилиями.

– Впечатляет, – покачал головой оценивший по достоинству старания Петры отец Ноэ, когда они с Альфредом вышли из дальней двери кирхи и встали у парадного входа рядом со всклокоченным камергером.

– И не говорите, святой отец, – отозвался хранитель ключей, высматривая что– то в толпе. – Если бы вы только знали, сколько сил у меня ушло на то, чтобы собрать всех этих людей вместе и просеять сквозь сито строжайшего отбора обеих леди Абертон. А отрепетировать номера и марш? Честное слово, святой отец, мне порой кажется, что вместо того, чтобы искать по всему Ангенору этих эквилибристов и акробатов, на наличии которых настояла наша всеобщеуважаемая матушка короля, было бы проще обучить паре цирковых номеров наших безмолвных… как их там. Вы поглядите, как они вышагивают, словно один человек, магией размноженный на десяток. Удивительная синхронность. Точно вам говорю, скажи им прыгнуть кульбит через голову, любой из них сделал бы его лучше всех этих привозных скоморохов, которые сразу, как их разместили в Туренсворде, устроили мне, между прочим, истерику: мол, они такие важные персоны, которые выступали даже перед самим постулом, а поселили их не в донжоне, а в какой-то там Ласской башне. Нет, вы только подумайте!

– Вы немного расстроены, – пришёл к очевидному выводу священник.

– Расстроен? – вспыхнул камергер. – Да эта коронация стоила мне новой плеши! Редчайшую красную махагони для кареты заказывали у постула и везли перекладными каравеллами из рощ самого Тиса, – посетовал старик. – А когда последняя из них из-за внезапного шторма затонула при входе в Аквамариновую бухту, пришлось срочно заказывать новую партию. Материала не хватило, и мне пришлось договариваться об уступках со стороны эвдонцев, потому что постулу самому было нужно это дерево для своих нужд! Благо мы смогли договориться о поставке на условиях, чтобы все остались довольны, хотя это соглашение и стоило короне целых три тысячи крефов. Золотом! А, мать их, треклятые узорчики на карете? На отделку ушло двенадцать килограммов чистейшего золота, а бриллианты и рубины везли срочной поставкой из Перевёртышей. А подушки из шёлка с золотыми вензелями? Хрустальные ручки только той формы, которую придумала и нарисовала леди Абертон? Бедные стеклодувы чуть душу Чарне не отдали, пока не смогли выдуть эти завитки! А ведь когда-то отец и братья нашего нового короля ехали за короной верхом на лошадях в обычных упряжках. Впрочем, я удивлен, что леди Улиссе не пришла в голову идея, чтобы её внука к кирхе несли в золотом паланкине графы и графини Ангенора, как рабы носят своего постула, и только по дорожке из агдеборгов с бычьими головами, символизирующими поверженный род. А ведь мне пришлось бы организовывать и это, а потом усмирять взбесившихся сторонников Осе. Господи, – Корвен возвёл руки к небу, – если ты существуешь, пусть она никогда этого не придумает.

– М-да, – пожал плечами священник, полностью разделяющий негодование уставшего от самодурства камергера. – Леди Улисса отличается особенным трепетом в отношении всего, что касается демонстрации власти.

– Туренсворд уже на себя не похож. Всё, что напоминало о прежних королях, убрано, уничтожено, демонстративно сожжено. Святой отец, мне страшно за замок. Страшно, что с ним будет потом.

– А есть повод?

– О, поверьте даже, если сейчас его нет, его будет весьма легко организовать. Она даже платья принцессы Вечеры извела, представляете? Приказала перешить их в обивку коронационной кареты! Тканью из её кушаков обила отставную лестницу, камнями из заколок и колец украсила сиденье кучера. Даже леди Петра пыталась уговорить её оставить вещи Вечеры в покое, но эта женщина хуже любого мародёра!..

Шум толпы внезапно стал громче. Над головами показалась сверкающая бриллиантами крыша кареты.

– Теабран? Теабран, ты меня слышишь?

Улисса похлопала внука по колену сложенным веером.

– М-м?

– Ты сегодня сам не свой. Ты слышал, что я спросила?

Теабран опустил полог занавески и закрыл окно.

– Извини, я отвлёкся.

– Я спрашивала, ты действительно собрался сделать это с Ясной?

– В каком смысле? – мужчина посмотрел на бабушку, не совсем понимая намёк.

– Дорогой, ты распорядился посадить её за праздничный стол, – пояснила Петра притязания матери. – Но она не может быть там.

– Именно! – Улисса гремучей змеёй смотрела на внука, совершенно не согласная с его решением. – И мы это уже обсуждали!

– Она его племянница, – ответила за мужа Иммеле. – Часть нашей семьи. Мы решили, что так будет правильно.

– Так это ты его уговорила? За моей спиной? – возмутилась старуха. – И почему я не удивлена?

– Наверное, потому что в нашей семье принято делать что-то за спинами друг друга?

– Теабран, твоя жена снова мне хамит! – в раздражённом голосе леди Адельхейда прозвучала противная визгливая нотка.

Однако король не собирался вступать в спор.

– Я сам так решил, – резко осадил он обеих женщин. – И моё решение не обсуждается.

Петра промолчала, а Улисса охнула и уже приготовилась изрыгать пламя на всех, сидящих в карете, как её пыл поспешил остудить сидящий рядом Ричард.

– Он прав, – привычно отчеканил мужчина, переворачивая страницу своей исписанной заметками книжицы. – В городе плохо восприняли новость о том, что принцессу держат взаперти в башне Юрто, лишь иногда позволяя прогулки. Людей нужно было успокоить.

– А я говорю, что она пленница! – настаивала Улисса. – С каких пор мы приглашаем пленников к столу? Она должна сидеть в своей комнате под охраной.

– Нецелесообразно.

– Тогда, может быть, нам стоит пригласить и пленных эвдонцев есть с нами с серебряных блюд?

– Не стоит утрировать.

– Пригласим их всех, и Осе заодно позовём!

Ричард красноречиво посмотрел на мать. Она замолчала.

– Да что с вами? – возмущённо пробубнила она, терзая резную ручку веера, оскорблённая решением заговорщиков.

«Да всё с нами! – чуть было не сорвалось с языка Теабрана. – Всё!»

Он безотчётно взял руку жены. Иммеле впервые за долгое время видела его таким задумчивым.

– Всё хорошо? – спросила она.

– Да.

По его лицу было видно, что нет.

Игнорируя молнии в глазах обозлённой Улиссы, королева погладила мужа по пальцам.

– Неслыханная распущенность, – процедила сквозь зубы старшая леди Адельхейда. – Для этого есть покои. Хватит его отвлекать.

– Улисса, ради бога, прекрати! – внезапно воскликнул Теабран и, осёкшись, добавил уже гораздо тише: – У меня болит голова, меня коронуют, а ты всё никак не угомонишься!

– Да как ты смеешь так говорить со мной, неблагодарный мальчишка! – завопила старая карга, привстав на сиденье. – А это всё ты, – она зыркнула в сторону Иммеле. – Видела я, как вы шепчетесь в покоях. Ты настраиваешь моего внука против меня. Не нужно было ему на тебе жениться! И ты!.. – грозный взгляд матери переметнулся на Петру.

– При чём здесь я? – не поняла женщина обращённой в её сторону злобы.

– Все вы хотите, чтобы я быстрее умерла! Изводите меня, моё больное сердце, и радуетесь каждый раз, когда мне от вас становится плохо! Но Бог всё видит! Бог покарает вас!

– Тихо, – Ричард жестом показал матери закрыть рот.

– Не защищай их!

– Мама?

Леди Улисса, к общему облегчению, всё же замолчала, не начав любимую песню о дурной крови.

– Такой день! – она замахала на себя веером и отвернулась к окну.

– Верно, поэтому ни к чему превращать его в рыночную склоку.

На минуту карета погрузилась в молчание. Сэр Ричард шелестел пергаментными страницами своей книги, Иммеле что-то тихо шептала мужу на ухо, Улисса, обиженная на весь белый свет, смотрела в окно.

– Сколько людей, – Петра обвела взглядом толпу за окном. – Дорогой, помаши им.

Теабран исполнил её просьбу без какого бы то ни было энтузиазма. Но толпа жест короля оценила и взорвалась радостными возгласами:

– Да здравствует король! Да здравствует король!

– Здравие королеве!

– Да здравствует королева-мать!

– Видишь? А ты говорила, – назидательно заметила Петра невестке, приоткрывшей занавеску своего окна по другую сторону. – Люди любят сына, потому что он избавил их от участи жить под гнётом прежнего узурпатора.

– Его брата, – тихо, но твёрдо исправила неточность в речи свекрови Иммеле. – Осе был и есть его брат. У них одна кровь. Нравится вам это или нет.

В этот раз Ричард не успел заткнуть бабушке рот, и вся карета стала свидетелем жуткой тирады, с которой леди Улисса в ту же секунду набросилась на невестку, но Иммеле выслушала её оскорбления совершенно спокойно, будто они разбивались о её сознание как о невидимую стену.

– Можете кричать сколько угодно, – Иммеле отвернулась к окну, за которым местные ребятишки бросали в королеву лепестки. – А короновать сегодня, несмотря на вашу мишуру из лилий, будут очередного Роксбурга. Не Абертона, а Роксбурга, а после него коронуют и Блэйка. А вы так и останетесь просто бабушкой одного из королей, дочь которой половина Ангенора всё ещё считает служанкой, нацепившей кружева.

Со стороны Теабрана раздался влажный шлепок. Выдернутый из глубоких раздумий помазанник Божий отпрянул от окна.

– Какого чёрта?..

Внутри кареты быстро разнеслось зловоние козлиного помёта.

– О господи! – Петра брезгливо зажала нос лавандовым платком. Сэр Ричард выругался и прижал к носу рукав.

Шлепок повторился. Тёмно-коричневый комок ударился о край окна короля и разлетелся по внутренностям кареты мелкими кусочками прямиком на шёлковые с золотом одежды сидящих внутри.

Снаружи послышались суета, топот.

– Ах ты, подонок! – вопил Сеар.

– Вон он! Вон! Лови! – мимо окна кареты пронёсся всполошённый Ингемар. – Я его вижу! Наперерез ему. Вальдарих, наперерез! Не уйдёт.

Прочь с дороги, прямиком в толпу шмыгнул какой-то лупоглазый мальчишка.

– Ты врёшь! – противно, как хрипатая ворона, прокричал хулиган и проскочил между ногами людей.

Бывший распорядитель тавромахии, а ныне разжалованный в обычные солдаты, потёр вспотевший затылок.

– Да к чёрту его.

– Он напал на короля.

– Козьим дерьмом? Какое страшное оружие. Знаю я его. Это Золтан, – прорычал Вальдарих. – Кретин из постоялого двора у ворот. Носит баранину в Ласскую башню с мясной лавки Айвара.

– Придушу паскуду!

– Хочешь – лови, а я бы его у дома его с голубыми ставнями ждал. Он там обретается. Эй!..

– Есть повод для улыбки? – сэр Ричард испепелил Иммеле взглядом, брезгливо отряхиваясь от фекалий с опасением, как бы в волосах или на плече не остался кусочек. – По-твоему, это смешно?

– Уж лучше смешно, чем уныло, – улыбнулась королева, и впервые за долгое время улыбка её была по-настоящему счастливой.

Всё было иначе, чем он себе представлял. Фанфары, музыка, золото, поклоны. Вся коронация расписана по минутам. Вот карета останавливается, он выходит, ступает на ковровую дорожку. Ройс и Дункан кланяются отцу. Певцы поют, музыканты играют, отрабатывая гонорары, народ стоит с преклоненным коленом. Аплодисменты, шум. Всё помпезно и пышно.

Как жарко в мундире. Тусклое солнце едва пробивалось сквозь жирные тучи и отражалось от стеклянных стен кирхи блёклыми лучами. Липкий воздух пах дождем и грязью. Головная боль усилилась, он зажмурился. Ну почему именно сегодня? Ещё вчера он чувствовал себя полным сил, а сегодня проснулся стариком, уставшим и больным.

«Может быть, это сглаз?» – шевельнулась в голове неприятная мысль. Надо было послушать Иммеле и выпить её успокоительного. Уж кто-кто, а она-то знает толк в своих снадобьях.

Внутри ждал прелат. Теабран даже отсюда, с улицы, видел, как сверкают в прозрачной полутьме кирхи бриллианты на скапулярии святого. По обе стороны дорожки, расстеленной вдоль площади, вверх по ступенькам в кирху стояли Молчащие, держа руки на рукоятках мечей. Когда Теабран остановился на площади, они вынули их из ножен и подняли над головами, приветствуя короля. Он шёл медленно, то и дело поглядывая на шёлковые рукава камзола и кожаные туфли – всюду, в каждом крошечном пятнышке ему чудился оставшийся кусочек дерьма. Казалось, всё на площади видели нападение. Под носом воняло, как под хвостом у козла.

Дорога к кирхе хотя и была короткой, будто не кончалась, а каждый шаг вперед словно оттеснял его на два назад. Корона. Он видел её тихий блеск через приоткрытую дверь. Блестит, как плевок свежей крови на стене. Там, у нефа, на подушке. Желанная. Он часто видел, как мать ходит вокруг неё в тронном зале и смотрит, как собака на вожделенную кость. Гладит, любуясь своим отражением в ней.

«Альмандиновая корона никогда не ранит того, кто достоин» – полоснула холодным лезвием мысль. Он – истинный король. Корона его по праву наследования. А что, если?..

Нет.

Гнать эти мысли.

Скорее укрыться.

Теабран быстрее, чем это предусматривал регламент, утверждённый дотошной матерью, проследовал в храм.

Тень каменного помещения встретила его приятной прохладой, удушающим ароматом алых лилий и горящих свечей. Когда он женился на Иммеле в небольшой часовне близ Голой башни, там тоже всюду стояли букеты из этих цветов. Тогда от этого тяжёлого запаха ей стало дурно, и она упала без чувств прямо у алтаря, а он, увидя её бледность, до ужаса испугался, что она умерла. Помня об этом, он попросил Алмекия приглядывать за супругой, которая и сегодня после бессонной ночи выглядела бледной и усталой, но, судя по всему, сегодня ей его помощь не понадобится.

Жена и дети следовали за ним, беззвучно ступая по мягкому полотну дорожки, как тени. Вокруг стояли ждущие придворные. Эта озёрная истеричка из Приграничья, его ведомый сынок, сэр Виллем с женой, которая годилась ему в младшие дочки, эвдонское конопатое страшилище, шенойская шлюха с детьми, мужем-алкоголиком и любовником, двуличные графы Мраморной долины, вонючие лошадники Ревущего холма, придворные, которых Теабран так и не научился различать меж собой… Ужас вперемешку с отчаянным одиночеством вдруг окутал его, как паутина. Теабран почувствовал себя маленьким и жалким, просящим одолжения у снизошедшего до его желаний Бога, который стоял у аналоя, глядя на него глазами дохлой рыбы, и вонял благовониями, как старая потаскуха. Праздник, настолько желанный и ожидаемый королём, в одно мгновение вдруг потерял свой блеск, отравив радость заслуженной награды за годы изгнания.

Тень. В нефе у короны мелькнула тень в алом платье. Красивая черноволосая девушка с картины в Красной галерее с раной на шее от уха до уха. Почему она преследует его? Ему вспомнилось пересказанное кем-то из лебезящих придворных пророчество местной ведьмы. Оно не сбылось. Он не дал ему сбыться. Но ему рассказали, как она умирала. В грязи, одна, недостойно. Нет, надо вытащить её из ямы. Да, вытащить и похоронить по-человечески, всё-таки племянница. Да, как только разберётся с кирасирами, которые прячутся в Редколесье… Не сейчас, подожди.

Теабран зажмурился, тряхнул головой. Липкая рука страха тронула шею.

Свидетели коронации заметили, как Теабран замедлил свой шаг.

Надо взять себя в руки. Её больше нет. Сейчас главное – корона, а покойники подождут. Время – это всё, что у них теперь есть.

Он подошёл к аналою, возле которого, как живое божество, стоял отец Симоне.

Прелат возвёл руки к сводчатому, сверкающему, как ночное звёздное небо, потолку и попросил Теабрана встать на колено. Он встал. Хор мальчиков трижды пропел красивыми звонкими голосами: «Он достоин!» Защемило где-то в груди.

– И снизойдет теперь на Теабрана благодать Единого Бога отныне и навсегда! – торжественно произнёс прелат и нанёс на лоб и скулы короля бальзам, смешанный с оливковым маслом.

Послышались слова псалма святого Диамы 22:05–17:

– «Возрадуйтесь, когда скажут вам: "И вот идёт он на княженье помазанный". Стоит он на пороге нашем, достойный сын наш и Единого Бога – просит милости для града нашего, да услышь просьбу его, да благоденствуй молитву его чистого духом. Он достойный сын твой!»

Прелат шевелил губами, но Теабран не слышал слов.

Мелкие крысиные зубки. «Честь», «Слава», «Роксбург»… Ни одна из торжественных фраз не нашла своего отклика в его душе. Посмотрел на корону совсем равнодушно, как на кусок гальки. Просто кусок холодного камня.

Голова закружилась. Всё видно будто сквозь мутную грязную воду, будто в болоте у их дома на Валеворе. Вонючая трясина с мириадами алых лилий, которые смотрелись на её глади как воспалённые фурункулы.

Он увидел на себе обеспокоенные взгляды придворных. Они шептались, смеялись, показывали на него подбородками. Твари. Когда уже закончит этот паршивый святоша? Он видел все его поры, забитые широкие поры и скопившуюся в уголках рта слюну, жирную бородавку на шее.

– …Да будет мир в чертогах мира Его – благодать в чертогах наших силой Его!

– Да будет воистину так, – ответил король.

– Произнеси клятву пред ликом Единого Бога.

– Клянусь, что посвящу свою жизнь, какой бы короткой или длинной она ни была, каждый день и час отныне и до конца, служению нашему великому королевству, частью которого являемся все мы. Если мне не хватит сил исполнить свою миссию, Бог поможет мне. Он и церковь есть моя опора и оплот спокойствия и надежности. Клянусь чтить церковь и заветы её и обращаться к ней и представителям её за советом, я, король.

– Клянёшься ли ты чтить его святейшество кардинала?

– Клянусь, отныне и вовек.

– Клянёшься ли ты нести в души людей писание о четырёх добродетелях?

– Клянусь.

– Клянёшься ли ты…

Дитя легонько тронуло Иммеле за локоть.

– А коронуют-то кого? Отца или кардинала?

– Тихо.

– Нет, правда. Теперь прелат отрежет отцу локон и отправит его в монастырь.

– Ройс!

– Молчу.

– …Клянёшься ли карать того, кто встанет на пути слова Истинного Бога?

– Клянусь.

– Поднимись и сядь на престол.

Теабран встал с колена и сел на указанный ему коронационный трон, который специально изготовили для церемонии.

Акке аккуратно, как ребёнка, поднёс к самодержцу корону. Отчего-то Теабрану раньше казалось, что она была больше, а ободок её шире. Он ещё тогда засомневался, не упадет ли корона с его головы прямо на плечи, надень он её.

Алая, сверкающая, она лежала на подушке и, будто обладающая разумом, ждала. Даже в чужих руках она выглядела невероятно тяжёлой, как свинцовая глыба, принявшая вид альмандина. Прелат поднял её не без труда, хотя и старался сделать вид, будто корона была невесомой.

– Прими эту корону как символ своей власти, Теабран, первый своего имени, сын Эссегрида Роксбурга, нарекаю тебя Единственным и Единоличным королём Ангенора!

– Он достоин! Он достоин! Он достоин! – запел хор.

– Слава! – воскликнули все, кто находился в кирхе. – Слава королю!

– Слава! – пищал обрадованный возможностью стать частью великого действа Дункан.

Дитя молча наблюдало.

От шума, который сотряс кирху, зазвенели всё стекла. Прелат опустил на голову короля альмандиновый символ власти.

– Отныне и вовек!

Иммеле заметила, как голову её мужа повело в сторону под тяжестью короны. В шее хрустнул позвонок.

– Боже…

Теабран схватился за подлокотник, пытаясь поймать головой равновесие.

– Ваше величество? – вытаращил на него рыбьи глаза прелат.

– Всё хорошо.

Священник протянул королю руку. Теабран поцеловал прелатский перстень.

Ему рукоплескали, кричали его имя. Сквозь душную приторную вонь лилий едва прорывалась свежесть ветра из приоткрытых дверей кирхи. Он чувствовал, как по его спине дорожкой бежит пот. Холодный альмандиновый обруч стиснул липкую кожу. Но боли не было. Было только безумно тяжело. Теабран с трудом, а потому едва заметно кивнул прелату в знак принятия титула и встал.

Тяжесть внезапно отступила, а острые края короны перестали врезаться в кожу на висках. Стало легче, будто края короны вдруг приняли форму его головы, как будто корона была изначально создана по очертаниям его черепа.

Он ждал, пока голоса стихнут, а народ успокоится. Кто-то крикнул на улице: «Всё!», и толпа зашумела: «Ко-роль! Ко-роль!» Стало громко, как в улье.

Шум, гам, благословения и радость, пресыщенное самолюбие в глазах матери, удовлетворённый кивок дяди, учтивый поклон сэра Виллема и его жены, цветы, прелат, пение хора… Были соблюдены все церемониальные требования коронации. Было всё, о чем писали в регламентах, согласованных с церковниками и всеми епархиями. Не было только одного: гордости в глазах Иммеле и его собственного радостного чувства от достигнутой цели.

Всё было иначе, чем он себе представлял.

Время, отведённое его триумфу, кончалось. Пора было возвращаться в Туренсворд на пир, вкушать изысканные угощения, принимать поздравления и присягу. Не хотелось ничего. Только уйти и закрыться у себя в покоях в полном одиночестве до самого вечера.

Внезапно охладевший и равнодушный ко всему происходящему вокруг, Теабран медленно прошёл вдоль ликующих придворных к выходу. Вожделенная свобода и власть лежали у него на плечах, как пудовые гири.

Тяжко. Начал накрапывать мелкий дождь. Стало холодно и безумно одиноко. В короне ему было неуютно, будто он её украл.

Теабран посмотрел на свои руки. Бриллианты в перстнях блестели, как дешёвые цацки. Подделка. Вот он, блеск его победы над братом, предстал во всей красе. Фальшивый и блеклый. Ему стало мерзко от обращённых в его сторону ликующих взглядов.

Он почувствовал её сразу, мгновенно, будто в атмосфере что-то изменилось, наполнилось чьим-то присутствием. Осязаемое, словно солнечный свет, прошедший сквозь хрустальную вазу, тепло нежно скользнуло по его холодной коже, приведя его в полное замешательство.

«Теабран?»

Толпа там, вдалеке, отделённая от него стражей, ему рукоплескала, но он не слышал ни голосов, ни аплодисментов, ни надрывного гула горниз. Все пространство до последнего шёпота вдруг утянуло невидимое густое облако, сквозь которое пробивался один-единственный, едва уловимый, с трудом различимый шелест. Щеки коснулось лёгкое движение ветра. Маленькое крылатое серебряное тельце мелькнуло в стороне, захваченное боковым зрением.

«Что это?» – удивился он непонятному явлению.

Это была крошечная серебряная стрекоза. Трепеща прозрачными крылышками, насекомое зависло в воздухе прямо напротив лица короля и внимательно глядело на него огромными фасеточными глазами.

«Теабран?»

Она опустилась ему на ладонь и застыла.

«Как странно». Приглушённый свет солнца отражался от плоских крылышек, как от поверхности начищенных ножей. Он думал, в этих широтах стрекозы не водятся. Словно прочитав его мысли, крылатое создание пошевелило задними лапками, немного потопталось на ладони и взмыло в воздух, исчезнув в серой выси так быстро, будто его никогда и не было. И тут он увидел ту, о ком все говорили.

Геза стояла по другую сторону площади, перед толпой. Высокая белая женщина с длинными седыми волосами. Она была безоружна, но Теабран вдруг отчётливо почувствовал самый настоящий, ни с чем не сравнимый страх, страх самой скорой смерти.

– Ингемар! – позвал король, не сводя испуганных глаз с приближающейся фигуры. – Ингемар, кто её пустил?

Командир Огненосцев махнул кучке солдат, что стояли ближе всего к колдунье, и указал на женщину:

– Схватить!

Лязгнули лезвия мечей. Огненосцы гурьбой подбежали к эллари, полные решимости преградить ей путь к королю. Но едва они приблизились к ней больше, чем на пару шагов, как Леди Полудня молча описала в воздухе полукруг, и в то же мгновение импульс какой-то невероятной мощи ударил в землю и разошёлся в стороны от ведьмы, как прозрачная волна среди океана, в который упал огромный метеорит. На Огненосцев обрушился такой мощный толчок, что их оторвало от земли и отбросило в стороны, прямиком в изумлённую толпу, как пушечные ядра, сбив с ног десятки свидетелей. Небо затянуло тяжёлыми тучами, на фоне которых фигура эллари казалась невыносимо яркой, будто охваченной солнечным всполохом. Злобный ветер защипал кожу, вдалеке послышались раскаты грома. Кто-то истерично завопил, люди, как перепуганный скот, вытаращив глаза, попятились прочь от площадки, толкая друг друга, точно спасаясь от подползающей к их ногам лавы.

– Ведьма! – завопил кто-то из нововеров. – Альбиноска!

Молчаливые стражи, повинуясь кивку сэра Ричарда, безликой саранчой бросились к объекту опасности.

– Не сметь, – прошептала колдунья, глядя в зеркальную маску с пустыми глазницами тому, что схватил её за предплечье. – Я знаю, кто ты, слуга.

Длинные пальцы ведьмы согнулись в знаке «Ормак».

– Прочь.

Раздался протяжный громкий свист. Молчащие вдруг остановились, затряслись и один за другим начали падать к ногам эллари, вывернутые в неестественных позах, будто невидимая сила скручивала их вдоль тела, как прачки скручивают, выжимая, бельё. Заскрипел металл железных панцирей, захрустели сломанные кости. Схвативший ведьму за руку солдат опустился на колено, будто ему перерезали сухожилия. Его голова с треском переломанных позвонков откинулась назад, затылок стукнулся о спину. Он упал.

Теабран молча наблюдал, как Геза приближалась к нему.

– Схватить! – послышался лающий голос Сеара, но король остановил Ловчих жестом.

Она подошла. Высокая, тонкая и сияющая. Ветер трепал светящиеся изнутри таинственной белизной длинные волосы. От серебряных глаз веяло властью куда более явственной, чем власть короля, и потусторонним холодом, пробирающим до костей.

– Ты не король, – она говорила, но губы её не шевелились. – Ты выиграл бой у тысячи солдат, но войну проиграешь одному. Не тешь себя мыслью, что завоевал корону. Ты надел её, но она тебе неподвластна. Настанет день, и в тронном зале расстелют алое полотно, но в момент, когда ты ступишь на него как победитель, ты поймешь, что всё потерял.

Теабран схватил ртом воздух, чувствуя, как панический ужас сжимает его горло ледяной лапой с железными когтями.

– Врёшь, – прошипел он, пытаясь унять рвущийся наружу сквозь кожу приступ настоящей паники. – Я знаю тебя, ведьма. Знаю твои пророчества, обещанные Осе: огненный опал, который Осе вынул из мешка для гаданий, человек, которого пошлют сюда боги, и который поведёт народ на борьбу со мной… Только враньё твои гадания, ведьма. Я встал на пути твоего пророчества. Вечеры больше нет.

– Вечера? – удивилась эллари и медленно повертела головой. – Моё пророчество было не о ней, Ложный король. Ты не встал на пути моего предсказания, ты помог ему свершиться.

И тут он почувствовал резкую режущую боль, будто его голову от затылка по вискам ко лбу сжали металлической проволокой гирифорской гарроты.

– Иммеле, – тихо позвал он, объятый ужасом, чувствуя, как корона сжимается и, разрезая тонкую кожу, сдавливает кости его черепа. – Иммеле!..

Он тронул лицо и увидел кровь. Толпа ахнула.

– Нет! – король повёл рукой в сторону в поисках опоры.

– Отец?! – Дитя подхватило Теабрана, не дав ему упасть.

Теабран вцепился в зубцы короны в попытке её сорвать. Не получалось.

– Алмекий! Отец, не теряй сознание! Отец!

– Теабран?! – подбежала белая, как алебастр, Иммеле и опустилась рядом с истекающим кровью мужем на каменную плитку. – О боже!

– Отец?

– Снимите её, – прошептали быстро белеющие губы. – Больно…

Суета, топот, хаянье толпы.

– Корона кровоточит!

– Смотрите, у него всё лицо в крови!

– Король без сознания! Принесите нюхательной соли! Скорее!

На секунду глаза Дитя и Гезы встретились.

– Несчастное дитя, – с сожалением произнесла ведьма прежде, чем Сеар успел оттолкнуть её и заключить в железные колодки. – Мне жаль, что они сделали это с вами.

Глава 20 Сторонники

Эрнан медленно поднял тяжёлые веки и повернул голову на подушке. В окно сквозь щель между занавесками в спальню подглядывало яркое солнце. Ветер разносил по комнате запахи моря и апельсиновой цедры, которые перемешивались с ароматами цветочного мыла и свежего белья. Ему больше не было душно, к телу не липла мокрая от пота рубашка, его не тошнило и не бил озноб. Но, самое главное, не было боли, которая совсем недавно заставляла его думать о самоубийстве. Разбить голову о задник кровати, откусить себе язык или разорвать зубами вены на запястьях и истечь кровью, добраться до окна и прыгнуть на острые прутья ограды цветочной клумбы, просто перестать дышать – лёжа в бреду, он сутками перебирал в уме сотни способов прекратить свои мучения. Теперь эти мысли больше не осаждали его воспалённый отравой мозг. Одуряющей боли больше не было. Только чуть саднили швы и кололо там, где колоть уже не могло.

Рядом, на второй половине кровати, завернувшись в летний халат, совсем не предназначенный для сна, спала Четта – или притворялась, что спала. Она часто так делала, желая, чтобы муж разбудил её поцелуем. Иногда он поддерживал её игру и будил, как она того желала, а иногда нет – вставал и уходил по своим делам, оставляя её в глупом ожидании того, что вот-вот вернётся.

– Любимый, я тебя ждала, ждала, что ты меня разбудишь, – потом, по обыкновению, сетовала она, потягиваясь, когда, так и не дождавшись утренних нежностей, спускалась к завтраку. – А ты ушёл.

– Ох, ты так сладко спала, – врал он, расплываясь в отработанной до совершенства елейной улыбке влюблённого по уши. – Не хотел тебя беспокоить. Я действительно думал, что ты спишь.

И она верила и в то, что её милый обман удался, и в то, что её обожаемый муж её любит.

Женщина дышала ровно, волосы выбились из заколки и лежали на обнажённом плече и поперёк лица, придавая ей глуповатый вид простушки. Присмотрелся. Нет, в этот раз она всё-таки спала. Глаза жены были розовыми, значит, опять проревела полночи. Эрнан не стал прибирать упавшую ей на лицо прядь или заботливо натягивать на плечо одеяло.

Радость жены после того, как Фермин сообщил ей, что операция прошла успешно, продлилась ровно до того момента, как Эрнан впервые открыл глаза, вернувшись из небытия, вызванного болевым шоком. Страшный был час. Едва лекарь удостоверился, что швы сделаны аккуратно, и поменял повязки, граф покрыл его такой отборной бранью, что толстяк на секунду потерял дар речи, как и Четта, которая, оправившись от секундного шока, заступилась за спасителя.

– Спасителя?! – Эрнан собрал последние силы, схватил стоящую на прикроватном столике литую вазу и швырнул её жене прямо в голову.

Тогда графа пришлось оставить на несколько часов одного, пока, вдоволь накричавшись и прокляв всех, кого знал, Эрнан не затих. Ближе к вечеру, когда Четта и Аэлис снова вошли к нему в покои, граф Монтонари лежал навзничь на разорённой кровати и тихо плакал. С того дня говорил он мало, был непривычно замкнут, угрюм и зол.

– Это яд, – убеждала себя Четта в единственной разумной причине произошедшей перемены. – Яд отравил его разум!

– Может быть, и яд, – размышлял Сальвадор и про себя добавлял: «Или Эрнану просто надоело носить маску», но мысли свои не озвучивал.

В углу на плетёной кушетке с книжкой в обнимку посапывала, как какой-то сказочный зверёк, Золотая Роса, а за дверью доносилась приглушённая беседа Сальвадора, графа Урбино, его бастарда и Аэлис. Голоса Лаэтана не было слышно. Впрочем, Эрнан не был уверен, что сын находился в это время на Вилле. Всё чаще он проводил ночи совсем в другом месте, возвращаясь домой ближе к полудню.

– Если дело так пойдёт и дальше, – жаловалась мужу Четта, – наследника Кантамбрии точно будут звать Многожёнцем.

Самому Эрнану, по большому счёту, было всё равно, как зовут его сына в своих надушенных благовониями будуарах шлюхи, но Четта постоянно высказывала ему свои опасения увлечением сына после позорного проигрыша у стен Паденброга проводить ночи с девушками со специфической репутацией. По этой причине она даже наняла специального человека, который следил за её сыном во время его «прогулок по городу», на которые он бежал со всех ног, едва небо тронут первые сумерки. А гулял Лаэтан часто, до такой степени неприличия часто, что в самом дорогом Доме невест Альгарды для него всегда была зарезервирована комната. Именно там однажды, лёжа в объятиях девушки по имени Магнолия, как свидетельствовали записи шпиона Четты, наследник графа Монтонари признался, как его тошнило во время ампутации отцовской ноги.

– Это был какой-то кошмар, – с жаром шептал он, накручивая на палец русую прядку. – Я держал его ногу, а Фермин работал пилой. Он сказал, что изобрёл её специально для таких операций. Она не такая, какой пилят деревья, – тонкая, с мелкими зубчиками. Я никогда таких не видел. Он облил лезвие вином, а потом раскалил на горелке, чтобы оно сразу прижигало сосуды, и отец не истёк кровью.

– Фу, – сморщила носик Магнолия, поуютнее устроив головку у него на плече.

– Я как сейчас помню звук, с которым пила задела его кость. Фермин дал отцу обезболивающее, какую-то бурду из очередной склянки, сказал, самое сильное, но отец их выпил уже столько, что оно не подействовало. Он так кричал. Я… Надеюсь, никогда больше не услышу ничего подобного. Мать тогда упала в обморок, а сестра – в слёзы и выбежала из комнаты. А мы с дядей и Керро, ты его не знаешь, остались и держали отца. Но дядя ещё хорошо справился, как кремень был – по лицу и не скажешь, что он только что видел, Керро тоже выдержал всё, только вспотел и выпил залпом два кубка, а я… вывернуло меня наизнанку. Я не трус, я уже видел кровь, там, у стен Паденброга, когда защищал город и Ясну. Много крови. Много убитых людей. Изуродованных. Без рук, ног и голов, со всеми внутренностями наизнанку. Я и сам убивал. А теперь кровь видеть не могу. Вон Аэлис, когда вчера вышивала узоры на скатерти, укололась. А я рядом сидел и увидел каплю крови, так меня аж перекосило всего от отвращения. А тут нога… Не выдержал. Стыдно…

Нога. Эрнан медленно привстал и откинул одеяло. Под ним на хлопковой простыне лежала аккуратно перебинтованная культя. Фермин сказал, что ему удалось сделать чистый срез и что ткани выше не задеты ядом. Пять пальцев ниже колена – вот и всё, что осталось от его ноги после того, показавшегося безобидным, укола крошечным ножиком Ночной Гарпии.

Эрнан провёл рукой по бинтам. Он и раньше слышал о фантомных болях, но никогда не думал, что они будут настолько реальны, будто закрой он глаза – и вот то место под косточкой у большого пальца, чуть саднит, едва-едва, но так явственно, будто по-настоящему. Фермин два раза в день приносил из гостиной большое зеркало и ставил его между ног пациента так, чтобы вторая здоровая нога отражалась на его поверхности, отчего у графа создавалось впечатление, что у него по-прежнему две целые ноги. Процедуру лекарь называл реабилитацией и говорил, что так сознание обманывается и фантомные боли должны становиться тише, потому что боли – они в голове, и Эрнан на себе убедился, что это так, но одних игр воображения ему было мало.

– Проклятье! – со злостью прошептал Эрнан, сгорбившись над культей.

За дверью кто-то тихо засмеялся – похоже, Керро, этот мальчик, отчаянно желающий вырваться из-под опеки отца. Скромный, застенчивый, послушный, но было в нём что-то… Что-то непонятное, что заставляло поёжиться. Мальчик был похож на переростка, которого силой заставили влезть в казначейский костюмчик, и в нём, как опухоль, нарастала злость.

Потом послышался незнакомый голос. Судя по всему, это был посыльный. Эрнан услышал, как тот объявил, что принёс письмо для графа. Старик Урбино что-то пробубнил и принял послание.

Ни Четта, ни Роса даже не шевельнулись.

Эрнан потянулся к столику и взял серебряный кубок. Замер, убедившись, что женщины безмятежно пребывают в царстве грёз, и с размаху швырнул чашу об пол.

Четта вскочила на кровати, будто её за шею цапнула пчела, и села, испуганно озираясь. Роса лениво открыла один глаз и потянулась.

– Боги всемогущие! – воскликнули за дверью, услышав резкий шум. – Что там происходит?

Послышался топот. Двери в спальню отворились, и в комнату гурьбой ввалились граф Урбино, такой же встревоженный, как и отец, Керро, испуганная Аэлис и быстро оценивший суть катастрофы и потому мгновенно вернувший себе самообладание Сальвадор.

– Что случилось?! – продолжал тревожиться Урбино, забыв, что сжимает в руке полученный конверт.

– Похоже, что брат обронил кубок, ведь так? – Сальвадор поднял помявшийся от удара об пол сосуд и вернул его на место.

– Милый, с тобой всё хорошо? – засуетилась Четта, совершенно не уловив иронии, которой сквозил вопрос деверя, и положила руку мужу на плечо. – Дорогой, как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – мрачно ответил Эрнан, лёг на подушки и прикрыл культю.

– Ты, наверное, голоден? Голоден, да? – затрещала Четта, торопливо встав с кровати. – Ты уже два дня ничего не ел. Я скажу, чтобы тебе приготовили завтрак. Хочешь виноград? Роса, иди на кухню! Роса!

Девочка, ещё не до конца проснувшись, отыскала ногой засунутые под кушетку башмачки, обулась и так же сонно побрела к двери.

– Я слышал, – беспокоился граф Лагримоны, – что после ампутаций бывает такое, что повреждаются нервы и человек какое-то время может терять возможность сжимать и разжимать пальцы на целых конечностях.

– Но, отец, графу удалили ногу, – не понял логики его примера Керро. – При чём тут другие конечности?

– Молодой человек, – всплеснул руками старик, – ну откуда мне знать? Я не лекарь, и мне, слава богам, не отделяли руки-ноги от тела. Прошу прощения за упоминание, граф. Но я о таком слышал, и слышал, что эта неприятность довольно быстро проходит. Надо только пить больше вина и яблочного сока с пятью каплями настойки из коры шелковицы. Полагаю, Фермину известен этот рецепт. Я доложу ему о вашей проблеме, и он быстро её решит.

– Не надо, – буркнул Эрнан, уставившись в потолок с той сосредоточенностью, будто в его узорах и росписях было зашифровано решение какого-то важного для него вопроса.

– Но, граф?..

– Не надо, – повторил Эрнан ещё более раздражённо.

– Я приведу Фермина, – после небольшой паузы опомнилась Четта и поуютнее завернулась в халат. – Пусть осмотрит швы и сменит повязки. Он говорил, что их нужно менять как можно чаще. И ещё он говорил, что сегодня ему должны принести для тебя протез. Помнишь те слепки, которые он снял с твоей, – она вдруг замешкалась, подбирая нужное слово, – с твоей ноги? Он заказал протез у кузнеца, который делал нам ограду во внутреннем дворе. Этот человек настоящий кудесник. Он показывал мне чертежи. Они восхитительны, милый. Не отличишь от настоящей ноги.

– Уверена? – пробурчал Эрнан.

– Да, ты прав, – Четта с досадой поняла, что сболтнула несусветную глупость, и поспешила исправиться. – Она больше похожа на красивый сапог, но тебе понравится.

– Ты когда-нибудь отсюда уйдёшь? – пришёл в раздражение граф Монтонари.

Не готовая к тому, что муж укажет ей на дверь, Четта растерянно переглянулась со стоящими вокруг кровати мужчинами.

– Иди, – скомандовал Эрнан и стал ждать, пока жена покинет спальню. – Вместе с Аэлис. Обе.

Проглотив унижение, женщины повиновались.

Едва дверь за ними закрылась, граф Урбино, обхватив больное колено, грузно сел на плетёную кушетку, где только что спала Золотая Роса.

– Фух, я присяду? Никто не против? Ей-богу, дорога сюда меня едва не прикончила. Эрнан, думаю, вы были немного грубы с супругой?

Монтонари не удостоил графа Лагримоны ответом, но старик и не стал настаивать, прекрасно понимая, что дёргать за хвост раздражённого тигра всё же не самая хорошая затея. Разговор сразу перешёл на другое.

– Кстати, – заметил он, – вам только что пришло письмо, – граф показал Монтонари конверт. – Хотите почитать? Принесли только что. С пылу с жару, если угодно.

– Откуда? – поинтересовался Сальвадор, поскольку его брат не проявил ни малейшей заинтересованности.

– Ох, увидеть бы ещё, что там написано этими закорючками, – Урбино прищурил подслеповатые глаза и развернул конверт к свету, стараясь разглядеть слова или хотя бы герб на сургучной печати. – Сын? Керро, отвлекись от своего кольца. Я ничего не вижу. Что здесь написано?

Юный казначей перестал любоваться перламутровыми переливами подаренного Флорестеллой огненного опала в перстне на мизинце.

– Граф Амбер, – прочитал юноша, нависнув над отцом, и вдруг уставился на обоих Монтонари, застыв в глуповатой согнутой позе. – Письмо из Стрельцовых башен?

– Странно, а почерк похож на женский, – хмыкнул Урбино. – Неужто леди Хесанте выводила письмецо заместо мужа? Впрочем, я не удивлён. Граф, хотите почитать?

– Отец, – забеспокоился вдруг Керро, украдкой, будто это было кому-то незаметно, указав взглядом на Сальвадора, который стоял тихо, как призрак, прислонившись к стене у двери.

– Что? – не понял граф.

Юноша снова, но уже молча указал взглядом на свидетеля, который служил королю.

– Ну? Сальвадор стоит у стены, и что? – по-прежнему не понимал намёков Урбино.

– Ваш сын пытается вам сказать, что я – лицо заинтересованное, – озвучил мысли Керро королевский казначей, – и что все мои действия продиктованы присягой Теабрану, а письмо из Стрельцовых башен от графа, который едва ли пишет о своей присяге, иначе бы мне об этом уже стало известно, содержит информацию, которую мне слышать не нужно. Я могу выйти.

Урбино задумался.

– Ой, бросьте, Сальвадор! – отмахнулся старый граф. – Мы же на юге своих не бросаем, разве нет? Можно подумать, мы не знаем, что вы приняли присягу не из– за веры в нового короля, а потому что не захотели болтаться на виселице из-за старого.

– Вы обо мне слишком хорошего мнения.

– Мальчик мой, может быть, из молодых дураков с возрастом и получаются старые дураки вместо мудрых, но ко мне это не относится. Я кое-что понимаю в людях, уж поверьте. И я о вас именно того мнения, которого вы, мой дорогой, заслуживаете, – заметил граф. – Сальвадор, вы южанин и не стукач, иначе бы вы уже давно отравили своего брата и сдали Кантамбрию Теабрану вместе с Лагримоной. Ну а поскольку мы всё ещё не гнием в какой-нибудь канаве, предлагаю оставить этот глупый разговор и уже развернуть этот чёртов конверт! Эрнан, вы разрешаете?

Эрнан, который будто вовсе пропустил мимо ушей весь разговор, ответил угрюмым молчанием.

– Полагаю, это можно расценить как согласие, – подытожил Урбино и ловко сломал сургучную печать. – Сын, прочитай ты. На.

Смущённый возложенной на него миссией, Керро робко взял протянутый конверт.

– «Дорогой граф Монтонари, – почерк вроде бы мужской, – отметил Керро на свой субъективный взгляд. – Дорогой граф Монтонари, хочу справиться о вашем здоровье. До нас дошёл слух о вашей ране и последовавшей ампутации. Хочу выразить вам своё сочувствие. Если вам понадобится какая-либо помощь, прошу сообщить, и мы сделаем всё, что от нас зависит, чтобы вам эту помощь оказать в кратчайшие сроки. У победителей много друзей, но настоящие друзья только у проигравших. Посему нам нужно держаться друг за друга, иначе все наши надежды на изменение ситуации пойдут крахом. Впрочем, о надежде. На одну неё полагаться всё же не стоит, ибо она не помогла ни нашему королю Осе, ни покойной принцессе Вечере. Поэтому предлагаю перейти к вопросу, которому и посвящено это письмо. Мы с графами Элендроем и Богартом провели множество дней в обсуждениях сложившейся ситуации, и поскольку ни один из нас не принимает данный ход вещей и тем более в будущем не собирается с ним мириться, наше совместное решение состоит в следующем – а именно собрать наши с вами армии снова и выдвинуть силы на Паденброг, чтобы освободить и город, и принцессу Ясну из плена Ложного короля. Вы знаете, что если бы не объявление о капитуляции короля Осе, а называть мы его намерены именно так, несмотря на обстоятельства и вести о смерти принцессы Вечеры, войско моей супруги леди Хесанте оттеснило бы неприятеля за рвы и отбило северный фланг касарийцев, но нам не хватило времени. У нас есть силы на сопротивление, нужен лишь ваш ответ и ваша армия для поддержки с полководцем – вами или человеком, которого вы назначите. Прошу вас дать ответ».

– Ха-ха-ха! – засмеялся очень довольный граф Урбино, шлёпнув себя по коленке. – Нет, вы только поглядите, как Хесанте выдрессировала своего Амбера! Раньше он выражался хуже пьяного матроса, а тут нате вам, пожалуйста, какие реверансы! А я всегда знал, что эта женщина возьмёт этот грубый булыжник и, как скульптор, высечет из него милую статуэточку хотя бы в письменной речи.

Далее почерк, которым было написано письмо, менялся на более элегантный и ровный. Судя по всему, дописывала его уже женская рука.

– «Постскриптум. Уважаемый Сальвадор, – Керро запнулся, но продолжил, – скорее всего, вы присутствуете при прочтении данного письма, поэтому, зная графа Урбино, процитирую его очевидные мысли. Вы южанин и не стукач. Мы с ним согласны, но лишь отчасти. Предполагаем, что сейчас обстоятельства складываются именно так, что вы будете вынуждены доложить Ложному королю о содержании сего письма, и если так, то просим доложить ему также и то, что в случае его ответных действий превентивного характера пусть будет уверен в том, что мы будем готовы. Подписи: граф Амбер, леди Хесанте». Надо же, он действительно женился. Разве Амбер был не против брака? – Керро уставился на отца, будто ища у него на лбу ответ на свой вопрос.

– Проигранный бой часто меняет приоритеты, – многозначительно ответил граф Лагримоны и обратился к Сальвадору: – Ну вот и сняли с вас какую-либо вину, дорогой наш казначеюшка.

– Мне стало легче, – ответил младший Монтонари с видом, который ярко живописал о том, что это вовсе не так.

– И всё же любопытное послание, вы не находите? Эрнан? – позвал притихшего хозяина Виллы де Валента неугомонный старик. – Эрнан, вы уснули?

Граф Монтонари, будто бы действительно задремавший, открыл глаза.

– Я всё слышал.

– И что вы думаете? Вы окажете им помощь?

– Я бы не стал принимать это предложение, – предостерёг брата Сальвадор, поправляя край рукава. – Ты уже слышал от меня об Огненосцах и Молчащих. Хочешь убедиться, что я ничего не приукрасил? Это глупо и нецелесообразно.

– Вот именно, – Урбино выразил согласие с поверенным Теабрана. – Я тоже слышал много чего об этих безликих куклах, которые могут драться, пока их не разрубишь пополам. Не думаю, что это умно – соваться с мечами против тех, кого наколдовала Чарна. То ли дело эвдонские наёмники, которыми мне угрожает Паучиха. Люди из плоти и крови. И моя Лагримона гораздо ближе южной части Керестайских гор, и ей ваши люди гораздо нужнее. У меня нет ни единого солдата. А те, кто есть, только и умеют, что ночами патрулировать улицы и гонять пьяниц и проституток. А под крылом у Хесанте целые взводы лучников, у Элендроя и Богарта полно всадников и пеших. Правда, Эрнан, пусть разбираются сами со своим Теабраном, ну право.

– А я бы согласился, – решился поделиться своим мнением Керро.

– Боги всемогущие, сын!

– Но им нужна помощь, чтобы спасти Ясну, отец. Чем больше будет задействовано солдат, тем лу…

– …тем больше потом их трупов будут убирать от стен города. Нет! Эрнан, вы меня поддержите?

Эрнан молчал.

– Понимаю, решение ввязаться в новую войну непростое, к тому же очевидно, что Ложный король слишком силён, а Амбер самоуверен.

Эрнан молчал, а, судя по тому, что через несколько секунд вовсе отвернулся к стене, отвечать и не собирался. Вместо него слово снова взял Сальвадор.

– Оставим Теабрана. Разберём затронутый вами снова вопрос касательно Лагримоны. Урбино, допустим, чисто гипотетически брат согласится дать вам своих солдат. На что вы рассчитываете?

– На поддержку, само собой.

– Против той же армии Ложного короля, которого Виттория-Лара убедит поддержать себя в борьбе с вами? Он победит вас, и Кантамбрия вообще останется без солдат и возможности от него хоть как-то защититься.

– Я понимаю вашу настороженность, казначеюшка, но поймите и вы меня. Паучиха поставила меня в тупик, предъявив своё намерение отобрать у меня мои земли. Мои земли! Она кровожадная зараза. Настоящая Паучиха, которая окутывает своей паутиной всё, на что положит глаз. Ну, вот давайте мы с вами подумаем, Сальвадор. Представим себе ситуацию: я не получаю поддержку армии Эрнана, Виттория-Лара развязывает войну со мной, дав власти бастардам трёх моих вассалов, и забирает мою Лагримону. Как думаете, сколько ей понадобится времени, чтобы решить: «А почему бы мне не забрать себе и земли Кантамбрии?» Вспомните, как она забрала себе Крак Виа де Монте. Отщипнула себе и замок, и земли буквально за сутки. А в Кантамбрии виноградные поля, специи, фрукты, лучшие духи, жадеиты, жемчуг, изумительная древесина. Будь я на месте этой женщины, я бы уже давно облизывался на них. А тут такой повод – раненый граф Монтонари, впавший в немилость у короля. Вы с ней общались, Сальвадор. Вы хорошо понимаете, что она за человек. И потому если мы отступим перед ней сейчас, она сожрёт и обглодает сначала Лагримону, а потом и Кантамбрию. Вот увидите. И поэтому мы должны хотя бы что-то предпринять, чтобы угомонить эту жадную бабу, вместо того чтобы сидеть и ждать, когда она перевезёт сюда сундуки со своими вещами! Пусть северные графы разбираются сами с Ложным королём, это их каприз, мы на юге должны объединиться против Паучихи! Вот кто наш главный враг.

– Пожалуй, вы правы, – Сальвадор был вынужден признать, что не подумал о таком развитии событий. – Ну, положим, брат отдаст вам свою армию. Но! У армии Кантамбрии разве есть второй полководец, кроме него? Единственный человек, который мог его заменить, пал у стен Паденброга, другой спивается, третий только что женился и попросил расчёт, чтобы уехать в какую-то дыру у Жемчужной заводи и жить спокойно. Кто возглавит армию?

– Я могу, – воодушевился Керро, чем вызвал снисходительную улыбку обоих собеседников.

– Мальчик мой, – Урбино, ни на секунду не восприняв намерение сына всерьёз, похлопал юношу по колену. – Мальчик мой, у тебя экзамены на носу. Одни ты уже пропустил, пересдача через месяц, а остальные? Тоже перенесёшь? Тебя выгонят из Коллегии, не успеешь сказать и «дебиторская задолженность». Вот о чём ты должен думать вместо «хочу стать главнокомандующим армии Кантамбрии против армии Паучихи»! Керро, милый, какая глупость. Ты же даже меч толком держать не умеешь.

– Умею, – обиделся юноша и потупил взгляд. – Меня в прошлом году научили. Сказали, что я хорошо справляюсь.

– Принцессу Вечеру тоже учили. И не городские сторожа, а кирасиры, и что? Где теперь принцесса? Вот. Нет, нет, Керро, и не проси! И не пущу. Начитался глупых книжек! Какой ты воин? С чего вдруг? Нет! Я так сказал!

– Но, отец, я правда смогу! Я изучал стратегию по книгам, читал труды Филивана о битвах короля Дитмана, изучал местности…

– И что? – перебил сына старый граф, теперь уже по-настоящему разозлившись. – Что ты мне хочешь сейчас сказать? Что ты воин?! Что за фантазии?! Но даже если и обучили тебя драке на мечах, я не пустил тебя на тавромахию, мой дорогой, почему ты вдруг решил, что отпущу на войну?

– Да какая тебе разница, отец? – Керро сам удивился вдруг откуда-то взявшейся наглости. – Я живьём гнию в Коллегии. Не будь я бастардом, ты бы никогда меня туда не отдал. А будь я законным ребёнком, ты был бы горд дать мне возможность стать воином и увековечить своё имя в истории!

– Нет, Сальвадор, вы слышите, какая в его голосе гордыня? – вскочил с кушетки старик, позабыв про больное колено. – Это возмутительно! Керро, ты как себя ведёшь?

Юноша пристыженно опустил голову и заковырял ногтем пуговицу на манжете, как наказанный за провинность.

– Извини.

– Коллегия – замечательное место, где тебе уготовано будущее куда более успешное, чем то, что тебя ждёт во главе армии, – лютовал возмущённый старик. – Там тебя убьют, а ещё хуже – поднимут на смех после первой же неудачи. Ты этого хочешь? А в роли казначея своего брата ты доживёшь до седин.

– А может быть, я не хочу до седин? – обиделся юноша.

– О, боги всемогущие! – граф воздел руки к потолку. – Зачем вы разрешили декану разместить в библиотеке Коллегии секцию с книгами об истории войн? Знал бы, что мой сын начитается этой дряни, – заставил бы его пойти в музыканты. Ей-богу, лучше бы ты целыми днями бренчал на лютне в покоях какой-нибудь графской дочки или её мамаши, чем вот это вот всё! Дети, вы такие бестолковые! Сальвадор, вы со мной согласны?

Казначей не стал вмешиваться в отношения отца и сына, принимая чью-либо сторону.

– Граф, – спокойно произнёс он, решив затушить разгорающийся конфликт, – я предлагаю пока оставить решение этого вопроса на потом. Графиня Шеноя, насколько я понял, ещё не подступает с эвдонскими войсками к Серому Камню. Если бы ей не терпелось быстрее забрать себе Лагримону, её полководцы бы уже впрягали лошадей. Поэтому я не вижу вам смысла ссориться из-за этого с сыном.

Керро залился краской и отвернулся к окну.

– Полностью разделяю ваше мнение, Сальвадор, – поддержал его высказывание Урбино. – Здраво мыслите, мой друг. Я всегда знал, что у вас светлая голова. А вы, молодой человек, – он обернулся к сыну, – с вами мы поговорим позже. Надеюсь, ты подумаешь над своим поведением и придёшь к правильным выводам. Ты – казначей, нравится тебе это или нет, а войны? Войны оставь тем, кто рождён с мечом, а не читал о нем в книгах, как принцесса Вечера, которая тоже решила выступить в не свойственной ей роли, за что и заплатила слишком высокую цену. Упокой боги её неспокойную душу. Разговор окончен, мой милый, и я надеюсь, мы к нему не вернёмся. А теперь марш за учебники. Я лично прослежу, чтобы ты сегодня выучил главу об аккредитивах.

Глава 21 И пусть будет пир!

– Это неприемлемо! Неприемлемо! – вопила Улисса.

– Спасибо, со мной всё хорошо. Благодарю за вашу заботу, бабушка, – ответил Теабран.

Нюхательная соль подействовала быстро, и король пришёл в себя ещё до того, как карета прибыла в замок. Порезы оказались не такими глубокими, как предположил Алмекий из-за количества крови, но всё же после обработки миррой и шиповником их пришлось закрыть второй короной, ежедневной, которую предусмотрительно распорядилась изготовить для мужа Иммеле на случай, если ему всё-таки придётся расплатиться за непомерность своего эго.

Теабран поправил на голове золотой обруч, пока слуги помогали ему переодеться в чистый камзол для пира.

– Это позор! – не слышала внука леди Аранских холмов. – Все видели, как ты упал. Весь честной народ!

– Все видели, как сына сбило с ног колдовство Гезы, – возразила матери Петра, вытирая платком с короны последнее пятнышко крови. – И мы будем настаивать на этом. Вы видели, что эта альбиноска сделала с Огненосцами? Раскидала их по площади, как котят, даже не прикоснувшись. А Молчащих? Она его околдовала. Кто бы мог справиться с чарами? Никто. Поэтому не стоит стыдить моего сына падением, мама. Это случилось бы с любым.

– Мне плевать, что могло произойти с другими, я опозорена. Наш род опозорен! И эти порезы. Останутся шрамы!

– Они есть у всех Роксбургов, – Иммеле отошла от окна. – Не стоит думать, что корона не ранила бы Теабрана только потому, что его породило лоно второй супруги короля.

– Иммеле, хоть ты не язви, – буркнул Теабран с таким видом, будто его сейчас вырвет. Её величество подошла к мужу и поправила воротник, попутно незаметно толкнув ногой под кровать сундучок, где хранился жезл Ардо Первого, который Теабран в последний момент передумал брать на коронацию.

– Никто из твоих предков не избежал этой участи, Теабран. У твоего отца тоже были эти шрамы, как и у обоих братьев.

– Но они были недостойны короны.

– Возможно, и так. Но тогда ты должен сделать всё, чтобы эти порезы остались для тебя последними. Помнишь, как ты учился кататься на лошади? В первый раз ты упал и сломал руку. Но тебе же и в голову не пришло подумать: наверное, это не твоё. Ты залез в седло снова и больше не падал. Сейчас корона ранила тебя, но в твоих силах сделать так, чтобы этого больше не повторилось. Стань достойным, и молва об этом очень быстро разнесётся по всему Ангенору, и сплетники замолкнут. Теперь всё зависит только от тебя и твоих решений.

Пир продолжался уже больше трёх часов, пахло грязными шеями, лилиями и едой, за окном пускали фейерверки, гремела музыка и смех, а Теабран только и мог думать, что о шрамах, которые останутся на месте порезов, и о страшных глазах ведьмы, которая увидела его потаённые страхи. Он сидел тих и мрачен, обещая себе, что ещё десять минут, ну, полчаса – и он уйдёт к себе в покои, но каждый раз, когда подходило время, оставался сидеть на месте, на твёрдом неудобном каменном троне, уговаривая себя ещё потерпеть, ещё чуть-чуть, ведь это день, к которому он шёл всю свою жизнь.

В центре зала сразу за столами выступали акробаты и глотатели огня, которых привезла с собой постулиана. Она сидела на углу стола и что-то говорила Гараю, показывая пальцами то ли форму листа какого-то растения, то ли не пойми что. «Не такая уж она и страшная, когда улыбается, – пришёл к выводу Теабран. – Даже можно сказать, хорошенькая». Мать и прелат шептались, поглядывая на отца Ноэ, который о чём-то говорил внемлящим Альфреду и Акке; отец Ипатий, как обычно, неопрятный, как обычно, жрал и отрыгивал, косясь одновременно на бёдра служанок и зажатые тугим корсетом тощие грудки леди Алого утёса. Дядя Ричард, вообще безучастный ко всему вокруг и будто отгороженный ото всех невидимой, но совершенно непроницаемой стеной, обеспечивающей ему покой и тишину, читал свои записи, гореть бы им синим пламенем! Виттория-Лара откровенно флиртовала со своим казначеем, её муж искал покой на дне кубка, а дети шумной гурьбой бегали по коридору мимо дверей в тронный зал, играя в догонялки. Леди Улисса дремала, свесив голову на грудь.

Графы Ревущего холма, семья Саэд, которых выделяла среди придворных кожа цвета шоколада и ярко-оранжевые одежды, сидели в нескольких метрах от королевской части стола рядом со своей родственницей леди Нилой и рассуждали, сколько кобыл в этом году покроет жеребец по кличке Тюльпан, и хвастались, что десять будущих жеребят уже купил один торговец жемчугом из Аквамариновой бухты.

Отца семейства коневодов звали Нексо. Это был высокий осанистый и совершенно седой мужчина почтенного возраста, который предпочитал говорить тихо и вкрадчиво, что служило ярким контрастом его старшему сыну, шумному и юркому Дасте. С момента своего прибытия в Туренсворд молодой мужчина с невероятной скоростью успел познакомиться со всеми придворными и гостями, до которых успел дотянуться, продать кобылу по имени Колечко постулиане, раздарить всем детям привезённые леденцы из вишнёвого сока, сделать комплименты графиням, поблагодарить слуг за прекрасную работу, заинтересовать сэра Ричарда возможностью приобрести для королевской конюшни двух гнедых скакунов по специальной цене, очаровать Петру и леди Улиссу галантностью и восхищением, а также вызвать симпатию у королевы Иммеле вниманием и обходительностью. Даже король, поначалу почувствовавший укол самой настоящей ревности, когда наследник лошадников из Ревущего холма сделал королеве комплимент во время тоста, к середине пира, как и абсолютное большинство гостей, уже пребывал в непоколебимой уверенности, что обрёл настоящего друга и надёжного делового партнера в Мраморной долине в лице Дасте Саэда.

– Что-то случилось? – поинтересовался у качавшего головой камергера сэр Виллем, решивший размять ноги после долгого сидения за праздничным столом.

– Прошу простить старика, советник, – вздохнул Корвен, жестом указывая Фину наполнить опустевший бокал графа Ферро для очередного тоста в честь короля.

– Согейр? – предположил сэр Виллем.

– Откуда вы знаете? – удивился камергер.

– Это несложно.

– Что же, значит, лазутчик из меня никудышный, если мои мысли легко считать с моего лица. Да, Согейр, – вынужденно согласился Корвен. – Он всё ещё мучается в темнице Туренсворда, а семья его жены уже который раз поднимает кубки в честь того, кто его там держит. Грустно на всё это смотреть.

– Согласен. Несправедливо.

– Скажите, ну неужели король в честь такого великого события не смог простить бывшего легата и отпустить его к жене? Право же, его армии больше нет, остатки прячутся в лесах, и о них уже несколько недель ни слуху ни духу. Как знать, может быть, их всех уже давно съели волки? Или они вообще уже пробрались через пещеры и теперь живут в Диких горах? Ну, какое восстание он может организовать? У бывшего легата осталась только жена и маленькая дочка, он безобиден. Разве нет?

– Да, это печально, – согласился сэр Виллем, нежно гладя руку любимой супруги, которая ласковой голубкой прильнула к плечу мужа. – Сказать по правде, я говорил с королём о Согейре накануне, и, чего греха таить, мои доводы почти возымели своё действие, но в наш разговор влезла, уж простите мой язык, леди Петра, которая, как вы сами понимаете, не желает видеть своих врагов где-либо, кроме казематов, или лучше сразу в гробу. В общем, все мои старания, как вы понимаете, были разбиты в пух и прах и развеяны по ветру.

Камергер покачал головой.

– Остаётся только надеяться, Корвен, что вторая попытка будет более удачной, а двери в комнату переговоров закрыты на амбарный замок и перекладину.

В ногу камергера с разбегу врезалась детвора и, будто не заметя препятствия, со смехом исчезла за колоннами.

– Давно хотел вас спросить, – поинтересовался Корвен, нахмуря косматые брови, – долго ли вы знаете короля и его семью?

– Достаточно, чтобы утверждать, что Теабран, несмотря ни на что, неплохой человек, но он сомневается, а с леди Улиссой и Петрой едва ли кто-то сможет потягаться в упорстве.

– Значит, вы знакомы с момента побега их семьи на Холодные острова, надо думать?

– Абсолютно верно.

– И какой была леди Улисса в молодости, если не секрет?

– Полнее, – не задумываясь ответил сэр Виллем.

Корвен с трудом удержался от смеха.

– Признаться, поначалу, когда вы приехали в замок, я думал, вы им дальний родственник, – Корвен остановил пробегающую мимо Нелле и указал той поправить съехавший на бок передник. – Увидел вашу брошку с изображением голубки, но, как я понимаю, это не совсем так? Уже давно на Холодных островах не осталось ни одного благородного дома, кроме дома Блэйков, но их герб – две скрещённые горнизы.

– Вы наблюдательны, – кивнул сэр Виллем. – Всё верно, острова – это десяток крошечных клочков земли, на которых располагаются такие же крошечные поселения. Когда-то они были независимы друг от друга, и в каждом был свой граф, но время распорядилось так, что один из Блэйков стал единоличным хозяином тех земель, о чём рассказывают местные легенды. Мои же предки служили при их дворе такими же камергерами, как вы. Разумеется, тогда ни один из них не обладал ни титулом, ни тем более личным гербом, но король сам пожелал отблагодарить меня за долгую службу и даровал титул советника и герб, который, если честно, лишён любого смысла, потому что хозяевами Холодных островов по– прежнему остаются Блэйки, а тот островок, который подарили мне с супругой… Скажем так, на нём смог поместиться только замок Одинокая Твердыня (название больше, чем он сам), покрытый лесом холмик и деревенька в десять домов. Я ни в коем случае не в обиде, скорее даже благодарен – будет куда уехать на старости лет. В тишину, покой…

– …И в холод, – заметил Корвен.

– Не привыкать, – улыбнулся сэр Виллем.

– Так, значит, вы были свидетелем того, как Блэйки и Абертоны стали друзьями?

– Если честно, – признался советник, – я уже даже не помню, как это произошло. Где острова, а где Приграничье ниже самой Руны, сами представляете. Но графы как-то нашли друг друга, долго переписывались, слали друг другу книги и чучела местных животных и птиц. Вы же помните графа Абертона? Человек он был с причудами. Граф Блэйк, упокой бог его душу, мог похвастаться такой же особенностью. Я только помню, как однажды Герард Абертон просто появился в замке Блэйков и долго обсуждал с главой семьи ужасную погоду, осетров и крабов на дне пролива, которые облепили корму его корабля. Он был странным, неудивительно, что леди Улисса не поминает покойного мужа ни единым добрым словом. Графов соединяла непонятная, но на удивление крепкая дружба. Поэтому я ничуть не удивился, когда после изгнания отпрысков его друга с их земель Рокстон Блэйк предоставил им в распоряжение Афенор, где Петра могла спокойно родить.

Да, я помню тот день, когда Теабран появился на свет, – вздохнул сэр Виллем. – Роды принимала моя первая жена и местная повитуха. Двадцать пять часов мук. Не представляю, как женщины через это проходят. Если бы мужчины проходили через эти же муки, в семьях было бы не больше одного ребёнка. Теабран родился с пуповиной вокруг шеи. Она затянулась так сильно, что мальчик весь посинел и не подавал признаков жизни. Когда её всё-таки удалось срезать, он даже не закричал, а замяукал. Страшный был день. Порой мне кажется, что материнская пуповина всё ещё сжимает его шею, иначе Петра не имела бы на сына столь сильное влияние.

– Но Теабран помиловал Гаала и ещё тех солдат, которые пытались сбежать, – возразил Корвен.

– Только не говорите об этом громко, – предостерёг камергера сэр Виллем.

– Почему? – не понял старик.

– Мать короля не любит, чтобы ей напоминали о её проигрыше королеве Иммеле.

– Вот как?

– Если бы не настойчивость и уговоры королевы, казнь бы уже давно состоялась.

– Что же, я рад, что его величество принял достойное решение.

– И в этом наши с вами мысли схожи. В конце концов начинать своё правление с казни, к тому же с такой изощрённой, – плохая примета, не так ли? – советник обернулся к жене и тронул её подбородок. Девушка, действительно слишком юная, чтобы годиться в жены седовласому хозяину крошечного островка, мило улыбнулась и кивнула. Впрочем, глаза её глядели на мужа с такой любовью, что едва ли ей было дело до мнения окружающих о своём браке.

– И именно это и внушает мне определённого рода оптимизм, Корвен. Король способен на великодушие, а значит, думаю, нам всем стоит просто немного подождать, – подытожил сэр Виллем, – и рано или поздно Согейр вернётся к жене и дочери. А сейчас прошу меня простить. Вижу, нас зовёт наш маленький Бентон. Моё почтение.

– Таким девушкам, как вы, ваше высочество, должно быть, скучно на подобных мероприятиях? – подкравшийся незаметно Гекто улыбнулся и протянул Дитя кубок. Он был заметно младше своего брата Дасте, но, судя по вычурной речи, звучащей из уст юнца весьма неестественно, манере держать кубок тремя пальцами и носить на руке перекинутый шлейф накидки, он всеми силами старался быть во всём на него похожим. Доброжелательная улыбка его казалась несколько вымученной, что вступало в очевидный контраст с праздным видом, который старательно напускал на себя этот молодой человек.

– Таким девушкам, как я? – переспросило Дитя, упустив из вида Фина. Лицо их высочества приобрело то странное выражение, которое бывает, когда человеку на язык попадается что-то горькое или отвратное на вкус, но он тщится сделать вид, будто ничего необычного не происходит; но вскоре гримаса эта исказилась застывшей маской, сквозь которую пробивалось нечто мрачное и злое. – Это каким же?

– Отличным от здешнего общества, – поспешил пояснить Гекто и, опасаясь быть неправильно понятым, постарался разбавить свою речь подобием той цветистой лести, даром которой природа щедро одарила его старшего брата: – Необычным, э… экспрессивным, диковинным для местного традиционного общества, скучного…

Ему эта попытка удалась скверно.

– Так вот как это зовётся? – их высочество прервало жалкие потуги мальчика дотянуться до царствовавшего на недосягаемых высотах искусства угодливого словоблудия брата и приняло протянутое вино, но пить не стало. – А Улисса зовёт мои причуды желанием поскорее загнать её в могилу. А с чего вы решили, что мне здесь не нравится?

– Предположил. Я заметил, как вы сбежали со своего места рядом с вашей матерью уже через тридцать минут после начала пира и теперь пытаетесь скрыться среди придворных, слуг и в тени.

«Какой странный парень», – подумало Дитя, озадаченно почесав подбородок:

– Считаете, что я скрываюсь?

Младший сын графа Ревущего холма окинул быстрым взглядом укрытие за дальней колонной, из которого Дитя вело наблюдение за прислугой.

– По крайней мере, на это похоже.

Дитя ухмыльнулось, разглядывая на морковно-оранжевой груди собеседника вышитый серебряной нитью герб в виде гарцующей лошади.

– Что же, вы правы. Хотя сложно оставаться невидимкой среди разряженных дамочек, будучи в боевых доспехах.

– Так, значит, вы на войне?

– Предпочитаю называть это охотой.

– И кто же ваша добыча, ваше высочество?

В вопросе Дитя уловило лёгкую нотку бестактности, но вызванную скорее испугом, чем дерзостью.

– А вы не слишком любопытны для человека, которого я знаю две с половиной секунды?

Доброжелательная улыбка Гекто, который уже начал понимать, что для практики переговоров выбрал себе собеседника не по силам, стала ещё более напряжённой, но свою хватку юноша не ослабил.

– С королём мы знакомы едва ли дольше, но он уже считает нашу семью своими приближёнными.

– И, судя по всему, не вашими усилиями, а вашего брата, потому что переговорщик из него явно гораздо лучше, чем вы.

– Прошу прощения? – часто заморгал неудачливый собеседник.

– Вы меня поняли. Но можете быть спокойны, сегодня я вас пощажу.

Гекто отследил увлечённый взгляд Дитя, который был направлен на вновь выхваченного из толпы господ виночерпия.

– Ваш фаворит? – спросил он, силясь изменить разговор на тему, судя по всему, более интересную их высочеству.

– Этому прилизанному определению слова «любовник» вас тоже старший брат научил? – ответило Дитя, даже не удосужившись повернуться, будто упусти он из виду Фина снова, тот исчезнет уже навсегда. – Сбиты с толку? Это хорошо. Да, вполне возможно, сегодня ночью он им станет. У вас есть ещё вопросы?

– И ваша семья не против? – заметно стушевался молодой человек, обескураженный прямолинейностью Дитя.

– А похоже, что меня это волнует? Что вам нужно? – потеряв терпение, их высочество резко прервало прелюдию докучливого разговора.

Холодный гневный взгляд переливчатых глаз заставил подавиться пригубленным вином не готового к такому повороту событий юношу. Вымученная улыбка мгновенно исчезла с его лица, сменившись на искренний испуг. Теперь перед Дитя стоял обычный мальчик, боящийся даже посмотреть в лицо собеседнику – нет, противнику.

– Я… – Гекто запнулся и облизнул пересохшие губы, – просто знакомлюсь с вашей семьёй. Мне брат сказал делать как он. Понимаете, я впервые выехал за пределы долины…

– И решили начать с меня?

– Извините.

– Возможно, вы упустили из виду, но у меня в темнице ваш зять. Вы действительно думаете, что мы с вами можем подружиться?

Гекто растерялся ещё больше и уставился на Дасте, который, впрочем, был слишком увлечен наведением торговых мостов с соседями по столу, чтобы заметить немой призыв младшего брата о помощи. Дитя едва заметно покивало, будто в знак согласия с определёнными выводами.

– Мой вам совет, – Дитя вдруг протянуло руку к плечу растерянного юноши и смахнуло с серебряной нашивки невидимую пылинку. – Лучше найдите себе какую-нибудь симпатичную служанку или доступную придворную дочку и напейтесь. Вы смазливы и богаты – охотницы до вашего общества быстро отыщутся среди скучающих «милочек». А переговоры оставьте своему брату. У него увлечь своей болтовнёй окружающих выходит лучше, чем у вас. Но если вы хотите не ударить в грязь лицом перед учителем, идите к королеве, а мне советую больше не попадаться на глаза. В конце концов, если ваша семья вдруг потеряет расположение короля, а мы, вопреки обстоятельствам, всё же подружимся, мне будет гораздо сложнее отсечь вашу голову.

Исключая наследника Ревущего холма, семейство Саэд почти не притрагивалось к вину, несмотря на то что их соседи при содействии богатого на красноречивые тосты Дасте пополняли свои кубки уже по пятому кругу. Больше и быстрее всех налакался граф Приграничья и, отбившись от пытавшегося увести его в тихое место сына, затянул заунывную песню о временах, когда по Ангенору гуляли великаны и кровожадные семарглы, которых у местных графских сынков руки чесались победить в честь прекрасной дамы. А когда не желающие слушать пение между нот и пожелания гангрен сидящим вокруг попытались его заткнуть, певец огорошил их с ног до головы таким отборным матом, что даже привыкший к сквернословию отца Теймо Корбел краснел, как свёкла, и продолжал что-то чирикать соусом на тарелке, пока вовсе не ушёл играть в шуточный бой на деревянных мечах с Дунканом и Бентоном.

– Прошу прощения, Брениргартия? – пыталась выговорить имя соседки по столу Паучиха, которую на специальном стуле с колёсами подвёз к леди Ревущего холма слуга. – Герольд же вас так назвал?

– Берниндегарди, – учтиво исправила ошибку графини Аларкон в произнесении своего кудрявого имени мама семейства торговцев.

– Брин… Брингарди?

– Да, моё имечко даже трезвый не выговорит, – закатила глаза графиня. – Зовите меня просто «мама Ибб».

Это была уютная тучная тётка с добрым лицом и мягкими руками, в которых очень комфортно устроилась засыпающая малышка Има.

– Мама Ибб? – переспросила Виттория-Лара. – Что же, очень мило, мама Ибб. Моя соседка, графиня Виа де Монте, сказала, что вы торгуете лучшими скакунами Мраморной долины. А эта территория отделена от моей только горами Ла Верн. Мы соседи, но я никогда не слышала о вас. Как же так получилось?

– Мы не торгуем конями с Шеноем, вот как, – толстуха протянула руку к вазе с фруктами и запустила пальцы в вишни.

– Что же, если учесть, какую репутацию имеют ваши жеребцы, это большое упущение.

Мама Ибб сунула в рот ягоду и пожала плечами.

Не дождавшись нормального ответа и несколько отрезвлённая тем фактом, что не все графы готовы есть у неё с руки ради выгодных контрактов, хозяйка Шеноя перешла в наступление:

– В Шеное ценят хороших лошадей, мама Ибб. В моём замке Виа де Маривет есть прекрасные конюшни и персонал. Как вы смотрите на то, чтобы продать мне несколько ваших лучших скакунов?

– Положительно, – ответила мама Ибб, не прерывая трапезу.

– Скажем, два десятка? Как вы на это смотрите?

– Отрицательно.

Не ожидая такого ответа, Виттория-Лара обескураженно уставилась на графиню Ревущего холма, которая в этот момент нежно гладила по головке прижухшую к большому тёплому телу бабушки Иму.

– Почему же?

– Десятками не торгуем. Не яйца.

– Вы же даже не знаете, сколько я за них заплачу.

– Мало, – всё так же лаконично ответила мама Ибб.

– Разве сто золотых за каждую голову – это мало?

– За голову достаточно. А как же тело, ноги, копыта и круп?

– В каком смысле? – снова не поняла Паучиха.

– Ста золотом достаточно для того, чтобы оплатить голову одного нашего скакуна, – пояснила ей, как дуре, толстуха. – Но мы не продаём их раздельно. Купить придётся и все остальные части. А это не меньше пяти сотен.

– Сколько?! – опешила от баснословной суммы за лошадь Виттория-Лара.

– Сто за голову, пять за все остальное. Итого шесть сотен за целую лошадь. Странно, я думала, леди Шеноя умеет считать.

Графиня Аларкон впервые за долгое время почувствовала неприятное ощущение, когда не знаешь, что сказать.

– Признаться, у вас впечатляющие аппетиты для семьи, которая находится в вашем положении.

– Каком положении? – сохраняя абсолютную невозмутимость, продолжала вкушать дары праздничного стола мама Ибб. – Мой стул удобный.

– В вашем положении семьи, которая находится в близком родстве с тем, кто сейчас гниёт в темнице. С Согейром.

Мама Ибб задумчиво кивнула.

– Да, это неприятно.

– Нет, с вами абсолютно невозможно вести диалог! – вспылила графиня, оскорблённая до такой степени, что едва не обозвала собеседницу «непробиваемой сукой». – Где это видано? Шесть сотен за какую-то скотину! Подумать только!

– Согласна. За скотину это очень много, – будто искренне не понимала возмущения Паучихи мама. – За лошадь Ревущего холма – в самый раз. Вы видели наших скакунов? У мужа спросите. Ножки у всех тоненькие, как иголочки, шерсть блестит перламутром, глаза умные, что хочешь сделают, только арифметику не считают, а скачут как, а? Как летят. Пожалуй, семи сотен будет достаточно. Сделка?

– Семь? Уже семь? Было же шесть!

– То есть на шесть сотен вы согласны?

– Дорогой, ты слышал? – Виттория-Лара обратилась к мужу, разбудив его: – Нам предлагают купить лошадь за семь сотен золотых!

– Предлагают – покупай, – не особо вникнув в суть предложения, буркнул мужчина потрёпанного вида.

– Но это безумно дорого!

– Тогда не покупай, – граф де Бароз икнул и проглотил остатки вина.

– Что же, – ответила не привыкшая отступать Виттория-Лара. – Похоже, мне придётся обратиться к главе вашей семьи.

– Это к кому же?

– К вашему мужу, разумеется. Сэру Нексо.

– Нексо мой муж, да, но при чём тут глава семьи? – продолжала строить из себя круглую дуру мама Ибб. – Отродясь таких в нашей семье не бывало. Но если вам надобно побеседовать, то вон он, – торговка показала толстым пальцем в сторону супруга, – шепчется с нашим младшеньким. Вы и у нашего Гекто спросите, что надобно. И у Дасте, они вам ответят: и по цене ответят, и по доставке. Стойте, куда же вы, Виттория-Лара?

Проводя графиню Шеноя наигранно расстроенным взглядом, мама Ибб поудобнее устроилась на своём стуле и ласково поправила воротничок на платье заснувшей внучки.

Дитя весь пир строило глазки виночерпию из укрытия и что-то шепнуло тому на ухо, когда парень наклонился наполнить кубок Иммеле. Фин улыбнулся, но быстро стёр с лица улыбку и ушёл.

– Ройс? – мать призвала Дитя вести себя достойно, когда оно, сев на место и затолкав в рот кусок отбивной и рагу и выждав в нетерпении минут пять, похватало несколько яблок из корзины, вскочило с места и собралось удалиться, сказав, что хочет спать. – Ну, где это видано?

– Мам, мне надо, – замялось Дитя. – Правда.

Теабран удивился, услышав в голосе их высочества неожиданную нотку смущения.

– Подойди, – Иммеле поманила Дитя к себе и увела его за руку в сторону колонн. Теабран видел, как жена взяла лицо Дитя в ладони. Правда, их высочество сразу попыталось увернуться от материнской ласки, но, получив нежный поцелуй в щёку, было вынуждено признать, что битву за личное пространство проиграло, и приняло объятия.

– Спасибо, – смог прочитать по губам Теабран.

Воистину странный сегодня был день. Дитя никогда никого не благодарило, по крайней мере искренне.

– В таверну? – спросил король жену, когда она вернулась на своё место. – Куда ещё Рене может уйти так рано?

– Нет, – возразила Иммеле, отпивая из кубка, – наше Дитя устало. Наверное, колдовство Гезы ударило не только по тебе.

– И лечить его надо вином? Помнится, после того как я упал на площади, мне ты бутылку не давала. Их высочество слишком много пьёт. Я считаю, надо прекратить потакать этому пьянству. Рене заливает за воротник как сапожник.

– Жаль, что ты вспоминаешь о потребностях Рене, только когда речь заходит о бутылке, а не о войне.

– Иммеле, хотя бы не сегодня.

– Ты прав. Что было, то было.

Данка вместе с двумя десятками слуг едва успевала менять блюда и подносить господам фрукты. Спина болела от тяжёлых подносов, ноги горели огнём от усталости. До конца пира оставалось ещё часов шесть, а потом ещё надо подготовить комнаты гостей ко сну, натаскать в ванные воды, помочь переодеться. Едва ли сегодня будет время на отдых.

– Принеси ещё куропаточек, милочка, – привлекла её внимание графиня Мраморной долины.

– И яблок в карамели, можно сразу три? – окликнул её Дасте. – И зефирное пирожное для леди Имадеи, пожалуйста.

– Какой хрен разлил у моего стула вино? – ругался Адарих Корбел. Теймо, как виноватый, будто это был он, молча краснел и зажёвывал стыд черешнями в сахарной пудре.

– Ясна, ты ничего не съела, – тронул плечо принцессы Дасте Саэд. – Данка, тебя же так зовут? Поменяй-ка тарелку принцессе. Может быть, она хочет чего-то другого? Например, купаты. Они чудесны. Мой поклон вашей кухарке. Ясна, ты будешь купаты?

– Ой! – Влахос схватил Данку за локоть и поволок в сторону выхода. В коридоре было пусто. Дети Виттории-Лары шумели где-то вдалеке. Свидетелей не было.

– Пустите меня, пожалуйста, – девушка, пряча глаза, предприняла попытку к бегству. – У меня очень много работы.

Влахос только сильнее сжал её запястье и уволок к маленькой винтовой лестнице, ведущей в каморку с мётлами.

– Что вам от меня надо?

И снова слёзы обиды и предательства встали в горле комком. Он почувствовал, как она напряглась, вся скукожилась, зажалась, отторгая его прикосновения всем своим естеством.

– Пожалуйста, отпустите.

Послышались голоса.

– Ш-ш-ш!

Валеска и Флорестелла, прячась от брата, хихикая, шмыгнули мимо притаившейся парочки и убежали за угол. Влахос убрал с губ Данки ладонь. Его лицо, вопреки ожиданиям, не было грозным, как минуту назад, когда он одним взглядом отпугнул от себя чью-то придворную дочку, которая, узнав настоящий титул «влахоса» Ээрдели, пожелала угостить страдающего в разлуке с супругой князя виноградом.

– Данка? – он нерешительно положил руку ей на плечо. – Не убегай от меня.

– Не убегать? Те солдаты в Негерде… Они были хотя бы честны со мной, что я для них пустое место, о которое можно вытереть ноги, а вы? Лучше быть никем, чем чувствовать себя дешёвкой.

– Нам с тобой поздновато ли переходить на «вы».

– Самое время.

– Данка, послушай…

– Нет, – девушка скинула его руку со своего плеча. – Я знаю, что того пленного убили вы. Сеар мне рассказал. Сам он понял по следу от гарроты на его шее. Спасибо. Но впредь не подходите ко мне. В Туренсворде больше двух сотен слуг, и я думаю, кому-то, кроме меня, будет под силу приносить вам в покои вино. Если я вам хотя бы немного нравилась, вы выполните мою просьбу.

– Ты многого не знаешь, – он снова прижал её к стене, будто силой пытаясь внушить ей понимание своего положения.

– Да, не знаю, – Данка пожала плечами и грустно улыбнулась, пряча взгляд. – Я даже не знаю вашего настоящего имени.

Он убрал руки. Но прежде, чем она ушла, Влахос снова окликнул её.

– Я хочу, чтобы ты знала, – тихо произнёс он с такой натугой, будто каждое слово отдавалось болью у него в груди. – Я никогда никому ничего не говорил. Не слушай Дитя.

– А разве теперь это важно? – обернулась Данка. На Влахоса смотрела маленькая грустная девочка. – Вы князь Гирифора, я служанка, теперь всё стало на свои места. Мне нужно идти.

И она поспешила в тронный зал, где тут же принялась отчищать от пола кем– то разлитый перечный соус.

– А она и говорит: «Послушайте, но это же был мой дядя Вальдемар!»

Собравшиеся вокруг Дасте Саэда взорвались гомерическим хохотом.

«Какое непритязательное чувство юмора», – с досадой подумал Корвен, не оценив шутку старшего брата леди Нилы, полностью отвечающую вкусам придворных. Солидарный с ним сэр Виллем предложил камергеру в знак того, что разделяет его умозаключения, чокнуться кубками.

– Какой забавный молодой человек этот Дасте, – обмахивалась пушистым веером одна из раскрасневшихся от смеха придворных дам.

– И не говорите, – давилась смехом вторая, – даром что торговцы. Я чуть было не порвала от смеха свои лёгкие.

– Принцесса Ясна, – третья старалась привлечь постоянно шмыгающую носом над тарелкой девочку к общему веселью и шуткам, – принцесса Ясна, что же вы сидите, нос повесив? Сегодня такой прекрасный день. Хоть бы поздравили вашего дядю.

Ясна подняла глаза от нетронутой тарелки.

– Вы шутите?

– Какие уж тут шутки, милая? – на полном серьёзе продолжала дама. – Девушке в вашем положении следует быть учтивее с родственниками. Теперь от них зависит ваше благосостояние, а вы даже не поклонились, забились в угол. Нехорошо.

Ясна продолжала молча глядеть на наглую бабу.

– И не смотрите на меня так, милая, я о вас забочусь. Всё изменилось, ветер повеял большими переменами, и нам нужно с ними считаться.

– Он убил мою сестру, – тихо сказала Ясна, а пальцы её сжали салфетку.

– Король её не убивал, – закатила дама глаза. – Это сделали касарийцы, или Ночная Гарпия, кто как говорит. Но Вечера сама допрыгалась. Кто её просил седлать быка? Ну, оседлала, показала всем, что она не хуже любого мужчины, но кто её просил вставать во главе армии? Моё личное мнение, из-за неё Огасовар и проиграл. Было бы в ней меньше вздорности и прыти, сидела бы сейчас замужем за Альфредом…

– Альвгредом, – исправила Ясна придворную. – Его звали Альвгред. Альфред – послушник.

– Неважно. Я хочу, чтобы вы поняли, принцесса. Если хотите, чтобы у вас всё было хорошо, научитесь забывать прошлое и приспособьтесь. Посмотрите-ка на чету Ферро – вот где образец для подражания. А их дочери предпочли изгнание. Скажите спасибо, что вы сейчас не составили компанию своей сестре на дне Змеиной ямы. Всё благодаря доброму сердцу нашего нового короля, ведь если графы Полулунной башни и их ближайшие соседи решат поднять против него восстание и вернуть вашего отца, вы же понимаете, что с вами произойдёт? Или не произойдёт, если вы во всеуслышание отречётесь от отца и присягнёте дяде. Забудьте книги, милая, там ложь. Живите настоящей жизнью. А нет – вас в лучшем случае убьют, а могут и, между прочим, отдать в Миртовый дом, где никто не поверит в ваше благородное происхождение и где вы целыми днями будете задирать юбку перед потными мужиками с животами размером с пивной бочонок, а потом очень быстро подхватите срамную болезнь и умрёте, как шлюха.

Ясна вскочила, опрокинув стул, сама собой в её руке оказалась острая десертная вилка.

– Замолчи!

– Дамы?

Это был Дасте Саэд. Он быстро перехватил руку принцессы с зажатой вилкой и убрал опасный предмет до того, как его заметили охранники.

– Леди Малори, я могу на минуту украсть вашу милую собеседницу?

Леди Малори, которая ещё только начала понимать, что траектория, по которой принцесса секунду назад собиралась опустить вилку, заканчивалась прямиком в её шее, растерянно кивнула.

– Вот и замечательно, – улыбнулся самой широкой и невероятно подкупающей улыбкой молодой человек. – Принцесса, вы удостоите меня чести? – он галантно обернул руку Ясны вокруг своего предплечья и, не дожидаясь её разрешения, увёл на прогулку вдоль колонн.

– Она назвала меня шлюхой, – заплакала Ясна, быстро стирая слёзы.

– Я слышал, – попытался утешить её брат леди Нилы. – Придворные дамы могут с лёгкостью отличить оттенок сольферино от шарлаха, а шенойский шёлк – от шёлка кантамбрийского, но у них редко хватает мозгов, чтобы проявить тактичность. Впрочем, я уверен, она хотела вас обидеть, но вы же знаете, кто вы, и потому в ваших силах не поддаваться на такие провокации.

– Я не хочу вас слушать – вы предатель.

Дасте вздохнул и удержал пытавшуюся вырваться из его хватки руку принцессы.

– Что и говорить? Как и большинство графов, моя семья склонила головы перед вашим дядей, да. Не то чтобы мы этим гордились, но сестра поняла, что прояви мы упрямство, наша торговля пошла бы по ветру, а мы отдали нашей работе слишком много сил. И мы вняли её просьбе.

– Все вы думаете только о себе.

– И вам бы пора, – поучительно заметил молодой человек, и из его голоса будто исчезла та сладкая нотка, которая располагала к себе его собеседников. – Леди Малори тщеславная дура, но она права: гордым и верным быть хорошо, но у тех, кто думает о себе, голова остаётся на плечах значительно дольше.

Дасте развернул Ясну к себе и положил руки ей на плечи.

– Принцесса, вы милый человек, но вы живёте в иллюзиях. Вокруг вас мрак и полчища змей. Леди Малори сказала, что вы не составили компанию своей сестре в Змеиной яме, но это не совсем так. Вы сейчас в ней, только, в отличие от Вечеры, вы живы. Не научитесь выживать, будете лить слёзы или пойдёте на конфликт – её пророчество может оказаться правдой. Действуйте, исходя из ситуации, делайте то, что от вас требуется, чтобы выжить. И мы так делаем. Я люблю Мраморную долину. Она прекрасна летом, что очевидно для юга, но зимой, зимой наши земли напоминают настоящую сказку.

Большая чёрная рука сжала её ладошку. Ясна почувствовала, как в её руку буквально вталкивают какой-то твёрдый тёплый предмет.

– Сэр Саэд, принцесса? – без поклонов поприветствовал гуляющих Влахос.

– Князь? Какой чудесный приём, – улыбнулся Дасте, будто весь вечер только и ждал возможности поприветствовать предводителя Ловчих.

– Без сомнения, – ответил Влахос, но его цепкий взгляд будто выискивал в лицах графа и принцессы малейшее подтверждение своим подозрениям.

Дасте снова просиял широкой улыбкой.

– Помню, последний раз мы были на таком прекрасном пиру, когда пятеро наших ахалтекинок разом ожеребились и на свет появились пять новых лошадок, и все перламутрово-белой масти без единого пятнышка. Самая редкая, между прочим, порода. Наш клиент тогда так радовался тому, что купил трёх кобылок, что закатил праздник на трое суток, представляете? И потратил на него больше, чем на саму покупку лошадей.

– Вот как?

– Ох! – В наследника Ревущего холма со всего разбегу врезались играющие в догонялки Дункан и Бентон, которые вдруг поняли свою ошибку и застыли с почтительной робостью.

– Я вот что подумал, – задумчиво произнёс торговец, провожая убегающую в двери детвору взглядом, – может быть, нам стоит подарить королю парочку ахалтекинок, когда они подрастут? Уж у кого, а у короля в конюшне просто обязаны быть хотя бы два таких чудесных экземпляра. Только кормить их надо особым овсом, чтобы желудки у них не болели, и никакой репы.

– Ценная информация.

– А ещё я как раз говорил принцессе Ясне, как же хорошо жить в Туренсворде. Здесь чудесный климат, как раз подойдёт для лечения экземы отца. Горный воздух, он очень полезен. Вы и сами знаете, вы же выросли среди горных круч.

– Прошу прощения? – не понял Влахос.

– Я надеюсь, вы составите мне компанию завтра утром? Я собираюсь прогуляться на местный рынок. Мне очень бы хотелось услышать ваши рассказы о Гирифоре и о ваших знаменитых изумрудах. Это же один из них сияет в статуе Веньё на площади Агерат? Изумительный цвет. И правда ли, что небо над заливом действительно горит огнями каждую ночь? Ах, надо же, Ээрдели ушёл, и не попрощался, – Дасте повернул вроде бы даже искренне раздосадованную гримасу к принцессе. – А казалось, такой интересный собеседник. Ну что же, принцесса, и мне пора идти. Я обещал принцу Дункану рассказать о Тюльпане. Удивительный скакун. Дитя ночи и холодного вихря. Настоящий шедевр. А вы подумайте над тем, что я вам сказал.

С этими словами, улыбаясь, как сто торговцев пряностями, Дасте Саэд удалился.

Ясна разжала ладошку. В её руке лежала маленькая серебряная монета с чеканным изображением трёх скрещённых стрел между башен.

Пир продолжался до поздней ночи. Было съедено и выпито всё, что можно было выпить и съесть, пришлось вынимать угощения даже из кладовых. Недоеденными остались только блюда из боевых быков, их мясо оказалось жёстким и волокнистым, что не было оценено придворными.

В тронном зале после гостей наблюдался настоящий свинарник и горы посуды вперемешку с остатками еды и шелухой с косточками от ягод. Усталые слуги медленно убирали тарелки и подметали полы, музыканты тихо сопели по углам в обнимку со своими инструментами, кто-то, судя по голым мужским и женским ногам, кувыркался под слетевшим с креплений белым агдеборгом, двое вусмерть пьяных придворных тихо играли в «Карточного гуся», кто-то под надзором Гарая блевал в подставленный горшок. Король сидел на троне, уронив лицо в ладони.

– Может быть, вы пойдёте в покои, ваше величество? – мягкий голос Данки выдернул его из дрёмы. Она поклонилась.

– Что?

– Ваши покои, ваше величество, они готовы. Скоро рассвет. Вы бы поспали.

Теабран медленно кивнул.

– Да, пожалуй. Иммеле?

– Уже спит.

– Что ж, ладно.

– Вас проводить?

– Нет-нет, я помню дорогу.

В коридорах было тихо и безлюдно, если не считать Молчащих, которые продолжали стоять на своих местах, как статуи Нежити. Люди… После того, что он видел на площади, он уже не был уверен в том, что под этими зеркальными масками скрывались человеческие лица.

В замке, несмотря на обилие горящих повсюду свечей, было неуютно и холодно. Хотелось юркнуть под бочок к жене и прижаться щекой к её груди, но вряд ли она его к себе подпустит. Не теперь. Да и выпила она изрядно, а потом залила вино успокоительными – теперь проспит до следующего вечера. А о поиске покоя и понимания в объятиях матери и думать не приходилось.

От мыслей о собственном одиночестве, густом и холодном, как мрак в холодной пещере, Теабрана отвлёк непонятный шум. Будто там, впереди, где находились покои его детей, некто перетаскивал что-то тяжёлое.

– Тихо!

– Сюда его!

– Осторожнее! Да, осторожнее же говорю, не уроните.

– Уберите! Уберите отсюда эту мразь!

Последним кричало Дитя.

«Ройс?» – растерянно подумал Теабран.

Он поспешил подойти к повороту, но из-за угла выходить не стал, спрятавшись во мраке коридорного закутка. То, что он увидел, заставило его на мгновение потерять дар речи.

Из покоев Дитя трое слуг выносили обёрнутое в полотно тело, тяжёлое и податливое каждому движению, как шарнирная кукла. Это абсолютно точно был покойник – Теабран увидел, как из простыни, которую в полумраке он сначала принял за белый агдеборг с огромной алой лилией, свисала бледная рука со следом от ожога под мизинцем. Точно такой же ожог он видел сегодня у одного из виночерпиев. Того, что постоянно крутился рядом с Дитя… Теабран испугался.

– Уберите… – скулило, опустившись на корточки у стены, всё ещё чумазое высочество, укутанное по самый подбородок в плотный кокон толстого покрывала, стянутого с кровати. – Закопайте! Закопайте или бросьте в Руну! Мне всё равно!

Растрёпанные белокурые волосы были испачканы красными брызгами, а в руке… в руке Дитя сжимало нож, подаренный утром постулианой, весь покрытый кровью, от кончика до рукояти.

Глава 22 Заклинательницы огня

– Сента, не отвлекайся.

В комнате дочерей Тонгейра было морозно, как на дырявом чердаке, и неуютно, только свеча на письменном столе служила девочкам источником света и тепла. Свеча была длинной, красной, а пламя – мятущимся и странно ярким, намного ярче, чем огонь от обычных свечек в замковой кирхе, которые горели мягким рыжим светом. У стены на жёрдочках с цепочками на лапках сидели, заинтригованные тем, что происходило на столе, два отборных сокола по имени Таван и Сирша, которыми сёстры травили мелких птичек весной, и говорливая пустельга Хинни, которая постоянным клёкотом комментировала наблюдения.

– Мама, я не могу, я устала. У меня уже глаза болят, – фыркнула девочка, убрав руки от трепещущего огонька и скрестив их на груди в знак протеста против требовательности матери, но потом их сразу убрала, вспомнив, что любой неосторожный жест или ненароком брошенный взгляд могут привести мать в настоящую ярость.

Пламя свечи быстро начало тускнеть и приобрело привычный спокойный оранжевый цвет.

– Хочешь научиться управлять своим даром – будешь тренироваться, пока не ослепнешь от огня, – сардари отложила книгу и угрожающе посмотрела на дочь. Круглое лицо Сенты мгновенно растеряло дерзость, побледнело, а маленькие губки задрожали, но уступать секундной слабине против воли матери в этот раз она не собиралась.

– Но ты ошиблась, мама, ты же сама видишь – огонь не слушается меня. У меня нет твоего дара, учи лучше Астуру!

Меганира подошла к бунтующей дочери. Прямая и грозная, нависла над ней.

– Ошиблась?

Не дожидаясь ответа, она дала Сенте пощёчину и властным резким жестом указала на свечу.

– Только у тебя этот дар и есть. Работай!

Сента схватилась за щёку и заскулила.

– И не смей реветь, – процедила сквозь зубы Меганира, не собираясь утешать обиженного ребёнка. – Ты – моя старшая дочь, будущая Дочь Трона, а не кухарка или портниха. Прекрати! Дура.

Сента затихла, молча глотая слёзы обиды. Астура с плохо скрываемым наслаждением от унижения сестры посмотрела на Сенту, ехидно улыбнулась и вернулась к разложенным на столе гадальным картам.

– Я принёс водяники. Куда поставить? – Это был Улли, послушник, служивший в кирхе при Таш-Харане – маленький озябший юноша лет шестнадцати, с ног до головы замотанный в грубый шерстяной камай поверх перевязанной серым монашим поясом рубахи. На его плечах всё ещё лежали снежинки.

Сардари молча указала на стол между дочками и вернулась в кресло.

– Ну, и стужа сегодня – ужас, – монах, шмыгнув носом, поставил одну из глиняных пиал с ягодами на стол и сел в свой угол под закрытым на перекладины окном, где его ждал потрёпанный «Четырёхлистник». – И, главное, осень, а что же будет зимой? Думал, мы с отцом Эмре продрогнем до костей, пока обдерём все кусты. Вы угощайтесь. Сейчас самая пора водяники. Вкусная, хоть на варенье без патоки. Я у Нергуй-Хаан с трудом две пиалки отобрал. Всё на вино забрать хотела. И ты бери, – он протянул сидящей рядом за рукоделием Надашди вторую пиалу, полную ягод.

– Спасибо, – кивнула служанка и взяла пару водяник.

– Представляете, сардари, – продолжал послушник, отряхиваясь от снега, – а на болоте опять кто-то убивает деревенских. Нашли с отцом Эмре два тела на опушке у Красной Ели. Девочки лет по десять, может, двенадцать. Наверное, тоже пошли по ягоды. Надо сказать Гзар-Хаиму, пусть со своими снова пошукает. Волки, наверное. Вот же напасть. Проходу от них нету, и чего только к людям лезут? В лесах же живности-то полно. Хочешь – заяц, хочешь – олень, а они девок заели. Совсем же малые. Мы их в часовне отпели, омыли, а родителям-то что теперь?

– Других родят, – без какого-либо сочувствия пробормотала Сента, вытирая заплаканные глаза.

– Родят, – подтвердила Астура, вытянув из колоды гадальную карту и приподняв бровь, будто изображение на ней открыло ей великую тайну бытия, которой была достойна только она.

Улли вздохнул и обменялся с Надашди печальными взглядами; впрочем, за два года своей службы у самрата он и не ожидал проявления какого-то сочувствия хоть у одной из его дочерей.

– Надашди, – сардари, равнодушная к причитаниям монаха о печальной доле сельских девок, взяла переплетённую травлёной кожей и тканью книгу, – налей ещё сивухи. – И добавила: – Всем.

Служанка перестала штопать кашемировый капор Сенты.

– Но самрат приказал не давать её дочерям.

– Самрата здесь нет. Неси.

Надашди подошла к почти невидимому во мраке столу в самом углу и нащупала высокую бутылку. Вдруг за её спиной вспыхнул магический всполох, и каменная стена напротив неё озарилась ярким светом. Стало видно и бутылку, и поднос, и перевёрнутые кверху донышками кубки.

– Ой!

Соколы подпрыгнули на своих жёрдочках и недовольно забили крыльями. Пустельга запищала.

Никто, кроме них и Надашди, не вздрогнул от внезапно вспыхнувшего пламени, только Сента скуксилась, надулась, отчего стала ещё больше походить на обиженную выдру.

– Спасибо, сардари, – кивнула служанка, стараясь сохранять спокойствие, хотя всё ещё не привыкла к тому, что огонь в стенах Таш-Харана делал всё, что приказывала ему эта женщина.

Меганира снова шевельнула указательным пальцем, и пламя свечи, безуспешно до этого терзаемое старшей дочерью, успокоилось. Комнату поглотил привычный неприятный пещерный полумрак.

Служанка поднесла кубки хозяйке и её дочерям. Улли от напитка отказался.

– Извини, Дни воздержания, – пожал он плечами. – Ещё неделя. Не хочется получить от отца Эмре палкой по хребту.

– Тебя всё ещё тревожит то, что ты здесь видишь, Надашди? – спросила Меганира, принимая свой кубок. – Знаю, что тревожит. Вижу. И ещё я знаю, что ты разделяешь мнение моего мужа насчёт таких женщин, как я.

– Каких женщин? – служанка притворилась, что не понимает, о чём идёт речь.

– Не строй из себя идиотку, ты ею не являешься. Таких женщин, как ведьмы, ворожеи, колдуньи – Дочери Трона.

– Прошу прощения, сардари, – уличённая во лжи, Надашди потупила взгляд. – Но вы же знаете самрата. Если бы я сказала иначе, он бы меня уже казнил.

Взгляд Меганиры изменился, как если бы на дне того океана, который бушевал в её глазах, шевельнул чешуйчатым хвостом спящий подводный монстр. Лицо её приобрело лукавое выражение.

– М-м, я так не думаю, – сардари отложила книгу и изящно подпёрла расписанный золотыми полосками подбородок рукой. Покрытое белилами лицо с яркими глазами выражало довольство с оттенком горькой ярости. Надашди поборола в себе чувство неприязни от скользящего по её лицу проницательного взгляда. – Сядь, – сардари взглядом указала Надашди на небольшой табурет рядом с собой. Надашди растерялась.

– Я не могу сидеть в присутствии… хозяев, – запнулась она, глядя то на надменную сардари, то на Улли, будто слово слуги Единого Бога могло изменить волю Меганиры. – Только… только на полу.

– А сегодня в присутствии хозяев ты будешь сидеть на табурете, – настояла сардари, чуть повысив голос. – И ты плохо изображаешь смущение. Сядь.

Надашди села. Через секунду раскрашенное, как у языческого божества, лицо Меганиры оказалось в миллиметре от лица служанки. Дыхание касарийской царицы пахло непонятной травой и чем-то приторным, ужасно приторным с примесью соли.

– У тебя удивительный цвет глаз, ты знала?

Надашди повертела головой.

– Лиц замужних касарийских женщин не видно, но глаза… Они важнее губ, скул, подбородка. В них есть всё, что нужно знать о человеке. По глазам можно узнать девственницу и убийцу, вора, извращенца или святого. За всю свою жизнь я повидала много глаз: голубых, зелёных, умных, глупых, переливчатых, как морская раковина, и стеклянных, как у кур, глаза влюблённых, приговорённых к смерти, и полные надежды, глаза пьяниц и дешёвых потаскух, принцесс, служанок, злых детей…

– И что вы видите в моих глазах?

Меганира замолчала и внимательно вгляделась в глаза служанки.

– Я вижу ложь.

Улли отвлёкся от книги и замер, не успев раскусить заложенную за щёку водянику. Сента и Астура переглянулись. Порыв ветра снаружи с грохотом опрокинул что-то тяжёлое, послышалась кабацкая брань и проклятья.

– Но я вам не вру, – в голосе служанки прозвучал испуг.

– Мне – нет. – Меганира взяла поднесённую пиалу и съела ягоду. – Расскажи о своей злобе. Расскажи о своём муже.

Плотная шкурка спелой водяники щёлкнула на её зубах, как хрупкие косточки, будто женщина ела не ягоды, а что-то маленькое и живое. Сок окрасил выбеленные губы сардари в алый цвет.

– Почему вы думаете, что между ними есть что-то общее?

Меганира молча улыбнулась, но глаза её оставались сосредоточенными.

– Разве это интересно? – Надашди поймала себя на мысли, что отдала бы что угодно, лишь бы услышать, как её зовёт на кухню Нергуй-Хаан – хоть мыть посуду, хоть оттирать пол от блевотины, за чем угодно.

– Если я спрашиваю, значит, есть, – голос Меганиры, низкий и хищный, прозвучал так, будто его обладательница приготовилась обернуться дикой рысью. – Как его звали?

– Кахаан. Мы жили…

– Я знаю. Расскажи о нём. Каким он был.

– Плохим. Жестоким. Он меня бил.

– Этим в Касарии никого не удивишь. Женщины этих земель веками живут побоями от отцов, братьев и мужей. И потому я вижу, что злит тебя не это. Что ещё?

– Ничего, – повертела головой Надашди. Струйка пота скользнула у неё по спине.

Злые глаза сардари уставились на низ живота служанки, заставив ту неосознанно закрыть его руками, как от колдовства.

– Я вижу нерождённое дитя.

Лицо Надашди застыло, как маска. Если бы не белила, даже в тёплом свете свечи было бы видно, как кровь отхлынула от её лица.

– Откуда вы знаете?

– Ты ещё чему-то удивляешься? Ох, как ты часто задышала. Я вижу многое из того, что скрыто от взора обычного человека, Надашди, поэтому не советую мне врать. Почему ты не рожала?

– Меня ударили, – тихо ответила девушка, смущённо глядя на живот, будто в нём был весь её стыд, боль и унижение. – Я его потеряла. Срок был небольшим.

– Я вижу мужскую руку.

– Зачем мне что-то говорить, сардари, если вы всё видите и так? – Надашди вспыхнула негодованием.

– Затем, что тебе это доставляет неудобство. Сента, я всё вижу.

Девочка опомнилась и снова скрутила пальцы в магическом знаке над пламенем свечи. Лоб её вспотел от усилия придать огоньку особенную форму, яркость и цвет, но пламя только беспокойно дёргалось, как от сквозняка.

– Будешь сидеть так близко – сожжёшь себе лицо, – сухо предупредила мать. – Впрочем, когда ты выйдешь замуж, ты всё равно закроешь его белилами и краской. А с твоим лицом тебе это пойдёт только на пользу.

– Я могу идти? – спросила Надашди, надеясь услышать «да». – Нергуй-Хаан просила меня помочь ей с подготовкой к ужину, я обещала.

– Нергуй-Хаан раньше справлялась без тебя и подождёт, – белое лицо с ведьмиными глазами снова повернулось в её сторону.

– Коня Гзар-Хаима ещё надо помыть от пены. Он меня просил сделать это к ужину, а я и так задержалась из-за…

– Конь тоже подождёт, как и Гзар-Хаим.

– Но если конь не будет готов вовремя, он меня ударит.

– Не преувеличивай, – улыбнулась Меганира, – Гзар-Хаим тебя никогда не бьёт, в отличие от других служанок. Ты нравишься ему.

– Сардари, пожалуйста. Мне правда нужно идти.

Меганира подняла руку в знак того, чтобы служанка замолчала.

– Впрочем, не ему одному. О, только не делай вид, что ничего не понимаешь. Мой муж. Он благоволит тебе.

– Это не так.

– Он всюду следует за тобой, даёт распоряжения, с которыми справятся любые другие слуги, расспрашивает о тебе, следит – мой муж хочет тебя. В самом грязном смысле.

Надашди растерялась, теперь уже по-настоящему.

– Совсем скоро он позовёт тебя к себе в покои.

Из окна будто повеяло стужей.

– Нет.

– С чего бы это? Мой муж получает всех женщин, которых пожелает видеть на своём ложе.

– В этот раз ему придётся отказаться от своих намерений.

– Ты собралась ему отказать? Служанка – самрату?

– Я – вдова. Таков закон.

– Можно подумать, моего мужа это когда-то останавливало. Что ж, откажи ему, и окажешься на плахе, а скорее всего – с раздвинутыми ногами, привязанная к кровати под Тонгейром, а если после этого всё-таки родишь девчонку – тогда и на плахе.

– Неужели он настолько жесток?

Сардари засмеялась, смех получился какой-то неестественный, и от того ещё более жуткий.

– Однажды мой муж вырезал всех мужчин в деревне у подножия Китореса просто для того, чтобы согнать в Таш-Харан всех местных юных дев, а потом обесчестил их всех, одну за другой. Те, кто не понёс от него плод сразу, были изнасилованы повторно, и опять, и опять, пока не забеременели. Кому повезло с первого раза, были обласканы до родов, кто плод потерял – были сразу казнены, кто разродился девкой – или убиты, или отправлены восвояси, что, по сути, то же самое, а кто родил мальчика (а их оказалось всего двое, и дети вскорости погибли, потому что родились слабыми), также отправились на плаху. Но не волнуйся, Тонгейру ты нравишься, поэтому насиловать тебя он пока не станет. Повторю – пока. А вот я вполне могу тебя покалечить, если захочу.

– А вы хотите?

– Пока нет. Но я не знаю, что будет завтра. Ты, как вижу, молода и, насколько мне известно от Нергуй-Хаан, здорова, и потому вполне можешь разродиться здоровым карапузом. Может быть, я подожду и прикончу вас обоих позже. Посмотрим. Мне это не впервой, и моя рука не дрогнет, обещаю. Видишь ли, когда-то, когда одна из девок Тонгейра родила-таки здорового крепкого мальчишку, и муж спрятал её от меня в одной из деревень, мне пришлось приказать перебить всех тамошних младенцев мужского пола и их матерей в назидание. Да, такое было. А может быть, я тебя помилую – не знаю. Я…

Комнату вдруг озарила ярчайшая огненная вспышка. Языки пламени, десятки языков хлестнули в разные стороны, лизнув лицо Сенты, стены, потолок. Огонь был настолько обжигающ, что свеча в одно мгновение оплавилась до половины и растеклась по скатерти бурыми потёками.

– Ой! – Сента схватилась за лицо и заплакала. – Ой, больно!

– Дура! – мать, забыв, чем собиралась продолжать запугивать Надашди, отшвырнула книгу и с силой оторвала руки дочери от её лица, оценивая ущерб. Кожа, это было видно даже в полумраке, покраснела, часть левой брови сгорела, а на её месте оказался красный воспалённый рубец с прилипшими к нему опалёнными волосками.

– Ничего страшного, – сардари оттолкнула от себя изуродованное лицо дочери, как отбрасывают испорченный фрукт. – Лёгкий ожог, только бровь опалила. Улли, отведи её на кухню, пусть Нергуй-Хаан даст ей настойку арники. И проследи, чтобы эта идиотка её не выпила, а протёрла ожоги! И по какой такой воле богов дар оказался у тебя, а не у твоей сестры?

Сента обиженно захныкала и убежала. Послушник, преследуемый неприятным взглядом Астуры, последовал за ней.

– Знала, что так будет, – девочка пожала плечами и выложила перед собой три карты. – Утром разложила «Подкову», и у сестры выходила травма.

– Дар заклинателей огня! О! – Меганира опустилась в кресло уже без того змеиного изящества, которым всего секунду назад сквозил каждый её жест, словно проступок неумехи-дочери вдруг сорвал с неё какую-то маску, явив свидетелям вместо уравновешенного неземного существа, полного выдержки и холодного гнева, настоящую ведьму, исполненную пышущей огнём ярости. – В роду Дочерей Трона он передаётся через поколение от бабки к внучке! И по какому только нелепому стечению обстоятельств он вдруг открылся у моей старшей дочери вместо будущей внучки?! – тонкие полосы вместо бровей сомкнулись на переносице, придав белому лицу выражение особенной злобы. – И ладно бы Астура, но Сента! Ни капли мозгов! В её глазах огонь, но управлять она им не умеет! В её возрасте я зажигала свечи, тушила костры взглядом, а она не может даже сделать пламя чуть ярче, не устроив пожар. Надеюсь, когда-нибудь она полезет сама растопить камин и загорится! Можем быть, хотя бы тогда она научится управлять огнём, чтобы не сдохнуть?!

– Разве не жестоко так говорить матери о своём ребёнке? – вскочила с места встревоженная Надашди, но потом медленно села, не выдержав тяжёлого взгляда хозяйки замка. – Прошу прощения, сардари.

– Ребёнок… – хмыкнула Меганира, будто речь шла не о её дочери, а о скотине в хлеву. – Именно так моя бабушка когда-то и научила меня подчинять пламя моей воле. Подожгла моё платье. У меня до сих пор остались шрамы от ожогов на ногах. А мне было всего семь. Мы не дети. Мы Дочери Трона. А ты, похоже, и понятия не имеешь, что это значит, не так ли?

– Я о вас слышала, – возразила Надашди. – В деревне болтали.

– В деревне болтали. Дура. Даже Улли знает больше твоего. А ведь его вера вообще призывает сжигать таких, как мы! – Меганира осушила свой кубок и кинула его в огонь. – Дочери Трона – древнейший род могущественных ведьм, которых сравнивали по силе разве что с дикими племенами белоглазых эллари, которые ради получения дара оставляли своих детей на усмотрение Чарны, – Меганира не отрываясь смотрела, как полыхает пламя огарка свечи. – Решит раскрыть их дар – оставит в живых, нет – вырвет сердце. Неудивительно, что магов среди эллари существует так мало, но мы!.. Дочерей Трона ещё меньше, впрочем, в нас тоже есть кровь белоглазых колдунов. Мы рождаемся другими, отличными даже от эллари, которые видят мир сквозь туманную пелену видений и намёков, общаются с духами и узнают будущее у безликого шёпота. Моя мать могла вызывать шторма и снежные бури, бабушка усмиряла диких вепрей и медведей. В моём роду были и такие, кто звуком собственного голоса мог заставить сердца остановиться. Мои предки женского пола обладали удивительными талантами и возможностями, немыслимыми для ограниченного ума обычного человека.

– Только женского? – переспросила Надашди.

– Конечно. Откуда ж у мужчин нашего рода взяться дару, если мы их изводили?

– В каком смысле? – служанка не была уверена, что правильно поняла слова сардари.

– Сразу при рождении, – вздохнула уставшая от недогадливости служанки Меганира. – Ядом, топили, как котят, кто как. Я, например, предпочитала подушку и кинжал. Ты не найдёшь ни одной книги о роде Каррго, где упоминалось бы хоть одно мужское имя, кроме имён наших мужей, разумеется, и умерших мальчиков.

– Но зачем вы их убиваете? Детей любовниц – я ещё могу понять, но ваши собственные дети. Почему?

– Ты всё-таки ничего о нас не знаешь, наивная деревня, – Меганира поправила широкий серебряный браслет на запястье. – Потому что мы Дочери Трона – род сардари, которые правили Касарией едва ли не с момента раскола Норинат. Наша корона и власть передавались только дочерям. Да, в нашем роду бывали мальчики. Конечно, уж куда без них? Но история моей семьи научила нас от них избавляться, как избавляются от занозы. У моей прапрабабушки Нейны, к примеру, был сын, милый-милый Хайм-Гууз, которого она решила оставить вопреки правилу рода и воле своей матери. Черноволосый, красивый и умный мальчик. Когда подрос, он, снедаемый страхом перед её даром заклинательницы огня и, конечно же, завистью, объявил её ведьмой и попытался проткнуть кинжалом во время мятежа. В этот момент её любовь к нему внезапно испарилась, уступив место голосу крови. Она разбила его восстание, подвесила сына на крюках за рёбра и отправила на костёр, зажарив, как свинью. Это был первый и последний мальчик рода Каррго, который пережил младенчество. Мои предки избавлялись от своих мальчиков, я – от своих и от бастардов мужа. У женщин рода Дочерей Трона нет сочувствия к мужчинам. Атрофировалось со временем.

– Так вот что это за урны в покоях самрата, – страшная догадка озарила лицо Надашди. – Это прах.

– Сыновья Тонгейра, – подтвердила её мысли Меганира. – Наяр, Ройхо, Димак, Кирьян, Фейран, Салман – так он их зовёт, говорит с ними. Но для меня это не дети. Лишь те, кто мог отнять трон у моих дочерей. Слышала, что произошло в Ангеноре? Бастард короля, который жил у чёрта на рогах, вдруг явился в Паденброг и забрал себе власть. Не отдам.

– И самрат не отомстил вам за убийства? Он же знает, что это вы?

Смех сардари прозвучал страшнее, чем любая угроза.

– Конечно, знает, дура. Я сама ему сказала. Но мне он вреда не причинит, даже если очень этого захочет. Он уже пытался, и не раз, и ничего не вышло. Увы! О, вижу твоё замешательство. Но нет, не спрашивай Нергуй-Хаан, старуха накормит тебя байками. Если тебе интересно, я расскажу тебе сама, что и почему. Хочешь?

– Хочу.

– Хм. Сколько интереса. Ну что же? Слушай. Ты знаешь, отчего вообще мой драгоценный муж всем своим существом ненавидит ведьм?

– Он говорил про Единого Бога и его волю.

– Вздор! – от резкого движения руки Меганиры огарок свечи вспыхнул и загорелся ярче факела. – Ерунда и сказка для ушей наивных девок. Мой муж не настолько верующий человек. Жил бы по правилам «Четырёхлистника» – стал бы монахом. Нет. Мой муж ненавидит всех ведьм из-за меня. Меня одной. Видишь ли, служаночка, когда он был совсем ребёнком, его отец сверг с трона мою мать Исидею и утопил её в озере Нетающего Льда, а меня взял к себе на воспитание, чтобы отомстить покойнице, которая его отвергла. Мы выросли с Тонгейром вместе, и если я его видела отпрыском врага, то его со временем угораздило в меня влюбиться, и когда мы выросли, он сделал мне предложение. Не скрою, мне было приятно наблюдать, как он мучается, когда я, как и моя мать его отцу, ответила ему отказом. И что же сделал после мой отвергнутый Тонгейр вместо того, чтобы разозлиться и отправить меня с камнем на шее туда же, в озеро? Он обратился к местной эллари, которая за определённую оплату своих специфических услуг провела над ним обряд, благодаря которому той же ночью, по его собственным рассказам, он очнулся в некоем загадочном лесу с почвой из сухой глины, с деревьями без листвы, чья кора раздирала кожу, стоило к ней только прикоснуться, с двумя лунами на небосводе, и там, он встретил её. Шестирукую, богиню без лица, которая взамен на его желание, чтобы я полюбила его в ответ, просила всем хорошо известную оплату. Конечно же, мой муж согласился отдать Чарне что угодно взамен на мои чувства, но в слепоте своей наивности он не заметил одного подвоха. Видишь ли, Надашди, если бы Тонгейр читал побольше книг, то знал бы, что нет действия глупее, чем попытаться приворожить колдунью. Это всегда оборачивается против желающего. Всегда, без исключений. Таким был и этот случай. Едва возвратясь из небытия той ночи в Зачарованном лесу, мой будущий муж понял, что получил не то, что хотел. Я осталась к нему так же равнодушна, как и была, хотя сразу ведьминым чутьём учуяла, где он был и зачем, и могла с ним поиграть, если бы желала. А Тонгейр, о, Тонгейр с той самой ночи воспылал ко мне такими сильными чувствами, что не мог найти от них покоя, и не может до сих пор. Он и рад бы уже избавиться от них, убив меня, но узы Чарны не разрушит смерть. Он любит меня и будет любить, пока не сдохнет сам, и ему от этого плохо. Он пытался избавиться от пут, причинив мне вред, но больно становилось и ему, и он ничего не может с этим сделать. Поэтому с тех самых пор я делаю, что хочу с ним, с его ублюдками, а он извивается от мук ненависти за собственное бессилие и ищет утешения у любовниц, по-прежнему видя в каждой из них меня. Вот поэтому он не любит ведьм, Надашди, а не из-за книжки.

– Это ужасно.

– Лично мне его не жаль. Виноват он сам. А трон, трон Касарии вернётся к его дочерям, хочет Тонгейр этого или нет, и Гата при свете солнца восстанет из руин. Я обеспечу это. Точка! И карты об этом говорят, – сардари показала ладонью на младшую дочь. – Пусть Астура и не заклинает огонь, но даром предсказания кровь Каррго её не обделила. Карты, руны, внутренности животных, воск. Правда, милая?

Девочка, польщённая похвалой скупой на добрые слова матери, кивнула.

– Что они говорили? Повтори ей.

– О возвращении, – затараторила маленькая гадалка, будто распираемая изнутри знаниями о виденном грядущем. – Женщина, возвращение, родное лоно. Я делала расклады несколько раз, и всегда выходит одно и то же. Женщина, возвращение, родное лоно и ещё огонь! Всюду огонь! Трон вернётся к маме. Я это видела. И видела в огне от свечи на полнолуние. И руны это подтвердили. А они никогда не врут. Хочешь? Хочешь, я погадаю и на тебя?

Большие и круглые, как плошки, глаза в обрамлении коротких светлых ресниц не моргая уставились на служанку.

Надашди в недоумении смотрела на Меганиру.

– Ну? – ждала Астура. – Гадать?

– Нет, не нужно, благодарю, – отказалась Надашди и попыталась было встать, но Меганира властным жестом заставила её вернуться на место. – Правда, не стоит. Я… Здесь нет ничего интересного.

– Давай, – сардари кивнула дочери. – Открой нам то, что скрыто.

– Тогда руны!

Девочка схватила лежащий на углу стола шёлковый мешочек с гадальными рунами, что-то прошептала и бросила на стол три агатовых камешка с выгравированными изображениями. Синие, как штормовое море, глаза сардари и точно такие же глаза Астуры изучающе посмотрели на изображения.

– Мама… – улыбнулась девочка, и улыбка её оказалась такой же неприятной, как и у Меганиры. – Мама, ты была права, она – лгунья.

Глава 23 Закон есть закон

– «Булла кардинала Таллиция, именуемого Первым и святочтимого матерью единой правой веры церковью Святой Благодати, епископа Севера и Юга, викария касарийской епархии…» Это набор слов или мне надо вдуматься? – спросило Дитя, пробежав глазами по тексту в свитке.

– Изволь ознакомиться, – процедила сквозь зубы леди Улисса, не утруждая себя лишними объяснениями.

– При первой же возможности, – съехидничало Дитя и сунуло свёрнутый документ за голенище сапога.

– Вы только посмотрите, как оно позволяет себе поступать с документами прелата! – прошипела старуха, садясь на лавку рядом с Теабраном с таким видом, будто учуяла неподалеку от себя кучу навоза.

– Оно всё слышит, бабуля, – Дитя плюхнулось на соседнюю лавку под опадающей бугенвиллией и сладко потянулось, хрустнув костяшками пальцев, затем повертело головой и достало из-за спинки скамьи початую винную бутыль, которую припрятало здесь накануне. Но едва горлышко с остатками оплётки коснулось губ их высочества, как Теабран выхватил спиртное и сунул подоспевшему слуге.

– Может быть, уже хватит? – рассердился король. – Бутылку ты берёшь в руки чаще, чем книги или перо!

– В Конквилактории, знаешь ли, отбивают желание обращаться и к тому, и к другому. – Дитя цокнуло язычком вслед стремительно удаляющейся выпивке. – Ты же понимаешь, что для меня не проблема достать ещё?

– Вообще-то теперь проблема, – отрезал король, вернувшись к стопке документов, которые намеревался рассмотреть и подписать во время отдыха на свежем воздухе. – Я уже дал распоряжение, чтобы тебя больше не пускали в винные погреба, иначе тот, кто нарушит этот приказ, получит тридцать ударов плетью. Ты больше не будешь пить в стенах этого замка. Отныне не по своей воле, но по моей ты прекращаешь пьянствовать в стенах Туренсворда.

– Тогда мне повезло, что в Паденброге находится около полусотни таверен.

– С сегодняшнего дня ты не зайдёшь даже в самый дешёвый кабак, – заверил Дитя Теабран. – А попросишь хоть у какого-то спящего под мостом забулдыги бутылку или пинту в самой мелкой харчевне Нижнего города – мне доложат, не сомневайся, и поверь, тебе не понравится то, что за этим последует.

– Уже не терпится узнать, что же ты со мной сделаешь, – брызнуло смехом Дитя, но глаза его наполнились злобой. – И с чего вдруг, позволь спросить, такие репрессии? Что-то не припомню, чтобы раньше кого-то волновало моё увлечение вином.

– Ройс, перестань, – Иммеле отложила вышивку и положила руку на локоть их высочества. – Давай не сегодня.

– Почему? – упрямилось порядком раздражённое Дитя. – Сегодня разве какой– то особенный день? Нет, мама, пусть он ответит.

– Потому что раньше тебе было возможно перечить своему отцу, но теперь ты не можешь перечить королю.

– Мы живем в Паденброге всего ничего, и отец угрожает мне физической расправой уже второй раз. Здешняя земля выделяет какие-то особенные испарения? Нет, мама, правда, пусть скажет. Пусть сообщит человеку, который отвоевал для него корону, что ему теперь нельзя удовлетворять свои небольшие потребности так, как ему этого хочется. Мне казалось, мои заслуги стоят того, чтобы позволить себе немного вольностей, разве нет?

– Ройс, лучше молчи, – прохрипел король.

– А то что? Я до сих пор хромаю, папа. Мне больно, а с вином мне легче.

– Тогда хромай к Алмекию или Гараю, – фыркнул король, – но пить ты больше не будешь! Разговор окончен.

– Тогда я могу хромать отсюда? Мне же ещё нужно изучить буллу кардинала Таллиция, именуемого Первым и святочтимого, и далее до последней запятой. Это важно. Разве ты не знаешь, как это для меня важно?

– Уменьши свой сарказм, ты, невоспитанный ребёнок! – буркнула Улисса, тряхнув в воздухе кожаным «Четырёхлистником», как торговка средней руки трясла бы деньгами во время покупки пучка вяленой краснобрюшки, и повернулась к Иммеле. – А всё потому, что ты перестала воспитывать своих детей и разрешаешь им делать всё, что заблагорассудится! В моё время дети никогда не позволяли себе так разговаривать со старшими! Надо было чаще читать им обоим писание!

– Ох, бабуль, только не снова, – вздохнуло Дитя, почувствовав вспыхнувший в груди приступ настоящего бешенства при этих уже порядком опостылевших обвинениях. Подавив в себе желание затолкать мерзкой бабке её книжку в горло по самый желудок, оно сжало кулаки. – Я, между прочим, эту книжицу, в отличие от вас, знаю наизусть, – уточнило Дитя. – В Конквилактории её учат от корки до корки в первый же год. И, как видите, это так себе воспитатель.

Улисса оторопело уставилась на пытавшегося сосредоточиться на документах короля.

– Неслыханная дерзость! Теабран, скажи что-нибудь!

«Опять! – отчаянно подумал Теабран. – Опять начинаются мои муки».

– Могу доказать, – ответило Дитя, едва тот открыл рот. – Назовите любую страницу и строчку, и я прочитаю вам её наизусть.

Иммеле и Теабран обречённо переглянулись, не желая вступать в перепалку, которая в их доме уже стала традицией.

Узкие ноздри старухи раздулись от гнева, а глаза презрительно сузились.

– Ну? – Дитя подпёрло голову рукой, ожидая, что вызов непременно будет принят. Улисса зашелестела сухими страницами.

– Страница сто тридцать восемь, строка семь.

– «…и наказаны будут не чтящие старших рода своего великими бедами…», – ни секунды не думая, ответило Дитя. – Очень изящный намёк, очень.

– Страница триста пятьдесят девять, строка пятнадцать, – злобно прошипела леди Абертон.

– «…и низверг Светоч окаянных нелюдей безликих во тьму навстречу страху и пустоте, как пусты их были и глаза, и лица». Мило.

– Пятьсот двадцать восемь. Нижняя строка!

– А вот это уже оскорбление, – до этого момента воспринимавшее бессмысленные дебаты с поборницей морали как шутку, Дитя мгновенно ощетинилось.

– А что там? – поднял бровь Теабран, ожидая услышать какую-нибудь мерзость.

– Мама была помолвлена с человеком, от которого ждала меня, и её силой заставили выйти за другого, бабуля, поэтому это не делает её потаскухой.

– Что?! – встрепенулся король, полностью разделивший оскорблённость их высочества. – Улисса? Ну сколько можно?

Леди Адельхейда с довольным ехидством посмотрела на негодующего внука.

– Переверните страницу, – Дитя оторвало ярко-розовый лепесток бугенвиллии и растёрло его между пальцами. – Первая строка. «…а жёны, разбившие семьи и понёсшие плод сей от чужого мужа, да не будут более чтимы и называться именем своим…» Ну и кто здесь потаскуха?

– Хватит! – вспылил Теабран, вскочив со скамьи и не дав закончить красноречивую цитату. – Вы оба! Прекратите! Хотя бы на пять минут! – И, переведя дыхание, крикнул, чтобы до обоих спорщиков наконец дошла вся суть его отчаянной злости: – Как же я устал от этих ваших препирательств! Собачитесь целыми днями – покоя от вас нет! Мне всё это уже осточертело! Прекратите! Сейчас же! Пре-кра-ти-те!

Иммеле поспешила успокоить мужа и вернула его на скамью. Король одёрнул съехавший на сторону камзол, подобрал опрокинутые на землю бумаги и вернулся на место.

– Сколько можно? – прошептал он, растирая красные виски, будто ему было физически невыносимо терпеть эти ежедневные перепалки. – Сколько? Можно? Если бы вы только знали, как я от вас обоих устал!

Все замолчали.

Рядом с поворотом к площадке у Ласской башни играли в догонялки радостные Дункан и Бентон. В конюшне ржали кони, слуги чинили крышу башни. Пахло тёплой землёй и цветами. Со стороны подсвеченной закатом Многоликой горы тянуло морозом и тишиной. Неспокойной, мрачной, гнетущей.

Недалеко к дверке, ведущей в дальнюю часть кухни, уперев в бедро деревянный ящик с винными бутылками, устало шла Данка.

– Даже не думай, – прорычал король, глядя, с каким интересом Дитя наблюдало за служанкой. – Отправлю её на шебеницу.

– Можно подумать, – понурив голову, съехидничало их высочество, будто наконец смирившись со своей печальной участью вести трезвый образ жизни, и принялось терзать новый лепесток бугенвиллии. – Нет, отец, вправду, ты только и можешь, что угрожать.

– Ройс, лучше держи язык за зубами, – огрызнулся отец.

– Нет, я скажу, – настояло Дитя. – Если честно, этот вопрос нужно было поднять уже давно. Плевать на бутылку. Чёрт с тобой. Пленники! Да, отец. Нам нужно обсудить, что с ними делать.

– Чем они-то тебе не угодили? – без какого-либо энтузиазма поинтересовался Теабран, подписывая свиток с указом.

– Мне? Вообще-то тебе. Марций со своим братом, например, вчера во время проверки череп одному из охраны проломил, чтоб ты знал. Их высекли, а им хоть бы что. Уже сегодня на обоих всё зажило, как на собаках. Для этих островитян плётка вообще не наказание, хоть до мяса секи. Отряхнутся, и давай опять душу из наших вытрясать. Нужны более жёсткие меры.

– Насколько мне известно, тот охранник сам был виноват, обозвав их мать шлюхой и пригрозив изнасиловать их малолетнюю сестру.

– И что? – искренне не понимало Дитя.

– Почему я не удивлён, что ты не понимаешь?

– О, я-то всё прекрасно понимаю, но о другом тебе толкую. Сам посуди: кирасиры и эвдонцы живы и живут за счёт казны, пусть и в казематах, Гарай, преданный Осе, внезапно перешёл на нашу сторону, хотя до этого искренне верил, что Тумтабард вернётся. Графы Полулунной и Стрельцовой башен ушли восвояси без присяги, и им хоть бы что. Ясна живёт здесь, как гостья, спит на шелках. Будь на твоём месте Тонгейр, её бы уже затравили волками. Братец Чернильной Руки вообще хорошо устроился – твоим представителем на юге. Теперь ещё эта ведьма. Она тебя оскорбила, а ты ей даже наказание не назначил. Сидит рядом с эвдонцами, ест и пьет за наш счёт.

– Не знал, что тебя настолько волнует казна.

– Ты прав, она волнует меня меньше всего, – кивнуло Дитя. – А вот что волнует, так это то, что ты возишься с этими людьми, будто они тебе родные. Даже Гаала с другими беглецами ты помиловал в последний момент и оставил в темнице, а они устроили побег. Какой король когда кого за такое прощал?

– То есть как это помиловал? – подскочила на месте Улисса, будто сзади её ткнули в худосочное бедро. – Ты же говорил, что их казнят, но позже.

– С добрым утром, бабушка, – съехидничало Дитя. – Неужто Петра тебе ничего не сказала? Ах да, её же саму от этого решения отца воротит. Отец давно передумал, и Гаал уже давно сидит со своими в темнице, где и сидел.

– Я передумал, – ответил король. – Я имею на это право. Нет! Не хочу тебя слушать. Я так решил. Точка!

Улисса сгорбилась и с недовольным видом вернулась к чтению, всем видом давая понять, насколько сильно она не согласна с крайне незрелым решением правителя.

– И что же ты предлагаешь, Ройс? – вспыхнул Теабран. – Казни?

– Мне гораздо интереснее, что предлагаешь ты помимо бездействия, – Дитя бросило за спину истерзанный лепесток. – Содержать их всех, пока солнце не упадёт на землю? Содержание одного заключённого обходится казне в кругленькую сумму. Это деньги в никуда. Отец, или отпусти их, или казни. Но прежде, чем ты решишь в очередной раз пойти на поводу у чуждых насилию сэра Виллема и отца Ноэ, подумай о последствиях, – их высочество многозначительно приподняло бровь.

– Поясни. Окажи любезность.

– Давай в этот раз без иронии? Факт: ты не ведёшь охоту на тех, кто засел в Редколесье. Факт: ты прекратил поиски Осе и не осаждаешь замки его сторонников. Факт: ты отпустил Чернильную Руку подыхать в своём доме, а не в нашей темнице. Возишься с пленными, милуешь тех, кто пытался сбежать. Отец, тебе не кажется, что ты слишком мягок с людьми, которые поднимали против тебя мечи? Не сегодня-завтра они оборзеют и начнут нападать. Да, казни – не самое лучшее решение, но ещё хуже – твоё бездействие.

– Очень ценный совет от человека, который пускает в ход нож по любому поводу.

– Неправда, – возразило Дитя. – Я делаю это только по необходимости.

– И какая, скажи на милость, была необходимость убивать того виночерпия? – вопрос Теабрана застал их высочество врасплох. Лицо Дитя вдруг исказилось, будто его ударили пикой.

– Удивительно, – Теабран привлёк внимание Иммеле. – Нашему ребёнку впервые нечего сказать.

– Он заслужил, – ответило Дитя мрачным тоном и уже без той дерзости, которой щедро делилось пару минут назад.

– Заслужил? – переспросил Теабран. – Заслужил, значит? Двенадцать ударов ножом, Ройс. Двенадцать! Парнишку выносили из твоих покоев, обёрнутого в два одеяла. Чем можно было такое заслужить?

– Это не твоё дело.

– Нет, теперь это дело моё! – рассвирепел король. – На меня смотри, когда я с тобой говорю! И что же он такое сделал, что заслужил подобную смерть? Не дал тебе налакаться в очередной раз? Обронил поднесённый тебе кубок?

– Это наше с ним личное дело.

– Какие могут быть личные дела с прислугой? – Улисса выпучила на Дитя глаза, но была полностью проигнорирована.

– Я не знаю, что вы там творили под пологом ночи, – перешёл в наступление Теабран, – но, зная твою репутацию, догадываюсь, и потому я приказываю тебе прекратить кромсать людей направо и налево в этом замке и вообще в городе. Война кончилась, и мне не нужны лишние трупы!

– Он всё равно заслужил, – пробубнило Дитя.

– Смерти заслуживает только тот, кого на неё отправит суд.

– Твой суд, надо думать?

– Да, мой! – Теабран стукнул кулаком по столику. – Теперь мой. Я уже дал особое распоряжение сэру Виллему расписать новые правила и законы, по которым будет отныне жить Ангенор. Теперь никто никого не убьёт просто из желания и без разбирательств.

– Да, только на шебеницу отправят, если мне дадут бутылку.

– Да, если тебе интересно. Да. Отныне все вопросы правосудия буду решать я. Как я захочу, так и будет!

– Так всё-таки всё будет так, как хочешь ты, или по справедливости?

– Я перед тобой не отчитываюсь, – огрызнулся король. – Всё. Я всё сказал.

Но Дитя не торопилось ставить точку в затронутом вопросе.

– Отец, ты хотя бы представляешь, сколько в этом городе совершается преступлений – от воровства до насилия и убийств – ежедневно? Что ни день, так какая-то мамаша топит своего ублюдка в Руне, один лавочник режет другого из-за того, что тот переманил его покупателей, мужья насилуют жен, воры щипают городских на площадях. Ты уверен, что тебе хватит времени?

– На то я и король.

– Твоё право. Только потом не жалуйся, если с утра до вечера к тебе будут ходить местные крестьяне с жалобами, что сосед украл у него козу. Что, кстати, у нас за это теперь полагается? Ты учти, что тебе будет нужна система. Если одному за воровство курицы ты назначишь семь ударов дубинкой, то другой не сможет отделаться штрафом – тебя засмеют за непоследовательность.

– Неужели? А я и не догадался. Тогда тебя должно обрадовать то, что твой полоумный отец уже занялся этим вопросом. Видишь эту стопку бумаг?

– Вижу-вижу.

– Как ты догадываешься, это не меню для очередного банкета, а свод новых законов. Сто пятнадцать экземпляров за моей подписью, которые будут разосланы по всем уголкам королевства, и ещё около сотни переписывает послушник.

– Впечатляет, – Дитя взяло один из документов двумя пальчиками, будто тот был измазан чем-то гадким, и прочитало несколько строчек. – Особенно пункты два и семь. Не слишком ли резкие перемены? Люди могут оказаться не готовы к таким нововведениям.

– Последнее, что мне интересно в вопросах законодательства, так это твоё мнение, Ройс.

– Как хочешь, но если толпа оскорблённых ангенорцев ворвётся в Туренсворд, чтобы поднять тебя на вилы, кричи погромче, пожалуйста – мы с Огненосцами можем не увидеть тебя, будучи ослеплёнными светом твоего величия.

– Именем короля! – торжественно провозгласил глашатай, стоя на площади Агерат на специально построенном для этого случая помосте высотой десять локтей. – Его королевское величество, Теабран, первый своего имени, сын Эссегрида Роксбурга, Единственный и Единоличный король Ангенора повелевает! Свод законов, по которым отныне и впредь будет жить весь народ Ангенора: от Частокола до гор Ла Верн, от Перламутровой горы до Пустодола! Отныне! «Первое: его величество имеет право и желание лично разбираться с делами, требующими правосудия, а за неимением возможности вправе перепоручить вопрос своим доверенным лицам. Второе: отныне и впредь единственной верной религией Ангенора является вера в Единого Бога!»

Разномастная толпа на несколько секунд обескураженно замолчала… две, три, а потом разразилась такими воплями и возмущённым шумом, перемежающимся с оскорблениями и попытками прорваться сквозь кольцо охраны, что глашатай на мгновение засомневался, смогут ли Огненосцы, оцепившие площадь, сдержать гнев и угрозы расправы.

– Дослушайте! – понимая незавидность своего положения, глашатай запнулся, но продолжил: – «Иные религии, независимо от числа их последователей объявляются побочными, но имеющими право на существование, если они не сопряжены с демонстрацией приверженности к ним».

– Так што ж? – проорал какой-то косматый мужик. – Ежели я Веньё яблоко принесу за дочу, за здоровье, так я вне закона буду теперча, што ли?

Поднялся хай. В голову глашатая полетела картофелина, но пролетела мимо.

– «Третье: любой человек, оскорбивший представителя иной веры, даже если она признана на территории Ангенора побочной, считается оскорбившим честь, достоинство и веру, и потому подлежит наказанию, кое ему объявит его королевское величество или его представитель с его одобрения, а именно публичному побиванию плетью, дубиной или подвергнется иному наказанию на усмотрение его королевского величества». Прекратите кидать в меня овощами, придурки! – завопил глашатай, едва успев увернуться от брошенной в него головки гнилого лука. – Ингемар! Ингемар, угомони их, твою мать!

Ингемар молча кивнул и послал двоих солдат в сторону толпы особенно рьяно отстаивающих свои попранные права мужиков.

– «Четвёртое: отныне любой человек, препятствующий действиям воинов, таких как: Ловчие, личная армия Короля, в народе именуемая Молчащие, и Огненосцы, считается преступившим закон и посему несёт за это полную ответственность, возложенную на него королём».

– Ложный король! – прокричал во всю мощь лужёной глотки кто-то в глубине толпы. – Лож-ный! Ко-роль!

– Кто это сказал?! – колючие глазки глашатая забегали по головам в поисках крикуна. – Ингемар!

– До-лой! До-лой!

– Балаган какой-то, – ядовито прошипел глас короля, оскорблённый тем, что тупая толпа его уже совсем не слушала, а вопила, орала, сыпала проклятиями королю, королеве, чумазой девке, прелату. Прилетело «благословение» и семье самого представителя короля, стоящего на своём высоком помосте, как перст, посередине всего этого безумия.

– Животные! «Пятое: любой человек, признающий власть беглого короля Огасовара Роксбурга или высказывающий ему свою симпатию, считается изменником и подлежит немедленному заточению!» Ингемар, они сейчас прорвут оцепление! «Шестое: любой человек, выказывающий симпатию сторонникам беглого короля Огасовара Роксбурга, также считается изменником и подлежит немедленному заточению».

Глашатай вдруг замолчал, готовясь к самому страшному.

– «И седьмое: обряд тавромахии отныне упраздняется».

– Нет, – прошептал Инто, почувствовав, как в его груди что-то болезненно оборвалось. – Нет… Вы не можете!

Но его возглас утонул в неистовых воплях.

– Все! Держать строй! – командовал Огненосцам Ингемар. – Шаг назад! Шаг! Назад!

Толпа напирала.

– Ты! – лидер армии кардинала призвал своего помощника. – Молчащих сюда – быстро!..

– Нет! – Инто схватил одного из Огненосцев за руку, пытаясь прорваться к глашатаю, будто решение по тавромахии принадлежало ему. – Нет, так же нельзя! Пустите! Так нельзя!

– Закон есть закон, – деловито ответил глашатай сразу всем орущим. – Подробнее вы можете ознакомиться с перечнем законов в полдень, когда свитки с копиями вывесят на столбах здесь и у всех пяти ворот города, если вы, конечно, умеете читать. У меня всё.

– Но он не имеет права! – отчаянно вопил мальчик, едва сдерживая слёзы, отказываясь верить в происходящее. – Нельзя тавромахию! Мы же… Я же… Оставьте тавромахию! Прошу! Умоляю!

Огненосец, которому Инто вцепился в руку, с размаху ударил его по лицу и вытолкнул к лестнице, по которой спускался выполнивший свой долг представитель короля. Инто упал на брусчатку, схватившись за разбитую скулу, и заплакал.

– Не надо тавромахию!.. Пожалуйста. Я же хотел… Мне же совсем скоро шестнадцать! Она обещала, что я стану воином, приручившим дикого зверя…

– Я не знаю, о ком вы, юноша, но в любом случае вопросы не ко мне, – ответил возвеститель новостей, сворачивая свиток. – Моё дело – огласить то, что узаконил его королевское величество. – И с нескрываемой издёвкой добавил: – Но если у вас возникли вопросы, вы можете обратиться напрямую к нему. Его величество выслушает вас при первой же возможности.

Толпу усмиряли два часа, а когда закончили, увезя в темницу особенно буйных оскорблённых новыми законами или желающих пройти отменённую тавромахию, разогнав хлыстами тех, кто был потрусливее, и убрав несколько трупов, затоптанных толпой, – на площади Агерат остался один человек.

Инто сидел у лестницы, пока солнце не начало клониться к закату, и смотрел себе под ноги, на осколки разбитой о шлем одного из Огненосцев бутыли, будто это были осколки ускользнувшей из его рук мечты стать Королевским кирасиром.

Всё… Всё…

А потом город окунулся во тьму, такую же вязкую, воняющую пивом и смолой, как его отец, который уже ждал его в ненавистной до рвоты конюшне.

Глава 24 Вопрос правосудия

Отец снова напился. Инто перегнулся через внутреннюю калитку в дальней части конюшни и увидел его спящим на куче соломы. Даже затхлая вонь подстилок для коней вперемешку с запахом рвоты и плесени не могла перебить ту удушающую смесь пота, давно не стиранной одежды, лука и перебродившего пива, которую источал храпящий, как хряк, конюх.

«До чего же мерзкое создание», – подумал Инто, глядя, как во сне отец почёсывает пузо, нависающее над его штанами, как вымя. Где-то глубоко внутри у него всё ещё теплилась надежда, что мать соврала и всё-таки нагуляла сына с каким-нибудь цыганом, а не зачала его вот с этим вот на супружеском ложе, как подобает верной супруге.

– Раньше он был совсем не таким, – говорила она, когда смазывала Инто ссадины после очередной драки настойками трав.

– Не оправдывай его, – огрызался он.

– Нет, он был добрым, иначе бы я за него и не вышла. Я вышла замуж по любви.

И от этих слов Инто становилось только тошно. Это что же значит? Что это он виноват, что отец начал пить и буянить? Он и его проклятые Чарной шестипалые руки? Хорошее оправдание беспробудному пьянству, ничего не скажешь.

Утром они снова сцепились. Гурт принёс сорванный с одного из столбов свиток с указами нового короля и ткнул сына носом в тот самый пункт, в котором Теабран перечеркнул все надежды Инто стать кирасиром. Хотя бы попытаться им стать.

– Что, съел, недоделок?! – он шлёпнул загнанного в угол Инто по щеке, дыша ему в лицо зловонием. – Съел, спрашиваю? Паршивый ты щенок! Недоносок, шестипалая ты дрянь! Ишь, кирасиром он быть захотел! Вот тебе кирасир!

Он больно ткнул паренька в щёку большим пальцем, оцарапав ему кожу сломанным ногтем.

– И зачем тебя только научили читать? – отбился от его лапищ Инто и попытался было уйти, как озлобленный бунтом Гурт схватил его за плечи, тряхнул и ударил о стенку. Все, кто находился в тот момент у Ласской башни, видели унижение мальчика, но предпочли не вмешиваться. Все знали, коли Гурт принял на грудь, к нему лезть – себе дороже. Тем более никто не собирался вставать на защиту этого мальчика с шестью пальцами на руках. Никому не хотелось, чтобы проклятье Чарны перекинулось и на них, чтобы однажды они проснулись с поросячьим пятаком вместо носа или с фурункулами по всему телу. Пусть уж лучше папаша мальчишку скорее прибьёт, а они-то целы останутся. Так оно проще.

– Вот тебе кирасирская одёжа! – Гурт размазал по лицу Инто комок влажной грязи. – И кирасирский шлем! – пьяница взял в руки ведро с картофельными очистками и надел сыну на голову. – Вот тебе, вот!

– Прекрати! – завопил в отчаянии Инто, швырнув в отца ведро. – Пошёл прочь, вонючая пьянь!!

– Ах, ты ещё огрызаешься? А ну-ка иди сюда!

Перепалка переросла в драку. В ход пошло всё: палки, камни, доски, глиняные кувшины – с водой и пустые – кулаки, ногти и даже зубы.

Учитывая далеко не равные габариты противников, и без гадалок было понятно, что Инто победителем из драки не выйдет. Понимал это и он, но уж лучше так – сдохнуть с проломленным черепом, чем медленно гнить на задворках жизни с бутылкой в обнимку, как папаша, потому что не видишь в этой жизни ничего лучше, чем грязное сено, плесневелые поилки и навозные кучи, чья травянистая вонь сопровождает жизнь конюхов повсюду.

Разнимали их Ловчие, которым было плевать и на панический суеверный страх неграмотной ангенорской челяди, и на габариты пьяного верзилы, который настолько рассвирепел, молотя сына головой о брусчатку, что, когда Сеар оттащил его от Инто за плечи, тот вырвал из забора, ограждающего загон для овец, крестовину с торчащими гвоздями, и врезал ею Сеару по наплечнику, едва не порвав ему этими гвоздями шею. Тогда-то все и стали свидетелями того, что случается, если вывести из себя обычно сдержанного и достаточно скупого на эмоции первого помощника Влахоса.

Ему хватило буквально пары секунд и одного точного удара, чтобы обездвижить превосходящего его по размерам противника и прекратить произвол.

– Не могу дышать! – плевался кровью пьяница, схватившись за тот жирный бурдюк, под которым скрывались сломанные рёбра. – Я… не… дышать!

– Так не дыши, сделай одолжение, – вытер вспотевший лоб Сеар, глядя сверху вниз на поверженного увальня.

– Ты мне ребро… сломал.

– А ещё раз устроишь балаган – сломаю и шею. Понял меня?

Кряхтение.

– Я спрашиваю, ты меня понял?

Гурт кивнул. Его второй подбородок задрожал, как студень, из которого торчала грязная щётка для обуви.

– Сломал… ребро…

– Стонешь, как баба, – буркнул Сеар, сплюнул кровью и помог Инто подняться с земли.

– Цел? – спросил он, оценив разбитый лоб мальчишки. – Иди к Гараю.

– Будто вам есть какое-то до меня дело, – отряхнулся от земли конюх. Голова невыносимо кружилась, перед глазами всё плыло. Сделав шаг в сторону, он чуть не упал.

– Тогда, может быть, мне надо было дать ему тебя убить? – Сеар не дал ему повалиться на землю и усадил на стоящую рядом бочку.

«Может, и надо было», – подумал Инто.

Ночью ему не спалось. Инто сидел у башни, за столом, где раньше играли в карты кирасиры и эвдонцы, и который теперь служил подставкой под тазы с овощами для коней, и глядел в пустоту. Пальцы сами собой водили по нацарапанной на столешнице когда-то Марцием надписи: «Si tuvera ilmen calme ja joseelaenah». Он так и не узнал у него, что это значит, но Калхас, увидя, что царапает ножиком его брат, поднял того на смех, за что и был послан далеко– далеко, впрочем, совсем не со злобой.

Разочарование, обида и гнев сжирали душу, как червь жрёт изнутри яблоко. То, чего он боялся больше всего в своей жизни, теперь было его будущим. Запуганная мать, пьяный отец, побои, а потом? Жить, как насекомое, топя разочарование жизнью в бутылке, блевать, а потом однажды проснуться в луже собственной мочи и понять, что ты счастлив жить такой жизнью. Приступ необъятного отчаяния сжал его похолодевшее от ужаса сердце. Почему Сеар не дал ему умереть?

Рана под повязкой, наложенной Гараем, саднила, напоминая об унижении. Почему, если боги существуют, почему они допустили такую несправедливость? Почему одним всё, а другим вот так жить – в унижении, без права на мысли о лучшем? Почему какой-то чужак вдруг решил, что имеет право менять чью-то жизнь? Перечеркнуть все надежды и веру в хоть какое-то подобие справедливости?

Теабран!.. Проклятый король. Самозванец, который лишил сотни таких, как Инто – нет, плевать на сотни, – он лишил Инто всего, чего он желал душой, ждал, надеялся!

Тавромахия – тень, шёпот прошлого, угасшего, как задутая спичка. Сотни лет истории изменились вмиг, канули в небытие, как и не было. Десятки боевых быков, как говядина, были поданы к столу. «Тех, кто был рождён воевать, сожрали с салатом и тушёными овощами! Да как такое вообще в Ангеноре было возможно, а, боги?! Хакон, покарай! Прошу тебя, покарай! Всех! Нашли чуму, великий мор, за всех быков, кирасиров, за Вечеру, меня… Маму…»

Ложный король даже мать его лишил возможности уйти от мужа, если бы Инто погиб на арене. Лишил возможности получить компенсацию. Инто видел – в тех мешочках лежало столько монет, что она запросто могла поселиться в каком– нибудь скромном домишке на юге и даже не вести своё хозяйство, всё брать на рынке, и не самое дешёвое, между прочим, и так до конца жизни. А теперь? Только и остается смотреть на папашу, вечно пьяного, вечно злобного и терпеть его тычки и затрещины. «А спрашивается, почему? Саттелит, богиня справедливости, почему? Где же ты, когда нужна больше всего?»

Инто возвёл полные слёз обиды глаза к усыпанному яркими звёздами небу. Молчание. Богиня не почтила никому не нужного человечка своим ответом, только послышались матюки какого-то солдата, который с пьяных глаз мочась на стену, случайно окропил свои сапоги.

Из окошка у земли под стеной, там, где находилась тюрьма, Иларх тихо напевал «Орестиллу». Марций говорил, что эту песню лесорубов пели пленные эвдонцы, которых после бунта против постулианы Ингрейн вели на виселицу. Их на цепи по лестнице – они пели, их на табуреты – они пели, им петлю на шею, а они… Замолкали они только, когда верёвка ломала им позвонки. С тех пор эта песенка с незатейливым мотивчиком и стишками и стала гимном, если можно так выразиться, тех эвдонцев, кому нечего терять. Охранники уже не пытались его заткнуть – бесполезное это было занятие. Сунь ему в рот кляп – забубнит себе под нос другой пленный эвдонец, приструнишь его – завопит третий. Инто даже нравилась эта песня о девушке с волосами цвета янтаря, которая несла фрукты и тисовые веточки своему любимому, собиравшемуся валить лес у деревни. Ведь совсем не о силе песня была, не о вражде, не о ненависти. Она была о красоте и любви, но из уст озлобленных, истерзанных побоями эвдонцев звучала как призыв к мятежу и убийству.

Инто, Вальдарих и Данка передали им уже достаточно оружия для побега, и с каждым новым ножом «Орестилла» звучала всё жёстче и злее. Ветер пах будущей бойней. Хоть бы у них всё получилось. Хоть бы они смогли добраться до Редколесья и присоединиться к отряду Альвгреда. Если так, Инто увязался бы за ними. Даже если Молчащие отыщут их в том лесу, пусть лучше он погибнет, отбиваясь от них, как настоящий воин, чем так – заживо гнить, сидя по уши в дерьме. Пусть и драться совсем не умеет, но погибнет храбро, нападая, защищая друзей, а не от пьяной горячки или утопившись в Руне. Пожалуй, даже лучше так, самому решить свою судьбу, если ничего больше ему не остаётся, чем ждать момента, когда разложится сначала его душа, потом разум – и только потом тело.

Иногда Инто мечтал о своей смерти, как иные мечтали о пылких девицах с пышными бёдрами, и надеялся на гибель: если не на поле боя у стен Паденброга, где он закрыл бы собой принцессу Вечеру от секиры Ночной Гарпии или стрелы, гарроты Ловчего, так на арене под гул толпы, как герой, как должен был погибнуть. Представлял, как его тело омывают Полудницы, а Геза натирает его кожу травами и воском, и как он лежит под саваном на площади Агерат, как лежали до него погибшие кирасиры и короли, и архонт торжественно читает над ним Морген– эрею. Теперь его мечта растаяла, как таял в воздухе дым из курительницы их высочества. Архонт убит, Геза томилась в темнице, а те Полудницы, кого не убили и не заперли в башне Огненосцы, разбрелись кто куда, избитые, изнасилованные, осквернённые, исчезли в прошлом, как сон.

«Может, ну его? Может, украсть коня и сбежать?» – озарила его разум неожиданная догадка. Возникла, как нечто инородное, чужое, как незнакомая тень в густом тумане.

Например, Ситри или Велиборку? Вот они, здесь же, руку протяни.

«Нет, Велиборку брать не надо», – Инто отвернулся от конюшни. С тех пор, как лошадь принцессы прибрало к рукам их высочество, за кобылой следили, как за слитком золота. Тогда лучше Ситри. Её подарили Теймо Корбелу, но держат её с остальными конями в общих стойлах. Она… да, она вон в том загоне, за башней, в самом дальнем углу, там, где спал отец.

Повинуясь какому-то неясному наитию, Инто, как заворожённый, встал из-за стола и побежал в выбранном направлении, быстро, как ночной кот. Кони дремали, тихо покачивая во сне головами, и трепали губами. Тихо, на цыпочках, Инто подкрался к дальней секции, поглядывая, чтобы отец не проснулся, и почти бесшумно отворил замок. Ситри сразу проснулась и повела ухом.

– Эй, – прошептал беглец кобыле, погладив её по носу. – Это я. Пошли.

Ситри громко задышала и, радуясь ласке, наклонилась.

– Тише-тише, красавица, идём, – Инто ласково похлопал её по шее и под мерный отцовский храп вывел во двор. Седло, подпруги, уздечки – нехитрую экипировку было найти нетрудно даже в темноте, а уж запрячь кобылу Инто мог даже с завязанными глазами. Теперь всё, можно было бежать хоть на край света, и гори оно всё!

И вдруг его будто что-то остановило, схватило за руку в последний момент и заставило обернуться. Сбитый с толку одной-единственной мыслью, он неподвижно глядел в глубину утопающей в густой влажной тьме конюшни, откуда доносились звуки спящих животных и отцовские рулады. Обескураживающее своей очевидностью открытие ударило его по щеке, как рука пьяного папаши.

«А что потом?» – застучало у него в висках.

В небе холодным внимательным глазом за ним наблюдала луна, будто согласная с постигшим его откровением. Действительно, Инто, а что потом?

Ну, украдёт он коня, ну, если повезёт, проберётся мимо охранников, покинет Туренсворд, Паденброг, пустится в бега, а дальше?

Без денег, без крыши над головой, без еды, воды, без близких, без мамы, без всего, но с украденным скакуном – что будет потом? Приключения, свобода? Или объявление в розыск украденной собственности, погоня, поимка и казнь? Его найдут, не пройдёт и трёх суток, точно, он не успеет добраться даже до Креста.

Инто вдруг испугался собственных мыслей и того уныния, которое в одно мгновение охладило весь его пыл и решительность.

Нет, ему не вырваться отсюда и далеко не убежать, его схватят. Ловчие всегда из-под земли доставали тех, на кого указывал король. Никто никогда не уходил от погони Влахоса и Сеара, если только… если только будущих преследователей ничто не отвлечёт. Если только они не будут знать, что нужно и кого нужно искать.

«И гори оно всё…»

Решение проблемы вспыхнуло в его воспалённом мозгу и загорелось погребальным костром. Инто едва сдержался, чтобы не завопить. Да! Да, и как он только раньше до такого не додумался?

Он вошёл внутрь конюшни и открыл первый загон. Лагор не проснулся, пришлось его разбудить, потрепав за холку.

– Лагор? Лагор, пошли, – Инто взял коня под шею и вывел во двор. – Только тихо. Ш-ш-ш-ш. Багрян? Багрян, не уходи, иди сюда.

Инто отворил второй загон и вывел сонного скакуна Влахоса наружу.

– Идите. – Он, воспользовавшись тем, что кони Ловчих испытывали к нему что-то вроде уважения и потому слушались абсолютно и безоговорочно, отвёл их подальше от конюшни. Следом он вывел ещё десять коней, всех, что были внутри, проверяя каждое стойло.

– Так, здесь пусто, пусто, там? – он заглянул за одну из загородок, что полностью утопала во тьме. На двери таблички не было. Да, это та пустая секция, где раньше жила Велиборка до того, как её перевели в соседнюю конюшню. Там, во тьме будто что-то шевельнулось. Инто насторожился и напряг глаза.

– Эй, – тихо позвал он. – Здесь кто-то есть?

Нет, показалось. Пусто.

Тихое сонное ржание разбуженных лошадей теперь доносилось только снаружи, а внутри… внутри теперь звучал ничем более не тревожимый храп. Отец даже голову не повернул на цокание копыт уходящих лощадей. Казалось, даже если бы все они вдруг встали на дыбы и заржали, он бы и тогда не проснулся.

Всё, теперь можно было приступать. Руки Инто вдруг похолодели. Действовать нужно было быстро и не раздумывая, иначе была велика вероятность, что секундное замешательство разбудит в нем совесть, потом страх и нерешительность, и тогда пиши пропало.

Нет. Нужно действовать.

Он вышел из конюшни, огляделся и прислушался. Нет, людей нигде не было. Как странно. Обычно, что внутри замка, что снаружи, людей всегда было полно. Даже сам Инто вместе с другими конюхами в это время чистил сёдла или играл в карты с Беном, а сейчас вокруг не было никого, ни души. Может быть, так боги говорили ему, что согласны с его решением, с его планом, и потому помогают ему, разогнав всех свидетелей? Он посмотрел на небо. Может быть, и так.

Пора.

На стене Ласской башни горел зажжённый факел. Инто, едва сдерживая невероятное волнение, вынул его из держателя. Беспокойный огонь плевался яркими искрами, словно тоже поддакивая его идее. Страшной идее, которая, когда он очнётся от наития, будет преследовать его в ночных кошмарах. Но отступать было нельзя.

Будто почувствовав неладное, кони зашумели и сбились в кучу.

– Не бойтесь, – прошептал Инто, подняв факел повыше, и вошёл в конюшню. Или пан, или пропал.

Первым он поджёг сено в соседнем от спящего отца загоне, воткнув факел так глубоко в кучу, что горящая головка ударилась об пол. Сухая трава загорелась очень быстро, мгновенно захватив новые и новые участки. Потом он проделал то же самое со вторым загоном на противоположной стороне и поджёг тот, что рядом, потом отступил, словно любуясь. Нет, не смотреть на отца. Никогда не смотреть. Не человек это, не человек. Нелюдь. Так ему стало проще думать об убийстве. Инто никогда не мог заподозрить себя в подобной кровожадности, но сейчас… Словно там, внутри его в общем-то светлой души, вдруг поднял голову злобный демон с чёрными глазами, тот, что всё это время спал внутри, трепеща перепончатыми крыльями дракона. Каждая жила налилась раскалённым свинцом. Да, так тебе и надо. Рука сама бросила факел в середину, на кучу овса, который тут же схватился жаром и отрезал запертому в глубине пламенеющей конюшни Гурту путь наружу. Стало очень светло, воздух наполнился гарью. Инто улыбнулся какой-то нервной дрожащей улыбкой и побежал к выходу.

Его руки, холодные и липкие, не слушались, пальцы стали ватными, бесчувственными, но он навалился на тяжёлые ставни ворот, закрыл и перекрыл их деревянной балкой. Внутри разрасталось пламя, ярость которого была едва ли сопоставима с той, что бушевала в сердце самого поджигателя. Огонь становился всё больше и свирепее, пожирая всё, до чего мог дотянуться. Густой едкий дым валил из всех щелей и из-под крыши. Довольно быстро пламя перекинулось на второй этаж, где хранились пучки запасённого сена, и крыша вспыхнула, будто внутри взорвался котёл с маслом, превратив позднюю ночь в полдень. Сердце Инто бешено колотилось о рёбра, воздуха не хватало.

«Теперь он сдох. Не умер – сдох, как ему и подобало. Сдох навсегда, и мать теперь свободна».

При одной только мысли об обгоревшем трупе отца Инто испытал странное чувство эйфории вперемешку с жуткой горечью и восторг, приправленный гневом, – перемежаясь, они, вопреки своему противоречию, дали Инто ощутить всю сладость осуществившейся мести, о которой он мечтал всю сознательную жизнь. Инто вытер с лица злые слёзы и потянул Ситри за узду. Теперь он был свободен.

И вдруг он почувствовал удар! Резкий и безумно болезненный. Его голова дёрнулась назад, во рту появился мерзкий привкус крови, он утратил равновесие и упал.

Последним, что он увидел перед тем, как потерять сознание, были бегущие в суматохе к месту пожара слуги, мечущийся в испуге Багрян и сапог с металлической подошвой, которым Сеар прижал его голову к земле. А потом… потом все, кто находился во дворе, услышали крик, доносящийся из запертой конюшни. То был не вопль пьяного мужика, который проснулся, окутанный пламенем.

Это был крик ребёнка.

– Я надеюсь, ты не думаешь, что можешь вот так всё оставить?

Теабран напряжённо всматривался за окно. Петра подошла к сыну.

– Дорогой, ты меня слушаешь? Ты последнее время ужасно рассеянный.

– Слушаю, мама, – выдавил из себя король, не скрывая, что предпочёл бы сейчас остаться один, чем выслушивать тираду матери в пользу казни и доводы советника против неё.

Из окна его покоев не было видно, как слуги продолжают разбирать пепелище, оставшееся от совсем недавно полыхавшей конюшни, зато была слышна вся возня, бабьи слёзы и ругань дворовых мужиков, которые ворочали сгоревшие балки.

– Тогда ответь, – настырная женщина не желала оставить сына в покое. – Мы все ждём.

– Ваша светлость, – вежливо попытался притормозить Петру в желании поскорее закрыть вопрос правосудия сэр Виллем. – Я считаю, что лучше дать Теабрану некоторое время на раздумья. Вопрос всё же сложный, чтобы решить его за пять минут.

Петра всплеснула руками:

– Господь всемогущий, что же сложного он такого решает? В том хлеву…

– В конюшне, – исправил Петру советник, что было для него весьма смело, потому что она не любила, когда её прерывают или тем более исправляют. Но, тем не менее, с достоинством выдержав убийственный взгляд матери короля, сэр Виллем исправил её снова: – Это была конюшня, ваша светлость.

– Это неважно, советник. Что бы это ни было, сейчас это куча обугленного дерева, которую слуги разбирают уже шесть часов. Милый, – она снова обратилась к сыну, – я не понимаю, почему ты медлишь? Этот мальчишка хотел украсть коня, совершил поджог. И это не была случайность – он перекрыл ворота, чтобы те, кто находился внутри, не могли оттуда выбраться и сгорели.

– Ваше величество, – снова взял инициативу в свои руки сэр Виллем, – Влахос провёл допрос виновного. Он не отрицает, что собирался покинуть Туренсворд и украл для этого лошадь. Он не отрицает и то, что собирался убить своего отца, но прошу отметить, что это решение было вызвано тем, что тот подвергал его и его мать систематическим побоям, которые подтвердили все слуги и о которых был прекрасно осведомлён и сам Влахос.

– Ну и что? – всплеснула руками Петра. – При чём здесь это?

– А при том, ваше величество, – настоял уже чувствующий себя адвокатом обвиняемого советник, – что во всех цивилизованных обществах подобные вещи рассматриваются как смягчающие обстоятельства. К тому же юноша был выбит из колеи и тем, что наш король упразднил тавромахию, в которой он собирался принять участие в следующем году, что опять же следует из свидетельств слуг. Прибавьте сюда побои, постоянные унижения, обиды. Опять же, повторюсь, я не оправдываю его действия, но всё это могло спровоцировать юношу на необдуманные действия, которые привели к фатальным последствиям. Шеной, Кантамбрия, Мраморная долина – в законах всех этих частей Ангенора есть сноска, указывающая на подобные вещи. Ваше величество, вы, в отличие от самрата или постула, тоже возглавляете цивилизованный народ с цивилизованными законами. К тому же прошу учесть, что этот мальчик, несмотря на свой злой умысел расправы с отцом, не знал, что в одном из стойл находился ребёнок.

– Кто это был? – спросил Теабран, не отворачиваясь от окна.

– Да какая разница? – будто оскорбилась этим вопросом Петра.

– Кто? – повторил король уже более жёстко. Мать обиженно замолчала.

– Флавия, – ответил сэр Виллем, подсмотрев записи протокола дознания. – Дочь Иларха и Делии, она работает на кухне. Девочка часто сбегала в конюшню на ночь, с тех пор как её отца заперли в темнице.

– Бедняжка вся обгорела, – вдруг запричитала Петра, сомкнув руки в молитвенном жесте. – Какой ужас! Когда Сеар бросился в огонь и вытащил её во двор, вся её кожа покрылась волдырями и слезла. Бедное дитя мучалось два часа прежде, чем умереть на руках собственной матери! И ты ещё думаешь, нужно ли наказать человека, который сотворил с несчастным ребёнком такое?

– Минуту назад ты даже не знала её имени, – усомнился в искренности сожалений матери король.

– Опять же повторю, – снова взял слово Виллем, – Инто не знал, что в конюшне есть кто-то ещё, кроме его отца.

– Можно подумать, это как-то смягчает его вину, – Петра махнула рукой на докучающего ей советника.

– К сожалению, нет, не смягчает, – сохранял абсолютное спокойствие сэр Виллем. – Но я бы поостерёгся выносить вердикт на основании эмоций.

– Вердикт вору, поджигателю, отцеубийце и детоубийце!

– Мама, замолчи! – прикрикнул на мать Теабран.

Петра снова замолчала, предавшись мрачным раздумиям. Личные покои короля впервые за час погрузились в тишину, прерываемую только звуками снаружи и шелестом листов с протоколом дознания виновника происшествия.

– Сколько ей было? – прервал тишину король, вернувшись из глубоких размышлений.

– Ей было пять, – ответил сэр Виллем, снова заглянув в записи.

Теабран молча кивнул. Cоветнику очень не понравился этот молчаливый жест. Веяло от него недоброй решимостью, будто где-то в глубине самого существа короля вдруг качнулась невидимая чаша весов.

– Ваше величество, – опасаясь, что Теабран уже принял решение, советник встал и подошёл.

– Да?

– Я считаю нужным напомнить вам о ещё одном инциденте, который имел место быть в стенах Туренсворда и который не привёл ни к какому решению с вашей стороны в отношении правосудия.

– Это какой же такой инцидент? – Петра, почувствовав, что может проиграть спор не столько за вердикт, сколько за право влияния на сына, вскочила с кресла и тоже подошла к Теабрану. Король, почувствовав себя прижатым к окну, обернулся.

– Какой инцидент? – по его телу прошло неприятное напряжение, потому что он знал, о чём говорил сэр Виллем.

– Тот самый, который имел место быть между их высочеством и юным виночерпием, которого после коронации вынесли из покоев вашего ребёнка, всего изрезанного ножом. Конечно, вы приказали хранить эту жуткую историю в тайне, поэтому ничего удивительного в том, что уже утром о ней было известно всем слугам и придворным. Но что вы сделали с Дитя, ваше величество?

Король хранил тягостное молчание.

– Советник, как вы смеете? – возмутилась Петра, положив руку сыну на плечо с тем властным видом, будто сэру Виллему вообще не было места рядом с королём во время принятия им решения. – Это совсем другое.

– Несомненно, другое, – едва заметно поклонился ей в знак своего почтения сэр Виллем. – Ведь в том случае убийцей был ребёнок короля, а в этом – конюха. Ваше величество, я прекрасно понимаю, почему вы не осудили Дитя, и я понимаю, какое решение вы вынесете сейчас в отношении этого мальчика, как и знаю, что не смогу вас переубедить, но я прошу лишь об одном – учтите при принятии решения, к каким последствиям оно может привести. Истории слишком хорошо известны случаи, когда подобное неравенство в одинаковых, по сути, вопросах приводило к катастрофе.

– Не говорите ерунду! – закатила глаза Петра.

Теабран молчал.

– Холодные острова, – решительно отрезал сэр Виллем. – Вы ещё были слишком малы, чтобы слышать об этой истории, если вообще появились на свет. Юный граф Алмен Блэйк, младший брат Рокстона Блэйка, убил служанку, которая не дала ему себя изнасиловать, за что был прощён своим отцом. Конечно, само собой, об этом случае узнали все приближённые, а за ними и горожане. Спустя неделю сын местного свинопаса изнасиловал и утопил в колодце дочку молочника, за что и был повешен спустя двое суток, после того как его поймали. А спустя сутки к графу в замок ввалилась целая толпа взбешённых крестьян с лопатами и вилами во главе с отцом той самой девочки, которая погибла от руки Алмена Блэйка, и учинила самосуд, загнав сына графа в одну из комнат замка и перерезав ему горло. Когда палач приводил в исполнение приказ отца и отрубал головы этих «судий– повстанцев», ни один из них не высказал сожаления о том, что они отомстили за смерть девушки, потому что они «свершили правосудие, на которое их граф оказался не способен».

– Советник, вы угрожаете моему сыну? – Петра ещё сильнее вцепилась в плечо Теабрану, чем заставила его даже поморщиться.

– Ни в коем случае, – Виллем поднял обе руки в знак капитуляции. – Просто предостерегаю вас, ваше величество. Много людей знают о преступлении Дитя, как и о том, что сделал Инто, но одного из убийц вы помиловали, потому что он Роксбург, а второго, несомненно, казните. Не так давно вы взяли на себя ответственность выносить судебные решения, подписали соответствующий указ, поклялись, положа руку на «Четырёхлистник» при трех свидетелях и при прелате, что будете честным судьёй. Я ни в коем случае не диктую вам, что делать, ваше величество, и какое решение принять, я лишь прошу учесть все обстоятельства и опыт подобных дел.

– Вы можете быть свободны, – тихо произнёс король, не глядя на друга. Советник молча поклонился, оставил на столике записи протокола дознания, и вышел.

– Милый мой мальчик, – Петра бросилась к сыну и сжала его в тугих материнских объятиях.

– Мама, ослабь хватку, ты меня задушишь.

Сбитая с толку мать отступила. Теабран, всё такой же понурый, отошёл к кровати и сел.

– Сынок?

– Мама, я хочу побыть один.

– Ты меня не выгонишь, – властным тоном Петра пресекла попытку сына к бунту, но сразу его смягчила и села в кресло напротив. – Дорогой, что с тобой?

Теабран посмотрел на мать, ожидая увидеть в её лице понимание.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что Виллем прав? – Петра вдруг выпрямилась, как струнка, и захлопала глазами. – В чём же он прав? Ах, милый, советник совсем задурил тебе голову. Дорогой, этот мальчик – вор, поджигатель и убийца. Ты принял правильное решение.

Король бросил на мать взгляд, исполненный такой отчаянной злобы, что она сразу замолчала.

– Мама, я не хочу никого убивать, как ты этого не поймёшь?

– Я тоже, милый, я тоже не хочу! Но послушай меня, Теабран! – Петра встала перед сыном на колени и стиснула его руки так сильно, что его пальцы покраснели.

– Мама?

– Посмотри на меня. Я сказала, смотри на меня!

Лицо Петры вдруг стало жёстким и невероятно подурнело.

– Ты мой сын, Теабран, и, может быть, я тебя даже люблю, но я терпела унижения от Улиссы не для того, чтобы вытирать тебе сопли!

– Мама?

– Я никогда не скрывала от тебя, что я ненавидела твоего отца.

– Мам…

– Когда мать узнала, что Эссегрид будет гостить в Озёрном замке, ничто не могло её остановить, потому что она решила, что должна нас свести. Он был грузен и вечно пьян. Когда она подложила меня под него, мне было всего тринадцать. Я до сих пор с ужасом вспоминаю нашу первую брачную ночь. Как он навалился на меня, как медведь, смердящий пивом и вином. Как прижал к кровати, тёрся о меня, целовал влажными губами, уверенный, что я его люблю. Мне было больно, душно, страшно, он был мне противен, и меня тошнило от одного только запаха его тела. Я не могу передать тебе ту радость, которую я испытала, когда он, наконец, уехал обратно в Паденброг. Я сутки сидела в ванной, чтобы смыть с себя его вонь! Но несмотря на пережитый ужас, единственная мысль, которая меня всегда утешала после всего того, что твой отец позволял себе делать со мной в постели, после нашего изгнания и жизни на островах, была, что мой ребёнок когда-нибудь станет королём. Ты – король, Теабран, и я желаю тебе только добра, даже если тебе не нравится то, что я говорю! Я знаю, ты не хочешь наказывать этого мальчика, потому что его отец заслуживал того, что с ним случилось, и Флавия пострадала случайно, и, поверь, я разделяю твои чувства, но нам. Нужна. Эта. Казнь. Инто убил двух людей. Помилуешь его – и тебя ждёт слава короля, который отпускает на волю отцеубийц и детоубийц. Сначала ты миловал Гаала и беглецов, теперь это. До каких пор ты будешь шмыгать носом и вести себя, как тюфяк? Ты уже не мальчик с островов, а король! Так что будь добр вести себя, как он!

Он не верил, что мать не хотела этой казни, – глаза выдали её. Глаза, в которых не было ни печали по погибшему ребёнку, ни жалости к мальчишке, который сломал себе жизнь. В них не было даже жалости к сыну, которому предстояло впервые приказать убить человека без права на помилование.

– А Дитя? – остановил Теабран её рассуждения о справедливости и жертвенной материнской любви. – Дитя мне тоже казнить? Ройс – то, как совершенно точно подметил так ненавидимый тобою советник, тоже, между прочим, убийца.

Лицо Петры переменилось, под стать холодным глазам, полным расчёта.

– Я так и думал, – он выдернул руки из лап матери, засмеялся, закрыл лицо и упал на кровать.

Петра встала с колен и нависла над сыном.

– Ты ведёшь себя как шут. Ты снова сомневаешься, я вижу. Ты говорил с Иммеле? – догадалась Петра. – Признавайся.

– А разве я виновен в том, что иногда говорю с женой?

– Почему ты позволяешь этой невротичке думать за тебя? Конечно, всё она. Как я раньше не догадалась? Она манипулирует тобой!

– А ты? Что делаешь ты? Как же ты её боишься, мама.

Петра молча наблюдала, как лицо её сына приобрело какое-то странное блаженное выражение.

– Я не говорил с ней. Я ни с кем не говорил с сегодняшнего утра, кроме тебя и Виллема. Успокойся.

– Но… – Петра не поняла, к чему клонит её сын, – тогда в чём дело?

– Я не хочу убивать этого мальчика, это правда, – король встал и вдруг стал совершенно серьёзен. – Но я это сделаю, да. Не потому, что ты на этом настаиваешь, и не потому, что меня напугала история об Алмене Блэйке – это то, что я должен сделать, как король, и в этом я с тобой согласен. А ещё, как король, я должен прислушиваться к своему советнику, а не к матери, и потому я сделаю то, что должно, и в отношении второго убийцы. Дитя подвергнут наказанию. Сегодня. Ройс, Иммеле, сэр Виллем и прелат должны быть в тронном зале через пятнадцать минут, я сообщу о своём решении сейчас же.

Он и не ожидал, что Иммеле его поймёт и примет его решение с покорностью касарийки, поэтому брошенная в его голову туфля не стала для него чем-то неожиданным. Успев увернуться, он лишь процедил жене сквозь зубы:

– Позже поговорим. Все поняли моё решение? Ройс, тебе слово.

– В этот раз даже не посадишь в яму? Ты невероятно добр.

Дитя шутило, но в глазах его застыл испуг, чумазое лицо залилось пунцом и покрылось потом.

– Как ты смеешь! – плакала королева, пытаясь вырваться из рук сэра Виллема. – Я тебя прокляну! Мой ребёнок!

– Так же, как и мой. Ройс мой ребёнок тоже! Я так решил, – Теабран стукнул кулаком по подлокотнику трона. – И потому как отец я вправе решать, как его наказывать. – Монсеньор, я могу рассчитывать, что вы отпустите грех обоим убийцам перед исполнением наказания?

– Разумеется, ваше величество, – кивнул прелат, затеребив кварцевые чётки. – Это мой долг как наместника Бога на земле. Когда я могу приступить к исполнению своих обязанностей?

– Это все запасы сарказма, которыми вас наградил Единый Бог? – брезгливо усмехнулось их высочество прелату. – Вы хоть бы притворились, что вам это не в радость.

– Телесные наказания – это грустно, ваше высочество, – прелат сделал печальным лицо, но глаза его улыбались, – и я никак не могу им радоваться.

– Паршивенький из вас, знаете ли, лицедей.

– Ройс! Твоё наказание будет исполнено немедля, – король грозно посмотрел на Дитя. – Сделай одолжение, проследуй с монсеньором Буккапекки в свои покои и причастись, а он отпустит тебе грех.

– Ох, отец, к чему эти реверансы? Уж лучше я отгрызу себе руку, чем пущу этого холуя к себе на порог.

– Ещё одно слово, и я назначу тебе наказание за оскорбление служителей церкви. Не хочешь причащаться, будь по-твоему. Ингемар, отведи Дитя во двор и позови палача, у него есть работа.

Обменявшись красноречивыми взглядами с прелатом, Дитя плюнуло ему под ноги и удалилось вместе с Огненосцем.

Весть о том, что Ночную Гарпию подвергнут наказанию за убийство виночерпия, разнеслась по замку со скоростью лесного пожара. Уже к тому моменту, как Дитя в сопровождении Бена, Алмекия и ещё двух слуг, нагруженных бинтами и бутылочками с обеззараживающими настойками, вышло к месту наказания, десятки заинтригованных лиц повысовывались из окон с видом во внутренний дворик и с живейшим интересом наблюдали за происходящим.

– Вон идут! – шепнул кто-то кому-то. – Вон-вон!

Местом приведения приказа короля в исполнение служил невысокий бочонок с приделанной с краю колодкой для руки.

– И без табуретки для удобства? – хмыкнуло Дитя, расстёгивая медные замочки на железном налокотнике левой руки.

– Ваше высочество, пора, – подтолкнул Дитя Ингемар.

Дитя бросило на землю амуницию и закатало рукав защитной рубахи.

– На колени, ваше высочество, – почти пропел монсеньор. Дитя с не свойственным ему повиновением молча опустилось и положило руку на бочонок.

«Какое тонюсенькое запястье», – подумал Бен, наблюдая, как Ночная Гарпия продевает белую, почти прозрачную, местами побитую и поцарапанную руку в колодку. Были на руке и старые следы от плётки.

Переливчатые глаза стали голубыми и устремились в небо.

– Интересное облако, – Дитя внимательно вгляделось в синюю высь. – Оно похоже на огромное яблоко.

Иммеле, закрыв уши, сидела у себя в покоях, отказываясь выходить к мужу, который стоял под дверью и просил его впустить.

– Иммеле, послушай, – пытался он оправдаться. – Так надо. Я – король. Этого требуют обстоятельства.

За окном под ударами тонким хлыстом кричало их высочество. Сначала крики были тихими, больше похожими на всхлипы, как если обожжёшься о горячий котёл, но постепенно вскрики становились всё громче, послышались шипение. Кто– то, видимо, из наблюдателей, охнул и, судя по возне, упал в обморок. Послышалась суета, которую прервал новый свист бича и вырвавшийся, до этого тлеющий, как уголь, истошный вопль.

– …Десять, одиннадцать… – считал кто-то из торчащих в окне, – двенадцать, тринадцать…

– Мой ребёнок, – рыдала Иммеле, сжимая голову руками. – Моё дитя! Будь ты проклят!

– Иммеле, пойми, у меня не было выбора!

Не дождавшись ответа, Теабран, кипя от злости, ударил кулаками о двери в покои жены и стремительно удалился.

– …Пятнадцать, шестнадцать!..

Стоя на коленках перед палачом, скукожившись от невыносимой боли, но опираясь на истерзанную ударами плётки руку, Дитя скулило и кусало губы. Прелат наблюдал за наказанием, стоя на ступенях у второй двери в восточную кухню, и даже не старался сделать вид, что чужие муки доставляют ему хоть какой-то душевный дискомфорт, чего нельзя было сказать об Акке, который вздрагивал каждый раз, когда смоченная в масле плеть со свистом врезалась в изрезанную плоть предплечья их высочества.

Тонкие, покрытые кровавыми брызгами пальцы Дитя сжались в кулак, зубы прокусили бледную губу.

– Девятнадцать, двадцать!

Бен отдал плётку подбежавшему слуге и взял протянутые кусачки.

– Вам это… – будто виноватый перед Ночной Гарпией, пожал плечами палач, – ваше высочество, лучше не смотреть.

– Я буду, – Дитя, тяжело дыша, растянуло губы в дрожащей улыбке, – буду смотреть.

Бен просунул между лезвиями тонкий ноготок мизинца их высочества и глянул на Дитя, будто ожидая разрешения.

– Давай, – голубые глаза со злобой глядели на подрагивающий палец, который через секунду лишится крайней фаланги.

Палач вздохнул и резко сомкнул рукоятки щипцов.

Теабран, не изъявивший желания наблюдать за наказанием, отвергнутый женой, заперся в своих покоях, в дальней части, лишённой окон, и просто ждал, когда Корвен сообщит ему, что всё закончилось. Теабран повторял себе снова и снова, что так велит закон и что вообще Дитя получило весьма незначительное наказание: всего двадцать ударов по руке, даже не основной, и отсечение фаланги мизинца, – уж куда проще наказание, чем виселица или плаха. Но сколько бы он ни твердил это себе, легче не становилось. Иммеле … есть вещи, за которые она никогда его не простит. Теперь к ним прибавилась ещё одна. И почему каждый раз причиной становится Ройс?

Когда бубнёж за стеной перерос в галдёж и брань, пришла мать и пыталась внушить сыну своё неодобрение его решения – дескать, где это видано, чтобы представители королевской семьи подвергались наказанию, как простолюдины, – но он её выгнал. Улисса, вездесущая Улисса, которая не преминула донести до внука своё мнение и по этому поводу, которое было диаметрально противоположным мнению дочери, вопреки её ожиданиям, также подверглась изгнанию.

Приказав охраннику никого к себе не пускать, кроме Корвена, Теабран пытался отвлечься мыслями о казни конюха, решение о которой ему далось ненамного проще.

Теабран уже искренне жалел о своём решении взять на себя роль судьи. Отмотать бы время назад и оставить всё как есть. Тогда судьбу Инто сейчас бы решали в ратуше, а не он сам. Но тогда и судьбу Дитя решали бы там же. В любом случае пути назад уже не было. Закон был подписан и оглашён.

Как же сложно было приговаривать кого-то к смерти. Навсегда, без права помилования. Куда проще и легче для совести было казни отменять, как в случае с Гаалом, и продолжать держать его в темнице, ожидая, что потом, когда пройдёт достаточно времени, он всех отпустит. Вообще всех.

Господи, ну неужели мальчишка не мог просто украсть коня и исчезнуть в ночи, будь он неладен? Лошадь! Подумаешь, лошадь! В конюшнях их сотни, подарили бы младшему Корбелу другого скакуна! Тоже мне потеря для короны! Ну, поймали бы мальчишку, дали бы десять ударов плёткой да отпустили! А он что натворил?

А девочка? И почему она решила переночевать в этой проклятой конюшне именно в эту ночь? Гурт – бог с ним, с этим пьяницей и дебоширом, – вот уж кого было не жаль, но ребёнок! Флавию он помнил. Во время пира по случаю коронации она с остальными детьми слуг подносила придворным кубки и надушенные платки. Улыбчивая милая девочка с деревянными бусиками в косичках. А теперь от неё осталась только обугленная плоть. Теабран уже заплатил Делии десять серебряных крефов и два золотых в знак компенсации, но что значили для скорбящей матери деньги? У самого Теабрана холодок бежал по спине при одной только мысли, что и ему однажды кто-то может заплатить за Дункана. Ничто эти деньги по сравнению с болью утраты и скорбью.

Нет, за смерть детей нужно платить, и платить полноценно. Виселица. Так всегда казнили простолюдинов за убийство. Справедливо, по суду – он читал. Через две недели, сразу после праздника Возвращения святой Имолетты Инто повесят. Кто знает, может быть, великая заступница смилостивится перед этим мальчиком, молвит за него слово перед Самим и вымолит прощение для него за убийства?

Наказание будто не кончалось. Теабран сидел один и ждал, убеждая себя, что не слышит ни приглушённых толстыми стенами криков Дитя, ни плача Иммеле, который эхом разносился по коридорам, и вслушивался в шаги за дверью. Спустя несколько минут в коридоре послышалась какая-то суета и беготня, но всё быстро стихло. Корвена по-прежнему не было.

Но он же приказал ему явиться, как только всё закончится!

Вместо камергера пришёл Виллем и донёс королю известия, что хранитель ключей после объявления о скорой казни Инто внезапно слёг с сердцем, и им сейчас занимается Гарай, а Дитя отвели в лабораторию Алмекия, где уже перевязывают раны.

– Как всё прошло? – спросил Теабран, отрицая то, что его терзает самое настоящее чувство вины.

– Я бы не хотел рассказывать о том, как палач превращал руку Дитя в кровавый кусок мяса. Алмекий говорит, что Бен сильно рассёк кожу, но порезы быстро заживут, а вот с мизинцем всё сложнее, но кровь он остановит. Впрочем, понадобится много обезболивающих и частая перевязка, чтобы не случилось заражения крови.

– Я поступил справедливо? – Теабран поднял глаза на советника, ожидая увидеть одобрительный кивок. – Оба убийцы теперь будут наказаны в соответствии с тяжестью своих преступлений. Так ведь?

Виллем по-отцовски улыбнулся.

– Боюсь, что я не совсем тот человек, который вправе давать оценку вашим решениям касательно Дитя, ваше величество. Слово короля не обсуждают.

– А слово друга?

– К сожалению, я всё равно буду вынужден дать тот же ответ. Но если вам важно услышать моё мнение по поводу казни, мне искренне жаль этого мальчика. Моя Идэ сказала, слуги за него сильно переживают, как и палач, который затянет на его шее верёвку. Признаться честно, я впервые встречаюсь с подобным единодушием.

– И мать погибшей девочки?

– К сожалению, Делию я не встречал. Говорят, она готовится к похоронам, они пройдут на закате. Двое детей погибли, муж и двое сыновей в темнице, боюсь представить, что сейчас чувствует эта несчастная женщина.

Теабран и сам задавался этим вопросом, ещё более удивляясь тому, что ему вообще есть дело до какой-то служанки.

– М-да, – вздохнул Теабран, согнувшись пополам на стуле, будто у него разболелась спина. – Скорее бы этот паршивый день закончился, правда?

В дверь тревожно постучали.

Надеждам короля не суждено было сбыться – для него день только начался.

Глава 25 Кирасирская кровь

– Ая с самого начала говорил – надо сжечь чёртово Редколесье к чёртовой матери, туды её гангрена! – разглагольствовал граф Корбел, размахивающий пивной кружкой, как ядром, то и дело проливая её содержимое на каменный пол комнаты Советов. – Но вместо того, чтобы спокойно почивать на горе обугленных кирас Альвгреда и остальных скотоложцев, мы пожинаем плоды нашего, мать его, бездействия!

– Ваше сиятельство, – едва успел увернуться от летящих в его сторону пивных брызг сидящий рядом сэр Виллем, – мне кажется, на произошедшее не стоит реагировать так остро. Мы давно знали, что кирасиры прячутся в лесу.

– Они. Перехватили. Обоз с оружием! – Протектор Приграничья застучал пивом по столу, будто не видя различий между кабаком, затерянным в долине Рассыпанных Бус, и королевским дворцом. – С оружием из Перевёртышей! Вообще-то я думаю, что остро реагировать сейчас самое время!

– Сколько они захватили? – спросил король, нервно подёргивая ногой.

– Сто двадцать мечей, вашвеличество, пятнадцать ксифосов, тридцать луков и пять секир, – зачитал граф Корбел список утраченного, перегнувшись через стол.

– Итого сто семьдесят единиц оружия, – Теабран зажевал губу. – Та-а-ак.

– И это, если не считать того, что они прихватили с собой во время своего трусливого побега во время битвы! – распалялся хмелевший на глазах граф Озёрного замка и даже прикрикнул: – Вы понимаете, что это значит, вашвеличество?! Эти сукины дети совсем оборзели, раз высунули морды за пределы леса и начали грабить нашу собственность!

– Не нашу, а мою, – исправил неточность в претензиях графа Теабран.

Крикун не слушал.

– А что потом, вашвеличество? Они же нападут на Паденброг и намотают наши кишки на вертел!

– Допустим, стены города выдержат осаду двух сотен кирасиров, – засомневался в реальности сей угрозы советник. – Или сколько их там?

– А тайные ходы? – не унимался граф, и глаза его влажно заблестели, как у помутившегося рассудком. – А Сумеречные ворота? Ворота Молота? Ворожеи? Через них в город каждый день ходят целые толпы: торговцы, бродячие актёришки, проститутки, ведьмы, просто нищета. А что, если эти две сотни прикинутся ими и войдут в город, перебьют охрану на входе, проберутся в замок? Это же кошмар! – он опрокинул в себя остатки пива и с треском опустил кружку на стол. – Кошмар!

Дверь в комнату Советов отворилась, и на пороге возникла встревоженная Петра.

– Так это правда? – она бросилась к сыну и коршуном вцепилась в его предплечье. – Теабран, ты должен что-то сделать!

– Не устраивай, пожалуйста, сцен, – мгновенно рассердился король. – На сегодня с меня хватит истерики Иммеле. Сядь.

– И всё же я считаю, пока нам ничего не угрожает, – высказал своё итоговое мнение советник.

– Вот именно, что пока! – Петра с присущим ей королевским величием села напротив Корбела. – Господь всемогущий, помоги.

– Ваше величество, – привлёк внимание короля сэр Виллем, – лично я считаю, что беспокоиться пока рано. Кирасиры и раньше были вооружены, и мы об этом знали. Да, оружия у них теперь стало больше, но и замок не пустой. Сэр Ричард уже расставил у всех входов и окон Молчащих, которые не так давно продемонстрировали нам, что убить их весьма непросто, как бы это всех нас ни пугало. Думаю, они вполне в состоянии защитить Туренсворд и его обитателей от любых посягательств извне.

– А что, если они не в город пойдут, а отправятся на север, к графу Амберу и этим бандюкам Элендроя? – захлебнулся слюной Корбел, живописуя в своём больном воображении ужасающие картины расправы над собой лично. – Науськают эту тёлку Хесанте? И вот тебе армия, восстание, новая война!

– Адарих, прошу, спокойнее, – начинал терять терпение Виллем и вытер лоб ладонью. – У Элендроя и Амбера и без этих двух сотен человек достаточно людей, чтобы напасть на Паденброг хоть сейчас. Боже, вы скандалите так, будто кирасиры уже стоят на пороге этой комнаты с требованием протащить по брусчатке города всех, кто здесь сидит.

– А они будут, будут стоять! И будут рваться сюда, требуя крови. Мы шт-то ж, этого хотим? – икнул от натуги Корбел.

Советник печально вздохнул, понимая, что спорить с графом так же бесполезно, как пробивать лбом толстенную стену Ласской башни.

– Что вы хотите от его величества? – выдавил из себя сэр Виллем, устало облокотившись на спинку кресла.

– Чтобы наши люди выехали в Редколесье и задушили восстание в зародыше, вот что!

Теабран, Петра и Виллем переглянулись.

– Пора, вашвеличество, – Корбел ткнул костлявым пальцем в столешницу. – Пора, туды её гангрена!

– Милый, граф Корбел прав, – Петра положила руку на плечо сына. – Эта ситуация слишком затянулась, тебе пора принять решение. Осе должен быть найден, а кирасиры убиты.

– Я уже приговорил одного человека к смерти, думаю, на сегодня этого достаточно.

– Это не казнь, милый, а самозащита.

Теабран погрузился в тягостные раздумья. Право судьи, будто по какой-то насмешке судьбы, не преминуло снова испытать его на прочность едва ему показалось, что все тяжёлые решения на сегодня остались уже позади. Но, с другой стороны, разве кирасиры-повстанцы не были самыми настоящими преступниками?

– Ладно, – произнёс король, пойдя на уступку бубнящему себе под нос предсказания казней графу Приграничья. – Будь по-вашему. Я прикажу Огненосцам сегодня же выдвинуться в сторону Редколесья. Сэр Виллем, передайте мой приказ.

– Ингемар? Дитя пока свой взвод вести не сможет.

– Нет, пусть пока оба останутся. Что ж, в армии кардинала всего двое предводителей? Пусть выходит тот, кто свободен.

– Донмер.

– Пусть он. Пусть возьмёт три сотни человек. Всех снарядить касарийскими мечами.

– Лучше четыре сотни, – с энтузиазмом закивал почувствовавший облегчение Корбел. – Чтобы в два раза.

– Три с половиной, – обозначил компромиссную цифру король. – Сэр Виллем, пусть выходят сегодня ночью.

– Пленные?.. – задал закономерный вопрос советник.

Король задумался.

– Как получится, – пришёл к выводу Теабран, взвесив все за и против, – но казни не устраивать. По возможности брать пленных, и Альвгред нужен мне живым. Полагаю, Огненосцы в состоянии отличить потомка торговцев из Ревущего холма от ангенорцев?

– Да на что он вам сдался, вашвеличество, этот мальчишка? – поинтересовался Корбел, разводя руками. – В яму его, и пёс с ним!

– А на то! – разозлился король на упёртого вассала. – Он наследник касарийского трона, и пусть сейчас Тонгейр от него отрёкся, не мне вам рассказывать, как быстро самрат может менять свои решения. Мы уже замучали Согейра – хватит! К тому же это мы с вами знаем о Редколесье, а кирасиры могут прятаться не только там. Мы можем попытаться узнать у Альвгреда, где ещё могут прятаться его люди и, что важнее, каковы их планы.

– А Осе? – напомнила сыну Петра.

– Он здесь при чём? – не понял Теабран.

– А при том, дорогой, что кирасиры раздобыли себе оружие не для охоты на дичь. Они ждали и теперь решили вернуть своего короля. Это же очевидно.

– О боже, – устало выдохнул король.

– Это ты скажешь, когда Амбер и Элендрой приведут сюда твоего брата и мечом отнимут у тебя корону. Теабран, ты должен не дать этому произойти. Ты должен узнать, где находится Грот.

– И как же я это, по-твоему, сделаю? – оскалился Теабран, наполняясь, как сосуд, самыми ядовитыми чувствами. У него жутко разболелась голова. – Согейр уже разве что в клочья не разорван, но не сказал ни слова.

– М-да, – с сожалением вымолвил Корбел, тоскливо изучая дно опустевшей кружки. – Слышал, шептались тут бабы, когда останки того конюха из завала выносили, что, оказывается, служил этот боров в Гроте, когда молодой был. Два года, что ли? Вот уж кто б ни молчал, када б ему на ногу кантамбрийский сапожок бы надели – всё б выложил как есть, и болтался бы Осе сейчас в петле на Агерат. Так нет же, приспичило сопляку своего папашу на тот свет определить! И на кой мы об этом узнали только сейчас, туды его гангрена? Я вам так скажу, вашвеличество, пытать его надо, висельника этого будущего, пы-тать, – граф ляпнул ладонью по столешнице, будто прибив жирную муху. – Думается мне, папаша хвастливый мог сыночке и взболтнуть о своих подвигах солдатской молодости по пьяни, а как развяжет язык – так в петлю его, и дело с концом. А если сына не знает, где Грот, так надо кухонных баб на дыбе растянуть – им-то он больше всех душу изливал. Может, кто и знает, что надо? А, вашвеличество, как вам такой план?

Судя по кислому выражению лица короля, план ему был не очень.

– Не могу разделить вашего мнения, граф, и решительности в отношении приговорённого к казни и остальных, – возразил Виллем в ответ на кровавые мечты протектора Приграничья. – Влахос сам говорил, что покойник любил приукрасить заслуги своей молодости, особенно после выпивки. В пользу этого говорит уже хотя бы то, что в Гроте никогда не было солдат, пока туда не приезжал король, из чего следует, что и служить покойный там не мог, потому что Осе – первый за несколько поколений королей, кто туда бежал. Он врал. Такие люди встречаются. Поэтому не думаю, что пытки Инто или кого-либо из кухарок будут иметь хоть какой-то смысл.

– А вдруг?

– Адарих, бога ради, уймитесь, – взмолился сэр Виллем и обернулся к королю в поисках поддержки. – Ваше величество?

– Не думаю, что Инто нам поможет, – согласился с советником Теабран. – Нужно найти другой способ.

– Тогда остаётся только продолжить пытки Согейра, – Петра нежно погладила руку сына. – Я скажу Влахосу, чтобы он начинал.

– Бродяга нежничает с легатом, как с бабой в койке, – пробубнил Корбел, высосав между зубов застрявшую там с обеда крошку. – Не пытает, а гладит по попке.

– Казначей Жемчужного банка с вами бы не согласился, – усомнился Виллем, – Ээрдели своё дело знает.

– А я знаю лучше, – Корбел дыхнул на оппонента перегаром. – И даже не разноюсь, чтобы бабу мне мою привезли, аки награду за труды, если скажете мне князька подменить.

– Что вы хотите сказать? – не понял король, глядя, как длинная морда графа Приграничья приобрела совсем уж звериное выражение.

– Вашвеличество, разрешите мне им заняться, а? По дружбе.

Граф подмигнул.

– Адарих, вы пьяный? – догадался Теабран.

– Вашвеличество, вот чего мы с вами тут танцуем, в самом деле, а? – Корбел сомкнул костистые лапы перед собой, навалился на стол и пристально, даже не моргая, уставившись на короля. Глаза его стали желтоватыми, как фурункулы. – Я не один из этих ваших надушенных придворных, которые в жизни своей убогой в руках не держали ничего тяжелее ложки для десертов. Я воин, туды её гангрена! Весь мой род – воины, и сыновья мои были бы! Я за жизнь свою столько людей за Эдгара перебил, что вам и не снилось в самом страшном сне, – он икнул. – И допросы пленным устраивал, убивал десятками за раз, баб их насиловал и увечил, ублюдков их, мать их, прямо из животов вырезал!

По спинам присутствующих, даже поддерживающей графа-садиста Петры, пробежали неприятные мурашки. Корбел же разве что слюной на стол не капал и когтями столешницу не скрёб, желая вспомнить былое.

Граф, источая пивные флюиды, продолжал:

– Под знамёнами короны я управлял своими войсками в Пустодоле, когда мы с Эдгаром и нашим легатиком чистили западные земли от остатков баладжеров, туды их гангрена! Месяцами с Согейром разыскивал беглецов и выпытывал, где они прятали награбленное в разоренных сёлах. Я! Я поймал ублюдка сэра Тука и выпытал, в какой норе прячется его папаша, нашёл и сжёг их вместе с замком, а народец у Безлюдных берегов – не кисейные барышни в кружевах, а охотники, которые спят с оружием в зубах! Я знаю, что такое боль! И Согейр знает, что я знаю! Не верите, спросите его, что я могу сделать с телом человека с помощью пары зажимов и щипцов. И он подтвердит, что я пытаю получше вшивого князька Гирифора. Потому и говорю, хватит нежничать с легатом, дайте им заняться мне, туды его гангрена.

Король поморщился, примерно представляя, что именно имел в виду граф, говоря о зажимах и щипцах, и через какие муки он заставит пройти Согейра, согласившись. Но всё же ему не давала покоя опасная тень Осе, смотрящая на него из всех тёмных закоулков.

– Милый, – нагнулась к королю Петра, который уже несколько минут смотрел себе на колени, – милый, так каков твой ответ?

Теабран молчал. По его лицу гуляли красные и белые пятна.

– Милый?

Он раздражённо вырвал руку из материнской хватки.

– Только оставьте его в живых, – Теабран поднял глаза на изнывающего от желания поскорее применить к лидеру Королевских кирасиров весь свой арсенал старых навыков Корбела, который на радостях даже протрезвел.

– Ну, это как получится, – разулыбался протектор Приграничья, – пытки ж дело такое…

– Это не просьба, а приказ, – твердо обозначил своё намерение не видеть труп легата король.

Корбел нехотя, но кивнул.

– Слушаюсь, вашвеличество.

– Тогда приступайте. Что вам для этого понадобится?

Адарих снова растянул губы в зловещей улыбке, отчего стал похож на гиену, которая тянула в нору схваченного за горло оленя.

– Вы слышали когда-нибудь об обряде Ная’Агра? – спросил Корбел, прекрасно зная, что никто из присутствующих о нём не слышал.

Виллем, Теабран и Петра повертели головами. Корбел согласно покивал:

– Мало кто о нём знает южнее Руны. Это касарийский обряд. Придумали его ещё во Вторую Эпоху сардари, чтобы наказывать неугодных особливым способом. Хотите узнать подробнее – тогда прикажите принести в темницу побольше бинтов, если надобно вам, чтобы Согейр остался живёхонек. Мы с ним знаемся не один, мать его год, и, мамой клянусь, легат у меня соловьём запоёт, как только услышит слова «Ная’Агра». Кстати, когда я с ним закончу, думаю, петь – это будет всё, на что он впредь останется способен.

Ночь была мрачна и неуютна, сон никак не шёл. Теабран стоял у окна и смотрел на полную луну, на фоне которой куда-то в мрачную даль летела то ли сова, то ли какая-то другая птица.

Это был ужасно долгий день, который никак не хотел кончаться. Усыпить совесть не помогло даже вино. Дитя и Иммеле обычно засыпали после пары бокалов, а Теабран, стоило ему только прикрыть глаза, сразу вскакивал, будто получив подзатыльник.

Служанки уже были распущены, он надел камзол сам. Проходя по ущельям тонувших в тоннельном мраке коридоров, Теабран чувствовал себя в недрах пещер, которыми Улисса пугала его в детстве, когда он с такими же мальчишками помышлял найти легендарную пещеру Невинности.

– Провалишься между скалами – тебя там эрвены сожрут! – угрожала Улисса, чем напрочь лишала авантюрно настроенного внука желания исследовать загадочные мрачные кручи.

Кое-где ему встречались уставшие сонные слуги, солдаты, пьяные, и трезвые, но предпочитающие не исполнять свой долг, охраняя покой короля, а увлечённо шарящие у служанок под юбками. Одна такая пышащая сладострастием парочка, которая попалась на глаза королю у поворота в башню Юрто, Теабрана даже не заметила и продолжила срывать друг с друга одежду.

А ведь до женитьбы на Иммеле Теабран был таким же, когда втайне от матери сбегал к девкам в единственный на острове Миртовый дом, и с Иммеле был в первую брачную ночь, и сейчас был бы, пусти она его к себе на ложе. Снедаемый самой жгучей завистью к бесстыже милующимся любовникам, Теабран отвернулся и ушел.

В комнате их высочества царила тишина, что в общем-то было хорошим знаком, если Дитя находилось внутри; и знаком плохим, если Дитя вместо глубокого сна после принятия обезболивающих настоев эвдонского алхимика зализывало раны в одном из погребов вопреки его приказу. Отец не решился приоткрыть дверь и проверить.

В спальне Дункана Теабран обнаружил своего ребёнка сиротливо сопящим в коконе из одеял среди открытых створок шкафа.

– Это что ещё такое? – отец встал на колени и аккуратно, будто брал в мокрые руки хрустальную вазу, поднял малыша вместе с одеялами.

– Папа? – разбуженный Дункан потёр заспанные глазки.

– Ты что опять делал в шкафу? – Теабран закачал сына на руках, как грудничка, и перенёс на кровать.

– Мне было ст-ашно, – мальчик грустно посмотрел на отца.

– Что тебя испугало? – Теабран поправил под головой сына подушку.

– Бабушка Улисса сказала, что дядя Осе пр-ридёт и убьёт тебя.

– Она так и сказала? – нахмурился король, пообещав себе, что утром же поговорит с мерзкой старухой.

– Да, – кивнул Дункан, и губки его задрожали. – Она сказала, что он отр-р-рубит тебе голову и р-руки, а тело б-йосит в Змеиную яму. И с мамой это сделает, и со мной. Мы ведь не умрём?

У Теабрана всё внутри переворачивалось, когда он наблюдал, как борется со слезами его маленький испуганный сын, а сердце наливалось кипучей злобой против седой, высушенной, как вобла, заразы, которая его пугала. Сама седая, высушенная, как вобла, зараза сейчас лежала на пуховой перине в покоях дальше по коридору и видела приятный сон о той поре, когда была молода и, только по её мнению, прекрасна. Прийти бы к ней в покои и окатить ведром смолы. Пусть отмывается потом, старая дура!

– Нет-нет, конечно нет, – король наступил на горло своей ярости и попытался скорее успокоить напуганного ребёнка. – Ты маме об этом говорил?

– Нет, – Дункан печально повертел головой, – У неё опять закрыто.

– А Ройс?

Дункан потупил взгляд, и личико его в слабом свете толстой ночной свечи стало совсем уж исполненным такой вселенской печали, что Теабран почувствовал, что сам сейчас начнёт шмыгать носом.

– Ройс пьёт, – вздохнул мальчик.

– Понятно, – сжал губы король. Значит, тишина в покоях всё-таки была плохим знаком. – Ладно, – он погладил кудрявую головку. – Ты спи. Никто никого не убьёт, я не позволю. А если твоя бабушка будет говорить тебе что-то другое, сразу беги ко мне, хорошо?

Дункан кивнул, но легче ему не стало.

– И не надо больше спать в шкафу, хорошо? – Теабран нежно ущипнул сына за щечку. – А то придёт Ройкен – кусь тебя за ножку! – и утащит под кровать.

Теабран защекотал сына за пятку, имитируя маленькие зубки хвостатого любителя полакомиться детьми.

– А я ему «Чур-р-чур-р!» скажу, и он уйдёт, – заулыбался ничуть не напуганный возможностью быть съеденным мальчик.

– Конечно, уйдёт, – отец в этом не сомневался.

– Расскажи мне что-нибудь, – спросил Дункан, когда Теабран снова завернул маленького борца с домашней нечистью в одеяло.

– Что рассказать?

– Сказку.

– Я не умею рассказывать сказки. Это твоя мама умеет.

– Ну, пап, – заклянчил ребёнок.

– Ладно-ладно, – Теабран призадумался. В голову ничего путного не шло, кроме страшилок, которыми сдабривала большую часть его детства Улисса, развив в будущем короле множество самых настоящих фобий, но делать из собственного ребёнка параноика ему совсем не хотелось. Спустя минуту раздумий ему вспомнилась только одна история, рассказанная старой кормилицей.

– Дункан, – спросил он осоловелого сынишку, – а ты знаешь, почему люди спят?

Мальчик повертел головой.

– У-у.

– Это из-за Лунных Крыс, – авторитетно заявил отец.

– Лунных Крыс? – скептически нахмурилась заинтригованная мордочка.

Теабран кивнул.

– Самых настоящих Лунных Крыс. Живут они во-он там, на Луне, – он указал пальцем в окно на огромный лунный диск. – Видишь серые пятна? Это их норы. Живут они большими кланами, и норы у них большие, по всей Луне.

Мальчик привстал на кровати и посмотрел в окно, стараясь разглядеть вышеописанные огромные норы на лунной поверхности.

– Крысы добрые и большие. Каждую ночь младшие крысы, которые никогда не покидают Луну, сидят в самой глубокой норе на скамейках из лунного камня и плетут из звёздной пыли сонные кружева обо всём на свете: о котятах, о конфетах, о большом пирожном на кухне, о доме. Плетут и поют.

– Что поют? – спросил Дункан, зевнув.

– Кто ж знает? Поют они по-крысиному, люди их языка не понимают. А старшие их собратья собирают эти кружевные клубочки в огромные такие корзинки, – Теабран показал сыну, какие огромные, – спускаются с Луны в спальню к людям на паутине и опускают клубочек с плетёным сном засыпающему в ухо. Но увидеть их невозможно, когда они работают, они невидимые, поэтому не пытайся их караулить. Их можно только услышать. Когда закрываешь глаза и чувствуешь, что вот-вот уснёшь, если слышишь слабый шорох – значит, это Лунная Крыса сметает длинным хвостом пыль по углам. Глаза открывать нельзя, а то она испугается и убежит.

– Правда?

– Правда, сам слышал много раз.

– А кр-р-рысы в замке? Я видел внизу.

– А это их крысы-помощники. Только их люди и видят. Видишь, крыса бежит, значит, спешит к своим начальникам за распоряжением. У крыс много хлопот: то воды на Луну натаскать, то кусочки хлеба. Крысы много едят, потому что за ночь устают. Так что ты их не бойся, но и не трогай. Тебе бы понравилось, если бы ты куда-то спешил, а тебя бы хватали за хвост?

Дункан улыбнулся, отцу полегчало.

– Ну, давай, закрывай глазки, – Теабран нагнулся и поцеловал сына в лобик. – А я подожду, пока к тебе придёт Лунная Крыса.

– А она не испугается?

– Нет, конечно, я закрою глаза, она сделает своё дело и прошмыгнёт обратно в окно.

Мальчик внял просьбе отца и закрыл сонные глазки. Совсем скоро он погрузился в глубокий спокойный сон, наполненный радужными красками и сказочными образами.

Теабран встал, заботливо поправил на Дункане одеяло и вышел.

– Снова вы? – Теабран, понуря голову, прошёл к дверям своих покоев, будто вся тяжесть проблем этого мира вдруг снова свалилась ему на плечи. – Если бы я не вышел, а был внутри, вы бы ждали меня здесь до зари? Что вам нужно опять?

Граф Корбел меж тем сиял, как новенький креф, и посылал в пространство вокруг себя такие импульсы животворящей энергии, что, грешным делом, можно было подумать, что он влюбился.

– И вы не спросите меня о нашем маленьком дельце? – совсем не расстроился граф, без спросу пройдя в покои короля и закрыв за собой двери. Теабран чувствовал себя настолько уставшим, что даже не стал делать ему замечание, подкармливая этого кровопийцу и без того истощившимися запасами своей энергии.

– Да, дело, – опомнился король, что, впрочем, не вернуло ему какого бы то ни было энтузиазма. – Что дело?

Король устало сел в кресло. Корбел бухнул свою костлявую, обёрнутую в толстый камзол, тушу напротив, снова не дожидаясь приглашения. Только сейчас Теабран заметил, что протектор Приграничья держал в руке какой-то свёрток. В груди неприятно шевельнулось что-то колючее и холодное.

– Вы добились результата? – осторожно поинтересовался король, внимательно наблюдая, как переливается радостными эмоциями длинное лицо графа.

– О, ещё какого результата, вашвеличество. И смею заметить, всего за полчаса, – он выставил указательный палец, словно заостряя внимание на важном моменте.

В животе Теабрана разлился неприятный жар.

– Помнится, вы обещали, что хватит одного слова «Ная’Агра»

– Это уже детали.

– Говорите.

Адарих пожевал губу, будто рассасывая остатки вкусного леденца.

– Вход на третьем ярусе дворцового серпантина, – начал он вещать, преисполненный такой гордостью, что её можно было вешать на стену. – Вглубь до самого конца, минуя все двери по бокам. Выход будет у одной из скал за Многоликой горой. У Согейра аж зубы стучали, когда он мне это рассказывал, представляете? А потом, сказал, по тропинке держаться южнее и правее, на первой развилке ориентир – раздвоенный камень, от него налево, на второй развилке у нужной тропы вкопан негранёный кусок аметиста, а у ненужной – гранат и растёт сухой альмион. На третьей развилке под камнем посередине отметина в виде двух засечек, которые указывают на тропу слева, а дальше идти нужно сквозь ущелье и через поляну чёрного песка. За ней, как ориентир, будет скала со срезанной вершиной, за которой и прячется Грот! Ну как, вашвеличество?

– Впечатляет, – признался король.

– Я взял на себя смелость и уже приказал своему сыну выдвигаться с моими людьми по указанному маршруту.

– Не сомневаюсь. Когда выезжают?

– Через час. Осе будет доставлен во дворец уже через пятеро суток!

Теабан молчал, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

– Согейр жив? – неожиданно для себя спросил он.

– Жив-жив, что ж ему сделается? Правда, жизнью это уже вряд ли можно будет назвать, туды его гангрена, хех! Ная’Агра, знаете ли, это вам не ласки нашего гирифорского князька.

С этими словами Корбел бросил на столик для писем принесённый сверток.

Теабран поняв молчаливый призыв ознакомиться с его содержимым, осторожно приблизился к узелку, потом выжидательно посмотрел на продолжающего сиять экзальтированным счастьем Адариха и аккуратно отодвинул края.

– Господь всемогущий! – воскликнул король, отскочив от трофея, будто на него оттуда прыгнула кобра. – Вы чёртов маньяк!

Глава 26 Письмо Гастера Болта его величеству королю Теабрану Роксбургу

«Ваше величество, в стенах Ровенны творится худое. Ей-богу, худое! Прокляты эти места!

В прошлом письме я докладывал вам, что несколько моих парней заболели. Как и пророчила Мейра, язык бы ей выдернуть её ядовитый, земля им стала пухом совсем скоро – на следующий день опосля, как письмо то было отправлено. Отмучались ребятки, ей-богу, отмучались. Пришлось снова нам с Мехедаром завёртывать новых покойников в мешки и кидать с обрыва. Одно помешало нам это сделать по-человечески – начался отлив. Так покойники и остались лежать на камнях, пока их косточки снова не утянуло в море. Коршунов было до того, вы бы видели, много, что земли было не видать – всю округу облепили, кровожадины. Знай, подсмотрели, что мертвечинка в Ровенне водится, облюбовали местечко. Но не суть.

Я вам так скажу, ваше величество, неблагодарное это дело. А если уж совсем откровенно, то гиблое тут сидеть тутошней охраной. Всё чаще от своих слышу, что все тут концы отбросим, и очень скоро. Я, конечно, секу на корню, так сказать, такие разглагольствования, но что уж греха таить, такие мысли и меня посещают всё чаще и чаще. Давеча решил я подвести некоторые расчёты по сему делу, позвал Мехедара, служанок – сидели вспоминали, вели учёт всех, кто в Ровенне помер с тех пор, как мы сюда заселились, переписывали имена ещё живых. Могу вам сказать, что жуть у нас получилась, ваше величество. Поистине жуткая жуть. Вот вам цифры для отчёту: в Ровенну пять лет назад приехало и осталось в качестве стражей три сотни солдат всего вместе с новобранцами и оружейниками. В первую же неделю, как я сразу вам тогда ещё написал, три десятка покусали гадюки, десяток отравился вином, шестеро из них выжили, но потом один выпал из окна под крышей, пытаясь достать подстреленную чайку на обед, и свернул себе шею. За первой год поперемёрло в тутошних землях двадцать два человека – кто от лихорадки слёг, кто от того, что потянул в рот неизвестную ягоду, о чём постоянно напоминает язва Мейра, кто опять наступил на гадючий хвост. А дальше – больше.

За следующие три года оставили свои кости в клятой гирифорской бухте ещё семь десятков душ: пять человек из тех, кто с крайних островов и кому вера не позволяла найти покой в море, – они были закопаны за холмом, – а ещё шестьдесят пять, как и было заведено ранее, отправились кормить угрей, когда поскончались от желудочной лихорадки.

Плюсом к сим покойникам двоих загрызли бродячие псы, пятьдесят сгубило чревоугодие, а точнее неразборчивость в еде, десять скрутила в бараний рог и отправила по известному маршруту в залив неизвестная хворь, которую та же Мейра снова списала на отравление ягодами, а остальные обезумели от болей в печени и бросились со скалы в залив сами. Я хоть математикам не обучен, но покумекали мы с Мехедаром, и получилось у нас, что каждую неделю Гирифор сжирает половину человека, а в месяц получается – целых двух человек. То есть на следующее полнолуние, получается по такому расчёту, кто-то отдаст концы.

На прошлой неделе нас снова одолел непонятный мор. Трое упали на пол и начали биться в конвульсиях сразу после ужина, после которого почувствовала недомогание даже власта Меланта и приказала служанкам пересмотреть корзинку с грибами, из которых было приготовлено овощное рагу. А там и обнаружили два, как их обозвали, гриба-фантома, которые прикидываются съедобными, а сами самая настоящая отрава. Но, как бы то ни было, вовремя сготовленное Симзой варево из морошки и древесного угля уберегло почти всех от беды. Говорю «почти всех», потому что постигла меня сия участь – надеть скорбный палантин. Мальчик мой, мой дурачок Веснушка умер. И ел же похлёбку, как все, какую разливала Меланта из общего чана, разливала и себе, но только мой – раз – и схватился за живот, скуксился, скукожился, побелел. Я ему, значит, два пальца в рот, как Мейра учила, но ему полегчало только на час, как желудок он свой опорожнил, а потом опять вернулись боли, к обеду поднялась температура, а к вечеру началась лихорадка.

(Дальше строки были размазаны, и Теабран не понял, что писал Гастер.)

А она одно своё, что синего мха обожрались, и щурит презрительные свои глаза эта Мейра.

– Точ-чно говорю, все камни в округе обожрали. Щепоть съешь, так для лёгких хорошо, а обожрёшься – и вот! И кусты Чарнова глаза у западного флигеля пообъели. Ягоды яркие, ароматные, как сморода, сочные, а съешь – отрава. Говорили вам: не знаешь – не ешь. Ничему вас жизнь не учит. Сжираете всё, как саранча, – так и говорит.

Может, и права эта дылда – всё мои жрут, что не приколочено, голодно им на одном змеином супе жить, да на рагу и угрях с крабами. В общем, Мехедар обернул их в мешки и скинул всех померших в залив, а я с сердцем лежал, не присутствовал.

Сам-то он тоже хнычет, как баба. Жалуется, что голова у него болит. Говорит, до того ему худо, что уж и забыл дорожку под юбку Меланты. Ходит по замку, шаркает, как старый, мается, стонет, как привидение. Может, я и злой человек, но так ему и надо, считаю, похотливой скотине. (Вы уж Влахосу-то не говорите, что жену я его не уберёг от этой свиньи, а? Дикие эти гирифорцы народ. Ото ж не дикий жить на земле, что кишмя кишит змеюками, а что ни куст, как чистый яд.

(Вторая скобка была пропущена, и Теабрану пришлось перечитать абзац снова.)

Хоть вода в заливе не желчь, и на том спасибо, хоть и есть у меня сомнения, а вдруг? Уж после смерти мальчика моего мне во рту уж всё отравой горчило – успокоиться не мог. Да Меланта помогла – накапала мне чего-то из своего, мне и с сердцем легче стало. Грустно это, ваше величество, грустно и страшно. Домой я хочу, на Валевор. Там умирать не страшно, страшно сгинуть тут, в Гирифоре, среди змей, на серой от пепла земле. Не хочу угрей собой кормить. Понимаете? Не хочу.

На сегодня сообщаю, что ещё десять человек мутит, пятеро выташнивают всё, что съедают, – уже всё углы замка провоняли рвотой и гнилостным запахом мочи. Двое не слезают с горшков, трое уже лежат в лихорадке – ваше величество, это какое-то проклятье! Ей-богу, ваше величество, если треклятый мор не прекратится, через год Ровенну некому будет охранять. Все подохнут, а кто не подохнет – обгадится и после всё равно подохнет. Прошу, пришлите подмогу и помощь Меланте – сама уже бледная ходит, круги под глазами. Не справляются уже её настойки и болтушки.

Кстати, о болтушках. Приключился на прошлой неделе один инцидент. Двоих моих полоскало с самой зари фонтаном, синие уже были, так их выворачивало без отдыху, глаза кровью налились – сосуды полопались. Ясное дело – скоро капут. Мы их с Мехедаром в комнату нашу «покойницкую», как прозвали, отнесли и стали ждать. И жарко в Ровенне было (перед грозой там всегда жарко). Весь воздух утягивает в залив, я и говорю Мехедару, мол, надо бы на кухню водицы испить. Чухонец и говорит, мол, сам принесу, и ушёл. А потом слышу треск, удар, будто молния в крышу ударила. Слышу, Мехедар вопит. Не помню, как в кухне той очутился, только глазом моргнул. Смотрю с порога, а заместитель мой Мелантину косу на кулак накрутил и молотит её ладонью по щекам. Девка красная, верещит, вырывается, на ведьму похожая, а он схватил нож и к горлу её. Я думал, опять у него в штанах тесно стало, опять её, значит, сейчас опрокинет и давай. Заорал на него, приказал девку пустить, а он лицом её со всей силы об стол и на меня глаза таращит.

– Видел, – говорит, – как эта стерва доила свой куст! – И тыкает, значит, ножиком в тот вьюн, который власта никому в замке трогать не велит. Вижу, на руках Меланты толстые стёганые перчатки, а с ветки того вьюна, чёрной, капает рыжая, мерзкая, как сопли, жидкость с надреза. И так жутко это всё выглядит, что стало ясно мне это дело – яд. Отрава, как она есть. Тут мы власту уже вдвоем скрутили, а она потная, глаза прячет, молчит на допросы. Служанки, девки её посбежались, начали вопить на своём диком наречии, кляли, драться лезли, солдаты их наши от нас отдирали, кошек драчливых. Мейра та одному глаз пальцем выдавила, представляете? Пришлось ей по морде её вытянутой надавать, чтоб успокоилась. Короче, когда все утихли, устроили мы власте допрос с пристрастием – вот уж где Мехедар её отметелил. А я и мешать ему не стал. (Вы уж это тоже Влахосу-то не говорите, а?) Но так мне больно за своего дурачка стало, что отравила его эта гадина, что махнул я рукой на заместителя своего, пусть машет кулаками, коли чешутся. А Меланта молчала, глядела на пробирки свои и молчала, и чуял я, как мурашки у меня по спине берут от её этого змеиного взгляда. В общем, попортили мы ей личико в тот день, что уж греха таить? А жаль, красивая была девка.

Так вот, кончилось дело тем, что Мехедар схватил пробирку, в которую Меланта доила ветку того вьюна с перепонками, и сунул ей в лицо, мол, пей. Пей, убийца, чтобы знала, как травить честных благородных солдат. Про благородных я бы на его месте, конечно, не говорил бы, ну, да не суть. А Меланта и говорит, что не отрава это, а лекарство от колик, какими мучается половина замка, и я тоже, это так, к слову. А Мехедар всё суёт ей прямо в лицо пробирку, пощёчин новых надавал, мол, тогда пей – докажи. А она взяла пробирку и спокойно вылила себе в рот. Сидели – ждали, как конвульсии её крутить начнут. Да так бы, наверное, и сидели бы до воскрешения Нимилия, да не было власте ничего. Вообще ничего. Стыдно мне так стало за то, что мы учудили с ней и её девками, если бы вы знали, ваше величество. Личико её помяли почём зря. В общем, облажались мы оба, я так вам скажу. Мехедар, видя, что девка умирать в муках и не собирается, плюнул на неё и пошёл оттуда, а я прощения попросил. Но попросить-то попросил, да легче от этого мне не стало. Меланта тогда кровь с губы только краем юбки вытерла и говорит, мол, вьюн этот – самое лучшее лекарство от хвори нашей, только поспел его сок только что. Нельзя было его раньше использовать. А что травимся, так это потому, что не надо крутить из себя умных, а надо есть только то, что дают, а не что красивое на кусту и кажется съедобным. Пора бы нам было за пять-то лет это уяснить. На том мы и расстались.

М-да, а стыдно мне до сих пор. Вот такие вот новости у нас.

Но вы, ваше величество, всё же удовлетворите, пожалуйста, просьбу мою. Хоть пять десятков солдат сюда отправьте, а? Жутко сидеть в этих стенах и видеть, как помирают мои, одни за другим. У меня тоже колет в боку, вот и думаю, может, и за мной Малам уже свиту свою отправила? Пишу вам – а завтра Мехедар меня в мешок и в залив? Ваше величество, хоть пять десятков, хоть четыре, будьте добры?»

Глава 27 Лжецы

– Как ты попал в кадерхан? – спросила Надашди, заползая на широкую кровать самрата, чтобы расправить свежую простыню.

В покоях Сына Трона, как обычно, царил тихий полумрак и сбивающий с ног зной, с которым в неравный бой вступал слабый сквозняк, пробивающийся сквозь закрытое окно-бойницу, отчего казалось, что Таш-Харан вот-вот расплавится и стечёт в сугробы у своего фундамента. Больше всего Надашди хотелось прям сейчас раздеться догола и развалиться остывать на хлопковых простынях, раскинув по сторонам руки и ноги, но от воплощения своего заветного желания её отделяло только два обстоятельства. Первое – то, что самрат мог зайти в свои покои в любой момент и неверно истолковать поведение вожделеемой им служанки, и второе – её собеседник мог запросто последовать её примеру.

– Как все, саар-джи, – ответил Гзар-Хаим, зевая, – через двери башни Кидони.

На карле самрата, по-хозяйски широко расставив могучие ноги, застёгнутый на все медные застёжки костюма самратского воина, сидел молодой черноволосый мужчина, в наружности которого и поведении с первого взгляда угадывался хищник. Спокойный, но имеющий возможность с лёгкостью убить противника волк. Даже глаза Гзар-Хаима, умные и подозрительные, имели тот же янтарно– жёлтый оттенок, что и глаза хранителя гор и лесов, а лицо было узким, как волчья морда, и не сказать, чтобы особенно красивым. Наоборот, было в его чертах что-то неприятное и зловещее.

То, что он не был похож на увековеченную грубой рукой в камне рысь, как подавляющее число касарийцев, Гзар-Хаим объяснял весьма своеобразно, каждый раз придумывая новую версию.

– Моя мать была проклята моим отцом за колдовство. Видели пятно на моей шее? Это моя метка, – пугал он суеверных служанок и указывал на старый ожог от кочерги, который получил в пьяной драке ещё в юности.

– Меня нашли в лесу – говорят, родила меня эллари, – услышала от него в своё время сардари.

– В моём роду были волки – потому и шкуры их не ношу. Вдруг кто-то из них моя мама? – шепнул он Надашди, зажав ту в тёмном углу поздно вечером, настаивая на получении заслуженной награды физиологического характера за хлопоты перед Нергуй-Хаан при её устройстве в замке.

Всего историй у него насчитывалось двенадцать-пятнадцать, и все включали в себя, в различных комбинациях, происки древних богов, сомнительные обряды местных эллари, цыганскую магию или кровь баладжеров, доставшуюся ему от прабабки, но правды от него за все годы его службы у самрата так никто и не добился.

На полу возле его ноги рядом со скинутым с пояса мечом из колчедана лежала меховая накидка из чернобурки, на которой уютно угнездилась облезлая после чумки местная кошка по кличке Страшилка и во сне клацала зубами. Наверное, поймала кого-то и ела.

– Я имею в виду, как ты попал туда вообще? Как стал командиром? – уточнила служанка. – По твоим подчинённым виселица плачет, рожи у всех разбойничьи, попробуй – покомандуй. Им что ни слово, так поперёк. А перед тобой, вон, на цыпочках ходят.

Предводитель кадерханского войска сладко потянулся после суточного дежурства на посту смотрителя цитадели и подозрительно покосился на дверь, ожидая в самое ближайшее время быть наказанным за самоуправство в покоях хозяина, но, убедившись, что со стороны коридора не слышно даже цоканья крысиных коготков о каменные плиты, размял шею и, подперев голову кулаком, принялся с наслаждением созерцать торчащие из-под шерстяной юбки босые девичьи ножки с двумя тонкими шрамами вдоль ступней.

– Нет ничего такого, что нельзя исправить в отношениях между начальником и его солдатом с помощью мордобоя, – не согласился он с утверждением не знакомой с тонкостями общения солдат кадерхана меж собой наивной служанки. – Там у нас всё просто – у кого меч острее, тот и прав. А острее он, как повелось, у командира. То есть у твоего покорнейшего слуги, саар-джи.

– А ты кого убил? – служанка убрала с перины вылетевшее из сбитой подушки гусиное перо. – Раз ты попал в кадерхан, значит, ты кого-то убил?

– Было дело, – кивнул молодой военачальник, будто говоря о чем-то менее криминальном, вроде воровства с кухни.

– Кого?

– Да так.

– За что?

– Любопытная? – умозаключил Гзар-Хаим, тронув зарастающую коркой, но всё ещё саднящую ссадину на скуле и разбитую губу. – А разве это важно? Это тебе не юг, саар-джи, в Касарии убийца есть убийца. Здесь всем без разницы мотивы.

– А если я хочу знать, потому что это касается тебя?

Мужчина нагнулся ещё ниже над подлокотником, чтобы увидеть чуть больше пикантно обнажённой ножки.

– Любопытство гусей губит, – подмигнул он, не желая сдаваться без боя. Страшилка проснулась и сипло мявкнула. Видимо, в знак солидарности с его мыслью.

– Не уходи от ответа, – обиделась Надашди. – Или это тайна? А не тайна, так я на кухне спрошу – там сплетников пруд пруди, такого о тебе порасскажут, сам не поймешь, откуда ноги выросли. Так хочешь?

Воина тронула смехотворная угроза.

– А что мне за это будет? – поинтересовался он, невинно глядя на служанку. В ответ она пожала не видимыми за фалдами тяжёлого капора плечами.

– Не расскажу Сыну Трона, что ты сидел в его кресле. Сам знаешь, Тонгейр тебе за это голову оторвёт и на пику посадит.

Мужчина уронил голову на плечо, сдавшись под натиском шантажистки.

– Ладно. Ладно-ладно. Уговорила.

Надашди ожидала. Гзар-Хаим молчал.

– Ну? – нетерпеливо заёрзала на кровати победительница, пока воин любовался её ногами, и, наткнувшись на уже надоевшую стену молчания, мстительно закрыла стопы юбкой.

– Вот так, да? – фыркнул мужчина.

– Да, вот так, – фыркнула девушка в ответ. – Говори уже, тягомотина, – даже толстый слой белой краски и узоры не скрыли скользнувшую по её губам ухмылочку. – Интригу он развёл.

Гзар-Хаим окончательно капитулировал.

– Как хочешь, саар-джи, – мужчина снова воровато оглянулся на приоткрытые двери и придвинул карло к кровати. – Мне тогда лет пятнадцать было или около того. Год был голодный. В нашей деревне у Гаты кто что тогда ел, чтоб от голоду не скопытиться: кто – крыс, кто – кору с деревьев обдирал, кто жуков из земли ковырял там, червей, кто… ну, так, что бог пошлёт – мы, северяне, народ небрезгливый. Вот я и прибил одного местного – есть мне хотелось.

Он замолчал. Руки Надашди застыли на расправленном одеяле, она обернулась, так и стоя на четвереньках, и с видом наикрайнейшего изумления посмотрела на командира.

– Что? – обронила Надашди, и глаза её раскрылись так широко, насколько им было позволено природой. Гзар-Хаим лукаво улыбался, щекоча большим пальцем уголок губ.

– Говорю – мы северяне, народ не брезгливый, ну, и вот… – и пожал плечом.

Повисла очень странная пауза, которая спустя несколько томительных секунд стала просто невыносимой.

– Ладно, – почти неразборчиво прошелестела служанка и поспешила вернуться к работе.

Гзар-Хаим перестал трогать ссадину и взорвался громогласным каннибальским смехом.

– Что? – оскорбилась Надашди. – Разве это смешно? Людей поедать – ужас какой-то! Тебя как вообще земля носит? Небрезгливый он! Кошмар!

– Да расслабься ты, – он виновато опустил голову и поспешил оправдаться, развернув в сторону напуганной руки так, будто останавливая несущуюся в его сторону лошадь. – Расслабься. Твоим испугом можно камни резать, ещё выпрыгнешь сейчас в окно. Спокойно, саар-джи. Да не… Не смотри на меня, будто я у тебя денег украл. Дай сказать. Ишь! Мы с парнями в банду той зимой собрались. Ты послушай. По мелочи грабили окрестные деревни, чтобы было, что в котёл кинуть. У кого курицу украдём, у кого уведём овцу, и всё в заброшенный дом на окраине сносили. Амбаром мы его звали, житницей. А однажды под утро гляжу, а в запасах наших какая-то девка ковыряется лет одиннадцати. Дочка кого-то из местных, охочая до чужой добычи, уже и кролика нашего себе в мешочек сунула, и ягнёнка вяленого. Там я её и прирезал. Девчонка, когда я её в пузо пырнул, развопилась, звать на помощь начала. Всех местных воплем на уши поставила. Сбежались – я с ножом, под ногами девчонка в крови концы отдаёт. Так и повели меня к старосте. А вина-то моя была очевидна– нож окровавленный в руке, сам такой, будто свинью забивал – красавец в общем; да и я отпираться не стал – прирезал бы свидетелей, если бы их было два-три, да и сбежал, но там же целая деревня вокруг меня столпилась. Папаня той убитой на меня с вилами кидался. Смысл? Сознался. Ну, меня через минуту и поволокли на шебеницу совершать акт правосудия. Уже и петлю на шею надели, да мать из толпы вынырнула и бегом к старосте. Начала убеждать отдать меня в кадерхан, мол, лучше так, чем повесить. Мой судья с местным святошей за закрытыми дверями посовещался, да и выпер меня в сопровождении охраны по направлению к Таш-Харану. Передали из рук правосудия, так сказать, в руки начальнику. Так я и стал солдатом при самрате. Всё обычно – никаких гастрономических пируэтов. А как начальник мой налакался и под лёд провалился пять лет назад, Тонгейр и назначил на его место меня, как самого вменяемого из всех.

– А вот это уже крутишь, – усмехнулась Надашди. – Все в Таш-Харане знают, что ты своего начальника сам в проруби утопил после очередной попойки, чтобы занять его место.

Даже бледной тени стыда не мелькнуло на лице касарийца.

– О как! И кто донёс?

– Кто донёс, уже неважно. Так, значит, ты склонен к убийству своих начальников?

– Я сам себе начальников выбираю.

– Хм, нечасто услышишь такое из уст солдата. А что думает Тонгейр?

Волчьи глаза Гзар-Хаима коварно блеснули.

– Я всего лишь вор и убийца. Никаких иллюзий.

Надашди брызнула смехом и кинула в Гзар-Хаима маленькую меховую подушку. Недовольная шумом Страшилка подняла голову, зевнула, потопталась на чернобурке, повернулась на другой бок и снова уснула. Командир самратской армии, воодушевлённый впечатлением, которое как он считал, он произвёл на девицу, с видом победителя сунул не долетевшее орудие расправы себе под поясницу и вернулся к созерцанию красивых женских ножек.

– Такие дела, – ещё шире зевнул убийца.

– Странно всё это, – девушка напустила на себя вид искреннего недоумения по поводу жестокости убийства и последующего наказания. – Ты убил воровку – тебя под суд, а он убивал тех, кто рожал ему детей не того пола, и ничего. Разве это справедливо?

– Опасные речи, саар-джи. Говори потише. Но! Если тебя интересует моё мнение: Quirota licota Iovuiner, non licota bovine, – процитировал Гзар-Хаим «Четырёхлистник». – Так и живём. Зато в тепле и при деньгах. Видела бы ты ту дыру, где я жил во времена своей свободной юности. Её даже на карте не сыщешь. А тут и теплее, и сытнее, да и общество симпатичнее тех облезлых баб и их муженьков-алкашей, – он с намёком понизил и без того низкий, рокочущий, как в волчьей пасти, голос. – Но не скрою, – уточнил Гзар-Хаим, стерев со лба капли пота, – была в наших кадерханских рядах как-то парочка уникальных экземпляров. Представь: убийцы, разбойники вроде меня, насильники, так, мелкая шпана, и вдруг – любители полакомиться человечинкой.

– Каннибалы? – удивилась Надашди открытию, подавив приступ тошноты. – Настоящие каннибалы в Касарии?

Гзар-Хаим угукнул.

– И не врёшь?

Он не врал.

– Нергуй-Хаан спроси, тётка подтвердит. О них уже давно к тому моменту слухи по окрестностям ходили, как начали сельские у себя в закутках кости находить. Сначала думали, собачьи, люди-то тут по большей части тёмные, а ведьма из деревни у рудников и говорит – не собачьи, а самые настоящие человечьи. Ну, ей-то виднее по долгу службы, вот все и призадумались, дозорных выставили, начали пасти округу, так и поймали парочку за делом, – отшельника они, который здесь в лесу недалеко в землянке обретался, на костре, как поросёнка, доедали. Их на суд к самрату, дело-то не масштабов местных старост, а они с порога: «Хотим в ряды кадерхана». Как людей пожирать, так это им нормально, а как самим дорога прямая на суку болтаться почудилась, так сразу в кусты. А сама знаешь по нашим законам, кто просится в кадерхан, тому не отказывают. Так и оказались они у меня в подчинении.

– А почему ты сказал «были в наших рядах»? – по-прежнему не понимала любопытная служанка.

– Так потому что нет их уже, – потёр затёкшее колено мужчина. – Мои как прознали про таких вот соседей по спальным койкам, так я их с трудом удержал до вечера решить проблему поскорее. Ночью хватку свою ослабил, так что к полуночи порезали их обоих. Быстро, тихо, а трупы скинули в выгребную яму. Дерьмо, как сказали, к дерьму. В кадерхане люди далеко не святые, что уж? Но любители человеческого мяса даже для моих отморозков перебор. Таких мы не терпим.

– Причудливая справедливость, – задумалась Надашди.

– И такое бывает, – согласился Гзар-Хаим.

– А ты бился при Паденброге?

Вопрос застал Гзар-Хаима врасплох.

– А? – мужчина отвлёкся, убаюканный плавными, будто специально для него движениями рук девушки, которыми она раскидывала и приглаживала шкуры на ложе самрата.

– Падение Снежного Эдельвейса, – уточнила Надашди. – Ну то, на юге.

– Алмазного Эдельвейса, ты хочешь сказать? – исправил её неточность Гзар– Хаим. – Падение Алмазного Эдельвейса, так самрат зовёт ту битву. Да, бился, весь кадерхан бился, ну и я как начальник.

– Расскажи, – попросила она.

– Какая ж ты любопытная сегодня, – Гзар-Хаим поднял с накидки сонную Страшилку и уложил себе на колени.

Надашди протянула руку к подолу юбки и подняла её на несколько сантиметров выше, чтобы оголить косточку. Гзар-Хаим покраснел и уронил голову на грудь.

– Что же она делает? – осведомился он у безучастной кошки. Животное закрыло глаза и уснуло.

– Так расскажешь?

– А что ты хочешь знать? – спросил он, заинтригованный возможностью увидеть побольше обнажённой кожи.

– Что знаешь. Тонгейр ничего не говорит, но на кухне судачат. Не каждый день в битвах участвуют женщины. В Касарии такое было ещё во времена Дочерей Трона, – Надашди обратила на него разукрашенное неживое лицо. – Другие сплетничают, что армию в бой вел сам чахоточный король, а племянница его уже давно среди Полудниц служит, и что сейчас она тоже среди них, на Агерат, с разрешения Теабрана. А третьи говорят, что вообще этой принцессы не существует и что никто того бешеного быка не оседлал, что всё враки. До рвоты спорят с теми, кто утверждает, что Вечера – её же так звали? – что Вечера существовала и погибла в том лесу у города. И что после её смерти над Паденброгом разверзлось небо и шёл дождь пятьдесят дней и пятьдесят ночей.

Гзар-Хаим хмыкнул.

– Любопытно. Насчет дождя не знаю, мы с кадерханом сразу ушли, как замок был сдан новому королю, но, насколько я помню, жарко было, как в жерле вулкана, но не суть. Нет, принцессу я не видел. Моя часть билась с войсками графа Монтонари. Может, и была она там, все же в доспехах, шлемах – хотя, да, была, – он вдруг призадумался, будто что-то вспомнив. – Там был всадник с короной на шлеме, но лица я не видел. Да и далеко она была, и убить меня пытались – некогда мне было разглядывать, кто там и где. Помню, на солнце корона блестела. Но это всё. Ещё помню, что не билась она особо – скорее металась на своём быке. А там толчея: быки, пехота – все друг другу мешают. Тут я их Кисуле спасибо скажу.

– Кисуле? – обернулась Надашди. – Это ещё кто?

– Да это дочка королевская. Старшая. Ну, такая, – Гзар-Хаим сделал загадочный жест у головы, – со странностями девица. Или парень – я так и не понял.

– В каком смысле?

– Да там трезвый не разберётся. Если бы ты сама Ночную Гарпию видала, тоже бы ничего не поняла. То пьёт вино, кисонькой нежной мизинчик оттопырив, самрата за локоток возьмёт, то басом вопит: «И пусть тьма поглотит меня!» перед боем, мол, к смерти готово, братается с солдатами, как мужик. Очень странная девочка, самрат тоже ничего не понял. Нам бы у короля спросить, но ты сама понимаешь. Короче, неважно. О чём я? – Гзар-Хаим задумался, пытаясь ухватить ускользающую мысль. – Да! Это Дитя придумало разбить кирасиров и союзников на части и сжимать их в кольцо плотнее друг к другу, чтобы мечами драться могли только те, кто по краям, пока остальные были бы зажаты в середине. Тех, кто остался вне групп, добивали лучники Ловчих со стен, а потом и мы ещё пустили дождь из монет.

– Из монет? – удивилась Надашди, наконец-то управившись с делом и сев.

– Из самых настоящих золотых крефов, – кивнул предводитель кадерхана, наглаживая кошку. – Это были те самые крефы, которые Ютгейру отправил папаша Осе в качестве откупа за дочку, которая понесла от его скульптора или архитектора своего ублюдка. Во сколько лет хранил, представляешь? Хранил, чтобы его сын потом все эти грязные деньги в пушки зарядил и пульнул в сторону Паденброга на горячие головы вражеских солдат. Да, урона от них было ноль, но каков жест, правда?

– Правда.

– В общем, красивая была битва, я так тебе скажу. Помню, Тонгейр очень долго с Дитя совещался, что и как сделать. Как совещался – молчал, а Дитя говорило, показывало карты, убеждало, подливало самрату вина. Я был тогда с ним, всё слышал. Тонгейр хотел ударить в лоб, за сестру только так, как кувалда, но Кисуля помурчала у самратского уха и убедила его сначала откликнуться на приглашение Осе на свадьбу Вечеры, оглядеться, какие там городские стены, башни, что где находится, как вооружены солдаты. Хоть у нас там и был свой шпион, тот князёк из Гирифора, но писанина его писаниной, а глазами своими увидеть всё же лучше. А потом Дитя посоветовало самрату удалиться после церемонии, отказав в поддержке Осе перед армией Теабрана, о которой тот, без сомнений, его попросит, но оставить в городе несколько человек – пока Ловчие будут заняты на стенах, кто-то же должен бить охрану в замке. Знаешь, кирасиры, Роксбурги, может быть, и хорошие воины, – Гзар-Хаим поднял кошку на руки и заглянул ей внимательно в глаза, будто она его понимала, – но они не видят дальше собственного носа. Как их любимые быки – видят только то, что в стойле, а что за его пределами – то для них за рамками их понимания. Один Согейр с мозгами оказался, когда короля с королевой у Ловчих из-под стражи умыкнул – не стал верить гирифорцам. Но сейчас-то это вопрос времени – из него всё равно выдавят, где может прятаться Осе, и тогда всё – победа нового короля станет окончательной. Это всё, что я знаю о падении Алмазного Эдельвейса, – закончил излагать свои воспоминания касариец. – Остальное сплошные анатомические подробности: море вспоротых глоток, отрубленных рук, ног, голов, вывернутые наизнанку быки – зачем это знать девчонке? – он указал мизинцем, на котором красовался толстый перстень с гагатом, в сторону босоногой. – Ты лучше юбочку ещё чуть повыше задери, пожалуйста? Отсюда мне видно только щиколотку.

– Ещё чего? – возмутилась Надашди, впрочем, не сильно.

– Тогда на пядь задери.

– Нет.

– На три пальца, – настаивал истосковавшийся по красоте мужчина.

– Нет.

– На мизинчик.

– Тебе нечем заняться? – фыркнула Надашди, нахмурившись.

– А как же моё спасибо за замечательный рассказ? Ты же сама попросила.

– Спасибо.

– Маловато.

– Зачем ты вообще сюда пришёл? – всплеснула руками Надашди, подустав от топорных ухаживаний любителя белых женских ног. – Не видишь, я занята. Иди лучше спи или на плац иди своих палками колотить. Отстань от меня.

– Жадина.

– А ты встань с кресла самрата, – пригрозила ему Надашди. – Вот придёт Тонгейр Свирепый, увидит тебя на своём карле и мечом тебя от копчика до темечка, а мне потом прибирать? Я отдохнуть хочу.

Гзар-Хаим тихо пробубнил что-то невнятное, но вернул Страшилку на накидку и нехотя поднялся с кресла. Поплутал, обиженно понуря голову, по комнате, остановился у камина, сунул в догорающий огонь пару новых поленьев. Сухое дерево уютно затрещало.

На улице где-то вдалеке кровожадно залаяли псы, заржали напуганные кони, кто-то вскрикнул и захныкал. Комнату заволокло тёплым дымом и запахом горящей сосны. Гзар-Хаим приоткрыл пальцем створку окна и хмыкнул.

– Что смешного? – спросила Надашди, сгоняя с кровати настырную кошку, которая решила сменить ложе из чернобурки на богатые меха на постели самрата.

– Сента опять полыхает, – Гзар-Хаим кивнул в сторону некоего действа, происходящего снаружи, и, не отвлекаясь от наблюдения, поманил служанку к себе. Она подошла и выглянула в окно.

Во внутреннем дворе у старого высохшего колодца, который давно засыпали землёй и сделали из него место для костра – слуги часто жарили на нём поросят – хныкала, как маленькое дитя, и натирала обожжённые руки снегом, красная, как помидорина, Сента. Сухие ветки, густо торчавшие из костра-колодца, полыхали неутомимым пламенем до уровня третьего этажа Таш-Харана. Вокруг, толкаясь с пасущимися у копны сена сонными быками, толпились гружённые ведрами с водой всполошённые слуги, пытаясь подобраться к пламени.

– Вот растяпа, – цокнул языком Гзар-Хаим, будто сам уже давно овладел тонким искусством управления огнём не хуже сардари. – Вот уж точно, лучше бы у самрата был один нормальный сын, чем неряха и злобная сучка. Это ж она опять пыталась Астуре нос утереть, вон она ухмыляется, видишь, у стойла? В колодце секунду назад вот такусенькие уголёчки тлели под ветками, а теперь что? Даже жаль девчонку. Дочь самрата, а всеобщее посмешище. Так она Таш-Харан когда– нибудь подожжёт – вот уж будет картина.

– А что, если кто-то из слуг скажет самрату, что сардари учит свою дочь заклинать огонь?

– Тонгейр знает, – довёл до её сведения воин.

– Знает?

– Тонгейр знает обо всём, что творится в Таш-Харане, глупышка. Он же хозяин.

– Но он же ненавидит ведьм.

– Ненавидит, – подтвердил Гзар-Хаим, убрав с её лица волосинку. – И Меганиру ненавидит и любит. Слышал, там дело в колдовстве, но я особо не вникал.

– Сардари говорила.

– Люди странные существа, правда, саар-джи? О-о, смотри – Джан-Гуур!

Надашди вытянула шею. К заплаканной Сенте, вынырнув откуда-то из-за угла, как рыночный вор, подошёл рослый мужчина весьма неопрятной наружности, весь укутанный в оленьи шкуры. На фоне чистых сугробов Джан Гуур казался ещё более немытым, чем обычно. Даже до окон в покоях самрата ветер, казалось, доносил вонь его кислого пота, грязных волос и табака. Он взял Сенту за обожжённую руку и отвёл в сторону, туда, где их от любопытных глаз наблюдателей скрывало пламя.

– Это ж он её сейчас в койку утешать потащил, – с осведомлённостью заправского сплетника обратил внимание Надашди Гзар-Хаим. – Совсем совесть потерял, а? Борзота.

– Так уж и в койку? – засомневалась служанка. – Он же…

– А куда ж ещё? – перебил её Гзар-Хаим. – Все в Таш-Харане знают, что они с моим помощником милуются каждый божий день.

– Что, и Тонгейр?

– Нет, точно нет, и ты помалкивай. Сента плод хватает, как кошка, в прошлом году от любовничка трижды хотела разродиться, так сардари её быстро к бабке какой-то отводила и возвращала в Таш-Харан пустую.

– Трижды?

– Точно, – твёрдо сказал Гзар-Хаим, положа руку на сердце, и в этом была его ошибка.

– Врёшь ты всё, – Надашди хлопнула его по плечу ладошкой, распознав новую попытку ввести её в заблуждение. – Врёшь, как ступнёшь! Пройдоха!

Мужчина засмеялся.

– А вдруг правда? Ей пятнадцать уже. Пора бы уже и в матери. Моей мамке было столько же, когда она меня родила.

– Твоя мать была волчица! Или ты уже другую придумал?

Гзар-Хаим, снова пойманный на лжи, сделал странный знак рукой, призванный выразить огромный поток информации, суть которого сводилась к фразе «как-то так». Надашди не переставала удивляться открытиям.

– Джан-Гуур омерзителен, – выразила она всеобщее мнение, которое разделяли абсолютно все служанки самратского замка и, несомненно, разделили бы все девушки Касарии, если бы его знали. – Вечно с немытой головой, вечно чешет рукой в паху и сразу ею же набирает картофель себе в миску, фу? Неужели Сента не могла найти кого-то знакомого с такой вещью, как вода для купания? И он старый. Он даже тебе в отцы годится.

– Ну, не совсем в отцы, положим, а в старшие братья, – прикинул Гзар-Хаим, но в целом согласился с девичьими претензиями, впрочем, из чистой симпатии к брезгливой Надашди. – Но, говорят, она и сама его много чему научила. Девочка очень рано повзрослела и в некоторых вопросах весьма неразборчива.

– Кто говорит? Ты говоришь?

– Может, и я?

– Опять, значит, врёшь?

– В этот раз нисколько.

Гзар-Хаим говорил чистую правду.

– А тебе-то откуда знать? Не ты ли её научил этим постельным премудростям?

Гзар-Хаим брызнул смехом, оскалив острые зубы.

– Ну, знаешь ли, – оскорбился он, – я, конечно, всякое творю, когда напьюсь, но, если бы я выбирал между Сентой и козой, я выбрал бы вторую. Честно. Но, если тебе интересны учителя милой девочки, так у нас на кухне одна из Миртового дома трудится – учитель хоть куда. «Хоть куда» – лучше не скажешь, – он засмеялся ещё заразительнее, но от этого не менее зловредно, как хулиганистая шпана, которая не видела ничего зазорного в том, чтобы развлекаться оскорблением слабых и больных. – Точно тебе говорю. Мой Джан-Гуур тот ещё любитель бабам своим кости перемыть между нами, мужиками. Всякого мне наговорит о своей полюбовнице – язык же у него без костей, а голова без мозгов.

Надашди оторопь взяла от этого признания. Мерзость.

Но действительно, парочка внизу, воровато озираясь, как побирушки, собирающиеся стащить из-под носа пекаря буханку хлеба, стремительно направлялась к одной из подсобок. Лицо Сенты, обычно какое-то бесцветно– тусклое, теперь, опалённое вспыхнувшей свечой, отливало особенно розовым оттенком на фоне свежего снега. Джан-Гуур чесал лапой немытую шею.

Отчего-то Надашди стало физически противно представить, где только не бывали эти грязные руки, исследуя юное тело дочери сардари. А ещё противнее представить, как эта дурочка безотказно подчинялась самым мерзким его ласкам.

– Приду сегодня к тебе, – заявил Гзар-Хаим, вдруг посерьёзнев и тронув фалангой согнутого пальца укутанное в несколько слоев тяжёлой шерстяной ткани плечо Надашди, будто дополняя своё уведомление.

Девушка утомлённо вздохнула и наклонила голову, воззрясь на молящее лицо мужчины.

– Как же ты мне надоел, – в её голосе будто из ниоткуда взялись властные нотки. – Ты придёшь ко мне, только когда я тебе разрешу.

– Напомню, я ведь могу взять тебя и по-плохому, – Гзар-Хаим больнее взял её за плечо.

– И я тебе напоминаю – однажды я от тебя уже отбилась, – блеснула зубками Надашди, кивнув на ушибы на лице командира. – Я ведь тоже могу в следующий раз объяснить по-плохому.

Гзар-Хаим фыркнул и убрал руку.

– Драчунья. Мне это нравится.

– Да уж не одна из твоих подстилок, у которых ноги вместе не держатся. Запрет – значит запрет.

– Между прочим, чтоб ты знала, без женской ласки мужики дуреют, – отшутился Гзар-Хаим.

– Тогда иди в Миртовый дом. Сдался ты самрату больной на голову.

– На кой мне потаскухи, если я хочу тебя?

– Хочет он. Ты даже не знаешь, как я выгляжу. Вдруг я страшная, как Малам?

– Что ж? Неплохо быть похожей на древнюю богиню. Но я уже видел тебя без всей этой краски и…

Гзар-Хаим не успел договорить, как Надашди дала ему оплеуху.

– Ты что? Сдурела? – воскликнул он, схватясь за щёку, но Надашди отпрыгнула от него, как кошка, мгновенно оказавшись на другом конце комнаты. Прижав к груди кулак, она испуганно вытаращилась на осознавшего свою перешедшую все мыслимые границы наглость мужчину.

– Когда? – рассердилась она, вжавшись в стену. Гзар-Хаим не ожидал, что у всегда говорящей мягким и уютным, как пуховая перина, полутоном Надашди можеть оказаться такой звонкий резкий голос. – Когда? Отвечай!

Он и сам испугался и замер.

– Эй, ладно-ладно. Ты чего?

– Когда ты меня видел?! – взвилась девчонка.

– На прошлой неделе видел, – после секундной заминки ответил Гзар-Хаим, испытав так давно позабытое чувство стыда. – Ты умылась перед сном в прачечной. Я подсмотрел.

– А что ещё ты видел?

– Ну, не так много, как хотелось бы.

– Это для тебя шутки? Шутки?! – даже краска была не в силах скрыть, как исказилось самой настоящей яростью её лицо. – Говори, что видел ещё?

Накрашенные губы задрожали, Надашди, заламывая руки, заходила по комнате.

– Говорю же – ничего, – вконец растерялся Гзар-Хаим. – Вообще ничего!

– Я – вдова, – едва не плакала она. – Nahar. Nahar!

– Я знаю, извини. Но я… Я действительно больше ничего не видел, – Гзар-Хаим предпринял последнюю попытку оправдаться. – Только твоё лицо. Ты была одета.

– Не делай так больше, – потребовала она. – Никогда!

Гзар-Хаим кивнул.

– Хорошо. Но я никому не говорил, что ты шла по тому коридору с чистым лицом, тебя не накажут. Можешь не бояться.

– Всё равно не делай.

Она подошла к камину и трижды осенила себя знаком Четырёхлистника. Рыжий огонь мягко гладил её белое лицо, как ласковый любовник. Пристыженный воин кадерхана подошёл сзади, приобнял похолодевшую от произошедшего бесстыдства девушку и положил голову ей на плечо.

– Извини.

Она молилась.

– Ты очень красивая.

Она продолжала молиться.

– И я ревную.

– Ты дурак.

– Не хочу, чтобы тебя трогал самрат. Он сказал, что хочет увидеть тебя без всего этого, а я…

– Решил его опередить.

– Я ревную, – повторил Гзар-Хаим. – И я не вру.

– Он меня не тронет, – твёрдо заявила Надашди, прервав молитву, и начав сначала.

– Тронет. Он всегда получает тех, на кого положит глаз. Ты уж постарайся, роди ему сына – он и отстанет. Если тебя после этого и не сделают сардари, то ты до конца жизни будешь жить в золоте и шелках. Тонгейр не скупится на подарки своим наречённым жёнам.

– Я не буду с ним спать.

– Это дело времени.

– Нет, не буду.

– Будешь-будешь.

Надашди на полуслове закончила молиться и выругалась.

– Не хочу.

– Сардари сегодня уехала к Гате почтить память предков, – Гзар-Хаим посчитал нужным её предостеречь. – А Безнаследный наш днём заявил, что на охоту на оленя собрался, только арбалет его в оружейной стоит, а это в Таш-Харане значит одно. Вот увидишь, сегодня он тебя к себе потянет – зуб даю. Это не вопрос какой-то чести – главнее выжить. Откажешь ему – он тебя убьёт. Оно тебе надо?

Надашди надула щёки.

– А закон? Уже пустой звук? Так, книжечка для отхожих мест? Нельзя!

– А ему без разницы, вдова ты или девственница, знаешь ли. Помешался он на сыне, и закон не закон. Доберётся он до тебя. А как доберётся – не сопротивляйся. Тебе же хуже.

Так они и стояли у стены, объятые пламенеющим светом от камина, пока где-то вдалеке не раздались трубные звуки голоса Нергуй-Хаан, которая звала Надашди помочь на кухне.

– Зовут, – сказала девушка, освобождаясь от рук мужчины. Он наклонился её поцеловать, но она его остановила.

– Я ведь могу и по-плохому.

Она хмыкнула, сняла перстень с его пальца и бросила на пол.

– У тебя что-то упало, – она взглядом показала Гзар-Хаиму опуститься вниз. – Подними.

Он понял, и глаза его мигом загорелись, как у ребёнка, которому протянули огромный леденец.

Мужчина послушно опустился на колено и, едва взяв своё кольцо, увидел, как подол юбки Надашди слегка дрогнул и поднялся над полом, явив его вожделеющему взору оранжевую в свете огня ножку в грубой кожаной туфле. Тонкая щиколотка отливала приятной рыжиной, а там, где кожа прикасалась к грубому краю туфли, краснел след от натёртости. Гзар-Хаим по-хозяйски провёл рукой по ножке, от самой щиколотки и всё выше и выше, остановив изучающие пальцы в ложбинке под её коленом.

– Прекрасна, – улыбнулся он, любуясь перламутровым переливом атласной гладкой кожи. – Да? – посмотрел он наверх, спрашивая разрешения.

Надашди скинула жёсткий башмачок с истёртой ножки и поставила её ему на бедро.

– Да.

Надашди далеко не сразу привыкла к тому неудобному обстоятельству, что главную цитадель Касарии всегда окутывает полутьма, будто внутри её стен время замерло на моменте наступления позднего вечера или даже глубокой ночи. Если бы не редкое северное солнце, проглядывающее из-за толстых густых туч, которое пробиралось внутрь мрачных стен сквозь окна-бойницы, и возможность в редкие минуты отдыха выходить на балконы, у неё бы не возникло ни единого сомнения в том, что снаружи миром завладели бесконечные сумерки.

С первого же дня, как её нога переступила порог замка, Надашди, гонимую бесконечными заданиями требовательной Нергуй-Хаан и противных самратских дочек, ужасно бесила необходимость пробираться по длинным тёмным коридорам, постоянно натыкаясь на стены тупиков, уходящих в тягучий, как дёготь, мрак, который не могли развеять ни слабые ленивые огоньки оплывших настенных свечек, ни постоянно носимые в карманах юбки длинные каминные спички.

Бесило быть ослеплённой тьмой и мыкаться в ней, как пуганая мышь; бесило по несколько раз на дню налетать на бродящих по Таш-Харану пьяных охранников, которые постоянно пытались схватить служанку за юбку; бесило сбивать с ног более проворных слуг, быть изруганной за свою нерасторопность самыми грубыми и обидными словами; бесило ошибаться поворотом и не успевать принести сардари поднос с горячей водой для её ежевечерних ванн для ног; приводило в настоящую исступлённую ярость по той же причине опаздывать к Астуре с пиалой ягод и поспевать лишь к моменту, когда маленькая мерзавка уже передумала и теперь хочет пшеничного печенья. Бесило просить помощи у охочего до награды Гзар-Хаима.

«Терпи. Тебе придётся много терпеть и стараться, если хочешь добиться желаемого», – вспоминала она в подобные минуты совет одного человека. А так хотелось выкрасть доступный только солдатам факел и сжечь замок к чертям собачьим. Но она с покорством терпела все неудобства, старалась и ждала.

Мастерство ориентации в практически полной темноте пришло к ней спустя лишь недели три постоянных ошибок и каждодневного страха умереть от голода в одном из тупиков, так и не найдя в кромешной тьме выход на волю, хотя Нергуй-Хаан и божилась, что Надашди настоящая счастливица, потому что к некоторым слугам умение ориентироваться в Таш-Харане приходило спустя только месяца полтора. Однако овладение искусством безошибочного передвижения в неудобном со всех точек зрения архитектурном пространстве Таш-Харана, вопреки обещаниям старшей служанки, не помогло Надашди развить ещё один весьма интересный навык, коим, по словам смотрительницы, рано или поздно в той или иной степени овладевали все обитатели цитадели: а именно умение распознавать «приближение», как она это называла, по множеству сопутствующих признаков и угадывать, кто именно приближался.

Например, суеверная Нергуй-Хаан могла практически мгновенно предсказывать появление в темноте того или иного призрака, которых в Таш-Харане наблюдалось превеликое множество. Так, дух одной из ведьм, прозванной Серая Колдовка, предупреждал главную по слугам о своём появлении знакомым только суеверным людям ощущением неприятного холодка, скользящего по шее к затылку. Появление же призрака дочки одной из кухарок, не так давно провалившейся в колодец, для неё предваряло чувство прикосновения тёплой ладони к руке, а призрака старого сторожа восточного крыла она обычно наблюдала только после того, как её обдавало волной бурлящего невидимыми пузырьками, как пивная пена, воздуха, даже если женщина в этот момент находилась в подвале, далёком от хранилища пивных бочек.

Появление же из-за угла гостей из более материального мира, чем мир неупокоенных душ, помогали предугадать обычные человеческие чувства, такие как обоняние и обострявшийся, как у слепых, слух.

К примеру, обладающему волчьим чутьём Гзар-Хаиму было достаточно повести носом по воздуху, чтобы учуять за углом или даже в другой комнате человека и понять, кем именно он является, даже если тот молчал и вообще не издавал ни единого звука.

– Сента пахнет потом и жжёным дубом, – утверждал он, описывая свои обонятельные ощущения, – Астура воняет мокрой глиной и шерстью, их мать – сажей, белилами и каплей духов из кантамбрийских роз, от Джан-Гуура вечно несёт какой-то помойкой, а от самрата – медведем и ромом.

– А я? – спрашивала Надашди. – Чем пахну я?

– А ты пахнешь кожей, бычьим рогом и молоком.

Местный казначей на слух мог определить количество монет в мешочке с налогами и материал, из которого они были сделаны. Главный конюх по ржанию мог определить пол коня, а егерь в кромешной тьме на слух ловил крыс, не зажигая при этом ни единой свечи. Архивариус мог расслышать любого вторженца в свои владения в библиотеке, а отец Эмре, как он утверждал, слышал мысли послушника Улли.

Надашди не могла похвастаться ни особенно обострившимся обонянием или слухом, ни тем более умением слышать чужие мысли или распознавать «приближение» остротой мистических ощущений, однако едва она свернула в коридор, ведущий в её комнатёнку, её будто ударил по щеке какой-то древний инстинкт. Она сразу поняла – за дверью находился чужак.

«Наконец-то… – с облегчением мелькнула мысль в её голове. – Как же долго, проклятый медведь!»

Она тихонько приоткрыла дверь. Комната встретила её непроглядной тьмой бездны.

– Самрат? – со всеми запасами робости, которые она только смогла в себе отыскать, спросила Надашди, ни секунды не сомневаясь, что источником того ознобливого ощущения тревожного присутствия в недрах непроглядного жилого мрака был именно Тонгейр.

Комнатёнка Надашди, а если сказать вернее, чулан, в котором она проводила короткие ночи во время отдыха, а иногда работала и там, штопая панталоны самратских дочек, находилась на нижнем ярусе Таш-Харана почти под полом и потому не имела никаких окон. Это было тесное помещение, куда с трудом втиснулась узенькая кровать с пуховым одеялом, табуретка, обитый деревом умывальник с крошечным зеркальцем и двумя оплывшими свечками и выкрашенный белилами глиняный кувшин, чья девственная белизна выступала контрастом безнадёжному мраку жилого закутка. Внутри кладовки стоял гнетущий холод, а голые каменные стены дышали такой невыразимой знобящей сыростью, что хозяйка нет-нет да и ловила себя на желании поскорее вернуться растапливать огненное жерло в покоях самрата, чтобы согреться про запас. Источником света, который в редкие часы покоя зажигала служанка, если не хотела жечь свечи у умывальника, служила толстая алая свеча с тремя фитилями на подставке у двери.

Обстановка комнаты была настолько убогой, что впору было назвать её камерой для заключённого, с которой у неё имелось много общего, даже на фоне вовсе не богатого убранства хозяйских комнат или комнат их наследниц.

В глубине комнаты, там, во тьме, куда не дотягивался луч тусклого света от коридорных свечей, будто что-то шевельнулось, словно в её сторону развернуло голову незримое ждущее зло.

Надашди прищурилась и вгляделась во тьму, застыв на пороге. Руки прижали к животу край корзины с высохшим бельём, которое она собиралась разобрать перед сном.

– Я знаю, вы здесь, – сказала она, и ей совершенно не нравилось, что Тонгейр ей не отвечал. Девушка сделала шаг и поставила корзину на пол под умывальник. – Не смущайте меня, пожалуйста. Бог запрещает мужчине приходить к женщине в её спальню, тем более к вдове, без сопровождения минимум двух других женщин.

– Узнаю проповеди отца Эмре, – ответила ей темнота трубным грубым голосом самрата. Послышалось движение, скрип табуретки, и в непроглядной тьме начали вырисовываться очертания косматого угрюмого лица. Глаза Сына Трона были красными, будто он не спал несколько ночей, и горели диковатым огоньком, видимо, по той же причине.

– И он прав, – ответила служанка почтительным тоном и поклонилась, послушно, как учило Писание, опустив глаза в пол.

Тонгейр ухмыльнулся, вышел из комнаты забрать висящий в держателе горящий подсвечник и зажёг свечу с тремя фитилями в комнате служанки. Стало намного ярче, но из-за убогой обстановки чулана не так чтобы уютнее.

– Прав, но меня ты можешь не бояться.

Но она, несмотря на всю свою решительность, боялась.

Жёсткое лицо, жестокий взгляд прелюбодея и убийцы – его глаза властно скользили по её лицу и ниже, изучая молодое тело, которое хранило свой целомудренный вдовий покой под шерстяным панцирем простенькой одежды. В шуме беспокойного ветра за стенами Надашди будто слышала, как шевелятся похотливые мысли в растрёпанной голове стоявшего напротив неё мужчины. В мятущемся свете единственной свечи дрожащим всполохом блеснуло изрезанное красными прожилками золотое лезвие меча и плетью хлестнуло Надашди по глазам. Она зажмурилась и часто заморгала. Перед глазами замелькали яркие пятна, как если бы она по глупости посмотрела на солнце. На секунду ей показалось, что она ослепла.

– Ай, – она потёрла глаза руками.

– Пламя Китореса, – тихо произнёс самрат, проведя рукой по эфесу. – Говорят, мечи из колчедана, которые закаляют в вулкане, способны вбирать в себя весь свет, который падает на них. Свечи, костёр, солнце. Они вбирают в себя всю силу любого огня и способны ослепить, если посчитают нужным. Но не волнуйся, ослепляет этот огонь ненадолго. Сядь. Я его уберу.

Надашди села на кровать. Самрат выполнил обещание – снял меч с пояса и поставил его в оставшийся тёмным угол, прислонив к стене. Глазам стало легче в отсутствие источника болезненного света, колющего глаза, как игла.

– Значит, он волшебный? – спросила она, когда синие пятна, стоящие перед глазами, начали светлеть. Самрата не удивила наивность заданного вопроса.

– Можно сказать и так… саар-джи.

Услышав обращение, которое мужчины могли себе позволить только по отношению к тем женщинам, к которым они испытывают хоть какие-то чувства, Надашди почувствовала неимоверное облегчение, как если бы с её плеч упал огромный каменный валун, давивший на плечи долгие месяцы. Служанка едва удержалась от того, чтобы не улыбнуться, направив все свои умения и навыки обмана на то, чтобы изобразить крайнюю степень изумления, польщённость и смущение.

– Но… – смущение у неё вышло превосходно. – Но разве это не колдовство? Вы же не терпите ни ведьм, ни их практик. Казните.

Самрат не ответил. Он стоял в проёме двери и думал, будто его одолевали некие, известные только ему одному сомнения.

Нет, с ним нужно не так. Не о ведьмах он пришёл говорить.

Осторожнее.

В голове ураганом пронеслись возможные варианты правильного начала разговора, который привёл бы к нужному ей результату.

– Как вы его назвали? – спросила Надашди, стараясь сгладить неуместное уточнение по поводу отношения самрата ко всему колдовскому. – Все мечи великих правителей носят имена, разве не так?

Тонгейр улыбнулся мягкой лести, которая была присуща этой девушке.

– Разве Гзар-Хаим тебе не рассказал? – он повернулся к служанке. – В кадерхане это всем известно.

– Нет. Я не спрашивала.

Это была единственная правда, которую Надашди планировала сегодня сказать.

– Я назвал его Буревестник, – ответил самрат, пройдя к стене и полностью оказавшись скрытым темнотой. Только ноги Тонгейра Свирепого в громоздких сапогах теперь выхватывало светом из тьмы, и это странное преображение в человека без лица и тела ударило в грудь Надашди пугающим предчувствием чего-то очень нехорошего. Её снова посетило неприятное неуютное чувство тревоги. Всё внутри неё претило тому, чтобы говорить с тем, чью реакцию на свои угодливые речи она не видит.

– Красивое название, – тон её голоса не выдал и капли её беспокойства своим неудобным положением.

– Красота тут ни при чём, – возразил самрат, во тьме послышался шорох трущейся о стену меховой накидки. – Этот меч вполне заслужил своё имя. Когда отец подарил его мне, люди вокруг меня начали умирать. Сестра, отец, потом дети, но каждый раз, когда я пытался избавиться от него и брал другой меч, он всё равно появлялся в моих ножнах, как предзнаменование беды, и люди умирали снова.

– Но это же невозможно, – искренне удивилась заинтригованная девушка, только что изнывающая от желания перевести разговор в более интересное русло.

Она услышала, как её собеседник ухмыляется.

– На каждое «невозможно» человека у того, кто властен над твоей жизнью, есть свой ответ. Этот меч – моё проклятье и я унесу его с собой с могилу, как сделал мой отец со своим Клинком Гнева, как Дочери Трона, что хранят свой вечный покой на дне озера Нетающего Льда. Слёзы Ярости, Леденящий, Драконий Коготь, Дочь Бесчестья, Конец Надежд, Затмение – легендарных мечей были десятки, по одному у каждой правительницы павшего дома Гаты – и все они на дне, как оружия армии мертвецов. Армии мёртвых Дочерей Трона… Говорят, их мечи подчиняли своей воле воинов кадерхана, поэтому ради своих сардари они могли прыгнуть в жерло Китореса один за другим без малейших сомнений. Мой меч таким свойством не обладает, а жаль, поэтому моим войском руководит Гзар-Хаим, а я руковожу им.

Надашди облизнула пересохшие губы, почувствовав неприятный привкус белил.

– Зачем вы сюда пришли? – наконец, задала она вопрос, который так и вертелся у неё на языке. Ей надоело ждать, но она усилием воли скрыла своё нетерпение. – Неужели поговорить о мечах?

– Ты знаешь, что я от тебя хочу? – спросил самрат, подойдя. Жуткое лицо воплотилось перед ней, сверкая глазами, полными не терпящей отказов решительности.

Она кивнула, поборов в себе импульс сорваться с места и завопить, возликовав о своей победе.

– Все знают, – ни единый мускул на её закрытом краской и узорами лице не выдал переполняющее её волнение.

– И ты согласна?

Надашди сделала вид, что не ожидала столь прямолинейного вопроса, и схватила ртом воздух.

– Я – вдова, – оскорблённо ответила она, манипулируя обращением к законам, принятым в Касарии ещё при первых Дочерях Трона. – Я не смогу разделить ложе с мужчиной ещё три года, иначе меня подвергнут наказанию. Быть забитой камнями, утопленной в ведре, чтобы мне в горло залили горячую смолу ради прихоти? Я же для вас простая прихоть, самрат. Как те, другие. Дети, зачатые вот так, будут прокляты. А одного я уже потеряла. Нет. Сожалею, самрат, но вам придётся найти другую кандидатуру на роль матери вашего сына – я не могу нарушить незыблемые законы Касарии. Извините.

– В пекло закон! – взревел Тонгейр, как раненый стрелой навылет медведь. – В пекло!

Надашди тяжело сглотнула, почувствовав, как по спине её бегут мурашки, а руки холодеют.

– Я живу в стране, где закон главнее жизни, тем более желаний, – почти шёпотом ответила она, царапая ноготком разукрашенную руку. – И я не могу пойти против него. Я хочу жить и хочу родить здоровое дитя.

Тонгейр вдруг схватил руку служанки за запястье и подтянул к себе с такой силой, что она едва не потеряла равновесие и не упала. Ледяные руки сжали выбеленные пальцы. Надашди тяжело задышала, напуганная громкими ударами собственного сердца. До победы оставалось совсем немного.

– Я есть закон Касарии! – прогудел самрат, пристально глядя на сжавшуюся перед ним напуганную девочку. – Закон Касарии есть я! Как ты этого не поймёшь? Моё слово важнее, а не слово отца Эмре или мёртвых дочерей – я решаю, будет кто-то наказан или нет. Роди мне наследника! – нечто, похожее на плотоядную улыбку, скользнуло по губам самрата, почти невидимым за густой жёсткой щетиной. – И тогда ты ни в чём не будешь нуждаться, – он сжал её руки почти до боли, до хруста, будто она удерживала его над огромной пропастью, что мгновенно разверзлась у него под ногами. – Роди!

– Но почему я? – захлопала глазами в притворном непонимании служанка. – В Таш-Харане много женщин. Почему матерью вашего сына не может стать одна из них? Они не вдовы, они не нечисты, как я. Почему не они?

– А ты думаешь, они мне не рожали?

Оба вдруг замолчали. Перед внутренним взором Надашди промелькнула вереницей длинная, бесконечная череда женских лиц, которые она встречала в замке. Самой младшей девочке не было и девяти, а старшей уже более шестидесяти, хотя было весьма сомнительно, что охочий до получения наследника самрат мог позариться на женщину, давно вышедшую из детородного возраста или ещё не вошедшую в него.

– Кто-то соглашался, – самрат продолжал в безумном своём отчаянии терзать пальцы схваченной им девушки, – кто-то нет. Кто-то терял плод почти сразу, кто-то за недели до разрешения от бремени, кто-то не мог понести от меня вообще, кто-то рожал мёртвое дитя, но те, кто выживал, были девочками, понимаешь?! Девочками!

– Но… сардари сказала, что вы убивали всех, кто не смог подарить вам сына.

– О, моя жена расскажет тебе и не такое, чтобы напугать.

Надашди было очень неприятно понять, что она дала себя так подло обмануть. Надо было почаще общаться с Нергуй-Хаан. Она-то точно могла знать, что на самом деле творил самрат со своими любовницами.

– И где же они все? – не поняла она, пытаясь вспомнить, не бегали ли по Таш-Харану ещё маленькие девочки, кроме тех, что точно не были бастардами Сына Трона.

Самрат покачал головой.

– Как знать, саар-джи, как знать? – он наконец выпустил её измятые руки. – Кто выжил – те далеко, и я был с ними щедр, поверь, я дал их матерям столько денег, сколько им хватит до конца их дней, где бы они сейчас ни находились. Кто погибал в родах, нашли покой на кладбище за мой счёт, – он кивнул на двери, – а семьи их получили достаточно, чтобы не печалиться. Даже те, кто подарил мне мертворождённого ребенка, получили от меня оплату. Я жесток, но на моих руках нет детской крови.

– А как же изнасилованные девушки? Те, что вам отказали. Как же их кровь?

Тонгейр скрипнул челюстью.

– Я есть закон Касарии, закон Касарии есть я, – повторил самрат какое-то понятное ему одному оправдание. – И Касарии нужен наследник. Но я всегда сначала предлагал им отдаться мне по собственной воле прежде, чем брал своё, но, уверяю тебя, роди они мне мальчика, они бы быстро забыли своё унижение, надев на голову корону матери наследника. Если бы ты знала, – его голос опустился до какого-то уж совсем нечеловеческого рыка, – если бы ты только знала, в каком я нахожусь отчаянии. Мои дочери… Сента и Астура – они обе ничем не лучше своей отравляющей их души матери. Мерзкая, жестокая, лживая ведьма! А ведь я её, – он запнулся, – …любил.

Отчего-то Надашди уверилась в своей внезапной догадке: самрат собирался сказать о своей мучительной любви к жене в настоящем времени вместо прошедшего.

– Любил всем сердцем, но каждый раз, когда я пытался избавить свою жизнь от этой мрази, моя рука слабела. Ведьма… Ненавижу… Мои дети… Мои мальчики… Ни одна тупая, как бревно, Сента, ни одна заносчивая Астура ни смогли разбудить во мне те чувства, которые я испытывал к своим мёртвым сыновьям. Они были отравлены, отравлены с самого начала, эти проклятые девки. Кровь Дочерей Трона! Все, – самрат, будто позабыв, что в комнате находится кто-то ещё, уже словно говорил сам с собой. Надашди снова села на кровать, подобрала ноги с пола и, стараясь не привлекать к себе внимание, внимательно слушала, – все Ведьмы Трона! Ведьмы с ведьмиными глазами! Ты их видела. Взгляд колдуний! У всех Дочерей Трона были такие глаза. В них смерть и стоны проклятых ими душ! А у моих мальчиков были совсем другие глаза. Глаза моей матери, а моя жена их всех убила… Отравила одного за другим, задушила подушкой, пустила кровь… Всех… даже когда я их увозил, прятал, она добиралась до них совой, гиеной и убивала в колыбелях. Она убивала даже рождённых ею сыновей.

Надашди собиралась выразить ему более чем уместные соболезнования, но самрат жестом заставил её замолчать, и служанка посчитала, что лучше молча наблюдать, как властелин Касарии диким зверем мечется из угла в угол, словно загнанный в клетку, по её комнатёнке, хватается за голову, заламывает руки, произнося речи, похожие на сбивчивые речи безумца.

– Сента, Астура не мои! – стонал самрат. – В них нет меня, моей крови – я её не вижу. Я не знаю как Меганира это делала, но несла она не от меня, а от тьмы, которой она служит. А мои мальчики – вот были мои дети, моя кровь. В них я видел себя, свой род, и с ними я хоронил часть себя, часть своей души. Шесть раз! – он вдруг замолчал, переводя дыхание, и воззрился на Надашди. В темноте его чёрные, как смола, глаза, горели огнем трепещущей свечи. – Шесть зарезанных в собственных колыбелях, задушенных, рождённых мёртвыми сыновей… Ты же знаешь, каково хоронить своё дитя?

Она кивнула.

– Нет таких слов, которые могут передать эту боль, – прохрипел Сын Трона. Нет. Не Сын Трона, вовсе нет. Сейчас Надашди вдруг увидела перед собой не того правителя Касарии, которого боялись все, от Шаэн-Рая аж до Частокола, не того самрата, о котором судачили на кухне шёпотом и озираясь, – она увидела обычного мужчину, ищущего выход из своего гнетущего отчаяния и скорби и не видящего границу между добром и злом в своих способах достижения желаемого. – Ты видела урны, которые стоят у моей кровати в покоях?

– Я вытираю их каждое утро только бархатной салфеткой, как вы приказали, – кивнула служанка, напустив на себя вид святого неведения.

Тонгейр вдруг помрачнел, как если бы на его серое лицо вдруг опрокинулась мрачная тень ещё более глубокого безумия.

– Наяр, Ройхо, Димак, Кирьян… – тихо произнёс самрат четыре имени из шести с такой всепоглощающей горечью, будто каждое имя давалось ему через силу. – Я дал им имена прежде, чем злой рок, которым правила моя жена, отобрал их у меня. Вместо моих объятий мои мальчики нашли свой покой в этих сосудах.

– Но почему вы храните их у себя, у ложа, вместо того чтобы похоронить?

– Потому что не могу, – ответил он. – Ходить к могилам, к их телам, отделённым от меня толстым слоем холодного бездушного гранита, как сестра… Она похоронена в Паденброге. Я был на её могиле – кусок земли под мраморной плитой. Как их вельможи, она в земле – холодной, влажной – покоится в тиши, которую нарушают проклятые зеваки и бродящие по кладбищу нищие. Похоронить сыновей вдали, среди гор, как ангенорцы хоронят своих королей? Чтобы спустя время люди утратили дорогу к их могилам и забыли об их существовании? Нет. Мои дети останутся тут, в Таш-Харане, рядом со мной, в моих покоях, у жаркого камина, в тёплом мраке, средь мехов – в уюте и в моей любви, которой Меганира их лишила. Шесть урн чёрного мрамора… Они мне даже снятся. Это бывает редко, но я благодарен силам, которые являют мне их лица средь ночных видений. Если бы ты видела, какими красивыми они стали. У всех голубые глаза моей матери, а лица – лица сестры, моей Идалиры.

Надашди поднялась с кровати, подошла тихо, как на лисьих лапках, и обняла этого медведя в человеческом обличии. Она знала, что он не оттолкнёт её, с той же долей уверенности, с которой была уверена, что он не повалит её на кровать, чтобы скорее зачать долгожданного сына прямо сейчас. Щетинистый подбородок самрата уткнулся ей в плечо. Они стояли, обнявшись, несколько минут, молча, объятые тьмой и нежным пламенем свечи. Даже из вечно скрипящего, шумящего мечами и шагами Таш-Харана на тот миг вдруг исчезли все звуки, окунув его стены в глубокую ватную тишину.

– Я согласна, – ответила Надашди, отстранившись от самрата. – Я рожу вам сына.

Тонгейр отстранился, глаза его блестели, полные слезами. Он схватил лицо Надашди обеими руками и поцеловал. Грубо, жёстко. Она вырвалась из его нетерпеливых рук.

– Но у меня будет одно условие.

Глаза самрата загорелись.

– Что хочешь? – спросил он, тяжело дыша, готовый без хитрости и обмана отдать все драгоценные камни гор, которые были найдены камнетёсами и хранились в сокровищнице.

– Я стану вашей через месяц, – выдвинула своё требование почувствовавшая сладкий вкус победы служанка, приблизила своё лицо к лицу Тонгейра и заговорила так тихо, что он едва мог сам услышать её голос: – Но вы на это время должны забыть о моём существовании, самрат, а когда я понесу от вас плод, я хочу покинуть Таш-Харан. Вы должны будете выгнать меня под любым предлогом, а лучше под предлогом, что я потеряла ребёнка. Вы Сын Трона, но сардари – колдунья, которая убила всех ваших сыновей. Не нужно, чтобы в ваших покоях появилась ещё одна урна, верно?

– Да.

– И потому мне будет лучше исчезнуть. Исчезнуть со скандалом, чтобы у Меганиры не возникло никаких сомнений в том, что плода нет.

– Но почему месяц? – по-прежнему не понимал самрат.

Надашди смелым движением коснулась его губ пальцем. Мужчина замолчал.

– Вы выполните мою просьбу?

Тонгейр с жаром поцеловал расписные пальцы.

Полностью околдованный предчувствием исполнения заветного желания, которое заполняло его бессмысленные дни и пустые ночи, и воодушевлённый новой попыткой, самрат не заметил, как изменился голос сжатой в его объятиях служанки. Как мягкий голосок вдруг приобрёл так не свойственную ему резкость и даже хищность, которыми могла довести его до ужаса только Меганира. Не видел он, и как изменилось выражение её глаз, которое стало как у русалки, манящей моряка в водоворот. Она смотрела на него не моргая, и он был в плену, из которого не хотел вырываться.

– Саар-джи?

– Ш-ш-ш-ш…

– Я хочу, чтобы это было твоим.

Самрат опустил руку в карман и достал оттуда что-то, что полностью умещалось в его могучей руке. Девушка сначала увидела только тонкую цепочку, слишком тусклую для того, чтобы быть золотой.

– Что это?

Тонгейр разжал кулак и явил её заинтересованному взору кулон: переливчатый овальный камень в дешёвой оправе из какого-то металла, из которого была сделана и простенькая плетёная цепочка.

Девушка заворожённо провела пальцем по гладкой поверхности переливающегося оранжевым, зелёным, синим цветами самоцвета, и его разноцветный блеск яркой вспышкой отразился в её расширенных белладонной зрачках.

– Какая красота, – прошептали её подведённые золотыми полосами губы.

– Он твой.

– Это огненный опал? – Надашди рассматривала камень, как будто её взору вдруг предстал самый огромный бриллиант из ныне существующих.

– Предыдущая хозяйка дала ему имя «Валамар», что значит «Сердце Огня», – ответил самрат, вкладывая дар в женскую руку. – Я хочу, чтобы теперь он принадлежал тебе.

– Предыдущая хозяйка? – Надашди с трудом оторвалась от магического огня внутри минерала, похожего на перламутровую чешую змея из легенд и сказок. – А где она? С ней что-то случилось?

– Она мертва. Я приказал её убить.

Надашди подняла на самрата огромные глаза.

– Убить? Но почему?

– Она была принцессой Ангенора. Её имя было Вечера Роксбург, но в народе её звали Алмазным Эдельвейсом. Когда я только занял трон, местная эллари предрекла мне смерть от руки девушки с именем каменного цветка, но я не понял её слов, пока не узнал о ней. Алмазный Эдельвейс… Мои люди загнали её в лес и убили, бросив тело в Змеиную яму, а это я приказал забрать в знак того, что мы сами в силах вершить свою судьбу, старую же пророчицу я недавно нашёл и обезглавил, – он взглядом указал на камень. – Теперь он твой. Я так хочу. Надень.

Однако Надашди не спешила выполнить просьбу своего господина.

– Я надену его в день, когда я стану ваша, самрат, – Надашди держала камень в ладонях с такой нежностью и бережностью, будто в её руках оказалась величайшая драгоценность, с которой не мог сравниться по ценности ни один изумруд размером с куриное яйцо или слиток чистейшего золота. – А пока я его сохраню. Всего один месяц, вы согласны?

Глава 28 Оковы рока

– Ты хотела меня видеть.

Влахос подошёл к решётке камеры Гезы и остановился, легкомысленно облокотившись плечом о шершавый прут.

– Ну? – кивнул он ей, как кивнул бы какой-нибудь служанке, подзывая ту объясниться, почему его сапоги не вычищены достаточно хорошо.

Эллари улыбнулась тому, как обычно относящийся к ней с опаской мужчина прятал своё волнение за маской безразличия и даже скуки.

– Ты не торопился, – заметила она.

– А ты куда-то спешишь? – рассердился Влахос от снисходительности в её голосе. – Чего ты хотела?

«Подойди».

Бродяга замешкался. Он отчётливо услышал невесомый голос Леди Полудня, но был уверен, что губами она не шевелила. Усмешкой он отогнал вспорхнувшую в его мозгу смутную тень внушённых предрассудков.

Колдунья невозмутимо ждала. Казалось, ни пронизывающий холод застенков её вонючей камеры, ни заунывный вой изнывающих от голода и жажды эвдонцев здесь рядом, за стеной, ни даже ожидание ею самой своего приговора, над которым сегодня с утра хлопотал прелат, её нисколько не тревожили. Более того, эта белая женщина, сидящая на пучке сырого сена, который служил ей и постелью, и обеденным столом, менее всего выглядела пленницей, – скорее единоличной хозяйкой мрачных застенков, и всё вокруг неё происходило не по воле злого рока или по допущению какой-то неописуемой несправедливости, а только с её на это позволения.

– Ладно, – поборов смутное предчувствие, пробормотал князь Ээрдели, небрежно кивнул охраннику открыть камеру ведьмы и вошёл внутрь.

– Милое местечко, – глумливо заметил он, оглядевшись. – Но в твоём доме под сикомором, наверняка было едва ли уютнее, верно? Слышал, стены твоего жилища с потолка до пола пронизывают корни, в них копошатся жуки и гусеницы, и там жутко сыро в любое время года, как в погребе, и всюду склянки с многоглазыми тварями, я прав?

Спокойная, почти прозрачная, подобно пылинкам на свету, Геза молча наблюдала, как он меряет шагами её тоскливую тюремную обитель. Грубиян понял, что возмущения своим поведением он от неё не добьётся.

– Я весь внимание, – предводитель Ловчих остановился у окна и тронул влажный подоконник. – Ты решила мне что-то напророчить? Тогда, надеюсь, тебе принесли твои гадальные камни? Ты же так общаешься с богами?

– По-разному, – доброжелательно ответила колдунья. – Иногда при помощи камней я общаюсь с ними, а иногда они общаются со мной. Но всё, что нужно, мне они уже сказали.

– Тогда говори быстрее, у меня дела.

– Твои дела подождут. Садись, – несмотря на то, что эллари воздушным жестом указала на единственный стул в своей темнице, который остался после визита отца Ноэ, её приглашение прозвучало как приказ.

Влахос проследовал в угол и по-хозяйски уселся на совершенно неудобный стул.

– Как пожелаешь.

Геза внимательно смотрела. Ээрдели ждал.

– Ты позвала меня за этим? – мужчина начал терять остатки терпения, когда в скверном молчании прошло несколько минут. – Поглазеть?

Она кивнула.

– И как? Хорош?

– Тихо.

Влахос неожиданно для самого себя повиновался, но кислого выражения лица не изменил.

Серебряные, как диск полной луны, глаза сосредоточенно всматривались в лицо предводителя Ловчих, полные некоего знания, недоступного ограниченному разуму гирифорца, но которое посылало тревожное ощущение опасности его инстинктам, которые в тот момент вопили поскорее исчезнуть, убежать, укрыться от этого знающего взгляда. Однако Влахос настырно их не слушал, злясь лишь на внезапно появившиеся неприятные ощущения в затылке, как если бы у него под кожей вдруг обнаружились иголки, пришедшие в движение.

Гезе его сомнения были очевидны.

– Я могу задать тебе вопрос? – наконец спросила эллари и заинтересованно наклонила голову.

– Ну? – высокомерно бросил князь.

– Ты любишь свою жену?

Этот вопрос Влахоса немного озадачил. Он, насколько это позволяло неудобное сиденье, выпрямился и положил ногу на ногу.

– При чём здесь она?

– Любишь?

– Какая ерунда.

– Так любишь или нет? – настаивала Геза, чем вызвала вполне ожидаемую вспышку недовольства.

– Я бросил свой дозор для того, чтобы поговорить с тобой об этом? – бледные щеки князя Ээрдели побагровели. – О моей жене?

– Вопрос простой. Сложно ли ответить?

– Понятно. Стража?! Открой камеру.

К решётке подбежал толстый стражник, которого, судя по помятому виду, выдернули из дремоты, и загремел связкой ключей.

– Ты нам не нужен, – обратилась к всполошённому воплем Влахоса караульному Геза. – Уйди.

Сонный страж вдруг замер, угукнул ведьме и с рабской покорностью юркнул обратно в темноту.

– Хм. Что ж ты ему не скажешь открыть решётку, скажем, ночью, пока все спят? Сбежала бы, – источал нескончаемые запасы ехидства Ловчий, глядя на впечатливший его акт молчаливого повиновения. – Ишь, какой послушный.

– Ни один эллари не встанет на пути того, что должно произойти, – напомнила ему Геза заповедь своего народа. – Сейчас моё место здесь. Но мы будем говорить не об этом.

– Тогда ближе к сути, ведьма. Я здесь уже несколько минут, а ты только и разродилась, что вопросом о моей личной жизни. Но раз уж тебя это интересует, отвечаю: да, я её люблю. Это всё?

– А Данку?

Имя девочки отозвалось в его груди кинжальной болью, Влахос в ту же секунду изменился в лице. Место слетевшей в одно мгновение спеси заняли сначала мрачность и возмущение, потом досада и холодный гнев.

– А она здесь при чём? – раздражённо осведомился Влахос. – Ещё одно из твоих глупых видений?

– Оставь её в покое, – мягко, хотя не без нажима произнесла колдунья. – Не трудись врать, я знаю, ты постоянно ходишь за ней, преследуешь в надежде вымолить прощение. Не стоит.

– А ты ей мать или нянька?

– Скорее друг.

– Хороший друг, – съехидничал князь, – Всезнающая Леди Полудня. Где же ты была, когда её насиловали в Негерде? Нет, не отвечай. «Ни один эллари не встанет на пути того, что должно произойти», я не ошибся? С такими друзьями, как ты, и враги не нужны.

Однако его слова не возымели ожидаемого действия. Вместо попытки опровергнуть обвинения странная женщина лишь сочувственно вздохнула. На спокойном белом лице не дрогнул ни единый мускул.

– То, что с тобой сделала твоя жена, непростительно, но это дитя здесь ни при чём. Не тешь себя пустыми иллюзиями – ни она, ни те другие, с кем ты делил ложе в Гирифоре, не избавят тебя от твоих оков.

– Какие ещё оковы? – усмехнулся Влахос, напустив на себя вид абсолютного неведения, но от ведьмы не ускользнула тусклая тень растерянности, мелькнувшая в его зелёных глазах.

– Оковы Чарны. И ты о них прекрасно знаешь.

Он хмыкнул.

– Ну да, рассказывай.

– Я видела таких, как ты. Ты не можешь есть, не можешь спать, пока тебя с супругой разделяют стены и мили пустоты, а в полночных бдениях ты видишь лишь лик своей хозяйки, преисполненный желаний и тревожных ожиданий.

– Она мне не хозяйка.

– Она чувствует рядом с тобой соперницу.

– Чушь!

– Её путы держат тебя, ты чувствуешь себя псом на цепи. Тяжёлый ошейник трёт твою кожу, душит, но ты не можешь его ни сбросить, ни разорвать, как ни стараешься. Но мысли о скором воссоединении с женой, так же, как и мысли о счастье в объятиях другой, не приносят тебе ни радости, ни облегчения, а внушают лишь всё больший ужас и тоску.

– Я не обязан выслушивать эти бредни.

– О, Влахос, Влахос, – Геза с сожалением покачала головой. – Ты, как и все самоуверенные люди, в наивности своей был убеждён, что не подвластен никаким силам, окружающим тебя, кроме собственной воли. Но ты не хуже меня знаешь, что я не брежу. Ты, дитя отчуждённых земель, верящий в богов не более, чем в старую традицию своего народа. Ты, безбожник, который на своей шкуре испытал силу сверхъестественных влияний.

– Чушь! – Влахос вскочил, будто порываясь сказать ещё какую-нибудь резкость, но замер, остановленный чарующим голосом:

– Твоя судьба и судьба Меланты не должны были сплестись, и где-то глубоко внутри ты об этом знаешь, Ты должен был остаться с той, чей образ уже почти тобой забыт. С той, что стала тенью твоих воспоминаний о беззаботном прошлом. Ты должен был остаться в Гирифоре, никогда не встретить Данку, не предать Осе, но всё изменила прихоть твоей нынешней супруги.

– Ложь, – упрямился Ловчий, яростно сверкнув глазами. – Я её люблю!

– Твоей вины здесь нет, но, к сожалению, люди, подобные тебе, заканчивают плохо, – произнесла Геза, мягко подчёркивая каждое слово. – И, что самое худшее – в надежде избавиться от оков рока они тянут за собой других. Я знаю, что ты чувствуешь к своей жене, князь, как знаю и то, что ты чувствуешь, когда видишь эту девочку, – произнесла Геза будто с жалостью, и её слова в его груди отозвались коробящим стыдом. – Но Chi-ennohar, Влахос. Тебя с твоей женой венчала Чарна. Она наложила на вас самые крепкие и опасные из уз. Не пытайся их разорвать. Теперь твоя судьба – быть с ней.

Не в силах слушать отравляющие душу своей правдивостью речи, Влахос отвернулся.

– Ты думаешь, вот так всё просто, да? – с горечью усмехнулся князь, почувствовав себя в ловушке без возможности укрыться во вранье. – Да что ты знаешь обо мне?

– Я знаю, кто ты, Ээрдели, и ты знаешь. Твоя душа всегда была черна. Единственный ребёнок, надменный наследник трона, ты всегда был полон уверенности в том, что мир тебе обязан. Брал что хотел, кого хотел, творил что вздумается, не считался ни с чьим мнением. Меланта влюбилась в твою внешность, но тебя она не знает.

Бродяга с горечью хмыкнул и обернулся. Зелёные глаза встретились с серыми.

– Что есть, то есть.

– Жестокий, самоуверенный, коварный, лживый… – продолжала Геза, не ведая пощады.

– В моей семье никогда и не было святых.

– Я знаю, как ты получил корону Гирифора, я вижу в твоих глазах всю твою жизнь.

– И что теперь? Со мной всё кончено, раз Чарна пошла на поводу у мелочных желаний моей жены?

– Я не знаю, – ответила Геза, оставшись неподвижной. – Твоя судьба с момента наложения чар закрылась для меня. Но за вмешательство в твою судьбу твоя жена ещё ответит. Такие вещи не проходят без следа. Всё, что можешь сделать ты, – только повиноваться воле рока.

– А если я не повинуюсь? – Ээрдели воззрился на колдунью полными отчаяния глазами. – Не пойду на поводу у магии Чарны. Что будет тогда?

– Тогда за последствия ответит Данка. Кто-то в таких делах всегда в ответе. А тебе она небезразлична.

Влахос уронил голову и горько усмехнулся. Молчали. Не было смысла дальше отпираться и искать убежище в браваде.

– Любовь… – почти неслышно молвил он, глядя на свои руки, будто линии на его ладонях являлись подсказкой в решении стоящей перед ним загадки. – Говоришь, что всё знаешь обо мне? Когда мы с тобой впервые встретились пять лет назад, ты знала, что я вообще на неё способен? Я сам не знал. И ты права, ту, первую, я уже не помню. Не помню не то что имени: лица, запаха, почти ничего. Она для меня как старый сон. И ничего не чувствую, пытаясь вспомнить. Но я помню, что почувствовал в ту ночь, когда меня, как ты говоришь, околдовали. Чувство было, будто меня в собственных покоях настиг убийца. Помню, спал, потом вскочил весь в поту, задыхаясь, не зная, что делать, куда бежать. Сердце вылетало из груди, переполненное тревогой, нет, не тревогой – ужасом, как перед смертью. Не мог места себе найти, выл, маялся. Мне созывали лекарей со всего княжества, а я спать не мог, есть, пить, стал похож на живой труп. А в голове только образ юной девушки, которую я мельком видел на балу. А сил её найти не было, как не было желания. Но вместо них была нужда. Это совсем разные вещи, ты же понимаешь?

Влахос потерянно посмотрел на Гезу. Она кивнула.

– Да.

– Я не хотел её видеть, но мне это было необходимо. Я был как зависимый от дурманных трав. Я их не хотел, но без них – смерть. Вот что со мной было. И тогда я пошёл вдоль берега, к замку её семьи – без коня, так, на своих двоих, в чём был. Шёл сутками без перерыва, как во сне, и днём, и ночью, стоптал сапоги, ноги в кровь об острые камни, почти умер от жажды, но пришёл, и там, в ночи, наконец, я увидел её: тонкую фигурку на берегу залива, окутанную светом луны под кометой. В то же мгновение я возненавидел её всей своей душой и полюбил. Ты хотя бы можешь представить это чувство? Желать свернуть кому-то шею так же сильно, как желать обнять, прижать к себе так сильно, чтобы хрустнули рёбра, чтобы втолкнуть того, другого человека себе в грудную клетку? И я хотел её смерти, но любовь к ней пересилила. И когда я ощутил, как это яростное чувство вопреки всему, всем противоречиям и преградам жёстким обручем сжало моё сердце, я понял, что в плену, но в том плену, из которого не могу бежать и не хочу. С той ночи всё, что мне было теперь нужно, – быть с ней, рядом, всегда. А со временем моё желание убить её совсем утихло, уступив место чему-то другому, но не ещё большей любви… Это был страх моей же смерти, с которым я живу уже пять лет.

– И забываешь лишь тогда, когда с тобою Данка, – закончила за него его исповедь эллари.

– Да. Даже мать, сестра… после осады Ровенны я и не заметил их отсутствия в своей жизни, все мои мысли были о жене. А потом я встретил Данку, и я увидел свет во мраке, на который обречён.

Влахос стоял, как громом поражённый потоком своих же откровений. Голый, уязвимый, безоружный.

– Я не желаю верить в рок, – Ээрдели воззрился на колдунью, ища в её лице ответ. – Я не эллари, чтобы идти на поводу у предначертанного. Пусть ты… Тебе кто-то нашептал, что ты должна быть схвачена Огненосцами, должна сгнить в камере, если не хуже, и ты с покорностью на это согласилась – право твоё, но я так не желаю.

Он вдруг замолчал, осознав всю никчёмность своих рассуждений о судьбе.

– Всё слишком сложно.

Лицо ведьмы, будто подсвеченное звёздным мерцанием изнутри, смягчилось.

– Да, – почти ласково ответила она, – когда дело касается магии, ничего просто не бывает.

– А что, если я её действительно люблю? – спросил он внезапно дрогнувшим голосом. – Что, если всё, что сделала со мной Меланта, имело целью привести меня сюда для этого и разорвать наложенные узы? Вдруг это хитрость богов? Насмешка над тобой и твоей уверенностью, что тебе открыты тайны чужих судеб?

Геза вдруг встала и подошла к нему. Влахос почувствовал себя прижатым к решётчатой двери.

– Я вижу, ты не врёшь, говоря о своих чувствах к Данке, но ты уверен, что ей нужен именно такой, как ты?

Пристыженный безрадостной правдой жизни, Влахос потупил взор.

– Если она действительно тебе дорога, оставь её, – повторила Геза снова с лёгким, но выразительным нажимом. – Её ещё полюбят, но не тебе с ней быть.

Влахос, очарованный мрачностью краткого пророчества эллари, молчал, не в состоянии более бороться с душевной смутой.

– Chi-ennohar, – выпрямился он, почти смирившись. – Похоже, это напишут даже на моей могиле. У тебя ко мне всё?

– Всё, – произнесла эллари.

Не понимая зачем, Влахос поклонился Леди Полудня и уже собирался было уходить, как вдруг увидел подходящего со стороны коридора к камере колдуньи прелата Севера.

– Ох! – воскликнул тот в нарочито карикатурном восторге и, брезгуя прикасаться к решётке двери самому, кивнул снова подоспевшему стражу отворить двери его высокопоставленной персоне. – Вы тут? Как своевременно. Мне как раз необходим свидетель.

Верного и вечно молчащего Акке рядом не было.

– Мой служка сейчас убирается в библиотеке отца Ноэ, – будто прочитал его мысли священник.

– В чём дело? – не понял Влахос. Он заметил в руке Буккапекки свиток, заверенный печатью короля.

– Я пришёл сюда выполнить возложенную на меня великую миссию, которая исходит от самого его величества и является волей его, исполненной долга, знания и уважения закона…

– К чему это словоблудие, преподобный? – не выдержал излишней высокопарности выражений святого отца гирифорец. – Говорите, что надо.

– Предполагаю, преподобный монсеньор пришёл сюда собственной персоной для того, чтобы зачитать мне мой приговор, – догадалась Геза и вернулась на пучок сена. – Что же вы застыли в дверях, отец Симоне? Входите.

– Вижу, вы уже совсем освоились в своём временном жилище, – в лице прелата проскользнуло что-то крысиное. – Приказы раздаёте. Мило, очень мило. Но вам это под стать. Такие люди, как вы, не достойны большего.

Оскорбление в свой адрес эллари встретила с ожидаемым спокойствием и достоинством.

– Тогда начинайте, отец Симоне. Уверена, у такого человека, как вы, на сегодня назначено огромное количество гораздо более важных дел, чем оглашение приговоров – обычно это делают глашатаи или камергер.

– Напрасно вы, моя дорогая, пытаетесь принизить занимаемый мною пост тем, что я якобы был заставлен королём делать то, что обычно делают те, кто гораздо ниже меня чином. С удовольствием сообщаю вам, что данную миссию вызвался исполнить я сам.

– И что же вас на это сподвигло?

– Желание довести начатое дело до конца, – ответил Симоне, прищурив рыбьи глазки. – Ведь не кто иной, как я, совсем недавно выдвинул против вас обвинение, когда вы напали на короля во время церемонии коронации. Сопротивлялись солдатам, покалечили людей.

– Людей? Все присутствующие здесь, думаю, прекрасно осведомлены о том, что Молчащие – едва ли люди.

– Всё живое есть Божьи твари.

– Его ли твари те солдаты?

– Это к нашему делу не относится.

– Короче, монсеньор, – изнывал от нетерпения скорее покинуть ставшие тесными ему стены темницы Влахос. – Я спешу.

– Вы подождёте, – осадил его пыл священник и вернулся к сидящей к стены колдунье. – Итак, – Буккапекки двумя пальцами, будто прикасаясь к чему-то склизкому, развернул принесённый, заверенный печатью свиток и пробежал по его содержимому глазами. – Да-да. Вы, Геза, урождённая таковым именем и не носящая имени своего отца, как, стало быть, бастард, прекрасно знаете, как я, будучи человеком духовным, отношусь к людям вашей, так сказать, сомнительной профессии. С какой страстью я борюсь с той крамолой, которую вы и подобные вам распространяете среди неокрепших умов.

– Знаю-знаю ваши страстишки и то, как вы идёте у них на поводу, – ответила эллари. Лицо прелата почернело и заострилось. – Что же замолчали? Продолжайте.

– Что бы вы ни говорили, я со всей ведомой мне страстью буду продолжать бороться с людьми, подобными вам. Пусть его величество пока и полон сомнений на сей счёт, будьте уверены, я скоро это исправлю, и вместе мы с вверенной нам властью вычистим земли Ангенора от такой гадости, как вы. А пока я имею честь зачитать вам ваш приговор, на котором, да будет вам известно, я вопреки первоначальному желанию короля настаивал, воспользовавшись занимаемой должностью и большей просвещённостью в данном вопросе. И посему, – отец Симоне продолжил чтение тщательно выведенного на пергаменте аккуратными буквами текста, – «Геза, урождённая таковым именем и не носящая имени своего отца, в распространении крамольных речей, угрозе его величеству королю, нападении на солдат из числа святого войска его святейшества кардинала и армии сэра Ричарда Абертона признаётся абсолютно виновной по всем пунктам обвинения и по решению его величества короля и с позволения церкви Единого Бога в лице прелата Севера приговаривается к казни через сожжение на площади Агерат. Приговор вступит в силу на исходе второго месяца осени в последнее воскресенье». Вы всё поняли? Замечательно. А пока сего дня вы будете ожидать здесь.

Влахос ошеломлённо глядел на довольного ролью гласа правосудия священника.

– Сжечь? В Ангеноре никогда не сжигали колдунов! – воскликнул он, как только к нему вернулся дар речи, сам не зная, какими неведомыми силами вдруг превратился из оппонента Гезы в её оскорблённого союзника.

– А теперь начнут, – почти пропел прелат, сгибая пергамент и аккуратно прижимая пальцами место сгиба.

– А король не боится последствий?

– Он о них позаботится. Князь Ээрдели, благодарю, вы исполнили свою роль свидетеля оглашения приговора. Теперь вы можете идти.

Однако Влахос теперь уходить не спешил.

– Геза, вы скажете хоть что-нибудь? – он бросил на колдунью вопрошающий взгляд и вместо паники на лице приговорённой к мучительной смерти на костре встретил всё то же безмятежное величие и непонятную, чуждую ужасу происходящего умиротворённость. – Или вы так и будете молчать?

– Не стоит тешить гордыню нашего прелата своим негодованием, князь, – вопреки его ожиданиям ответила эллари. – Приговор для меня не был откровением.

– Камни нашептали? – глумливо предположил прелат.

– Камни, – подтвердила Геза.

– Как это мило. Всеведущая галька. Благо теперь вы лишены возможности заниматься своими богомерзкими колдовскими штучками, а до остальных альбиносов, подобных вам, я ещё доберусь. Но это позже, а пока я в свою очередь могу лишь уповать на то, что к моменту исполнения приговора вы и сами поймёте, насколько впустую прожили свою долгую жизнь, и пожалеете, что не прожили её иначе. К вам ещё придёт мой Акке, чтобы читать с вами молитвы. Это мой вам подарок – шанс искупить свои грехи и получить возможность после сожжения обрести бессмертную душу, а нет – тогда вы исчезнете, как заслужили вы и вам подобные, во чреве Малам. Теперь разрешите откланяться. Впрочем, нет, кланяться не буду. Князь, на пару слов.

Прелат подозвал к себе Влахоса, и они удалились, породив за собой волну сначала едва различимого, потом всё более и более разрастающегося шума, превратившегося через пару мгновений в грохот и громогласные вопли заключённых.

– Гезу казнят, – сотрясались стены темниц, – Гезу казнят!

Глава 29 Ошибки, которые потребуют расплаты

… – Я рыбак, на которого напялили корону, – неуверенно произнёс Теабран сквозь резную решётку исповедальни, куда по просьбе священника прошёл несколькими секундами ранее.

Было тесно, душно, из-под двери тянуло пылью и воском, но, похоже, заклеймив часовенку Туренсворда как осквернённую еретиками, Улисса всё-таки сослужила королю хорошую службу. Бабка и мать теперь ходили молиться и исповедываться прелату исключительно в новенькую, «чистую», с их точки зрения, кирху, а часовню замка буквально подарили слугам, которые из-за огромного количества работы приходили сюда преклонить колени перед статуями святых исключительно либо поздно вечером, либо в ночи. В остальное же время покинутый храм пустовал, грустно наблюдая, как дни проходят мимо, подобно прелату, который обещал очистить его от духа еретиков молитвами, но выполнять обещанное не особенно спешил, переложив это богоугодное дело на плечи ленивого викария, а тот, в свою очередь, уступил свою миссию менее подверженному приступам лени отцу Ноэ.

В стенах часовни стояла приятная уху тишина, в отличие от стен Туренсворда, где покой короля обычно бесцеремонно нарушался вторжением различных посторонних шумов: смехом придворных, их же топотом, кряхтением Улиссы или ультиматумами Петры. Последняя, несмотря на настоятельные просьбы сына оставить его в покое, всегда находила какой-то важный предлог для визита и потому требовала охраняющих его комнаты Огненосцев немедленно расступиться, а те после одобрения потревоженного короля расступались, как горные кручи перед пророком Пифанием, пуская её внутрь. Теабран даже чувствовал себя ребёнком, потому что для того, чтобы вырваться из плена назойливого внимания матери, ему постоянно приходилось врать и сбегать.

– Я не могу добиться того, чтобы от меня отстали хотя бы на пять минут в собственном замке! – пожаловался он отцу Ноэ, едва они скрылись за занавесом исповедальни. – Всюду глаза и уши, и всем есть дело до меня! И все суют свой любопытный нос в мои дела: а что? куда? зачем? Контроль, будь он неладен. Мне даже пришлось соврать матери, что я отправился в кузницу проконтролировать литьё новых пушек. Вот посмотрите, когда я вернусь, мать сразу спросит меня: «Как идёт литьё? А сколько в итоге получилось новых орудий?»

Всех, кто мог внезапно пожелать помолиться в середине рабочего дня и случайно подслушать приватный разговор короля и священника, Ингемар вежливо разворачивал к выходу из часовни, прося не прерывать очистительные молитвы Ноэ, и оставался охранять вход. Благо таких нашлось немного: Альфред да Данка, которые принесли три пучка новых свечей.

– Мне с детства внушали, что всё всегда происходит по воле короля, что я будущий король, но за всю мою жизнь ещё не было ни дня, чтобы что-то действительно происходило по моей воле, представляете? – причитал Теабран, сиротливо прислонившись к перегородке между его камерой и камерой, где его терпеливо выслушивал священник. – Зато хотя бы сам выбираю себе по утрам одежду – я счастливчик. А я ведь в своё время боялся стать таким же безвольным королём, как Осе. Но почему-то я уверен, что у него дела обстояли лучше, чем у меня, ведь так? Вы же его знали. Так ли уж он был плох, как мне внушают?

Вопрос был опасен.

– Я не могу осуждать Осе, – честно ответил Ноэ. – Кто-то его любил за то, что он делал много хорошего людям, кто-то не любил за те дела, которых он не делал.

– Не знаю, – засомневался Теабран. – Но я уже второй король на троне Ангенора подряд, который в чём-то не уверен, не слишком ли это много? А ту, которая была уверена в том, что достойна короны, люди Тонгейра безжалостно убили и бросили в яму. Иронично, не правда ли? Не лежит ли на Ангеноре какого-то проклятья, о котором я пока не знаю, но по которому его трон будут занимать исключительно те, кто этого трона не очень-то достоин?

– Ангенор знал разных королей, ваше величество, – ответил Ноэ, поразмыслив. – Среди Роксбургов были и мудрые правители, были не очень мудрые, были дураки, диктаторы и сластолюбцы. Были философы, полководцы, просветители. Сомнения – это нормально.

– Может быть, может быть, – пожевал губу Теабран. – Спасибо, что согласились меня выслушать, отец Ноэ.

– Признаться, я удивлён, что вы пришли ко мне, а не к прелату, – высказал свои соображения святой отец, приблизившись к решётке. – Разве не его обязанность служить исповедником вашего величества?

– Вы шутите? – Теабрану было вовсе не смешно.

– Но ещё недавно вы хвалили его за то, как он выполняет свои обязанности.

Король был вынужден признаться в опрометчивости тех слов, навеянных наущениями старшей леди Адельхейда.

– Да, хвалил. И не это ли подтверждает мой вывод, озвученный чуть ранее?

Священник со свойственной ему мудростью не стал комментировать его слова.

– Иммеле сказала, вы хороший слушатель и советчик. А что ещё надо на исповеди? Да, сэр Виллем мой официальный советник, и на островах он частенько исполнял роль моего исповедника, потому что святой отец нашего прихода был, мягко говоря, непригоден, но есть вещи, которые мне стыдно рассказать даже ему.

– А почему вы не расскажете свои тревоги её величеству?

– О, боюсь, что после нервного срыва, который с ней случился после… после всего, что произошло в последние дни, моя супруга только спит, пьёт вино, как воду, и принимает успокоительные травы. Поверьте, ей сейчас не до меня. Дункан слишком мал, чтобы что-то понимать, мать и Улиссу я в расчёт вообще не беру – это всё равно, что сунуть руку в кипяток, а Ройс… Вы сами знаете. Мои надежды только на вас.

– Что ж, я польщён, ваше величество, – понимающе кивнул Ноэ. – Что у вас случилось?

Теабран растерянно провёл по волосам рукой и накрыл ладонями лицо.

– С вами всё хорошо? – забеспокоился Ноэ, наблюдая за его смятением.

– Признаться, последние дни были каким-то кошмаром, – признался король, тяжело дыша и обкусывая губы. – Но вы, я думаю, уже всё и так знаете.

– Да, но без подробностей. Что произошло?

– Знаете, когда мне было лет двенадцать, мы с местными мальчишками на Валеворе, от чьего общества меня старательно отгораживала мать, залезли на крышу старой богадельни у пролива, откуда было удобно кидаться ягодами по горожанам и не быть замеченными. Я всегда боялся высоты, но тогда решил: раз я в будущем надену корону, я не могу позволить себе бояться забраться на высоту трёх этажей. Так вот, когда мне всё же удалось собрать всю волю в кулак и забраться, как ящерка по камням и подоконникам на черепицу, я целых пятнадцать секунд был близок к ощущению, которое можно было бы назвать эйфорией. Всего три этажа, а я стоял на крыше, подбоченившись, будто весь мир пал ниц у моих ног. А потом под этими самыми ногами вдруг раздался жуткий треск, хруст, и мы втроём провалились внутрь. Мне показалось, что я падал несколько минут, а не мгновений, чуть не убился, испугался. Сейчас я ощущаю то же самое, только в тысячу раз хуже, плюс панику и стыд. Вам когда-то удавалось ощутить что-то похожее?

– Всё так серьёзно?

– Боюсь, что да.

– Я вас слушаю, ваше величество.

– Даже не знаю, с чего начать, – растерялся Теабран. – Всё так сумбурно. Просто голова идёт кругом. Знаете, я всегда боялся попасть в подобную ситуацию, когда почва буквально уходит из-под ног и ты не знаешь, что делать. После того случая с падением моя мать мне внушала, что когда я стану королём, мне придётся сталкиваться с ситуациями, когда что-то будет идти не так, как я этого хочу, но слова – одно, а почему-то, когда что-то происходит, я всегда вдруг оказываюсь совершенно не готов.

Не проходило ни одного дня, чтобы или она, или Улисса не пилили меня историей моей семьи. Я знаю, плохо так говорить о родне, это всё-таки моя семья, но для меня, кто родился и вырос в настоящей глухомани, среди, по-большому счёту, людей простых, все эти истории о балах, тавромахии, альмандиновой короне были больше похожи на семейные сказания. Нет, я им верил, но я не могу сказать, что стенания моей родни и жалобы на Эдгара Роксбурга, господи боже, как только Улисса его не крыла… так вот, я не могу сказать, что её брюзжания и проклятья в его адрес находили в моей душе какой-то особенный отклик. Да, мне было… не знаю, как выразиться. Как сыну мне было обидно за мою мать. Честно. Не кривя душой. Мне было больно, что король так неблагородно обошёлся с ней, бросив её со мной под сердцем, но я не могу сказать, что на него я был в обиде больше, чем, скажем, на Улиссу, которая ради собственной выгоды распорядилась телом моей матери, как сводник распоряжается телами Миртовых девок. Всё моё окружение, а слухи дошли и до островов, шепталось, что мой отец питал больше искренней любви к бутылке, чем к какой-либо из женщин, и в этом отношении я не впадал в иллюзии. Тем более мне на него глаза открыл ещё сэр Виллем, который менее всего был подвержен каким-либо обидам, а потому видел ситуацию как она есть, без прикрас и преувеличений. Для меня Эссегрид был чужаком, который жил где-то там. Я его не знал, не мог ни полюбить, ни возненавидеть – для меня он был почти мифический персонаж, как будто из какой-то книги. И сколько бы Улисса или мать не распаляли во мне желание мести всему семейству Роксбург, хватало меня часа на полтора, и то я не могу сказать, что это была настоящая злость в их адрес, а не раздражение, вызванное склочными женщинами вокруг меня. Положа руку на сердце, отец Ноэ, мне было бы гораздо проще жить на островах, плести рыболовные сети – что мне, кстати, виртуозно удавалось, – и не иметь ни малейшего понятия о том, что творится по ту сторону Мёртвого пролива. Я вообще успокаиваюсь, когда делаю что-то руками, что мне теперь, конечно же, не светит. Но! Прошу, святой отец, только никому.

– Разумеется, ваше величество, мы же в исповедальне.

– Если мать узнает мои истинные мысли, она ещё больше осатанеет. Тем более, по большому же счёту уже неважно, что я думаю, ведь так? Я тут. Я больше не рыбак и едва ли когда-нибудь ещё в своей жизни возьму в руки удилище. Вместо него у меня теперь корона, а вместо замка Блэйков – Туренсворд, сплю не на тонкой перине, а в шелках и бархате, и я должен это принимать как должное, но я снова чувствую себя мальчишкой на ветхой крыше старой богадельни. Тогда меня забраться на неё уговорили задиристые друзья, а забрать корону – тщеславные мать и бабка. Негерд был треском под моими ногами, и вот покорённая мною крыша обвалилась. Но я считаю себя неплохим человеком. Я… я всегда хочу поступить как надо, как правильно, угодить. Я хочу как лучше для меня, матери – я её люблю несмотря на то, что ненавижу, – а получается так, что хуже некуда. Дурацкая ситуация, не правда ли?

– О чём вы конкретно, ваше величество? – не понимал священник, сбитый с толку некоторым сумбуром, который вдруг вмешался в стройные речи короля.

– Да, в общем, обо всём. Вся моя жизнь – какая-то сплошная несуразность, начиная с самого зачатия. Может быть, поэтому получается ерунда? Как вы думаете?

Священник по-прежнему ничего не понимал, но продолжил слушать.

– Взять хотя бы мой брак с её величеством, – низкий голос короля вдруг приобрёл уверенность. – Я её люблю. Это ни для кого не секрет. Я в неё влюбился, когда был совсем мальчишкой, просто потерял голову, заикался, как идиот, когда делал предложение, что странно, мы же были знакомы сколько я себя помню – выросли вместе, дружили буквально с пелёнок. А потом, когда я в тот день увидел Иммеле с другим, меня как молния ударила – моя! Я не мог позволить какому-то чужаку забрать её у меня. И это был тот случай, когда я впервые воспользовался своим положением и взял её, потому что счёл, что поступаю правильно. Он же был никем, а я – будущий король! Как можно сравнивать? И мать в отличие от Улиссы моё решение поддержала. А ведь Иммеле уже успела обручиться с тем, другим, втайне от отца, ждала ребёнка, а я, считай, самым подлым образом настроил против неё всех, до кого смог дотянуться, отобрал её у соперника, заставил выйти за меня, потому что я наследник проклятого трона Роксбургов! И посмотрите, во что в конечном счёте превратился мой брак? В насмешку над жизнью двух супругов. Если Иммеле не пьяна, так спит, нанюхавшись успокоительных трав или напившись опять же успокоительных настоек. Отказывается делить со мною ложе, избегает, всегда обижена, грубит. Я чувствую Божье благословение, когда она снисходит до обычного общения со мной. В такие дни вокруг моей шеи будто размыкается обруч, который на ней замкнула мать. И я снова счастлив, как в день нашей свадьбы, а потом я снова ошибаюсь, и всё начинается по новой, как сейчас. А я ведь продолжаю её любить, но всю мою любовь, что она ежедневно отвергает, я дарю Дункану. Если бы вы знали, как болит моё сердце, когда сын просится к матери, а она устала, мучается головной болью, испытывает слабость, спит – и ещё тысяча причин, которые становятся между ней и теми, кто хочет от неё обычной ласки. Да, она хорошая мать, по крайней мере, когда не пытается найти своё спокойствие в бутылке, чему, конечно же, не способствует ни то, как я захватил трон, ни бойня в Негерде, которую я молча допустил, ни остальное, но об этом позже. Иногда я застаю жену в её покоях, сидящую на кровати, завёрнутую в одеяла. Сидит и молча смотрит в окно, подобно животному: без мыслей, просто созерцает нечто снаружи, будь то хоть ясное небо без птиц и облаков, неподвижная, безмолвная, сидит и тает, как свеча. Мне кажется, я её сломал, и потому с каждым днём моя Иммеле всё больше превращается в далёкое эхо той, кого я когда-то полюбил.

– Прошу прощения, ваше величество?

– Да?

– А что произошло с женихом её величества? Куда он делся?

– О, это я, наверное, приберегу до следующей исповеди, святой отец. Если есть на свете вещи, за которые мне по-настоящему стыдно, то это как раз одна из них. Но это позже. Сейчас я бы хотел поговорить с вами о моей главной ошибке – о Дитя. Хотя, боюсь, я ещё недостаточно набрался смелости, чтобы окончательно вывернуть свою душу наизнанку в этом вопросе. Мне до сих пор стыдно из-за того, что произошло тогда. Это была моя огромная ошибка, рубил сплеча, и теперь уже ничто нельзя исправить.

– Это как-то связано с прелатом? – осмелился высказать своё предположение Ноэ.

– Так вы знаете? – изумился король. Его сердце больно стукнуло о рёбра.

– Только то, о чём упоминало их высочество. Но их высочество также пока что не желает облегчать душу. И я не настаивал. Но, как я понял, та история затронула всю вашу семью и, – он замялся, раздумывая, стоит ли говорить, но решил, что всё же стоит, – и некоторых высокопоставленных служителей церкви, которые оказались замешаны в этом достаточно щекотливом деле.

– Святой отец, я не хочу! Я отказываюсь верить в то, что говорит Ройс! Это же глупость, сплетни, уму непостижимо, а если говорить о Дитя, ещё, скорее всего, и от души сдобренная собственными сочинениями. Уж на что на что, а белокурая головка их высочества никогда не жаловалась на отсутствие воображения.

– А что говорят свидетели? Они же были, как я понял.

– Кто был, все всё отрицают. Свидетели прелата на «Четырёхлистнике» поклялись, что всё враньё, а я до сих пор считаю, что то была очередная идиотская шутка, за которую Дитя заплатило уже из-за меня слишком высокую цену. Иммеле мне всё время об этом твердит. И она права. Это было моё решение, которое я принял, послушав шипение Улиссы. Вот, видите, опять след этой престарелой змеюки? Но я был уверен, что так надо, что это правильное наказание, соизмеримое проступку. А не послушай я никого, возможно, я бы даже не додумался настолько жестоко поступить, и не существовало бы сейчас никакой Ночной Гарпии, и Дитя бы не взялось за меч, не проливало бы кровь – не было бы вообще ничего этого. Я превратил ребёнка, лишённого мною же родного отца, в убийцу, на тот момент искренне веря, что помогаю ему искупить его вину.

– А сейчас, ваше величество? Вы бы отдали их высочество пополнить ряды Огненосцев?

– Никогда. Отослал бы в монастырь в Приграничье, и со временем бы вся та мерзкая по своей сути история забылась. Но это всё мечты.

– Но тем не менее прелату, который всё же был замешан, вы отдали принца Дункана на воспитание, хотя Иммеле была против, боясь повтора.

Раздражение проступило пунцом на щеках короля.

– Я уже сказал, что не верю сплетням, отец Ноэ. Тем более отец Симоне не кто-то там, а прелат Севера, второй человек в церкви после кардинала, как, разумеется, и его коллега на юге. К тому же свидетели поклялись в его невиновности и в том, что он стал жертвой наговоров. Дети порой бывают самыми жестокими, эгоистичными созданиями в мире. Иногда они ни в чём не уступают пытарям. И, боюсь, Ройс как раз из их числа. Нет, я люблю обоих своих детей, что родного, что приёмного, но Ройс зачастую переходит все допустимые границы, и мне приходится искать причины оправдывать свою любовь.

– Ваше величество, почему-то мне кажется, что всё же вы попросили меня выслушать вас не поэтому, я прав? – снова предположил Ноэ, настороженный тем, что в своей исповеди король начал слишком издалека, будто оттягивал самую сложную часть признания, ради которой он сюда и пришёл.

Теабран был вынужден признать, что настало время. Да, проще было бы отказаться, ограничить свою откровенность сценками из детства и туманным покаянием в чудовищных последствиях истории с Дитя, и извиниться за то, что ради этого оторвал святого отца от службы и притащил слушать свои жалобы, но нет, надо иметь мужество идти до конца.

– Да, прошу прощения, вы правы, – согласился Теабран. – К сожалению, события последних дней меня сильно выбили из колеи, и я чувствую себя растерянным.

– Что же стряслось?

Пора.

– Вам же известно, что после зверского и, к моему стыду, одобренного мною допроса графом Приграничья легата, он выдал нам ориентиры в Диких горах, по которым можно найти путь к Гроту? – спросил он священника, пристально глядя на него сквозь резьбу решётки.

– Известно.

– После того, как получил информацию, Адарих Корбел быстро соорудил отряд во главе со своим сыном Теймо и направил их туда, чтобы схватить беглеца.

– Так.

– Я должен был догадаться, что что-то здесь не так! – король наконец-то дал волю гневу. – Эти проклятые касарийцы! Ещё Тонгейр мне внушал, что верить им нельзя! Даже если они проклятые полукровки! Мы ждали новостей, но их не было. Ни один почтовый сокол не прилетал в Туренсворд со стороны Перламутровой горы. Я знал, что здесь что-то не так, что быть беде, но чтобы так! Теймо вернулся спустя несколько дней. Весь в грязи, едва живой, и, подойдя к порогу замка, свалился с лошади от изнеможения и упал без чувств. Хорошо, что хоть его кобыла уцелела, иначе бы он и не вернулся вовсе.

Когда Алмекий привёл его в сознание, отпоил, дал каких-то смесей, мальчик рассказал, что сначала всё шло по плану, они с отрядом двигались по пути, указанному Согейром, и дело шло гладко, ориентиры показывали хоть и неудобную дорогу, по которой почти не ходили, но, на первый взгляд, верную и, похоже, действительно тайную. И всё было хорошо, пока они не вышли на поле чёрного песка. Им бы тогда прислушаться к инстинктам, понаблюдать за местными тварями, что, как оказалось, обходили то место стороной, ведь, как сказал Теймо, на тех песках не наблюдалось никаких следов ни волков, ни мелких тварей, никого. Над той проклятой равниной разве что птицы летали. Но они пошли вперёд, только почва, как он сказал, как-то странно проседала, сначала до середины копыт, как песок, потом всё глубже, и в один момент – обвал! Грунт просел и поглотил всех всадников вместе с их конями. Теймо чудом остался жив. Сказал, что его лошадь от испуга встала на дыбы и сбросила его и ускакала, но он успел схватиться за какой-то уступ, торчащий из каменной стены, которая обнажилась после того, как пропасть поглотила почву. Висел и наблюдал, как мрак и пыль разверзнутой под ногами бездны проглотили всех его людей, как пасть гигантского чудовища. Он звал на помощь, но безрезультатно – никто не выжил. Теймо остался один посреди уцелевшей части долины, забрался по уступу наверх, добрался до плотной почвы, каким-то чудом отыскал свою уцелевшую клячу, которая успела ускакать к холмам обратно и забилась среди альмионов, и побрёл обратно, опасаясь, что в любой момент снова провалится под землю. Согейр нам указал фальшивый путь, отец Ноэ!

Адарих так орал, что аж охрип. Поклялся изрезать легата на ремни. Квохтал над сыном, проклинал предателя, поминал двух погибших ранее сыновей. Как же хотелось ему врезать, чтобы этот придурок, наконец, угомонился. Но дальше – хуже. Кошмары обрушились на мою голову, как лавина. Влахос, в пекло его, Ээрдели! Вот что случилось потом.

Вы знаете, я обещал вернуть ему жену, как только Осе окажется в Туренсворде, и это обещание обернулось для меня настоящей катастрофой! Вы бы видели его, когда он узнал про обвал, про Теймо. Клянусь, в тот день я понял, как выглядит смерть и исполнитель её воли. Если бы я знал, чем закончится тот день, я бы оказался расторопнее. Да, конечно, сначала я был взбешён таким поворотом событий, признаю, чувствовал себя обманутым и, да, в тот момент от переполняющего меня гнева я не понял, к чему происходящее на моих глазах меня ведёт. А надо было понимать. Хорошего правителя от глупого отличает то, что первый может поступать так или иначе, не поддаваясь ярости. А я, увы, пока не зарекомендовал себя хорошим. Я сам стал свидетелем того, что последовало за рассказом Теймо о сыпучих камнях, и гнев застил мой разум настолько плотной пеленой, что – да, моя вина, – я сам приказал князю Гирифора вернуться к дознанию легата, и уже через пять минут всё началось!

Наш предводитель Ловчих в ту же минуту собрал всех в камере, в которой томился изувеченный Корбелом Согейр. А представлял он собой к тому моменту поистине ужасную картину: весь изрезанный, истерзанный, в шрамах от ожогов, сломанные пальцы. Вы же знаете, что ему его фальшивое признание стоило одного глаза? Вот так граф Приграничья добился ложного результата. И принёс мне вырезанное глазное яблоко похвастаться в тот вечер.

– Да, я знаю.

– Но я не об этом. Ээрдели приказал тюремщику привести к Согейру трёх его людей, кого-то из кирасиров, кто первым попадётся, а ещё его жену с ребёнком, а когда всех привели, принёс из оружейной секиру Ночной Гарпии! Нужно ли говорить, что последовало дальше?

– Я догадываюсь.

– Влахос безумен, святой отец! Безумен! Лишён всякого рассудка! Я и раньше слышал о его жестокости, но осечка с Гротом явила нам в нём всё то зло, которое до этого дремало. Я знал, что он и раньше подвергал кого-то пыткам, но в тот день гирифорец потерял человеческое лицо и превратился в палача. А это была казнь, отец Ноэ. Там, в углу, стоял старый пень, на котором валялись какие-то железки, и Ээрдели сделал из него плаху! Он вытаскивал на место казни кирасиров, одного за другим, клал их головой на пень и спрашивал, где Грот, а не получив ответа, отрубал им головы, святой отец, разве так можно?! А я стоял в стороне, будто невидимка, стоял и наблюдал, и, к сожалению, я не могу сказать, что в тот момент мне было жаль этих обречённых, что мне было страшно или стыдно, даже когда голова третьего кирасира упала с пня. Я не видел оснований утверждать, что эта казнь не была необходима. Но то, что случилось потом, заставило меня мгновенно передумать. А случилось то, что, когда все трое были казнены, Влахос не приказал вести ему ещё, он поволок на место казни дочь Согейра Иму, вы понимаете? Господи боже, – воззвал к небесной силе король, – она же ещё совсем ребёнок! Я совсем недавно приговорил к виселице мальчишку, который убил её ровесницу! А теперь у меня на глазах, с моего разрешения, князь решил обезглавить девочку! Она упиралась, плакала, леди Нила, – я до сих пор помню её крики, как она цеплялась руками за платье дочери, как встрепенулся сам Согейр, – помню свой крик всё прекратить, остановиться, и как Ловчие меня оттолкнули, Сеар что-то гаркнул на своём в мой адрес! Нереальная иллюзия бредового сна! Влахос положил голову заплаканной девочки на пень под крики леди Нилы, мольбы Согейра. И я вдруг очнулся, вдруг осознал, что девочку на моих глазах сейчас убьют одним из самых жутких способов. Легат кричал, молил остановиться. Молил безумца и я, представляете? Я! Я – король! А он не слушал. В тот момент я был никем! Влахос взмахнул топором, прицелился, как вдруг Согейр крикнул: «Я всё скажу! Я всё скажу!» Но в тот самый момент Ээрдели ударил топором о плаху. Я эту картину никогда теперь, наверное, не забуду. В моей голове до сих пор стоит вопль Нилы, легата, как рёв быков на скотобойне. Помню тот момент, как девочка вдруг замолчала. Вот она только что пищала, и вот вдруг тишина! Все разом замолчали, я увидел, как остриё секиры глубоко вошло в пень, но шеи ребёнка не коснулось. Има, успев поднять руку, прикрывала то место, которое оцарапало лезвие, и по её руке из пореза сочилась кровь, а лицо – вот что было страшнее всего, святой отец, –ничего не выражало. Мгновение назад она плакала, просила отпустить, и вот теперь она была как мёртвая. Живая, но мертва. Глаза пустые, как бусинки пластмассовые. И слёз нет. Вы можете себе представить? Моё воображение вмиг нарисовало мне всех детей Негерда, ведь я не лучше этих палачей. Не лучше Влахоса. Я допустил такое же убийство. Десятки мёртвых глаз детей… Леди Нила прижала к себе своё дитя, а Има всё молчала, двигалась, как на шарнирах, потом упала и обмякла, а Согейр сказал, что обещал. И в этот раз, я знал, он не соврёт.

Я был в шоке от увиденного и поспешил уйти, сидел в своих покоях, будто ожидая откровения с небес, но его не было. Метался из угла в угол, приказал себе налить вина покрепче и тогда-то понял, почему моя жена так много пьёт. И пил, и пил, проснулся только утром, тогда мне и сказали, что Ээрдели ещё ночью с их высочеством собрали людей и отправились по тому маршруту, что указал легат, а я схватился за перо и пергамент, написал письмо в Ровенну. Послал в пекло свои обещания по поводу Осе и приказал Болту собрать людей и освободить Меланту! Бог с ними, с гирифорцами. В самом деле, не такой ценой! Мать мне всю душу изодрала уже своими требованиями продолжать шантаж, и я просто послал их всех и отправил то послание с почтовым соколом. Когда птица улетела, я почувствовал волну какого-то облегчения. Послал за леди Нилой, Имой, но ко мне их не привели, Корвен передал, что с девочкой всё хорошо, но она всё ещё молчит, а если хочет что-то, куксится и показывает ручкой. А потом он сказал мне то, что окончательно выбило меня из колеи. Но вы и сами всё знаете. Той ночью после расправы, пока я, пьяный, спал, устроили пожар и сбежали из темницы почти все пленники. Таков итог.

Ноэ не был шокирован этой новостью – такие вещи, как бунт заключенных, мало кем остаются незамеченными, особенно когда за ними идет шлейф из убийств и огонь. Святой отец и сам был среди тех, кто после случившегося тушил пламя в подземелье и убирал тела, но он не стал прерывать короля замечанием, что не нуждается в пересказе известных ему событий.

– Я ещё тогда, когда проснулся, не мог понять, откуда тянет гарью? А ночью, Ингемар сказал, сгорела половина темницы. Погоня за беглецами, драки, вопли, убийства – я всё проспал. До меня, как оказалось, достучаться не могли. А достучись они, что бы я сделал, в самом деле? Утром мать меня опять пилила за то, что я это допустил, а я рявкнул ей в ответ, мол, она постоянно учит меня, как править, решает за меня, что ж сама не разобралась? Плохой я сын, я знаю.

Итог моего правления на сегодняшний день таков: семеро убитых охранников, десятки замученных пленников, двое умышленно убитых слуг, трое казнённых Ээрдели кирасиров, уничтоженный городок, трое временно помилованных беглецов-неудачников, приговорённая к сожжению колдунья, три небольших, но обагрённых кровью восстания староверов в ответ на мои реформы в сфере религии, одна потасовка после известий об отмене тавромахии, больше десятка обесчещенных Полудниц, которых солдаты держали в Ласской башне как заложниц вместе с девками из Миртовых домов, два пожара, смертный приговор конюху, неудачный поход в горы, пропавший без вести в Редколесье военный отряд, изувеченная жизнь дочери легата – а ведь я на троне всего несколько месяцев. У королей всегда так или это мне так повезло?

– Бывало по-разному, – честно ответил Ноэ.

– Но из положительного: Молчащие целёхоньки, часть заключенных всё же осталась на местах, ведьме хоть бы хны, чем я почему-то нисколько не удивлён, и мальчишка-конюх тоже цел. Вот скажите на милость, святой отец, зачем судьба их обоих уберегла от пожара, ведь через два дня мальчишку повесят, а ведьму чуть позже всё равно сожгут? Могли бы оба задохнуться дымом, так нет. У судьбы всё-таки извращённое чувство юмора, святой отец, вы не находите? А я снова стану убийцей, какими бывают короли. Иммеле говорила, что если собрать всю кровь, которая льётся за королей и по их воле, то получится водоём больше озера Веверн. Почему-то теперь мне не кажется, что она преувеличивала. Как святые относятся к такому? Неужели я как король после смерти тоже получу душу за своё кровавое озеро? Но чем я в таком случае лучше других убийц, которых за их убийства сожрёт Малам? Даже Ройс наглядно демонстрирует, что души Ночной Гарпии не видать, хоть и в рядах Огненосцев, а я чувствую себя лицемером. Но я, наверное, уже вас утомил.

– Нет-нет, нисколько, – поспешил успокоить короля священник. – Я слушаю вас.

– Я не знаю, что мне делать. Я чувствую, что ошибся где только мог, и не знаю, как всё исправить. Как мне быть?

Ноэ тоже не знал и призадумался. Сложно было что-то советовать королям, которые обычно обходились без советов, но светлые глаза Теабрана взирали на него по ту сторону решётки с такой надеждой, что святой отец решил, что имеет право выразить своё мнение.

– Ваше величество, – сказал священник, – я не имею права вам что-либо советовать, у меня на это недостаточно прав, но могу сказать, как поступил бы я.

– Как?

– Я свято верю в право каждого человека на искупление, ваше величество. И у искупления много дорог: кому-то достаточно хорошо помолиться, кому-то попросить прощения у обиженного, кто-то ищет свой путь. И хотя искупление не исправит прошлого, оно способно изменить будущее и виновного, и жертвы. Первый порыв нужды в искуплении вины вам уже знаком – вы отпустили Меланту Ээрдели, и этот поступок не окажется незамеченным – лично я в это верю. Но если вы чувствуете, что этого поступка недостаточно, подумайте о тех, кому вы также, по вашему мнению, причинили боль.

– Семья легата, например? – ответ пришёл сам собой.

Ноэ кивнул.

– Согейр выполнил своё обещание, ваше величество.

– Выполнил.

– Имеет ли смысл продолжать удерживать его?

– Мать требует повесить его с табличкой «Предатель» на груди, а потом четвертовать.

– И вы намерены удовлетворить её желание?

Король не знал.

– С одной стороны она права – Согейр мне враг, и я имею право расправиться с ним, а с другой стороны, правильно ли это будет? – Теабран будто спросил сам у себя.

– Во всяком случае, это правильный вопрос, ваше величество, – только подтвердил его сомнения священник.

– А что же «Четырёхлистник»? Я обязан чтить его. Там написано не щадить врага своего.

– Верно, но ни на одной странице писания не призывают к глумлению над этим врагом. Я знал графов и королей, которые сажали своих врагов голыми на ишаков и пускали по городу в бумажных колпаках. Знал тех, кто обмазывал их чресла мёдом и напускал пчёл. Людей забрасывали гнилыми овощами, вымазывали в нечистотах, заставляли вымаливать помилование, достав приказ о нём зубами из навозной кучи, но кто сказал, что вы обязаны быть таким же, как те люди? Благородство, даже по отношению к врагам, – не порок, от которого необходимо избавляться.

– Но там написано об обязательном, – подчеркнул это слово король, – наказании.

– Ваше величество, – голос Ноэ приобрёл настоятельный тон, – когда вы умрёте, вы не сможете прикрыть свои поступки книгой, указывая святому Кассию, что там так написано. И вы не сможете оправдаться тем, что так решила ваша мать. Отвечать вы будете только за свои решения, и только вам решать, как поступить. К тому же разве легат уже не наказан? Он обезображен, он калека, его дочь едва ли до конца оправится от произошедшего, он предал своего короля – не многие способны жить с подобным грузом. Решать, конечно, вам, ваше величество, но я лично считаю, что у всего должны быть пределы. Если вы хотите уничтожить легата за то, что он выполнял свой долг, был до последнего верен Осе, которого поклялся защищать, что ж… это ваше право победителя. Но если вам важно услышать моё мнение, я считаю, наказание никогда не должно иметь целью простое унижение проигравшего. Если хотите казнить его, тогда казните быстро, это достойно воина, которым легат является, но его унижением вы можете добиться только того, что пополните ряды ваших предшественников, которые под прикрытием заслуженного наказания просто наслаждались, наблюдая за чужим позором. Поверьте, мало чести в том, чтобы лишать чести другого, но ваши решения определяют вас, ваше величество. Хотите стать достойным королём – у вас для этого есть всё, и я в вас верю, остальное зависит только от вас.

На том они и расстались.

Глава 30 Висельник

Инто казалось, что его тащат сквозь густой тревожный мрак, сквозь черноту глухого сна к мутной, как грязное оконное стекло, поверхности. Луна, огромная и яркая, как гигантское серебряное око, смотрела на него меж деревьев, чьи тонкие стволы и ветки были похожи на изломанные во всех суставах руки. Вторая луна тускло отливала где-то позади. Он шёл сквозь чащу, как зачарованный серебряным сиянием лунатик, сумасшедший, не разбирая пути, спотыкаясь и падая, разбивая колени, подворачивая ноги.

Выйти. Скорее выйти.

– Доминик…

Как давно никто не называл его полным именем. Инто, Доминик – как два посторонних друг другу человека. Только мать, мать звала его так, когда он был совсем маленьким. Но это был голос не матери.

Воздух сотряс звон цепей и скрежет ржавого замка.

– …Быстрее, брат! – подгонял Марция Калхас, отталкивая тело только что убитого им стражника, пока кирасир пытался с помощью железного прута вскрыть тюремную камеру мальчишки. – Быстрее!

Звон цепей будто отсчитывал последние минуты отведённой ему жизни и утопал в тихом шелесте листвы, как эхо утраченных надежд. Лес пах пожаром и жжёной кожей, звучал, как лязг мечей, вопил.

– …Я его не брошу! – задыхаясь, кашляя от едкого дыма, вопил эвдонец, безрезультатно терзая вцепившийся в защёлки замок. – Не брошу…

Но он бросил.

Она стояла на холме. Невесомая, почти прозрачная фигура в длинном плаще и юбке, подол которой сливался с полем влажных после дождя трав и цветов, чьи острые лепестки резали его кожу, как бритва. Высокая и тонкая, как тень, отражённая светом луны от альмиона. Над головой, как у древней богини, обручем сверкали яркие звёзды. Инто открыл было рот, чтобы окликнуть её, но не смог произнести ни звука. Она обернулась. Беззвучно, будто её ноги не касались травы. Нежный лунный отсвет тронул очертания её высоких скул и линию подбородка. Холодный горный ветер запустил пальцы в длинные волосы.

Красавица. Настоящая красавица, даже слишком красивая для того, чтобы быть настоящей. Носик, прикрытые глаза, губки, скулы, обнажённые плечики, ладная фигурка под прозрачной накидкой, тонкая ручка, протянутая к нему – всё было при ней. Инто замер, залюбовавшись видением, подобно моряку, который увидел на камне морскую деву, и ему вдруг стало спокойно, как никогда в жизни не было. Красавица.

– Доминик…

Голос был её. Нежный, чистый, ласковый, как у любовницы. Лёгкий, даже невесомый, какой не бывает у людей из плоти и крови.

– Доминик…

Неземное создание в один миг вырвало из груди юноши почти поблекший образ погибшей принцессы и с наглостью заняло её место.

– Подойди…

Он подошёл. Ему не было интересно, кто она, лишь бы она его коснулась. И она, услышав его мысли, разгадав намерения, провела рукой по его щеке. Словно из редеющего тумана проступили светящиеся, большие, ярко-голубые, как турмалины, глаза.

И вдруг он понял, кто она. Понял, кем является и чего ищет. Понял, что она прячет, зачем пришла, и ужаснулся. Ужаснулся, потому что на него смотрели пронизывающие жестокие холодные глаза ведьмы. Но это был вовсе не взгляд Гезы или любой другой городской ворожеи попроще, в чьих глазах читалась и ласка, и жалость, а то и вовсе приземлённое желание наживы, – нет, это были глаза существа, чья ярость была способна сжечь дотла весь мир. И, что напугало его ещё больше, – она прочитала его мысли и теперь знает, что он её узнал.

И вдруг взгляд её сменился взглядом испуганного ребёнка.

– Доминик…

Ужас выдернул его из сна. Инто схватил ртом воздух и сразу сел. Яркий солнечный луч разрезал его темницу пополам. Настало то самое утро.

Снаружи, со стороны пыточной, всё ещё несло сажей и мокрыми досками, орали люди, откуда-то на пол капала вода, плакал ребёнок. Но не здесь, где-то на улице. Мимо дверей бегали всё ещё взъерошенные стражники, таскали тела Огненосцев из дальней части камер заключения к выходу, и каждый раз, когда кто-то из них приближался к его двери, Инто переставал дышать от болезненного укола в груди, а его ноги становились ватными. Но они проходили мимо, словно забыв о его существовании.

Голова болела и кружилась. То ли от волнения, то ли от того, что ночью он надышался дымом. И зачем он только уснул и, главное, как? Последние часы своей жалкой жизни – и просто проспать, наблюдая во сне странную женщину, которая явилась к нему как посланница смерти. Он приложил руку к страшно бьющемуся в груди сердцу и замер.

Скоро и оно успокоится.

Через час ему всё-таки принесли завтрак: горбушка его любимого чёрного хлеба и кружка молока. Судя по влажному следу на тарелке, на которой ему поднесли последнюю еду приговорённого к смерти, там лежало ещё что-то вроде кусочка мяса, но, видимо, кто-то из тюремщиков поразмыслил, что незачем переводить ценные продукты на того, кого уже в полдень повесят, и потому ополовинил передачку от кухарки, а судя по молоку в кружке, и хлебнул большую часть ещё и оттуда. Глядя на этот акт издевательства, Инто очень хотел думать, что в мире всё-таки существует хотя бы какое-то подобие справедливости и его грабитель, вкушая чужую еду, таки подавился и умер. Но справедливости в его мире не было, теперь он это точно знал.

Томительные минуты ожидания тянулись вечность, с одинаковой болью и отчаянием перемежая желания того, чтобы всё скорее закончилось и не начиналось вообще. Свобода совсем недавно была так близко, так близко – только руку протяни. Всего каких-то пару ударов прутом по замку, и он отлетел бы к стене, весь покорёженный упёртым эвдонцем, но Калхаса и Марция спугнула стража, и они были вынуждены бежать. А Инто вместо отчаянного вопля: «А как же я?!» почему-то, задыхаясь от гари, вдруг завопил: «Сюда! Сюда! Скорее сюда! Они туда побежали!» и показал подоспевшим Огненосцам в совершенно другую сторону лабиринта коридоров темницы, в самый густой дым. Теперь, судя по выносимым оттуда телам, на его совести было ещё несколько трупов. Глядя на почти обугленные тела, Инто пришёл к выводу, что его прокляли. Иначе как объяснить, что совсем недавно он был обычным слугой, а теперь сеял вокруг себя смерть, которая по странному стечению обстоятельств оба раза была связана с огнём. На секунду ему представилось, что когда его тело перестанет дёргаться в предсмертных конвульсиях в петле и огонёк его души обретёт таки свободу, он не в горы отправится, на поиски Города богов, а к жерлу ближайшего вулкана, чтобы исчезнуть в его пылающей лаве. Скоро он и узнает это наверняка.

За ним пришли за полчаса до полудня.

– Так рано? – тихо спросил он, вставая, и ноги его подкосились.

– Так ещё дорога, – ответил тюремщик.

К месту казни его вёз Бен. Он же и помогал ему сесть в повозку, в которой ему было назначено доехать от Туренсворда до площади Агерат – места, где мальчика в его мечтах чествовали как кирасира, а в жизни везли убивать.

У повозки были невысокие края, а пол был скупо выстлан жухлой соломой. Пора.

Инто жадно вдыхал прохладный горный воздух, насыщенный запахом свежей листвы и холодного камня. Он вдыхал так глубоко и часто, что голова его совсем скоро начала кружиться, и он лёг, закрыв лицо руками, закованными в тяжёлые цепи.

Повозка медленно выехала из Туренсворда и проследовала по главной улице. До уха Инто долетел шум, похожий на рокот волн в взволнованной Руне. Вдоль дороги на протяжении всего его пути стояли зрители. Инто привстал на локоть и обвёл толпу зевак мутным взглядом. Зрители стояли так тесно, что тут и там вспыхивали драки из-за давки. Остальные же, кого борьба за более выгодное место лицезреть висельника не задевала, стояли молча, с застывшими в выражении туповатой заинтересованности лицами. Только вездесущая жестокая детвора бежала за повозкой с палкой и верещала: «Вздёрнуть его! Вздёрнуть!», и их ничуть не смущало, что говорили они о ещё живом человеке. Лица их были вовсе не свирепыми, но задубевшими в своей тупости и скудоумии. Призывы вздёрнуть всё сыпались и сыпались, оказавшись такими обидными, что Инто был готов спрыгнуть с повозки и треснуть кому-нибудь из этих малолетних баранов прямо в ухо. Из глубины души рвался истошный крик. «И вот их-то я когда-то мечтал защищать?!» С ужасающей своей сутью ясно предстала собственная беспомощность, которая сменилась горькой яростью. Окружённый жаждущей лицезреть его убийство тупорылой толпой, с горящим от стыда и гнева лицом, Инто почувствовал, что сейчас заплачет.

Толпа у самого края дороги теснилась всё сильнее, тянула шеи, толкалась, становясь на цыпочки, лезла на деревья и карабкалась на балконы, облепляла окна, с какой-то людоедской жадностью желая заглянуть в самую глубину повозки, жадностью, которая, казалось, могла удовлетвориться только тогда, когда им удастся прощупать глазами каждый сантиметр тощего тельца мальчишки в лохмотьях, которого везли убивать. Даже из каждого окна высовывались возбужденные лица с жаждущими зрелища глазами.

И он чувствовал ненависть ко всем этим людям, жгучую ненависть, которая очень скоро превратилась в слёзы.

– Скоро мы доедем? – спросил Инто, чувствуя, что сейчас упадёт в обморок.

– Так ещё минут десять, – ответил Бен, отерев слезу рукой и обернувшись. – Ты это… лучче ляг, а то эти повылупились на тебя – смотрят.

Инто не хотелось лежать, как труп. Ещё належится. Он сел.

Совсем скоро стал виден эшафот: голый страшный помост, кое-где виднелись старые пятна высохшей крови, над которыми вились мухи. Вот так выглядела точка, которую жизнь поставит на его мечте.

Повозка остановилась: они подъехали к эшафоту. Инто хотел приподняться, но у него не хватило сил. Он согнулся. Бен подал ему руку.

– Идём.

– Это же не больно? – спросил Инто, и его голос прозвучал не громче шёпота, хотя шептать он не собирался.

– Верёвка хорошая, – прозвучало сомнительное ободрение. – Узлы вязать умею. Оно быстро.

Вся площадь казалась вымощенной головами, только правый её край пустовал, огороженный Огненосцами. Там, на другом помосте, который обычно ставили к церемонии наречения новых кирасиров, в резном кресле сидел король с супругой и две зловредные женщины с веерами, которые, прикрываясь ими, о чём-то перешептывались и закатывали глаза. Королева Иммеле, склонившись на подлокотник, устало прикрывала глаза рукой. Среди незнакомых лиц в толпе Инто вдруг увидел заплаканную Данку и мужественно сдерживавшего позыв разреветься Альфреда. Отец Ноэ тоже был там и тихо читал молитву. Инто не сомневался, что молились за него, и, несмотря на то, что в нового бога он не верил, ему стало легче.

– Всё.

Инто сделал знак Бену, что не нуждается в его помощи, и встал, чтобы на ватных ногах спуститься с повозки и затем взойти на эшафот. Кто-то завопил. И вопль тот был преисполнен такой невероятной скорби, что даже мужчины застонали. Вопила какая-то женщина. Толпа зароптала, силясь найти источник звука.

– Кто?

– Кто? – вертели люди головами, точно куры, и очень скоро увидели её. Это была мать Инто. Она, подхватив юбки, простоволосая, мчалась к сыну, но толпа оттеснила её в сторону, не дав дорогу. Она кинулась в сторону королевского помоста.

– Мой сын! – кричала она, рыдая. – Мой сын! Пощадите, ваше величество, пощады!

По лицу величества было заметно, что крики матери поселили в его душе достаточно сильную смуту, но он движением руки, хоти и не без секундного колебания, приказал Ингемару увести крикунью.

Уже смирившийся с неизбежной участью, Инто снова почувствовал в груди протест против смерти и схватился за перила, чтобы не упасть.

– Мама…

Его мать, брыкающуюся, извергающую проклятья в адрес короля, под неистовые крики других женщин увели.

Инто сделал знак Бену, что готов.

– Ну, давай, парень, – палач по-отцовски положил Инто руку на плечо, и почему-то Инто вовсе не был на него зол.

– Хорошо, что всё скоро закончится, правда? – его последняя улыбка получилась ужасно скверной.

Его подвели к небольшой табуретке, над которой висела петля из грубой верёвки. У Инто потемнело в глазах. Боясь, что вот-вот упадёт, он поспешил встать на табурет. Лучше быстрее, чем оттягивать страшное.

Бен поднёс ему мешок.

– Нет, не надо, – повертел головой Инто. – Лучше так.

Бен оглянулся на короля и увидел отмашку.

– Нам обязательно за этим наблюдать? – пожаловалась Иммеле.

Король и сам задавался этим вопросом.

Палач тем временем надел петлю на цыплячью шею паренька. Инто закрыл глаза, лёгкие сами собой начали накачиваться воздухом, как несколько минут назад, и тот с шумом проходил через расширенные ноздри. Во рту пересохло.

– Он обмочится! – крикнул кто-то внизу. – Да-вай! Да-вай!

Раздался мерзкий смех. «А вот и не получишь!» – подумал Инто и, следуя какому-то тёмному, но уже знакомому наитию, плюнул в сторону жаждущего увидеть его позор мальчишки. Плевок получился менее зрелищным, чем тот, на который рассчитывал Инто, но ему уже было всё равно.

На эшафот поднялся глашатай, который в своё время сообщил жителям Паденброга об отмене тавромахии, и зачитал приговор. Инто не слушал, а пытался снова разглядеть в толпе мать, но не видел её. Глашатай замолчал. Колокол кирхи пробил ровно полдень. Бен положил руки на тугой рычаг, который раскрывал и захлопывал люк под ногами приговорённого к казни.

Колокол стих, и палач дёрнул рычаг.

Люк открылся, мгновенно поглотив своим квадратным ртом табурет, и захлопнулся. Верёвка натянулась, и Инто завис над деревянными перекрытиями на высоте пяти дюймов.

Как говорило в своё время Дитя, узлы для висельников бывают двух типов: одни для медленной казни, когда тело зависает над поверхностью и сдавливает горло страдальца под тяжестью его собственного веса; и узлы для смерти быстрой и менее мучительной, потому как узел мгновенно ломал человеку шею с характерным резким щелчком.

Сейчас щелчка никто не услышал. Инто, весь обвязанный цепями, бултыхался в воздухе, инстинктивно пытаясь дотянуться ногами до пола. В глазах лопнули сосуды, рот раскрылся, вывалился язык. Кто-то в толпе упал без сознания, кто-то заохал, закричал, заплакал. Иммеле, как ужаленная, вскочила с кресла и вцепилась пальцами в перила.

– Господи, ты же обещал, что будет быстро! – закричала она. Бледный Теабран сидел на месте, наблюдая, как в муках погибает тот, кого он сам к этому приговорил. – Мне плохо. Воды! – всё, что она успела прошептать прежде, чем повалилась назад и, поддерживаемая мужем, села обратно в кресло.

– Соли! – махнул король подоспевшему камергеру. – Нюхательной соли быс…

Он не закончил.

Только стоявший совсем близко к виселице палач услышал этот треск. Треск, с которым рвутся тряпки. Секунда, и бьющееся в конвульсиях тело вдруг с грохотом обрушилось на помост. Недовольная толпа заклокотала.

– Где проклятая соль?! – завопило его величество, буквально вырвав принесённый Корвеном флакончик из его рук, и сунуло жене под нос, откупорив крышечку.

– Повесьте снова! – раздался в толпе одиночный крик, разбивший общий гул, как копьё.

– Убивец! Душегуб! – подхватили остальные.

– По-ве-сить! По-ве-сить! По-ве-сить детоубивца!

– Право Иинмарин!

– Чего?

– Право Иинмарин, придурок!

– Да! Право!

– Вздёрнуть ещё раз отцеубивца! По-ве-сить!

– Пра-во! Пра-во!

– По-ве-сить!

– Пра-во!

– По-ве-сить!

В самой толчее началась давка, быстро переросшая в драку

– Ослабьте! Ослабьте петлю, нелюди!

Будто опомнившись, Бен бросился к задыхающемуся мальчишке и быстро ослабил узел на его шее. С глухим протяжным воем воздух ворвался в обожжённые нехваткой кислорода лёгкие. Инто закашлялся, инстинктивно перевернулся на живот, и его сразу же вырвало остатками хлеба и молока.

– По-ве-сить! По-ве-сить!

Толпа неистовствовала, бушевала. Иммеле открыла глаза.

– Всё, всё, мне лучше. – Она села. Теабран почувствовал облегчение и посмотрел в толпу.

– Право Иинмарин! – кто-то продолжал настойчиво требовать помилования, напоминая бешеной толпе о том случае ещё во времена короля Скольда Молодого, когда отказавшаяся стать любовницей короля эллари по имени Иинмарин была приговорена им к обезглавливанию, но во время казни топор палача трижды ломался, стоило ему занести его над головой девушки, и углядевший в этом знак придворный шут уговорил оскорблённого отказом ворожеи короля помиловать её, чтобы не накликать на себя беду.

– Ве-шай! Ве-шай! – требующих смерти было ощутимо больше.

– И что теперь делать? – развёл руками король, не знавший ответа на свой же вопрос.

И тут внезапно его встревоженный взгляд выхватил из толпы доброе лицо отца Ноэ, обращённое в сторону королевской ложи, и вспомнился вечерний разговор, и вдруг в тот же миг – странно, необычно, но без какой-либо тени сомнений, – ему всё стало совершенно ясно.

Бен увидел, как король подозвал к себе камергера и что-то ему прошептал. Корвен изумился, поклонился и, позабыв про обычную степенность и стать, побежал во всю силу своих старческих ног вниз по ступеням королевской ложи в сторону эшафота, вопя: «Дорогу! Дорогу мне! Расступись!», и тянул к Бену руку, будто тот его мог не заметить. С помощью очень вовремя подоспевшего Ингемара Корвен быстро пробился сквозь толпу к самому подножию виселицы и взбежал по ступеням, как молодой.

– Приказ короля! – едва мог отдышаться камергер, но объявил так громко, что толпа сразу замолчала. – Приговорённый Инто, не носящий фамилии своего отца, был приговорён его величеством к повешению посредством верёвки за убийство отца, ребёнка и попытку кражи королевской собственности! Тихо! – гаркнул Корвен какому-то мужику, который уже было открыл рот, чтобы снова призывать к убийству. – Тихо, я сказал! Сей приговор вступил в силу сегодня при свидетелях! Однако!..

– Ой, да пошёл ты, старый!

– Ингемар, умоляю, уйми этого кретина, – прошипел камергер лидеру Огненосцев. – Ей-богу, сейчас устроит бунт!

Ингемар спустился с эшафота усмирять вопящего. Корвен со спокойной душой продолжил:

– Итак, сей приговор вступил в силу сегодня при свидетелях! Однако! Как вы только что видели, Бог… – Корвен запнулся, вовремя схватив себя за язык и не размножив Единого Бога на привычный пантеон, – Бог! Распорядился иначе! А посему его величество считает себя обязанным учесть Его волю и дать приговорённому возможность воспользоваться правом «Исключения смерти», более известным как «Право Иинмарин»! Решение окончательное и обсуждению не подлежит! Бен, Бен, подними же его.

Инто молчал и не мог подняться сам, вцепился в руки палача и глядел на Корвена глазами, полными непонимания и пугливой радости.

– Можете расходиться! – скомандовал камергер озадаченной толпе. – Представление окончено. Не на что здесь больше смотреть. Свободны. Мальчик мой, мальчик мой, ты как? Скажи мне, что ты жив! Инто?

Инто, больше не в силах держаться, упал и потерял сознание.

Зрелище закончилось; недовольные зеваки разошлись.

Глава 31 Ночь алых цветов

Воздух пах грядущей бойней. Кирасиры, как только на горизонте начали сгущаться сумерки, сразу поняли, что эта ночь отличается от всех предыдущих: в одну минуту вся дикая живность, что обычно начинала копошиться и шуметь близ Грота с наступлением темноты, бегать, суетиться, искать еду и охотиться друг на друга, вдруг попряталась и притихла, не показывая наружу даже носа.

– И волки не воют, заметили? – обратил внимание Крайста и Бэйна Малой. – Впервые нигде не воют, как мы тут. Я вчера сидел когда на вахте, до зари их шугал. Только и вижу: то там глаза в темноте сверкают, то там серый хвост мерещится. И настырные такие – кругов сто вокруг Грота накрутили, пока не рассвело. А сегодня, вон, тишина, даже ежи по норам сидят.

Конечно, Крайст и Бэйн заметили нехорошую странность в поведении местного зверья, как заметили и явление похуже – на закате на холме от Грота до самого ручья разом распустились алые анемоны, что было, по их опыту, весьма скверной приметой. Значит, будет кровь.

Глядя на не предвещающее ничего хорошего кровавое полотно, кирасиры молча переглянулись. Даже Малой, любящий иногда поныть от усталости после бессонной ночи на страже, кивнул Крайсту в знак согласия с невысказанным приказом и крепче сжал лук. Надо – значит, надо. Выкатили из погреба бочку вина Халис – раз сегодня погибать, а в этом они были уверены, то никак не трезвыми, а пьяному море по колено. И кровь стала горячее, и страх кусал меньше, только волнение неприятной дрожью ворочалось где-то в желудке, как клубок проглоченных червей, но общим решением было принято не говорить королю о примете. Не надо, у него сейчас дела.

Все трое пили из щербатых кружек, хмелея меньше, чем хотелось бы, и ёжились на холодном ночном ветру, вглядываясь в кривую, как спины сбившихся в очередь горбунов, линию холмов, темнеющих на фоне сизого неба, будто ожидая, что оттуда, из-за тех самых горбов на них в любую секунду кинется зверь. И лучше бы это был действительно зверь – с чудищем Мериана, если алые анемоны пророчили именно его появление, втроём было шансов справиться гораздо больше, чем с… даже думать не хотелось. Эх, не помешали бы сейчас ещё люди. Очень бы не помешали.

– Но как можно обнаружить Грот? Решительно невозможно, – не понимал Малой, прикидывая в уме фантастические варианты. – Согейр никогда не заговорит.

– Слышали грохот с северной стороны лигах в семи отсюда? – Крайст безжалостно развеял сомнения подчинённого. – Значит, кое-кто набрёл-таки на Сыпучие Камни. Значит, нас ищут, а значит, Согейр заговорил, и, значит, нас рано или поздно найдут.

– А вдруг это звери? – всё ещё упирался тешимый надеждой лучник. – Ну, забрели не туда на охоту – и обвал.

Крайст подобную наивность счёл даже забавной.

– Звери опасность шкурой чуют, – озвучил его мысли Бэйн и сплюнул на землю. – Да и места эти уж, наверное, все вдоль и поперёк излазали. Стали бы они идти туда, где обвалы? А вот люди бы стали, особенно не зная мест. Ищут нашего короля, а раз теперь под камнями гниют, вариантов тут мало: или сами рыщут наобум, что глупо, имеючи легата в плену, или, что вероятнее, Согейр их туда послал, когда домучали. А если так, нет больше нашего легата, как пить дать нет.

– Этого мы не знаем, – не согласился Крайст.

– А ты думаешь, даже если он под пытками указал ложный путь, его после неудачи оставили в живых?

Крайст промолчал. «И этого мы не знаем», – подумал он с горечью.

Скверная ночка. Ужасно клонило в сон, но нельзя, нельзя было спать. В каждом постороннем шорохе мерещилась опасность, порождая мерзкое чувство, что вот-вот что-то произойдёт.

Часам к трём Малой уже клевал носом над колчаном, но проснулся от странного звука, донёсшегося со стороны огорода.

– Это за тобой, – ответил Бэйн, постучав камешком по выскочившему из каблука своего сапога гвоздю. – Готовься, пацан.

Малой встревоженно выпрямился и огляделся.

– Птица, – успокоил его Крайст, кивнув на точку, метнувшуюся от земли в сторону горизонта. – А ты не спи.

– Я и не спал, – возразил мальчишка.

– Ага, аж слюни по щеке текли, – Бэйн размял затёкшие плечи. – А может, и хорошо. Пробегут мимо суслики – примут тебя за своего, так их легче будет на ужин словить.

– Опять твои шуточки, – обиделся Малой, закатив глаза, как барышня. – Ну и что, что я спать хочу. Я всю ночь прошлую, между прочим, не спал.

– Так мы с Крайстом тоже глаз не сомкнули, и что? – хмыкнул Бэйн.

– Чегой-то не сомкнули?

– А тогой-то. Король с королевой опять полночи ругались, не слышал, что ли? Его ж величество как на Халис начал поглядывать, так её величество теперь по любому поводу истерит и людям покоя не даёт. Крайст, вот что этим бабам надо, а? А ты, пацан, знаешь? Всю жизнь нашего короля от себя гнала, обижала, ноги об него, значит, вытирала – так было хорошо, а как он, как нормальный мужик, на другую глаз положил, поспокойнее, так мебелью кидаться начала и опять за детей его обвинять, будто он виноват, что так оно с ними получилось. И так ей не так, и так не так. А как надо-то? Чтобы на коленях за ней по Гроту ползал, прощения просил? Так ползал и просил. А потом взял и уполз к бабе без всех этих заморочек. И тут я нашего короля, как мужик, если честно, понимаю.

– Кстати, да, – оживился Малой, выставив в сторону Бэйна стрелу. – Я пару дней назад видел, как Халис возле короля крутилась, когда он ей грядки копать помогал. Он ей «Вилевдатт» цитировал, а она ему: «А вы хотите воду пить?», «А вы голодный?», «Вы замёрзли?» Прыгала вокруг, суетилась, как за дитём, и клубнику давала. За мной бы кто так поухаживал – я б, наверное, женился.

– Ну, видимо, сегодня клубникой дело не ограничилось, – усмехнулся Бэйн, кивнув в сторону Грота. – А верный королеве был до чесотки. Вот такие эти любовные любови до гроба – тухнут, если их мордой да в дерьмо каждый день макать.

Крайст насупился, как сыч.

– Сплетничаете, как бабы, – нравоучительно заметил он подчинённым.

– А что ж нам ещё делать прикажешь, старшина? – Бэйн поскрёб ногтями голый затылок и вернулся к починке сапога. – Спать охота, а ночь длинная. А ты бы не гипнотизировал горизонт. Бабка моя говорила: «Ждёшь беду – она случится». Может, оно, анемоны просто так зацвели – время им настало, а не примета сработала?

– Осенью?

– Ну, положим, и осенью.

– А в Лите они тоже тогда просто так под снегом зацвели? – не согласился Крайст.

– Ну, может и не просто, – пожал плечами Бэйн. – Но раз на раз, сам понимаешь, не приходится.

– А что такое Лит? – сладко зевнул Малой, ковыряя ногтем древко стрелы.

– Серьёзно? – обернулся на него лысый.

– Ну да.

– Не, ты слышал, Крайст? Наш пацан не знает, что такое Лит. Срамота! Все знают эту историю, особенно молодняк, любящий нервы пощекотать ночью у костра.

– Разве тебе Вальдарих не рассказывал? – спросил мальчишку Крайст, подперев плечом огромный валун, за которым скрывался вход в Грот. – Он всем новым кирасирам травит эту историю в ночь посвящения.

– Так я после Таврода, ну… – замялся Малой и вроде как даже покраснел, – в Миртовый дом сбежал. Распорядитель тавромахии или пышная девка – я и выбирать не стал.

– А, тогда понятно.

– Так что это? Лес?

Бэйн с силой вбил-таки непослушный гвоздь в каблук по самую шляпку и, наконец, обулся.

– Крайст, может, просветишь молодёжь? Он же позорит нашего брата. Иначе я разозлюсь.

– Не вопрос, – кивнул старшина. – Лес, Малой, это Эя, что в переводе со старого диалекта значит «Эхо», а Лит – замок, а точнее руины замка, что находятся в самой его середине.

– А! – стукнул себя по лбу мальчишка. – Эя – это же рядом с Мангровым лесом! Помню-помню. Вальдарих говорил что-то там про Мангры, мол, такие леса встречаются только на Эвдоне, где жарко и влажно, ну, там на берегах морей, рек, и что в Приграничье такой лес будто сам по себе за одну ночь появился после грозы, что длилась пять суток ещё во времена Ардо Терпеливого.

Бэйн усмехнулся.

– Ну, хотя бы это он знает.

Крайст почесал шрам на брови и продолжил:

– Лит построили ещё при Ардо Погонщике как промежуточный торговый узел между Касарией и Алым утёсом, – Негерда тогда ещё не было – и в те времена он справлялся с поставленной задачей, пополняя кошелёк и тогдашнего графа Приграничья, и тогдашнего хозяина замка, я уж не помню как его звали, помню, что пунктик у него был нездоровый насчёт… в общем, неважно. И всё бы ничего, но со временем местные начали замечать, что деревья в лесу Эя уж как-то странно растут. Рубят одно дерево – на его месте вдруг появляются два, рубят два – появляются четыре. Им бы ещё тогда смекнуть, что это проделки Чарны, и отставить в сторону пилы и топоры, как бы чего не вышло, да древесина та была хорошей, шла на торгах даже дороже, чем тисовые брёвна из самого Эвдона. И так лесорубы увлеклись в добыче той древесины, что совсем скоро Эя превратился в такую густую чащу, что она поглотила и Лит, и все торговые тропы, что вели к замку, и так густо разрослась, что даже двум людям было не разойтись на тех дорожках, не то что торговому обозу проехать, что сам понимаешь, сильно подпортило торговлю. А нет торговли – нет денег. Тогда графы Лита и Приграничья и договорились пожертвовать древесиной в пользу других товаров и сжечь часть Эи, расчистив дорогу к замку и его рынку, но, как говорится, Чарна порешала вопрос иначе. Ещё древние люди заметили, что алые анемоны расцветают там, где быть беде, да графам жажда наживы застила глаза – не слушали они перепуганных местных, которые цветы под снегом сразу заметили. Но хозяин – барин. Сжечь Эю они сожгли – только стволы без листвы от леса остались, да вот беда, чтобы откупиться от Чарны, приняли графы решение, чтобы темнота перестала роптать, принести богине-ведьме в жертву дочку одного из ростовщиков, мол, вот она, напророченная кровь, и больше не бойтесь, ничего не случится. Но когда та горела, привязанная к одному из деревьев, говорят, папаша её проклял те места на тысячу лет вперёд, мол, нет у меня теперь дочки, и у вас торговли теперь не будет. И что же? Говорят, когда объятая пламенем девочка перестала кричать, поднялся жуткий ветер и разнёс огонь по всему лесу и аж до самого Лита, от которого, несмотря на заградительные стены, которые соорудили как раз, чтобы защитить замок от пожара, в считанные минуты остались только обугленные камни да пара перекрытий. Замок, конечно, отстроили, да не принесло это пользы поджигателям, потому что каждый раз, когда к ним приезжали торговцы, случался пожар, который уничтожал все товары и самих торгашей. Раз случился пожар, второй, третий, гибли вещи, люди, скот, и так до тех пор, пока люди не поняли, что не стоит соваться в те места.

– Если честно, я бы лучше поспал, – зевнул Малой, ничуть не впечатлившись историей, и отхлебнул содержимое кружки. Крайст и Бэйн удручённо переглянулись.

– Это поколение окончательно потеряно для мира, – пришёл к неутешительному выводу Бэйн.

– Ой, да таких историй от любой бабки можно отсюда до завтра услышать про этих ваших страшных богинь, странные места и проклятые замки. Нашли чем удивить. Вот если б кто из-за камня Лютую настойку достал, вот тут бы я точно удивился. Спать охота, не могу.

– Ишь, борзый какой, Крайст, – ощетинился Бэйн. – Чарной его не проймёшь – настойку за пять золотых крефов из рукава вынь да положь, чтобы диву дался. Может, ещё Мраморного пива тебе, чтобы вообще как ужаленный в пятую точку бегал вокруг Грота трое суток, а?

Крайст хмыкнул. Не проймёшь, так не проймёшь. Но согласился с сожалением, что ближайший торговец, который привозил из Шеноя снадобье для бодрости, которое, если смешать его с молоком, покрывалось прожилками, как мрамор, промышлял в сотнях лиг от Грота. В Вильхейм Мраморное пиво закупали бочками, чтобы кирасиров не тянуло кемарить во время ночной службы, в Ласской башне когда-никогда появлялось. На вкус чисто ушная сера, но ежели надо не спать ночами – самая лучшая вещь.

Вдруг Крайст выпрямился и стиснул рукоять меча.

– Что? – Бэйн замер и последовал его примеру, схватившись за меч.

Докучливая сонливость Малого мгновенно улетучилась, уступив место тревоге. Он перестал терзать стрелы, быстро сунул их в колчан и взял лук.

– Я ничего не слышу.

Крайст шикнул на мальчишку.

– Тихо!

Все трое замолчали. Прислушались. Грот был окутан тугой тишиной.

– Бэйн, ты тоже слышишь? – шепнул старшина, повернув голову в сторону источника едва уловимого звука.

– Ага, – кивнул Бэйн. – Малой? Что это? Слышишь?

– Да что? – насторожился лучник и поставил стрелу на тетиву, вслушиваясь в тишину. – Что я должен услышать?

И тут до его уха донеслось тихое, прозрачное эхо голоса. Это был женский стон, спутать который нельзя было абсолютно ни с чем иным, как…

– Да пошли вы знаете куда?! – покраснел от злости Малой. – Придурки! – и на ватных ногах вернулся на пень натачивать стрелы.

Крайст и Бэйн расхохотались, однако смех их быстро стих. Они оба знали мысли друг друга, эта ночь была слишком тиха, чтобы закончиться как все остальные.

– Халис?

– М-м?

– Спишь?

– У-у, – она потёрлась щекой о грудь Осе, устраивая голову поудобнее.

– Мне тоже не спится.

Было жарко и тихо. Только вечно шумные быки и кони внизу этой ночью устроили перекличку каждые пять минут и дёргали цепи. В холмистой тьме не ухали одинокие совы, волки не выли, не трещали цикады, мрак ночи не нарушали звуки скорбного плача Суаве, даже ветер, будто подвластный какому-то мистическому влиянию, в эту ночь стих и перестал тревожить Грот, завывая в пустых коридорах.

Грот действительно будто поглотило густое бесшумное облако, и замок оказался вне пространства и времени, заполнился вакуумом и глухой мистической тишиной, которая окутывала всех его обитателей. Но двое обнимающих друг друга любовников, в отличие от трёх кирасиров снаружи, не чувствовали никакой надвигающейся угрозы и тихо дремали.

В кухне, где Осе и Халис лежали на узком ложе из туго связанных меж собой пучков травы, было тепло, пахло зеленью, ужином из картофеля и оленины, скорбной тенью духов Суаве, деревом и камнем.

– Ты красивая, – произнес Осе с такой переполняющей его нерастраченной нежностью, что, казалось, она могла затопить собою всё помещение.

Девочка сладко, как кошечка на солнечном подоконнике весной, потянулась и, раскрыв сонные глазки, положила руку королю на шею.

В ночной тьме, которую рассеивало только слабое свечение лампадки на столе, её глаза казались чёрными, как антрациты. Личико её заулыбалось и вроде бы даже зарделось. Хотя чего теперь стесняться-то? Она ласково притянула к себе голову Осе и тронула губами щетинистый подбородок. Мужчина закрыл глаза и крепче сжал девочку в объятиях, снова почувствовав совсем недавно удовлетворённое с ней томительное желание. Но вместо того, чтобы снова перевернуть её на спину и снова сделать всё то, что намеревался и к чему теперь не видел никаких препятствий, погладил её по головке и поцеловал в лоб. Пальцы окунулись в распущенные волосы. Осе, не увидев их раскиданными по подушке, никогда бы не подумал, что в её косах их прячется так много. Гладкие, скользкие, волнистые, как у морской девы, – так бы и любовался этой красотой, переливающейся рыжим блеском в сонном свете свечи.

Он так и не понял, как оказался с ней в одной постели. Ещё утром ничто не предвещало такого поворота событий. Всё шло как обычно. Халис что-то мурлыкала себе под нос, шлёпая по кухне босыми ногами и стряпая, Крайст и Бэйн сидели за столом, играли в карты, Малой дремал в уголке после ночного дежурства, Осе строгал фигурку Хакона. Последнее время навыки резчика по дереву вполне позволяли Осе браться за статуэтки сложнее примитивных фигурок животных. По крайней мере, его новые творения были совсем не чета тем корявым уродцам, которые Халис с разрешения Осе и с какой-то детской торжественностью бросила в огонь, принеся в дар Эгилю как благодарность за то, что теперь руки короля росли из нужного места (так и сказала), и поставила на опустевшую полку новые фигурки божеств и одну фигурку девушки с длинной косой, которая была подозрительно похожа на саму Халис.

Кирасиры шутили над тем, как эллари на полном серьёзе предлагала королю стать плотником, и не замечали, что сам Осе в общем-то воспринимал её предложение тоже всерьёз. Бэйн травил пошлые шуточки, все смеялись, будто не чувствуя различий между собой: кто кирасир, кто его хозяин, кто служанка, – всем было уютно и легко. Халис на щелбаны учила кирасиров элларийской скороговорке «Korla kuorle roulo riekli – pilla kioro kierli arulle», что значило: «Ягнёнок перепрыгивал ручей, да не перепрыгнул», и раздавала наказания охранникам короля, у которых языки заплетались выговорить всю эту тарабарщину на Иирва-Кхайи, самом сложном из диалектов языка эллари. Потом все вместе играли в карты, и Осе проиграл Халис целое состояние и половину земель Ангенора, а кирасиры – свои мечи и месячное жалование, но вместо уплаты долга согласились натаскать эллари воды из ручья для поливки грядок и очистить Грот от плесени на следующей неделе.

А потом явилась Суаве, и дружеская атмосфера в кухне улетучилась, как пар, обернувшись тленом склепа. Заплаканная и подурневшая, она выглядела как старуха. А если и не старуха, то женщина, из которой вдруг исчезли все жизненные силы, оставив только сухую оболочку, полную скорби и ревности.

Снова посыпалась ругань в адрес всех присутствующих за шум, неуместный смех, веселье, шутки, а когда все сникли, будто отчитанные за фатальную оплошность, королева призвала их молиться за души её мертвых детей, за возвращение в Туренсворд и за то, чтобы все беды, которые Ложный король обрушил на голову её семьи, вернулись ему обратно.

Осе в тот миг с удивлением и невероятной ясностью для себя вдруг понял, что она безумна. По-настоящему безумна. Не было больше той Суаве, что он когда-то полюбил. Не было той, которой клялся в верности на Агерат. Перед ним, облачённый в непробиваемый траур, стоял чужой человек со страшными глазами сумасшедшего, который никогда даже не пытался пережить то горе, что их когда– то объединило. Нет, Суаве любила свою скорбь и только в ней находила свой приют и дом, который она не хотела покидать.

Выслушав её обвинения в том, что он посмел забыть о своих детях, Осе вновь почувствовал себя предателем. Предателем её скорби, предателем всего того, что было ей дорого, и новый укол чувства вины в тот момент не заставил себя долго ждать. Досталось и Халис за глупость, наивность, неумение уважать чужую печаль, за поведение дешёвой потаскушки, и это оказалось последней каплей.

Неожиданно для него самого Осе впервые в жизни переполнил гнев. Резко и жёстко он перебил жену, приказав ей замолчать. Даже кирасиры вдруг воззрились на обычно молча сносящего бесконечные упрёки короля как на чужого.

Хватит! Как же он устал от её злобы! Он уже выплакал, выстрадал все запасы горя, которые копились в нём со дня смерти сына. Хватит помыкать людьми и ставить им в вину то, что жизнь имеет наглость продолжаться. Хватит манипулировать, унижать, оскорблять! Лишь боги им судьи – не она, что находит свой покой только тогда, когда плохо всем вокруг, и всех тащит в свой постылый траур. Хватит!..

Их ссора закончилась пощёчиной, вполне ожидаемой Осе, и потому после, отерев покрасневшую щёку, он лишь тихо приказал: «Уйдите все». Кирасиры послушались приказа, оскорблённая Суаве убежала в свои покои. Осталась только Халис, которая села рядом с удручённым королём, не зная, чем ему помочь. Потом они ушли на улицу, подальше от могильника и храма Великой печали, и до вечера ковырялись в грядках.

Удивительная девочка. Эта эллари обладала поразительным даром видеть хорошие приметы абсолютно во всём, что её окружало. На руку села бабочка – значит, ты хороший человек. Облачка кудрявые – значит, у Берканы сегодня радостное настроение. Сурок высунул мордочку из норки – петрушка уродится богато. Услышал кукушку – сосчитай до трёх и обернись вокруг своей оси, и тебе улыбнётся удача.

– Да ну? – усомнился было в её утверждении Бэйн, выглядывая среди листвы ту самую голосистую кукушку.

– Я слышала кукушку, три сосчитала и обернулась, а потом приехали вы. Разве так не работает?

– Как скажешь, как скажешь, – ответил кирасир и на всякий случай сосчитал до трёх и обернулся вокруг своей оси согласно утверждённому ритуалу.

Даже после некрасивой сцены с королевой, увидев луч солнца, иглой прорезающий тучи, эллари пришла к выводу: эта примета сулит, что скоро печали королевы уйдут.

Теперь она говорила почти без ошибок, только если волновалась, а значит, была не такой уж и дурой, какой её считала Суаве, составив о девочке своё мнение в первые же минуты их знакомства. А Осе искренне радовался, получая отдачу в виде её всё более приобретающей правильную структуру речи, которой он её обучал, чему вполне способствовала библиотека Грота.

Ему нравилась её непосредственность, порой граничащая с детской. Например, однажды вымокнув до нитки под дождём, пока собирала чернику, и придя на кухню, Халис тут же стянула с себя мокрое платье, чем вогнала в краску всех находящихся в тот момент в помещении мужчин.

– Мать, ты чего? – возмутился Бэйн, отвернув от девчонки любопытного Малого и заставив его смотреть в стену, как и всех остальных.

– А что? – не поняла Халис, стоя в чём мать родила среди кухни и раскидывая юбки по спинке кресла у камина.

– Ты голая.

– Так все голые под одеждой. Она мокрая. Не хочу ходить мокрая. А кто хотит?

Ей с трудом удалось объяснить, что раздеваться догола перед людьми нельзя, что это неправильно. Халис поняла, но после ещё час шмыгала носом, уверенная в том, что сделала что-то не так, кого-то обидела, пока Осе её не успокоил.

Странная милая Халис. Малой как-то даже специально разбил себе нос, чтобы она за ним поухаживала, но наскоро обработав его царапину травами и нарисовав в воздухе какой-то нелепый волшебный знак, чтобы заживало лучше, Халис вернулась к королю и его фигуркам, и кирасир понял, что проиграл конкуренту в битве за внимание девушки.

Этот вечер они тоже, как обычно, провели вместе. Халис читала, водя пальцем по строчкам «Вилевдатта», а Осе впервые не увлечённо мастерил фигурки, а наблюдал за её милой живой мимикой.

Тёмная пещера, подобная тем, в которых жили первые люди, сейчас впервые ощущалась им по-настоящему безопасной и надёжной крепостью, и казалось, что ни одна опасность из внешнего мира теперь точно не пробьётся сквозь эти толстые стены. Осе было самому удивительно, с чего вдруг в его душе поселилась эта не терпящая никаких доводов рассудка убеждённость, что теперь с ним ничего не случится, а если на горизонте и появится тень угрозы, то она непременно обойдёт Грот стороной. Это был его дом, настоящий дом, о котором он мечтал. Даже упрёки Суаве сейчас, в эту самую минуту, перестали его тревожить, бередить заживающие раны, будто чья-то невидимая рука заперла их в сундуке вместе с дурными воспоминаниями и страхами. Может быть, так и проходит скорбь?

Нет, эта девочка не залечит тот ожог, который остался на его душе от слов Суаве, её оскорблений и обид, но рядом с ней он чувствовал нечто, что вселяло в его душу ощущение покоя и того, чего он себя уже давно не считал достойным, – счастья и надежды.

Он сам к ней подошёл и положил руку ей на плечо, опустился на колено, уверенный, что она не откажет. Осе собирался поцеловать её невинно, в щёчку, но всё вдруг завертелось, закружилось и вышло из-под даже видимости какого-то контроля. Осе думал, что уже забыл, что такое целовать женщину, обнимать, ласкать, а оказалось, что помнил – и помнил хорошо. Единственное, что оказалось для него тогда в новинку, – это то, что до той ночи он не знал, каково это, когда его не отвергают.

Это был какой-то вихрь, буря, любовники даже не опасались, что их шум может кого-то разбудить. А может, и хотели этого, только Грот в тот момент словно вымер, предоставив им двоим делать друг с другом всё, что заблагорассудится, а когда их силы кончились, разрешил окунуться в мягкую негу, лежать в обнимку и просто смотреть друг на друга без свидетелей.

Осе нежно потеребил мочку уха Халис.

– Эй?

– У-у?

– О чём думаешь? – спросил он, накручивая на палец чёрную завитушку на её виске.

Сонный вздох.

– А ты? – спросила она, прижухнув у него под бочком.

– Я первый спросил.

– А я вторая.

– Хитрая.

– У-у.

– Хочу остаться тут, – признался король. Мысль, которую он до этого не решался озвучить, звучала совсем не безумно. Наоборот, выразив в ней свои мысли, Осе пришёл к выводу, что впервые за долгое время он действительно был уверен в собственном решении.

– В Гроте? – удивлённо моргнула сонная девочка. Или женщина. Осе так и не понял, как относиться к Халис ввиду совершенной невозможности определить её истинный возраст, который мог находиться, по разным догадкам, где-то в промежутке между шестнадцатью и несколькими столетиями. – А Туренсворд?

– Он больше мне не дом. Я там чужак. Сейчас я тут, и мне здесь хорошо.

– Оставайся, – милостиво разрешила эллари. – Люблю тебе готовить.

– Серьёзно? – улыбнулся Осе, будто польщённый её позволением.

– Угу, – Халис не услышала иронии.

– Спасибо, – он защекотал её щёчку.

– Пожалуйста.

– Теперь твоя очередь. Я сказал, о чём думаю, а ты?

– А я – о ведьмах.

Неожиданное признание.

– О ком? – переспросил король.

– О ведьмах. Ну, эллари, – пустилась в объяснения Халис. – Колдуньи. Варождеи.

– В смысле ворожеи?

– Да.

– То есть пока мы всё это время были тут с тобой, ты думала о них? Интересно.

Халис ещё больше засмущалась.

– Не понял ты.

– Действительно не понял.

– Объясню.

По её личику металась тень некоего признания, которое, не выскажи она его сейчас, разорвёт её пополам.

Халис, повинуясь теперь уже неуместной просьбе кирасиров не сидеть голышом на кухне, стащив с Осе почти всё одеяло, завернулась в него и села, нависнув над ним если не как гора, то как маленький холмик с торчащими из волос травинками.

– Так.

Он перевернулся на спину и приготовился слушать.

– Ну?

– Я хотела тебе сказать вот что.

– Обстоятельно.

– Мне в детстве, давно, когда совсем маленькая была, ведьма нагадала, что меня полюбит король. Вот.

– Ого, – удивился Осе, и что-то острое царапнуло его изнутри.

– Она сказала, что, когда наступит время, я окажусь среди гор в каменном замке с короной в чертогах. Сказала, что когда меня попросят там быть, не должна отказывать – то моя судьба. Что ждать буду долго, день и ночь, день и ночь, годы и годы. Что короны будут менять друг друга, много лун и много умирать людей, и что судьба придёт ко мне со звуком копыт быков и коней, и что пятеро будут и тень в скорбном саване, и что среди тех пятерых будет корона. Прошло много лет, много лун, и умерло много людей, а я ждала и знала, что будет. Ведьмы эллари, что прошли обряд, не врут. Плохо им будет, если врут. Потому и не врут.

– Занятное пророчество, – Осе увидел очевидные параллели между словами незримой пророчицы и действительностью. Даже в тени в скорбном саване он узнал свою жену.

– Ты мне веришь? – личико Халис заострилось, будто она опасалась увидеть в лице короля недоверие.

– Верю, – сказал король.

Лицо эллари расплылось в улыбке облегчения.

– А ещё, ещё она сказала, что под той короной будет человек, что полюбит меня, представляешь?

Лёгкий, как пушинка, смех утонул в складках толстого одеяла. Халис засмущалась, покраснела и плюхнулась лицом в подушку.

– Ведьмы эллари не врут, – она вынула из недр одеяла руку и назидательно потрясла пальцем в воздухе. – Никогда.

«Врут», – подумал Осе.

– Значит, ты… любишь меня? – неуверенно спросила Халис, и её глазки с надеждой заблестели.

Король сам затруднялся дать однозначный ответ на этот вопрос.

Простая, доверчивая, наивная девочка. А может быть, и не наивная, а видящая всё как оно есть, незнакомая со сложной гаммой противоречивых чувств и рассуждений, которые находились за гранью её жизненного опыта, мешающего другим отличить чёрное от белого, любовь от чувства вины, симпатию от чего-то серьезнее. А может, всё и было вот так просто, и наивной была не она, а как раз– таки он, отрицая очевидные для себя вещи.

Осе аккуратно притянул к себе счастливую девочку и поцеловал. А она заулыбалась, зарумянилась, обвила мужчину руками и ногами, прижалась крепко– крепко и зацеловала Осе от макушки до плеч, от плеч до макушки.

Для себя Осе понял одно: сказав Халис, что хочет навсегда остаться в Гроте, он не врал. Это был его дом. Грот и Халис. Милая маленькая Халис. И он никому её не отдаст.

Они заснули, тихо, нежно нырнув в долгожданный мягкий безмятежный сон, полный ощущениями близости друг к другу.

– И это, я вам ещё скажу, не всё, – произнес Крайст, вдавливая ногой в почву камешек. – Приграничье вообще территория интересная, и Мангровый лес, которому, как ты совершенно правильно сказал, самое место на Эвдоне, не самая странная его часть. Моя родня сама оттуда, много чего порассказала. Например, вы знали, что никаких озёр там, кроме Ундины, раньше не было?

Малой и Бэйн устало повертели головами.

– Говорят, раньше в тех краях вообще были только реки среди равнин, а на месте одного из нынешних мелких озёр находился отделанный от фундамента до самой крыши золотом замок Залелит, в котором жила леди Вернани, названная так в честь реки, на берегах которой её нашли младенцем перед тем, как перевезти на север. На её беду за ней начал ухлёстывать тогдашний граф Приграничья, прапрапрапрапрадед Адариха Корбела Каммесин, в которого влюбилась богиня Ллер – если верить легендам, увидя его через воду озера Ундины, когда тот поил свою лошадь. Но явившись ему в облике смертной девки и, конечно же, голой, на её удивление, благосклонности графа Ллер не добилась, а отвергнутые богини, надо ли говорить, те ещё мерзавки. Обуреваемая ревностью, Ллер наслала на Залелит дожди и погрузила замок на дно образовавшегося на его месте озера вместе с заточённой внутри него хозяйкой. А чтобы Каммесин не нашёл любовницу, она взяла своё жемчужное ожерелье и рассыпала бусины от него по всему Приграничью. Там, куда падали жемчужины, растекались озёра. Говорят, если ночью оказаться в долине Рассыпанных Бус, то можно услышать едва слышное эхо женского плача. Говорят, это зовёт своего Каммесина сошедшая в заточении с ума леди Вернани, а тот так и помер, не найдя то самое озеро.

– Он не помнил, где находится замок? – скептически поднял брови Малой. – А как же холмы вокруг, деревья, другие ориентиры?

– Это легенда вообще-то, – напомнил Крайст.

– А-а-а, – опомнился ищущий логику в услышанной истории мальчишка. – А к чему мне эта история для девчонок?

– А к тому, что в тех местах с тех пор люди отправляются на тот свет десятками. Идут искать тот самый золотой замок, и всё. Один такой охочий до добычи золотоискатель, что выжил, рассказывал: остановились они своей бандой на ночёвку в долине, а как луна взошла над холмами, слышат женский плач, так его подручные в ту же минуту повставали один за другим и гуськом в ближайшее озеро, только их и видели.

– Утопились?

– Утопились. Выживший тот тоже топиться пошел, да споткнулся о кочку и очнулся, разбив рожу о землю – так и выжил. Ещё парочка уже других в ум пришла, уже барахтаясь в воде. Одному даже показалось, что там, на дне, он видел золотой отблеск крыши Залелита, а под ним лицо утопленника без глаз, и так перепугался, что выскочил из озера и бежал, не оборачиваясь оттуда, позабыв напрочь дорогу за сокровищами.

Они устало замолчали, глядя на тусклый в предрассветной дымке горизонт.

– Нехорошее у меня чувство, – прислушивался к звукам ночи Крайст. – Злая ночь.

Бэйн согласно угукнул и вперил взгляд в сторону куста земляники, который вдруг зашуршал. Малой схватился за лук. Хорёк. Или какая-то другая крыса.

Облегчённо выдохнули. Но что-то мешало расслабиться и отпустить ожидание плохого. Ночь прошла, вокруг всё ещё было тихо, недвижимо. Но полотно алых анемонов, чьи распустившиеся бутоны за несколько часов уже добрались до входа в Грот, будто спрут, распускающий жадные щупальца, не давало покоя. Сердце бешено колотилось, отдавая в ногах.

– Как странно, – задумчиво произнёс Бэйн.

– Что? – не понял Малой.

– Смотри. Горизонт ещё тёмный, а рассветная полоса – вон она, видишь?

– Ну?

– Обычно такого не бывает.

И тут они увидели на фоне блеклого рассвета яркую жёлтую точку, которая отделилась от горизонта, искрой, вылетающей из камина, взмыла вверх и начала стремительно увеличиваться, будто приближаясь. Это было то, чего они опасались. В грудь ударил испуг.

– В сторону!.. – прокричал Крайст, оттолкнув мальчишку к каменному валуну. И в тот же миг между ними пролетела горящая стрела.

Осе проснулся, будто его ударили плетью, и разбудил Халис. Снаружи было шумно, он сразу распознал страшный лязг мечей и вопли чужих голосов. Потом он услышал окрик Крайста, Малого, но их голоса быстро заглушило ржание коней, какой-то хруст, свист и страшный грохот. Снаружи по коридору будто пронеслась толпа людей, эхо беготни разнеслось по нижнему этажу, там, где спали кони и быки. И снова грохот, вопль животных. Мгновение и тишина.

Осе сразу понял, что произошло, и прижал к себе испуганную девочку.

– Одевайся. Одевайся скорее.

И снова топот, уже ближе, дверь в комнату с грохотом, будто её пнули, ухнула о стену. На пороге возник человек в шлеме птицы. В руке он держал окровавленную секиру из колчедана. Осе и Халис, едва успев натянуть на себя одежду, замерли. Король сгрёб девочку себе за спину.

Человек сделал шаг в помещение и стянул шлем. В слабом свете лампадки блеснули грязные белокурые волосы и яркие голубые глаза на испачканном ваксой лице.

– Зараза, этот шлем стискивает мне череп, – произнёс человек неприятным скрипучим голосом и, бросив секиру на обеденный стол, отёр ладонью вспотевший лоб. – А вы, стало быть, Осе, не так ли?

Человек прищурился.

– Да, – ответил король.

За спиной незнакомца в комнату ввалилось с десяток солдат в чёрных плащах с огненно-оранжевым подбоем.

– Помню ваш портрет в галерее, – произнес человек, устало бухнувшись на стул рядом со столом. – Его вместе со всеми остальными украл камергер, чтобы их не сожгла Улисса. Это одна старая ведьма, в смысле злобная стерва, но вы ещё познакомитесь. Не скажу, что эта встреча будет из приятных, но что есть, то есть.

– Кто вы? – спросил Осе, уже понимая, чья кровь обагрила сверкающую сытым блеском секиру.

Незнакомец – или всё же незнакомка, было в его манерах что-то женственное, – закинул грязные ноги на стол.

– Я Ройс. Ройс Блэйк. Дитя, их высочество Рене Роксбург, Ночная Гарпия – кому как нравится. Руки не подам, вы с моим отцом вроде как враги.

– Теабран?

– Он самый. А это Огненосцы, – их высочество кивнуло на толпу у входа. – Думаю, о них вы должны были слышать.

Дитя огляделось.

– Ну и дыра. Мне казалось, Грот должен был быть более монументален, чем этот хлев. Наверное, Роксбурги не так уж и привередливы, если дело касается удобств, как внушает отцу моя бабка. Три дня в пути ради вот этого вот? Однако. Но я, раз уж на то пошло, тоже рюши и перины не люблю.

– Где кирасиры?

– Те трое? То там, то сям, – Дитя отряхнуло грязь с колена. – Вы действительно рассчитывали защититься силами трёх солдат от нескольких десятков? Это даже как-то несолидно, – в неприятном голосе послышалась нотка обиды.

– Ваши перебили остальных.

– Во время вашего побега? Ну что сказать? Не повезло.

– Что вам надо?

– Не что, а кто, – уточнила Ночная Гарпия. – Вы, дядя. Вы и Суаве в Туренсворде. Так приказал король. Так что советую вам собираться в путь.

– Зачем?

– Кто ж его знает? Приказ есть приказ. Я в дискуссии с отцом в этом плане не вступаю. Сказал привезти вас в замок – и я привезу. Так вы будете одеваться? Я вообще-то жду. Дорога длинная, а мы все уже устали. Ну?

– Я никуда не поеду.

Дитя закинуло голову.

– Кто бы сомневался?

– Я писал графам Севера, что не вернусь в Паденброг, я отказался от короны. Что ещё от меня надо? Я больше не король.

– Ну, положим, у ваших союзников немного иное мнение на сей счёт, и королём они вас по-прежнему считают и собираются до кучи вернуть вас на престол. Отцу, знаете ли, будет поспокойнее, если вы в данной ситуации будете у него перед глазами.

– Чтобы казнить, если мои сторонники всё же выступят против него?

– Не исключаю.

– Я напишу им ещё письмо, но обратно не вернусь.

– Значит, я перекину вас и вашу шлюху через своего коня и доставлю в замок.

Наглые голубые глаза сверкнули в темноте, как у хищника.

– Не смейте…

– А то что? Защитнички-то ваши уже червей кормят, а сами вы драке, насколько мне известно, не обучены, да и не совсем здоровы, правда? Я успокаивать припадочных, если что, не умею, поэтому в ваших же интересах не доводить себя до приступа лишними нервами.

Где-то поблизости раздались звуки плача,

– Слышите? – привлекло внимание Осе Дитя. – Это наш общий друг Влахос. Отправился беседы беседовать с вашей супругой. Довёл женщину до слёз. Бывает.

– Влахос? – дрогнул голос короля.

Дитя с подчёркнутым изяществом кивнуло.

– А вы думали, Бродяга просто так окружил выход из ваших покоев во время боя и просто так на них напали кирасиры? Он пять лет сторожил вас для отца, но, к сожалению, дал облапошить себя в самый последний момент Согейру, который и отправил к вам своих людей. Проблема многих заносчивых людей в том, что рано или поздно они начинают искренне верить в то, что они всё контролируют. Но теперь-то он свою ошибку осознал и, наконец, выдавил из легата путь к вашему убежищу. Не могу сказать, что после этого Согейр остался цел – это совсем не так, но что совершеннейшая правда, так это то, что этот гирифорец, если будет нужно, вашу шлюху в землю живьём закопает и вам пустит кровь, чтобы доставить с Суаве в замок. Слышите? Прислушайтесь, дядя, кажется, он уже начал её уговаривать… физически. Я же намного дипломатичнее и пока что ограничусь словами.

– Хватит угрожать, безликий! Прочь! – вдруг пригрозила Халис, выпрыгнув из-за спины Осе, как храбрый котёнок, впрочем, эффект портили стучащие зубки. – Нелюдь!

Дитя брызнуло смехом.

– Ого! А у вас храбрая защитница. Я уже трепещу.

Их высочество вдруг замолчало, вскочило с места, больно схватило эллари за локоть и, наотмашь ударив её по щеке, пихнуло в толпу Огненосцев. Девочка закричала, забилась в лапах обступивших её солдат.

– Хватит! Хватит! На помощь! – заплакала она. – Пустите!

– Прекратите! – возопил король и бросился на защиту эллари, как вдруг едва не напоролся горлом на фалькату Ночной Гарпии.

– Не советую этого делать, – почти ласково произнесло Дитя.

– Отпустите её! Сейчас же!

– Вообще-то отец приказал мне доставить вас в замок живым, а про девку вашу уговора не было.

– Прошу, отпустите её! Хватит, я вернусь в проклятый Туренсворд! Только оставьте её в покое! – в отчаянии закричал Осе, сделав нерешительный шаг. – Что же вы за человек-то такой?!

Дитя жестом приказало Огненосцам отступить. Те послушно сделали шаг назад и отпустили девочку. Заплаканная, с поцарапанными щеками, Халис юркнула к Осе.

– Как мило, – гадко усмехнулось Дитя. – А когда вам говорили про Суаве, вы промолчали. Я это учту.

– Учитывайте, – пытался отдышаться от волнения бледный, как смерть, король, – Мне всё равно.

Дитя едва заметно покивало, будто согласившись с каким-то выводом, и убрало меч в ножны.

– Едва ли.

Они спустились вниз.

Сразу на ступенях крутой лестницы, что вела вниз, он увидел тело Бэйна. Кто-то снёс ему половину головы, и теперь кирасир лежал у стены в устрашающей своей нелепостью позе, вытаращив оставшийся единственным глаз в темноту. В тоннеле, ведущем к загону с быками, откуда теперь не доносилось ни звука, лежал сапог Малого с разрубленным пополам носком.

От звенящей мёртвой тишины захотелось завопить. Неправда, всё неправда! На мгновение в мозгу пронеслась надежда, что хоть быки и кони сбежали, но Осе увидел, как в глубине тоннеля задвигалась тень, и оттуда вышел Огненосец, неся под мышкой тяжёлые бычьи рога и часть боевой амуниции с золотыми табличками, на которых были написаны клички. В груди что-то болезненно оборвалось, Осе почувствовал, что мир вокруг него меркнет и он сейчас упадёт, но вовремя подвернувшаяся стена уберегла его от позорного падения. Под руку его подхватила Халис и что-то зашептала, но он не слышал. В голове снова раздался давно известный шум. Застучало в висках.

– Ну что вы остановились? – возмутилось Дитя, обернувшись на отставших. – О, только не сейчас!

– Всё нормально. Я… нет, нормально, я иду.

– Ты, – приказало их высочество одному из Огненосцев. – Помоги ему. Девка не справится. Ещё свалится с лестницы. И где чёртов Влахос? Эй, Ээрдели! Ты куда делся? Ингемар, проверь. Он пошёл куда-то наверх.

Огненосец исчез в темноте и вернулся через пару минут.

– Ваше высочество! – он стоял наверху лестничного пролёта бледный и растерянный.

– Ну, что ещё?

– Вам лучше это увидеть.

Напускная жеманность вмиг куда-то исчезла. Дитя, перепрыгивая через ступеньку, быстро преодолело лестницу и вбежало в единственную открытую дверь, ведущую в комнату королевы.

– Твою мать, Влахос! – закричало Дитя, подойдя к Ээрдели.

Бродяга стоял посередине комнаты, большую часть которой занимала укрытая несколькими одеялами кровать и прикроватный столик с открытым «Четырёхлистником». Угол столика был испачкан красной кляксой, а на полу, у ног Бродяги лежала королева с белым, искажённым гримасой испуга лицом и открытыми красными глазами. Из-под её затылка по полу медленно растекалась багровая лужа.

– Я сказал ей идти со мной, она упиралась, ударила меня, я её оттолкнул, она упала, – с тихой злостью прошипел Влахос, глядя на тело. – Наверное, проломила себе череп!

– Сука! – вырвалось у Дитя. – Задери тебя сука Чарна!

– Что с Суаве?! – растолкав мужчин, в комнату вбежал белый, как мел, Осе. – Что с ней?

– Вам не надо это видеть, – попыталось выпихнуть его обратно в коридор Дитя. – Уберите! Уберите этого отсюда!

Но было поздно, Осе успел увидеть мёртвое тело своей жены, и вопль ужаса вырвался из его души.

– Суаве! Суаве, нет! Нет, прошу, пустите! – забился он в руках солдат. – Суаве! Прошу, не умирай, нет! Нет! Пустите! Я люблю тебя, Суаве! Прости! Прости меня! Отпус…!

И внезапно он затих.

– Вот чёрт! – встрепенулось их высочество, за секунду разгадав, что значит эта наступившая на полуслове тишина. – Держите его. Кто-нибудь, держите. Проклятье!

Тело короля вдруг выгнулось и задеревенело, белки глаз налились кровью, а во рту забелела густая пена.

– Держите его!

Дитя, Влахос, ещё трое Огненосцев прижали Осе к полу. Халис закричала, пытаясь вырваться из рук схватившего её Ингемара, проклинала всех на языке эллари.

– Уберите девку! Прочь! Пошла отсюда! Да всё равно, Ингемар, хоть утопи! – проорал Бродяга. – Вон! Осе, не смей подыхать! Не смей, понял! Чёрт, он не дышит!

– Что? – голубые глаза Ночной Гарпии в изумлении уставились на Влахоса. – Твою мать! Осе! Осе, на меня смотри. Смотри, мать твою, на меня! Осе! Дыши! Дыши, я говорю!..

Осе хрипел, глаза его закатились, а кожа и губы начали синеть. Белая пена вперемешку со рвотой вытекала на пол по щеке, брызгала по сторонам в его попытке вдохнуть сквозь спазм. Минута, две, и вдруг он ещё раз дернулся, натужно захрипел, булькнул густой слюной в сжатом судорогой горле и стих. Стих, обмяк и больше не шевелился.

– Он?.. – после непродолжительной паузы Дитя в замешательстве нагнулось над королём в поисках признаков жизни.

– Он мёртв, – озвучил невысказанную догадку Влахос, тяжело дыша, будто только что пробежал целую лигу, и отпустил плечи Осе. – Захлебнулся рвотой.

Дитя устало село на пол поверх смятой юбки королевы.

– Твою мать, – прошептало оно и пригладило всклокоченные грязные волосы. – Отлично! Просто прекрасно! И что теперь?

Влахос молча смотрел на лежащие перед ними тела.

– И чего ты молчишь? – допытывалось Дитя, будто Влахосу были известны все ответы. – Не у меня жена находится в плену в обмен на живого короля и королеву!..

– Ройс? – обратился к Дитя Бродяга.

– Что?

– Заткнись.

Глава 32 Возвращение королей

Тела доставили в Паденброг в одеялах из спальни Суаве, переброшенными через спины коней, глубокой ночью, что сыграло Дитя на руку – тьма скрыла жертв их с Влахосом сокрушительного провала от глаз нежелательных свидетелей. По крайней мере, а в этом совершенно точно были уверены они оба – никто не должен был видеть покойников именно сейчас.

Халис не сопровождала убитых. Она вообще куда-то пропала. Ингемар, которому Влахос в сердцах приказал утопить девчонку, сказал, что, когда он вывел её из Грота и потащил к ручью выполнять приказ, она огрела его по голове какой-то палкой и скрылась. Так ли это было на самом деле или нет, никто допытываться не стал, ведь проблема перед Дитя и Бродягой сейчас стояла посерьёзнее поисков сбежавшей эллари, а именно объяснить Теабрану, почему он должен был встретить брата и его жену живыми, репетировал их встречу и свои будущие встречи с графами Севера, имея пленных, – а в итоге ему привезли двух покойников.

Объяснению он был не рад. Тела лежали на столе посередине комнаты Советов, полностью укрытые развёрнутыми покрывалами. Петра и Улисса, не скрывая злорадства, сначала внимательно исследовали покойников, будто заподозрив, что конкуренты в борьбе за корону ещё живы. Но после того, как обе окончательно убедились, что шея Суаве сломана пополам вследствие удара, а Осе не находится в глубоком обмороке, а совсем-совсем не дышит, что поочерёдно засвидетельствовали Гарай и Алмекий, отправились в свои покои праздновать победу.

Теабран составить им компанию отказался.

– У меня голова болит, – соврал он, впрочем, весьма убедительно, и удостоверившись, что ни мать, ни бабка не остались подслушивать у дверей, сел в ногах у покойников.

– Вот и всё, – прошептал он, глядя на тела, как в пустоту, но радости от своей окончательной победы так и не почувствовал. Корона, ждущая его в покоях, теперь казалась ему ещё более ворованной, чем раньше.

Он медленно встал, словно крадучись, подошёл к телу Осе и откинул покрывало.

Да, всё-таки они оказались очень похожи. Даже больше, чем были похожи Осе и Эдгар, и от этого Теабрану стало ещё более гадко. Те же скулы Роксбургов, лоб, разрез глаз, линия роста волос, даже бородка у братьев росла одинаково, минуя щеки, а сразу из усов переходила на подбородок. Суаве же, как заметил король, художник безобразно польстил, изобразив её на портрете куда красивее, чем она оказалась в жизни – точнее в смерти. Её он счёл даже в чём-то страшненькой и неприятной. Но это было дело вкуса.

Пусть обе смерти объективно и были случайными, Теабран не мог отделаться от ощущения, что он опять искупался в крови. Пусть и гнал эти мысли, убеждая себя, что никто не мог предугадать, что женщина оступится, а короля добьёт его многолетняя болезнь, но гложущее изнутри плотоядным червём чувство вины никуда не уходило.

Теабран вытащил из кармана шёлковый платок, смочил его водой из кувшина и, пока не видели его ядовитые надзирательницы, принялся стирать мерзкие следы крови и рвоты с теперь спокойных синюшных лиц, а закончив уже перед самым рассветом, с чувством отчасти искупленной вины отправился спать.

Утром, всего через несколько часов, его разбудил шум голосов, как при восстании. Теабран, ещё более уставший и разбитый, чем накануне, вскочил с кровати и подбежал к окну, которое выходило в сторону города. На площади, откуда люди, по обычаю, взирали на королей на балконе тронного зала, стояла огромная толпа. Впрочем, слово «стояла» было в корне неверным в данном случае. Она делала что угодно, кроме как спокойно стоять. Она бурлила, гудела, кричала, грозила руками, перемещалась, как кипящая тёмная масса, и это сумбурное движение, к испугу короля, мало походило на ликование.

Теабран приоткрыл окно. В его покои с базарным нахрапом ворвались разношерстные вопли сотен лужёных глоток, среди которых эхом до его уха донеслись утопающие в клокоте призывы: «Снимите! Уберите! Долой!»

Король ничего не понял и закрыл окно. Сердце застучало о рёбра от очень нехорошего предчувствия, будто он проспал переворот.

В коридоре в тронный зал он чуть не сшиб с ног Дитя.

– А я как раз к тебе, отец. Пойдём.

– Ройс, что происходит? – Теабран на ходу застёгивал на себе камзол.

– Не сюда, вниз, – ответило их высочество, направив отца в сторону от зала, по лестнице, ведущей на ярус ниже.

– Да что случилось? Почему они вопят?

Мимо прошли Петра и Улисса.

– Я ничего не понимаю, – злилась старая карга, и её отвисшая нижняя губа дрожала. – Они должны были быть рады!

– Отец, сюда.

– Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?

– Ты сейчас сам всё увидишь.

– Да что происходит-то в конце концов? – возмущался недомолвками король.

– Ничего, сын, – ответила за всех Петра. – Совершенно ничего, о чём тебе следовало бы беспокоиться.

– А почему толпа вот-вот возьмёт Туренсворд штурмом?

– Штурм? Какой штурм, сынок? Не говори ерунды.

– Ты думаешь, я глухой? Бардак какой-то.

Они подошли к широким тяжёлым дверям, ведущим на одну из стен, окружающих Туренсворд.

– Отец, – сочло нужным сразу обозначить всё как есть Дитя, – что бы ты не увидел за этими дверями, лично я здесь ни при чём.

Король озадаченно воззрился на Дитя.

– Честно, – их высочество клятвенно положило руку на грудь.

– Открыть! – приказал Теабран стражникам.

– Может быть, не стоит? – вмешалась Петра, и глаза её лихорадочно заблестели.

Теабран замешкался.

– И что ты натворила? – озарила его неприятная догадка.

– Ничего. Я же говорила, ничего не произошло.

– Что натворила, я спрашиваю?

– Теабран, не смей так со мной говорить!

– Уйди! – потерял терпение король.

– Ты не выйдешь, – Петра попыталась преградить ему путь.

– Ройс, убери её.

– Как ты говоришь с матерью?!

– Прочь!

Он с силой отпихнул мать в сторону и навалился на двери.

В его лицо ударил ослепительно яркий свет, мощный и обжигающий, будто солнце растворилось в кислоте и опрокинулось ему прямо на голову. Теабран зажмурился и отступил, прикрыв руками глаза и зажмурившись. Вопль толпы внизу стал совсем неописуем. Он оглушал, сбивая с ног. Вибрировали даже стены замка. Где-то рядом что-то с грохотом упало, будто кто-то разрушил что-то большое и тяжёлое. И снова грохот, будто разгневанные горожане пытались взломать главные ворота Туренсворда!

Медленно, сквозь слепящую белизну начали проступать очертания башен, огороженные зубчатыми стенками в человеческий рост галереи, кирпичная кладка переходов и контуры женской фигурки прямо перед ним. Это была Ясна.

Принцесса стояла в нескольких метрах впереди, спиной к Теабрану, плечи её подрагивали, как на морозе, потом она качнулась, будто без сил, и по стеночке опустилась на каменный пол. Король посмотрел вверх и замер.

Он увидел, как над ними с края балкона тронного зала на длинных верёвках головами вниз, всклокоченные, будто их протащили по всему Туренсворду, включая ступеньки многочисленных лестниц, свисали осквернённые тела Осе и Суаве. Одежда обоих была разорвана, рубаха Осе задралась и спадала на лицо. Юбка Суаве, поддетая верёвкой только с одного края, падала, оголяя панталоны. Оцарапанные руки обоих свисали, покачиваясь на ветру.

– Кто это сделал?! – обернулся на мать король, прекрасно зная ответ.

Она молчала.

– Я спрашиваю, кто распорядился?!

– Теабран…

– Снять!

– Я не думаю, что…

– Бога ради, выполнять! Ройс! Уберите сейчас же! И Согейра отпустить. Отпустить сей же момент! Пусть катится ко всем чертям! Пусть все катятся к чертям!

Дитя кивнуло и растворилось в коридоре.

Согейра из его тюремной конуры без лишних церемоний сопроводила охрана, равнодушно буркнув: «Пошёл отсель».

К моменту долгожданного освобождения легат являл собой живой атлас всевозможных пыток. Весь избит, истерзан, сломан, немыслимо худ. Практически всё его тело покрывали ожоги и следы от щипцов, цепей, синяки от верёвок, язвы от кислоты, а оставшийся глаз сверкал, как у зверя.

Когда двери его темницы отворились, сначала он подумал, что его пришли казнить, и воспринял эту мысль с облегчением. Предателей должны убивать, и он не собирался становиться исключением.

После того жуткого допроса, где жертвой оказалась его Има, Согейр отсчитывал минуты, зная, сколько времени Влахосу понадобится для того, чтобы добраться до Грота. А ведь он клялся, что никогда никому не расскажет. Что ж? Заслужил. А узнав, что его пришли освободить, едва не расплакался.

– Как, свободен? – прошептал он разбитыми губами. – Почему?

Но вместо ответа стражник кинул ему, как псу, какую-то тряпку. Это оказался его старый, превратившийся в рваньё нищего камзол.

Вслед за стражниками явился Алмекий, перевязал его и, поменяв повязки на перебитой три недели назад ноге, соорудил вокруг неё непонятное далёкому от медицины и хитрых алхимических штучек легату нечто, что, по его словам, должно было помочь ему, пусть и сильно хромая, но передвигаться практически без посторонней помощи, хотя и с палкой.

– Как Има? – спросил Согейр. – Ко мне перестали пускать жену и дочь.

– Я знаю, – сочувственно ответил Алмекий, перевязывая рваные раны на руке легата. – С девочкой всё хорошо. Отчасти хорошо. Но не стоит беспокоиться. Она цела, просто молчит. Леди Нила сказала что-то про «белоглазую ведьму», которая предрекла вашей дочери немую жизнь, но не думаю, что это продлится долго. Девочка была сильно напугана, но это проходит.

– Проходит? – взволновался Согейр.

– Да, – кивнул Алмекий. – Должно пройти. В моей практике такое было. Меня больше беспокоит ваш глаз и… Ну, вы поняли. Вам нужно чаще обеззараживать раны. Но я вам дам всё необходимое. И ещё ваша нога. Она сильно пострадала, – объяснял он, манипулируя с повязками. – Перелом я вправил, и он срастётся, но остаётся вероятность остаточной хромоты. Шину можно будет снять недели через три-четыре, я предупредил вашу супругу – она уже ждёт вас у ворот. Но ногу пока не нагружайте. Повязки менять, по возможности, каждый день и раны протирать чистой водой и моей настойкой, я дал леди Ниле пару пузырьков. Так они заживут быстрее.

– Зачем вы мне помогаете? – Согейр по-прежнему видел в алхимике врага. – Вы на стороне Ложного короля.

– Формально, – уточнил Алмекий. – После моего побега с Эвдона мой брат назначил цену за мою голову, но Теабран по просьбе королевы Иммеле приютил меня и вместе с моей племянницей Полинес усмирил пыл Пелегра. В какой-то мере я обязан ему жизнью. Что касается вас, легат, то по образованию я лекарь, и я давал клятву помогать всем, кому нужна моя помощь, вне зависимости от того, какой герб носит этот человек. Я лечил и кирасиров, пока они не сбежали. Это мой долг как лекаря.

– А Огонь для Теабрана вы придумали тоже как лекарь?

Алмекий помолчал.

– Я знаю, что вы обо мне думаете, – густые медные брови сомкнулись на переносице. – Что такое оружие мог придумать только нелюдь, и вы совершенно правы. Когда я его создавал, меня меньше всего волновало, как его применят и кто. В этом ошибка всех людей науки. В погоне за научными открытиями мы расколем мир пополам и вгоним его в хаос. Иногда мы осознаём свои ошибки, иногда нет. Свою я понял слишком поздно.

– Тогда уничтожьте его. Своё творение. Вы же можете.

– Увы, это невозможно, – решительно ответил эвдонец. – Огонь отчасти безопасен лишь, когда хранится в виде порошка, но стоит на него повоздействовать – и от него уже не будет спасения. Искра его разжигает, вода превращает в кислоту, закопать его в землю невозможно – взаимодействие с химическими элементами в почве превратит порошок в едкую щёлочь. Развеять по ветру его также не удастся. Он упадёт на землю, камень, и, если случится дождь, опять же превратится в кислоту, а если порошок случайно вдохнуть, он разъест слизистую лёгких, и смерть наступит через пару секунд. Деревянные бочки и мешки порошок тоже долго не удержат, со временем он разъедает и стекло, и металл, и камень. Я пробовал провести ряд экспериментов по уничтожению частиц Огня, но все они оказалась неудачны. Единственный способ избавиться от порошка – пустить его в работу, но это может привести к невообразимым последствиям.

– Вы создали чудовище.

Алмекий кивнул, но совсем без гордости. Скорее со смирением.

– Да, создал. И вам мой совет, легат, Огня у короля ещё осталось очень много, чтобы затевать против него какие-то восстания. Вас отпускают, и потому предупреждаю, – низкий голос алхимика стал степенным. – В ваших же силах предотвратить появление новых жертв. Уходите и предупредите графов Севера, что не стоит мстить за короля. Им и кому бы то ещё это не по силам. Только приведёт к новым, совершенно напрасным жертвам.

– В каком смысле мстить? – не понял Согейр, уставившись на Алмекия единственным глазом.

Эвдонец вдруг замешкался.

– Что?

– Вы только что сказали: «Не стоит мстить за короля». Что вы имели в виду?

Алхимик понял, что сболтнул лишнее.

– Осе и Суаве уже тут? – Согейр стремительно привстал, поёжившись от боли в ребрах.

– Тут, – ответил алхимик, сосредоточившись на узелке повязки.

– С ними всё хорошо?

Алмекий молчал.

– Что? Что с ними? Отвечайте! – Согейр схватил алхимика за руку.

– В вашем положении, легат, лучше не беспокоиться и не делать резких движений, – Алмекий старался сохранять спокойствие.

– Где они? Почему так скоро?

– Согейр, прошу, успокойтесь.

– Я говорю, отвечай! Где её величество? Где королева?

– Согейр, – сдержанно ответил Алмекий, что ему удалось через силу, потому что он не был готов к роли вестника плохих новостей. – Прошу вас понять.

– Что понять? О боги, они живы?

– Нет. Мне жаль.

Его ответ прозвучал как приговор. На секунду Согейр замолчал, не веря в то, что услышал.

– Как? – кровь отхлынула от его лица. – Оба?

Алмекий вздохнул.

– Во время захвата Грота с королевой произошёл несчастный случай – она упала и сломала себе шею. Я осмотрел тело – она погибла мгновенно. А с Осе случился приступ его болезни, спазм сдавил ему горло, и он, к сожалению, задохнулся. Падучая редко убивает своих жертв, но такие случаи встречаются. Мне очень жаль.

– Жаль? – Согейр почувствовал, что его покидают силы. – Вам жаль?! Да кто вы такой? Кто вы такой, чтобы вот так говорить мне об этом?! Нет, уберите руки. Прочь! Мне нужно их увидеть!

– Нет, ну надо же, – сетовало Дитя под возгласы всё ещё беснующейся толпы, которую отгородило от венценосных особ кольцо Молчащих, наблюдая, как слуги возятся с верёвками, поднимая опороченные тела на балкон.

Отсюда, снизу, зрелище казалось менее жутким. Скорее всего, это было потому, что отсюда, где они стояли, не были видны многочисленные повреждения тел, оставшиеся после надругательства.

– Теймо, видишь? Только и следи за этими ядовитыми бабами. На секунду отвернулись, а они вот что учудили. Не могу сказать, что я тебе сочувствую, кузина, но соглашусь, ситуация неприятная. Выставили отца каким-то кровожадным идиотом. Глумиться над трупами надо ради цели, а это стрела себе же в ногу.

Ясна стояла рядом с их высочеством и Теймо Корбелом, глотая слёзы и дрожа от неуместных, сквозивших неприличием прикосновений Дитя к своему плечу.

– Говорю тебе, не реви. Похоронят их как надо. На этот раз отец разует глаза и проследит. Сказал, их сегодня же приведут в должный вид и отправят в подвал, пока в долине Королей подготовят гробницу. Он уже погнал туда каменщиков и так орал, ты бы слышала. Будто меня второй раз отчислили из Конвилактории, чтоб она сгорела. Ты не подумай, мы тут не звери какие-то, это Петра с Улиссой что-то попутали, но им уже указали на их место. А хочешь вина? У меня в покоях, вернее в покоях твоей сестры, есть ещё не вскрытая бутылка. У меня такое редко случается. Могу поделиться. Напьёшься и уснёшь, а завтра будет новый день. Я всегда так делаю.

Рядом раздался резкий свист меча и безумный рык. Дитя инстинктивно выхватило из ножен свою фалькату, отразив удар, и оттолкнуло Ясну к стенке. Девочка споткнулась о подол юбки и упала к ногам Ситри. Теймо Корбел мгновенно оказался рядом.

– Принцесса, прошу прощения, – вежливо попросил он, поклонившись перед тем, как помочь принцессе встать, и, быстро сообразив, что назревает буря, увел её подальше от сцепившихся. – Здесь опасно.

– Ты? – Дитя совсем не ожидало увидеть перед собой едва живого Согейра, который, невзирая на бросающуюся в глаза слабость, палку и шину на сломанной ноге, с силой навалился на меч, заставив Дитя отступить на шаг. – Ты едва стоишь. Что ты тут делаешь?

– Согейр, не надо! – испугалась леди Нила и, бросив узел с собранными в путь вещами, прижала к себе Иму.

Вместо ответа Согейр оттолкнул фалькату и замахнулся. Отбить его удар не составило особого труда. Легат оступился и упал на колено. От резкого неловкого движения изувеченную копьём ногу пронзило нечеловеческой одуряющей болью. Легат закричал.

– Ты серьёзно собираешься биться со мной? – вознегодовало Дитя, увернувшись от ещё одного удара, который должен был прийтись ему по плечу. – Вот так, хромоногий и без глаза?

Легат попытался пырнуть их высочество остриём, но промахнулся.

– И откуда у тебя меч? – Дитя огляделось и увидело одного из стражников, что караулил ворота. – Ох, и вот этот инвалид тебя обезоружил? Блестящая подготовка королевских войск!

Ещё одна атака Согейра оказалась чуть более удачной. Лезвие его меча оцарапало нагрудник Гарпии. Дитя резко развернулось и полоснуло Согейра по здоровой ноге. Легат заревел, стопа его подломилась, и он начал оседать, но не упал, вовремя всадив меч в стык между камнями кладки и поднявшись.

Битва между здоровым воином и калекой, на которую мухами начали слетаться новые зеваки, выглядела жалко.

– Это даже забавно! – воскликнуло Дитя, когда противнику снова удалось увернуться от его удара и резануть лезвие меча по колчеданному наплечнику, на котором не осталось и следа нападения.

– Ты! Убиты! Тобой убиты! – рычал легат, едва держась на искалеченной ноге.

– Я здесь вообще ни при чём! – стараясь достучаться до его затуманенного гневом разума, крикнуло Дитя, отразив очередное нападение. – Это Влахос толкнул твою королеву, а Осе помер сам. При чём здесь я?

– Мертвы из-за вас!

– Да что с тобой? И вообще тебя же отпустили! Садись на коня и дуй в свой Ревущий холм.

– Убиты, как собаки!

– Я ведь и убить тебя могу прямо здесь, на глазах твоей бабы и ребёнка! – Дитя указало рукой в сторону толпы, где стояла леди Нила, пряча Иму за собой. – Ты этого хочешь? Или ты действительно думаешь, что мне сложно сбить с ног хромоногого?

– Убей, Согейр! – раздался крик Ясны. – Убей!

Теймо зажал ей рот рукой и прижал девочку к себе.

– Не надо, принцесса, прошу!

– Убью! – рычал легат. – Убью суку!

– Ты меня достал! – ответило Дитя.

Наблюдатели охнули и зажмурились. Их высочество выхватило из голенища сапога кинжал и, быстро крутясь, уходя из-под ударов слабеющего противника, нанесло тому три сильных пореза по рукам и торсу. Легат заревел, скукожился, хватаясь за раны. Дитя дало ему время отдышаться.

Согейр упал на живот, но попытался встать. Сломанная нога кровоточила и не слушалась. От боли темнело в глазах. Дитя подало ему руку.

– Ну всё? Довольно?

Удар. Их высочество отшатнулось, схватившись за ребро. Согейр оттолкнулся от земли здоровой ногой и навалился на противника. Оба рухнули на пыльную каменную кладку, покатились клубком, избивая и пытаясь задушить друг друга. Дитя оскалилось, пропустив удар в челюсть, плюнуло Согейру в лицо кровью, затем вытянуло шею и схватило зубами кусок плоти у него под ухом. Согейр заорал, чувствуя, как рвётся его кожа. Дитя разжало челюсть и ударило касарийца в ухо. Оглушённый мощным ударом, Согейр отлетел в сторону и схватился за место укуса.

– Ты сам напросился.

Теперь Дитя разозлилось по-настоящему, подняло меч и пнуло лежащего под дых. Согейр почувствовал, что не может вдохнуть, и попытался отползти. Последовало два удара по почкам и голове. Перед глазами запрыгали разноцветные мушки, затошнило. По телу прокатилась волна отупляющей боли. Попытался встать, наугад махнул мечом. Небо скользнуло в сторону и поменялось с землёй местами, солнце слепило, во рту стоял привкус крови, под рукой в грязи лежал выбитый зуб. Согейр проигрывал, проигрывал недостойно, быстро, и, самое страшное, что вдруг стало очевидно его жене, – он этого хотел. Предатель, который нашёл своего палача. Под прикрытием озлобленной мести он пропускал один удар за другим, бросался на лезвие фалькаты, падал, терял оружие и снова поднимался для очередной отчаянной, бессмысленной атаки.

– Хватит! – закричала Нила и подбежала к мужу в тот момент, когда Дитя занесло над его головой меч для последнего удара.

Согейр ещё был жив, но походил на окровавленный кусок мяса в обёртке из тряпок. Лицо – сплошное месиво из крови и порезов. Повязка на глазу слетела, явив миру дыру, замазанную антисептическими травами, шина на ноге была срезана и телепалась на колене на тонкой перевязке.

– Хватит! Пожалуйста!

Женщина, плача, упала рядом с мужем, закрывая его своим телом, и положила свою голову туда, куда метила фальката. Дитя остановилось отдышаться. Има осталась стоять в стороне, прижавшись к юбке одной из служанок, и угрюмым зверёнышем смотрела из укрытия.

Дитя опустило меч и вытерло вспотевший лоб.

– Зараза, – выругалось оно, растерев между пальцами краску и кровь.

– Пожалуйста, не убивайте, – плакала Нила.

Дитя бросило беглый взгляд на Согейра и опёрлось на меч, как старуха на клюку.

– Это убийство будет милосердием. Посмотри – он не жилец.

– Не надо.

– Не надо, – повторило Дитя. – Смотри, легат, как жена твоя за тебя убивается. Любит тебя, а ты? Вот то-то и оно. Боже, я хочу пить.

Дитя облизнуло пересохшие губы, размяло шею, будто наслаждаясь тем, что Нила ждёт его решения. И ответило:

– В общем так, – их высочество с протяжным свистом вставило фалькату в ножны, – к вам, леди Нила, лично у меня претензий нет. Решение отца остаётся в силе. Идите хоть на все четыре стороны. А этот пусть подыхает тут. Нахрен вам мужик, у которого в башке другая баба? Да, Согейр, я знаю. Твои вопли после боя были слышны отсюда до Касарии. И все в замке знают, от подвала до крыши башни Ардо, даже твоя благоверная. Леди, нашли бы вы себе другого мужа, который не будет мечтать пёхать королеву. Всё, леди. Можете идти. Что на вас и с собой – всё ваше. Но на лошадь из-за вашего муженька можете больше не рассчитывать, сами дойдёте до Мраморной долины, но и преследовать вас никто не будет. Теймо, в трактир. Да. Чихать мне на приказы Теабрана. Хочу промочить горло. Не хочешь? Как знаешь. Тогда проследи, чтобы она ушла. Мне не нужны сюрпризы.

Дитя по-разбойничьи свистнуло слуге привести Велиборку – не идти же в трактир после драки пешком, – и пока слуга исчез выполнять приказ, о чём-то зашепталось с наследником графа Приграничья, как вдруг…

– Глядите, чой делается, а? – ткнул в сторону легата какой-то обрюзгший мужик, судя по замызганному переднику, мясник.

Дитя и Теймо тут же обернулись на призыв, и оба замерли с вытянутыми от удивления лицами.

– Да ладно, – не поверило Дитя.

На глазах всех свидетелей, согнувшись пополам, леди Нила взвалила себе на спину израненного мужа и пошла по дороге в сторону ворот. Рядом семенила маленькая Има.

Теймо покраснел и затоптался на месте, будто его сапоги стали полны иголок.

– Нет, – остановило его благородный порыв Дитя. – Пусть. Посмотрим, как она вот так дойдёт хотя бы до городской стены.

И она шла. Шла медленно, шаг за шагом, перед людьми, которые провожали её молчаливыми взглядами, шла тяжело, сгибаемая весом своего мужчины, и плакала.

На то, как Нила выносит Согейра из Паденброга, сбежалась поглазеть половина города. Поглазеть жадно, с туповатым любопытством, ставя деньги: донесёт хотя бы до ворот – не донесёт. Люди высовывали головы из окон лавок, усмехались вслед и качали головами, шептались, хмыкали, присвистывали, кто-то восхищался, но никто не изъявлял желания помочь, кроме местного кретина Яри, которого, впрочем, боязливая мать быстро загнала тряпкой в дом, откуда тот теперь жутко ревел, как голодный осёл.

Нила шла и плакала от унижения, боли и обиды, иногда останавливаясь и глядя далеко ли ворота, за которыми её ждали сотни лиг. На спуске, у моста Королевы Сегюр кто-то из мальчишек ради сомнительной забавы бросил ей под ноги камень, Нила оступилась и упала, едва удержав мужа на плечах. Тяжёлое стонущее тело придавило её сверху. Отчаянный вопль безысходности, усталости и злости вырвался из её груди, а люди стояли толпою и смотрели.

– Что вы смотрите?! – закричала она, обращаюсь к тупым рылам наблюдателей. – Что смотрите?!

И обняла Согейра, покачивая, будто убаюкивая.

Ей не ответили. Только шепотки прокатились по толпе и быстро стихли.

– Говорил же, не донесёт, – разочарованно сказал кому-то кто-то.

– Бросай его.

Рядом на корточки села Има и прислонилась к матери плечиком.

Вдруг рядом раздался тихий цокот. На изгнанников упала высокая тень, перекрыв яркое солнце.

Нила подняла голову и увидела перед собой чистенькую Ситри, навьюченную брошенными у подножия Туренсворда узлами с её вещами, и Теймо Корбела, который протягивал ей руку.

Глава 33 Союзники

«…Умоляю тебя, мой дражайший друг, прошу, возьми к себе моего любимого Роланда! (размытые чернила) в Утёсе стала для нас всех невыносима. Особенно после вестей о смерти Осе и Суаве. Я уже писала о том, что люди стали косо на нас смотреть, а вчера вообще кто-то неизвестный поджёг наш склад с собранным хмелем – хорошо, что слуги успели вынести оттуда бóльшую часть тюков. Но сам пожар! Нас просто выживают из нашего же дома.

Мы не торговали с Теабраном. Никогда не вели с ним никаких дел. И в мыслях этого не было никогда, мы же собирались женить сына на принцессе Ясне, зачем нам было торговать с врагом её отца? Мы не предатели! Я не понимаю, откуда взялись те письма и чеканки! Это какое-то ужасное недоразумение или ещё хуже – колдовство!

Я не понимаю, чем наша семья это заслужила? Мы с Эрдором умоляем тебя! Да, мы приняли решение принять присягу и усилить охрану замка, но это вынужденная мера, и нашему Роланду это всё равно не поможет. Прошу, помоги! Если дело в деньгах, мы не будем скупы, мы выделим хорошее пособие на содержание сына, сколько попросишь, чтобы он не стал тебе обузой. Просто забери, забери его к себе подальше от (размыто) несправедливости! Можешь нанять его в казначеи, он очень умён, а стать рыцарем после неудачи на тавромахии он уже не сможет…»

– Почему? – не понял граф Урбино, помяв письмо межу пальцами.

«…Или найми в секретари – ему необходимо чем-то заняться. Боюсь, что если то уныние, которое сейчас терзает его душу, продлится ещё хотя бы день, он снова вскроет себе вены. Это не оговорка, мой друг, Роланд уже пытался свести счёты с жизнью две недели назад. Мы всей семьёй отправились на рынок (мой муж после моих уговоров, конечно, предложил сыну вести учёт на складах кожи и сукна), но когда мы ехали туда в карете, нас закидали гнилыми овощами и крысиными тушками. И самое обидное, уже на пороге замка, когда мы вернулись, мы обнаружили петушиное перо – самое оскорбительное из того, что может случиться с выжившими, как мой сын. Нам напрямую намекнули, что Роланду нужно умереть! И он послушал, ты представляешь? Закрылся у себя в покоях, не вышел к ужину, а у меня сердце было не на месте. Я поднялась и постучала. Мне не ответили. Муж сказал, он спит, но сердце матери-то лучше знает. Я приказала сломать замок, и уже внутри мы обнаружили Роланда. Он лежал на полу в луже собственной крови, синий. Наш лекарь с трудом привёл его в сознание. Он сказал: если бы ещё чуть-чуть, сын мог бы умереть.

Теперь он всё время молчит. Ох, лучше бы он злился. Тогда хотя бы становится понятно, что у него на уме, а так ходит угрюмый, тихий, берёт и крутит в руках ножик для конвертов. Боюсь, как бы однажды не вернуться домой и не увидеть его с этим ножом в груди прямо посередине гостиной. Я ему это сказала, а он ответил: «Ну что ты, мама, какая гостиная?» То есть он даже не стал меня разубеждать, что задумал натворить ужасные дела. Я боюсь, ужасно боюсь. Ты как отец, который, в отличие от моего, любит своих детей, должен меня понять. Прошу, услышь меня! Анна-Марин Элбот. Графиня Алого утёса».

Урбино сложил письмо пополам и озадаченно посмотрел на Керро.

– Из-за этой проклятой тавромахии у ангенорцев совсем мозги набекрень. Представь себе такое у нас в Лагримоне. Положить человеку на порог петушиное перо только потому, что боги решили, что умирать ему ещё рановато и у них на него другие планы, ну? И мы ещё называем себя цивилизованным обществом.

Он взял со стола листок пергамента, окунул перо в чернильницу и быстро вывел на листке ответ: «Конечно, дорогая моя Анна-Марин, пусть твой сын приезжает. Мы что-нибудь придумаем. И я тебя умоляю, какие деньги? Не оскорбляй меня, я не крохобор и не нищий. Твой друг. Граф ты сама знаешь чего. Давай без этих реверансов, мы друг другу не чужие».

Затем свернул записку, запечатал её сургучом и отдал посыльному.

– На. Доставить как можно скорее, – и дополнил просьбу золотой монетой. – А это на сапоги побыстрее, а что останется – дочке на бусы. Так что у нас тут ещё? – он устало вздохнул, глядя на остальные протянутые ему конверты. – И снова счета, – он раскинул на столе веером несколько писем. – О боги, кровопийца Чиро нашёл меня даже в Кантамбрии. Счета, счета. Это?.. Отчёт от Раймунда. Так, это подождёт до вечера. А это что ещё за надушенный кошмар? О, Керро, мальчик мой, посмотри-ка, мои глаза мне не врут? – граф показал ему письмо в мятом конверте с сургучной кляксой.

– Что там? – юноша отложил учебник и придвинулся к отцу. – Письмо барона Апулья? – удивился он.

– Скорее от его сынули. Сам догадайся, от которого из них. Никто из законных сыновей барона не испытывает слабости к использованию необоснованно дорогой бумаги для приглашений на свадьбу в качестве обычных писем, а любовница его старшего бастарда испытывает, – Урбино поднёс конверт к носу и принюхался. – Боги, от конверта действительно даже пахнет каким-то сиропом. Какая пошлость. Интересно, с чего вдруг ему загорелось мне написать?

Граф разрезал конверт.

– «Ваше сиятельство, – вился кудрявый каллиграфический почерк, – с прискорбием сообщаю вам наигрустнейшую новость, которая мрачным саваном скорби накрыла наш дом. Мой премноголюбимейший отец кончил свой путь на земле два дня назад, – о господи, – вследствие лихорадки неизвестного происхождения, коя началась сразу по возвращении его с охоты. Он мучился три дня, и вот его земной путь кончился в могиле наших предков. Мои братья, благодарные мне за службу моему отцу в качестве его секретаря, сочли нужным назначить меня главой своего дома и уступили мне право первенства в делах наследства, а посему я и пишу вам эти строки». Премноголюбимейший? Что за варьетешные обороты?

– «Первенства в делах наследства»? Это как? – воскликнул Керро. – Это же… Это же пишет Альмо? Он же бастард. Бастард обошёл законных детей в вопросе наследования? Но это же не по закону!

– У меня возникает не меньше вопросов, сынок, – согласился с его недоумением граф.

– Ничего не понимаю.

Граф продолжил читать:

– «И как глава своего дома я считаю нужным сообщить вам следующие новости, а именно то, что я получил предложение всяческой поддержки от действительно обеспокоенной проблемой равных прав графини Шеноя Виттории-Лары Аларкон в вопросе ведения своих дел, как заручились её поддержкой внебрачные дети и моих ближайших соседей». Так.

Отец и сын переглянулись.

– «Со своей стороны уведомляю вас, премногоуважаемый граф Урбино, что я испытываю бескрайнее восхищение премногоуважаемой графиней, которая повлияла на узаконивание прав незаконнорождённых детей наравне с детьми наших отцов, рождённых в браке, чего мы добивались от вас долгое время, но, несмотря на всяческие старания добиться правосудия, получали от вас ответ отрицательного характера с ссылкой на законодательство Лагримоны. Из всего вышенаписанного следует, что, ввиду новых обстоятельств, мы, бароны Апулья, Барди и Личчи уведомляем вас о том, что отныне наши земли близ замков Сансони, Кайна и Лоэрра выходят из состава Лагримоны и становятся обособленными владениями северной части Шеноя, которые отныне подчиняются законам Шеноя и уплачивают налоги в его казну. С премногоуважением, барон Альмо Апулья». Это что это такое я только что прочитал? – морщинистое лицо старого графа стало багровым. – О чём это тут понаписало эта премногокозлейшее баронейшество?

Керро молча перечитывал послание.

– Нет, вы только подумайте! – распалялся граф. – Проклятая Аларкониха выполнила свою угрозу! Уму непостижимо!! Оттяпала у Лагримоны весь юг и даже не удосужилась сообщить мне об этом сама! Весь юг, Керро! Весь! Это же треть наших доходов. Вот так просто взяла и отгрызла!

– Отец, может быть, нам стоит с ними переговорить? С бароном Альмо и остальными?

– Да какой он, к чертям, барон? – закричал граф, со злостью выхватив конверт у сына, бросив на землю и наступив на него ногой. – Выскочка! Подлый выскочка! Тело его отца ещё не остыло, а он уже, видите, сам себя нарёк бароном! И вензель сочинил! Подвинул своих братьев, как мебель! Ты думаешь, они сами вот так просто решили уменьшить своё наследство и уступили ему замок с землёй? Бастарду? Чудо, если Джероламо и Марко ещё живы, а не гниют в могилах рядом с отцом. Ты представляешь, что теперь начнётся в Лагримоне? Теперь все бастарды потребуют себе равную долю наследства своих отцов, угрожая тем, что также покинут Лагримону и примкнут к Шеною, я уже молчу о возможных случаях физического устранения конкурентов!

– Я не буду требовать равных прав с братом, – поспешил заверить отца Керро.

– Проблема не в тебе, мой мальчик. В тебе я уверен. Я не уверен в других. О боги, теперь Лагримона утонет в крови! Земля моих предков превратится во второй Гирифор, а Серый Камень разорят, как Ровенну! Нам срочно нужно созвать совет. Срочно!

– Сколько мне будет стоить наём вашей армии с главнокомандующим? – спросил граф Урбино, заложив руки за спину и посмотрев на Эрнана Монтонари так, будто от его ответа зависела его жизнь что, в общем-то, вполне соответствовало истине. – Сразу поясню, поднятый вопрос для меня достаточно серьёзен. Я бы даже сказал, сверхсерьёзен, поэтому скупиться я не намерен. Виттория, мать её, Лара, откровенно скажем, объявила мне войну за нежелание преклонить колено перед Ложным королём, как я и боялся, и теперь Лагримона оказалась на грани катастрофы. И эту проблему надо решать.

– Будет вам, граф, – Сальвадор жестом пригласил его всё-таки присесть за стол, и на этот раз старик послушался. – Неужели вы думаете, Альмо наймёт войска и пойдёт воевать с вами за графиню Шеноя? В самом деле. Он изнеженный нарцисс, а не воин.

– В том и проблема, что он нарцисс, и нарцисс туповатый, но которому теперь в руки попала власть, – поспешил заверить Сальвадора Урбино и почти залпом осушил поднесённый Золотой Росой кубок вина. – Да он теперь у Паучихи с руки есть будет в благодарность. А даже если и не пойдёт войной на меня, и что? Земли у Сансони, Кайны и Лоэрры всегда принадлежали Лагримоне, и я не намерен их разбазаривать бастардам. Сейчас я потерял три замка, а через неделю могу такими темпами потерять и остальные. Это вообще как, нормально? Это очень опасный прецедент, Сальвадор. Даже три прецедента! Моя Лагримона – это вам не ваша сонная Кантамбрия. Законы у нас другие и люди тоже. И, как бы мне ни хотелось что-то исправить в нашем законодательстве, Верховный суд даже мне не разрешил этого сделать ради моего Керро. А теперь, оказывается, и суд не нужен. Надо было просто какой-то прошмандовке залезть со своим уставом в чужой монастырь, и всё. Причём этот кретин Апулья искренне поверил, что эту тварь волнует неравенство в обществе. А Виктория ну точно ночь не спит, думает: «Как же там ущемлённые в правах бастарды Лагримоны?» А она просто хотела насолить мне, как я и пророчил недавно, и своего она добилась. А о дочери своей она, интересно, подумала? Вот посмотрите, она уже написала Флорестелле письмо с приказом вернуться в Виа-де Маривет, подальше от опальной семейки.

– Нет! – будто испугался Керро и вскочил со своего места, но потом быстро понял, насколько глупо выглядит его порыв, и сел. – В смысле, брат этого не допустит. Если Флорестелла уедет из Серого Камня, это же будет означать развод.

– Будет-будет, – подтвердил его опасения граф. – Так что, Эрнан? Я бы хотел услышать ваши условия. Мне нужна ваша армия, чтобы выступить против Паучихи и указать ей её место! Больше мне просить некого. Эрнан?

Граф Монтонари сидел в откидном кресле под шёлковым покрывалом, которое скрывало отставленную на пуфик здоровую ногу. На месте ампутированной под покрывалом угадывался провал. Рядом с его креслом стоял филигранно исполненный лучшим кузнецом Кантамбрии железный сапог. Наколенная гильза для культи изнутри была выложена мягким материалом, чтобы не травмировать кожу при ношении.

Несмотря на мастерство выполненной работы, которая позволяла во время использования протеза не чувствовать разницы с настоящей ногой при ходьбе, Эрнан редко его надевал, а если жене и удавалось уговорить его им воспользоваться, то Эрнан чаще ограничивался проходом по спальне в обе стороны, после чего возвращался в кресло, угрюмо молчал и смотрел в окно.

После операции прошло несколько недель, и разрезы на ноге уже почти зажили, оставив несколько розоватых полос, которые скоро превратятся в шрамы. Инфекция больше не травила упрямого графа, но поведение его… поведение его говорило о том, что урон его психике был нанесен куда более сокрушительный, чем физическому состоянию.

Эрнан отвернулся от окна и указал Росе принести ему кубок, принял его и стал медленно пить. Все ждали ответа. Закончив с кубком, Эрнан так же, молча, отдал его Росе и снова устремил равнодушный взгляд в окно.

– Полагаю, это значит согласие? – не знал, что думать, граф и вопросительно воззрился на Сальвадора. – Ну, вы хоть помогите. И прошу, Сальвадор, войдите же в моё положение. Я в тупике.

Сальвадор не хотел соглашаться.

– Думаю, если было бы иначе, вам бы дали знать.

– Хорошо, – почувствовал облегчение граф. – Благодарю. Но как насчёт суммы? По молчанию я не могу понять, сколько мне готовить денег и на сколько солдат я могу рассчитывать.

Мужчины снова посмотрели на Эрнана, но снова столкнулись с глухой стеной, за которой тот пребывал с самого начала совета.

– Что ж? – Сальвадор решил отставить в сторону личные интересы и размышления и взять инициативу в свои руки, тем более что, к своему разочарованию, он действительно вошёл в положение графа Урбино. – Предположу, мой брат не будет против, если я возьму на себя роль его поверенного в данном вопросе, тем более что официально мы с вами обсуждаем налог на сахар в следующем году. Думаю, будет справедливо, если Кантамбрия предоставит Лагримоне войско численностью, скажем, две тысячи единиц конницы. Оплата услуги по минимальной ставке десять тысяч золотых сибров плюс содержание.

– Ничего не имею против, – не раздумывая ответил граф.

– Отдельно пехота – пятьсот человек. Три тысячи плюс содержание.

– Согласен.

– И вам где-то надо будет их всех держать. Казармы.

– Это я организую, были бы люди.

– И главнокомандующие.

– А их до сих пор не подыскали?

– Отчасти, – успокоил настроенного решительно графа казначей. – У пехоты и двух частей конников есть командиры, все с опытом, а у одной части конной гвардии уже нет.

– Как нет? – Урбино не понял, к чему клонит казначей. – Куда же он делся?

– Скажем так, проявил излишнее усердие в воспитании своего коня. Животное сей пыл не оценило и лягнуло его прямо в голову. Похоронили за городом.

– Какая неприятность. И что? Неужели его совсем некому заменить?

– Его ближайшие помощники погибли ещё в битве за Паденброг.

– Что ж ты будешь делать? И как быть?

– Я могу командовать, – снова предложил свою кандидатуру Керро, в нетерпении заёрзав на стуле и на всякий случай подняв, как прилежный школьник, руку.

Мужчины скептически посмотрели на юношу.

– Ты снова начинаешь старую песню? – ощерился старик. – Нет. И точка. Сальвадор, как мы можем решить эту проблему с наймом? Что вы посоветуете? Может быть, обратиться к Пелегру, пока это не сделала Паучиха?

Сальвадор уже собрался ответить, как его снова прервали.

– Но я правда могу, – глаза Керро загорелись какой-то болезненной надеждой. – Я сижу в седле, владею мечом.

Граф вздохнул.

– Мальчик мой, пригони-ка лучше служанок с веерами – тут невыносимо душно, вот и ты перегрелся.

– Никуда я не пойду! – воскликнул юноша и встал. – Отец, ты не понимаешь!

– Я всё прекрасно понимаю! – прикрикнул на непокорного Урбино. – Только я не собираюсь отправлять своего сына на войну.

– Ты говоришь так, будто я малолетний, а в Ангеноре в моём возрасте становятся кирасирами!

– Или ложатся в могилу. Керро, прошу тебя, сядь! Мне неудобно смотреть на тебя снизу вверх.

– Нет, не сяду! Не сяду!

– Что за гонор, вы только посмотрите, Сальвадор! Никакой управы на него не найти.

– Как не было возможным её найти и на вас, когда вы были в его возрасте? Полагаю, – догадался казначей, и по его серому лицу скользнула тень улыбки.

– Прошу, давайте без сарказма, мой друг.

– Прошу меня простить, – извинился Сальвадор. – Просто я уже который раз замечаю схожесть вашего с сыном поведения. Жесты, мимика. Предполагаю, вы в молодости тоже не мечтали прожить жизнь в душных кабинетах?

– Отец, я хочу сделать что-то достойное, – ухватился за соломинку Керро. – Нужное, а не сидеть всю жизнь в конуре без окон, сводя чей-то проклятый дебет и кредит.

– То есть работа казначея недостойная и никому не нужная, по-твоему? – насупился граф. – Ну, ничего себе заявление, я вам скажу. Сальвадор, прошу, раскройте моему дурачку глаза.

– Не в этом дело, отец! – напирал юноша. – Я ненавижу Коллегию, и я буду ужасным казначеем!

– У тебя прекрасные оценки.

– Их мне ставят их-за того, что я твой сын. А во время последнего экзамена меня и это не спасло. Мне поставили пересдачу через два месяца. Ты же сам знаешь.

– Подумаешь? – пожал плечами граф. – Статистику никто не сдаёт с первого раза. Подготовься лучше, и ты всё сдашь.

– И не подумаю, – заявил Керро, подбоченившись для пущего эффекта.

– Друг мой, прошу, уймите своего будущего коллегу, – граф обратился к казначею в поисках поддержки, – иначе своим благородным, но совершенно глупым юношеским пылом он подожжёт под собой ковёр.

– Не уверен, что хочу вмешиваться в ваши семейные отношения, – Сальвадор предпочёл капитулировать.

– А вы вмешайтесь, – настаивал старик, – я разрешаю, иначе этот благородный рыцарь в сияющих доспехах уже завтра отправится штурмовать замок придурка Апульи, откуда его и обстреляют горящими стрелами.

– Отец, я же не дурак.

– Ты мой сын, – Урбино жестом заставил Керро замолчать. – Любимый сын. Дитя женщины, которую я полюбил и по которой я скучаю до сих пор. Я никогда не воевал и не собираюсь хоронить тебя, вспоротого каким-нибудь маньяком типа Ночной Гарпии, если от тебя вообще что-то останется после Огня Теабрана.

– У Паучихи, насколько мне известно, нет Огня, – уточнил Сальвадор. – Алмекий отказался его продавать, как и формулу, и король его поддержал. Никто не может дать гарантию, что у покупателя руки не окажутся кривыми и он не сожжёт всё в округе из-за собственной безалаберности.

– Не суть, – отмахнулся граф. – Ну, хорошо. Хорошо, допустим, я соглашусь – гипотетически. Скажу: «Твоя взяла, сын – иди командуй конницей». Но ты сам подумай: мальчишка-бастард – командир отряда Лагримоны. Нет, где это такое видано?! Тебя не будет слушать ни одна даже самая паршивая кляча. Я уже не говорю о солдатах. Да и какой из тебя командир? Командир армии! Ты даже в школе старостой не был.

– А я смогу, – заверил его Керро, не видящий никаких существенных преград между собой и своей целью. – Вот увидишь! Дай мне только шанс!

– Поразительная решимость, – граф одновременно восхитился уверенностью в себе сына и осознал, что скорее расшибёт себе о неё лоб, чем сможет его разубедить. – Достойная или великого полководца, или дурака.

– Я не дурак.

– Но и не полководец.

– Я научусь. Рядом со мной будут опытные командиры, а я всё хватаю на лету! Я обязательно всему научусь! О, узнаю твой взгляд, ты всё ещё сомневаешься во мне. Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты остался жив. Вот чего!

– А чего хочу я?

Вопрос сына поставил его отца в тупик.

– Вот, отец, тебя никогда это не интересовало. Да, ты хотел сделать как лучше для меня, и я тебе благодарен. Но твои благородные суждения диктовали законы Лагримоны, а их больше нет. Виттория-Лара поставила всё с ног на голову, и мы обязаны поступать так, как от нас этого требуют обстоятельства. А требуют они бороться за свои земли, и я чувствую, что это мой долг как сына хозяина этих земель. Так делали всегда, и так оно должно быть. И я готов.

Вдруг их дискуссию прервал неприятный сдавленный смех. Смеялся Эрнан Монтонари, и от его вида всем троим свидетелям стало жутко. Они замолчали. Переглянулись.

– Я не могу доверить армию чужаку, – смех прервался так же неожиданно, как и начался.

Молчание затянулось. Керро сник и насупился.

– А при чём тут это? – не понял Урбино. – Я же нанимаю вашу армию. Это обычная практика. При чём тут свои и чужаки? Сальвадор, вы понимаете?

Казначей отрицательно повертел головой.

– Чихал я на ваши деньги за наём, – Эрнан зажмурился как от сильной головной боли, и потёр пальцами зажмуренные глаза. – Денег у меня полно, а остального нет. – Яркие глаза сумасшедшего вдруг уставились на Керро. – Разорви их. Разорви пополам. Бастардов, их семейки – всех сожги вместе с их замками до последнего кирпича, так, чтобы те, кому надо, поняли, с кем связались.

Юноша замешкался.

– То есть вы… вы даёте мне армию? – неуверенно уточнил он, опасаясь, что истолковал приказ графа неверно.

– Нет, я послушен закону, – ответил Монтонари. – Я не дам армию бастарду графа Лагримоны. Но я дам армию мужу моей дочери.

Глава 34 Сжечь ведьму!

К казни Гезы всё было готово.

Бен не спал всю ночь. Он напивался в таверне Нижнего города «Рыжая кляча» и смотрел на маленький декоративный золотой ключ со вставками из альмандина и бриллиантов, который ему ночью перед повешением Инто сунул в руку камергер в качестве подкупа.

Честно говоря, Бен и без его просьбы подрезал бы верёвку виселицы, но ключ всё-таки взял. Теперь эта блестящая вещица жгла ему руки, как уголь из печки, и ему хотелось от неё поскорее избавиться, как вору охота скорее сбыть украденное, которое, по непонятному стечению обстоятельств, стало приносить ему одни неприятности.

Никаких несчастий ключ камергера палачу пока ещё не принёс, но владение им царапалось в душе заплечных дел мастера весьма гадким ощущением владения не своим. Он и сейчас, стоя у огромного кострища посередине Агерат, мял его в кармане, будто это действие, как заклинание, могло усмирить всё более и более приходящую в осатанение толпу, выражающую своё несогласие с предстоящим сожжением колдуньи-эллари всеми доступными ей способами: от воплей и демонстрации палачу голых задниц до матерщины.

Внезапно кто-то кинул в палача камень, но промахнулся. Следом, как град, в его сторону посыпались гнилые картофелины, яблочные огрызки и куриные косточки. На секунду Бен заволновался, что беснующаяся толпа прорвёт-таки ограждение из солдат и растерзает его за выполнение им его работы, которую он и сам выполнять не очень-то и хотел, но Молчащие быстро спугнули бунтарей дубинками и вернулись на свои места. Толпа не унималась, то тут, то там снова звучали требования вспомнить о «праве Иинмарин», будто это как-то зависело от воли палача. Бен печально вздохнул.

И поди ж ты, как назло, ничего нельзя было «покумекать», чтобы это самое право неубиваемой эллари снова вступило в силу, как ему вчера предлагали на кухне слуги, протягивая мешочек с собранными по миру серебряными крефами в качестве взятки. Прелат лично похлопотал, чтобы ведьма была сожжена на глазах тысяч свидетелей, а не во дворе Туренсворда за темницей. Даже привезти её должны будут на кострище без традиционного мешка на голове, чтобы никто в тюрьме не изловчился подменить чаровку на какую-нибудь бездомную, заплутавшую впотьмах под мостом, как это раньше бывало. Нет, хитрый святоша сам распорядился, чтобы с ведьмы не спускали глаз и довезли от замка к месту казни, так, чтобы видели все, что она – это она, а не кто-то другой, пресекая тем самым и распространение всевозможных слухов о чудесном спасении в будущем.

Однако рвение Буккапекки очистить город от опасных, по его мнению, а, следовательно, и по мнению всей церкви, еретиков не разделяли очень многие.

Неспокойно было в Паденброге в последние дни. С каждым днём, что приближал час сожжения, внутри стен города королей нарастали волнения. Ночью накануне казни кто-то разорил сложенные дрова для костра и разбил о брусчатку водружённую на конец столба, к которому на следующий день привяжут осуждённую, звезду Единого Бога. Ясное дело, постарались почитатели богов Норинат, но виновников акта вандализма найти так и не удалось, а костёр восстановили явно быстрее, чем они на это рассчитывали.

Защищали Гезу и некоторые сторонники Единого Бога.

Например, отец Ноэ вместе с Альфредом пару раз пытался уговорить настаивавшего на казни прелата от неё отказаться, но, потерпев неудачу, отправился к королеве и советнику.

Хотя королева Иммеле и сэр Виллем также не особенно жаловали старые религиозные культы, в силу того, что ритуалы в честь старых богов они считали диковатыми для просвещённого века, но всё же сошлись со священником и его служкой во мнении, что сжигать на костре – не менее безумная вещь, чем резать в честь Хакона коней, и поддержали их во время визита к Теабрану. Однако и с их поддержкой Ноэ и Альфред битву за Гезу проиграли. Король оказался в своём решении непреклонен, как и прелат.

– Тогда сжигай её без нашего участия! – прикрикнула на мужа королева, демонстративно сев за туалетный столик и взяв советника за руку, тем самым показывая, что спускаться к карете и следовать на площадь Теабран будет без них.

Король стиснул челюсти.

– Как пожелаешь, – с ноткой обиды ответил он и, развернувшись на каблуках, в сопровождении свиты удалился.

Теабран вообще с самого утра пребывал в несколько неуместно, с её точки зрения, приподнятом настроении, и неприятная сцена, хоть и обидела её, отнюдь не омрачила его общий позитивный настрой. Ушлые придворные даже успели пустить по замку слух, что Теабран вот-вот заполучит прозвище Инквизитор, искренне полагая, что его величество пребывало в хорошем расположении духа исключительно из-за желания быстрее превратить эллари в кучку серого пепла. И они были правы. Но только отчасти. Ограниченность масштабов их мышления и весьма скудный, несмотря на жизнь в роскоши, а порой и благодаря ей, жизненный и эмоциональный опыт не позволяли им и предположить, что Теабрану может не терпеться поскорее начать казнь по причине совсем иного рода.

После несостоявшегося повешения мальчика-конюха, куда король вёл себя, как быка ведут на заклание, после того как верёвка внезапно порвалась, а люди начали требовать исключения смерти по «праву Иинмарин», Теабран испытал невероятное по своей мощи и доселе подзабытое чувство настоящего облегчения.

Он был по-настоящему доволен, что жуткая казнь, которую он же сам и инициировал, поставленный в тупик глупым поступком мальчишки и законами Ангенора, не состоялась, и на радостях залпом осушил бутыль сидра, едва вернувшись в замок. Но ещё больше он был рад тому, что благодаря этому происшествию он стал в глазах многих горожан, а также жены, даже героем.

Честно говоря, роль милующего короля ему понравилась гораздо больше навязываемой ему роли короля карающего. И именно по этой причине сегодня с самого рассвета он в ожидании нужного часа постоянно поглядывал на подаренную Витторией-Ларой клепсидру, сгорая от нетерпения как можно скорее приехать к костру, чтобы снова по просьбе людей (а она точно будет, и ещё какая, судя по диким воплям, доносящимся со стороны Агерат) проявить милосердие и отпустить наглую ведьму.

Да, она его пугала, как пугает всё непонятное, и была весьма неприятна ему сама по себе, как и назойливый прелат, настаивающий на убийстве, но всё же король в Ангеноре был всего один и у него имелось право миловать кого и когда он захочет, если на то было юридическое обоснование, о котором он тоже позаботится, если эллари… Но об этом потом. Жена и сэр Виллем пусть пока думают, что он плохой и жаждет крови. Жаль, конечно, что они не увидят акта его доброты, но они о нём обязательно узнают, в этом Теабран тоже нисколько не сомневался.

Шум на площади стоял несусветный, как на каком-то базаре, и, вопреки ожиданию отца Буккапекки, который ехал в той же карете, что и король, это были отнюдь не возгласы ликования, возвещающие о радости, что скоро проклятая чародейка покинет сей мир позорнейшим из способов, и потому он не смотрел в окно, делая вид, что погружён в глубокую молитву. Теабран под стать ему тоже делал вид, будто верит, что тот молится, и не мешал, предвкушая грядущие события.

Какой же мерзкий человек сидел сейчас напротив него. И с каждым днём Теабрану удавалось скрывать приступы тошноты, подкатывающие ему к горлу в присутствии прелата, всё с большим и большим трудом. Порой он даже опасался, что когда-нибудь его опыта сдерживать рвотные позывы не хватит и его стошнит прямиком на сутану отца Симоне, расшитую даже богаче, чем его собственный королевский кафтан.

Гадкий заговорщик, который втёрся в доверие его матери и маразматички Улиссы и теперь чужой рукой суёт горящую палку прямиком в осиное гнездо.

Накануне Теабран ради любопытства даже задал ему казавшийся логичным вопрос: неужели отец Симоне действительно верит, что, казнив ведьму, он расположит тем самым горожан к королю? На что тот посмотрел на Теабрана поверх очков и ответил, что вера тут совершенно ни при чём, это дело Церкви. И пока Теабран обдумывал взаимоисключающий смысл услышанного, дополнил свой пассаж не менее эффектным продолжением: дескать, мнение тёмных староверов короля вообще-то не должно интересовать, потому как у него есть армия, которая быстро покажет особенно несогласным и голосистым их место в новом Ангеноре. А если кто-то (и без намёков было понятно, кто) боится религиозных войн на этой почве – пусть посмотрит на армию Молчащих и Огненосцев и сравнит их со скудными рядами дикарей с бокставами ложных богов, и его страхи сразу уйдут.

Однако страхи никуда не уходили. Теабран предпочитал стать для ангенорцев любимым королём, чем тем, кем потом будут пугать маленьких детей. Впрочем, эти мысли Буккапекки также не считались серьёзным поводом менять свою политику. В конце концов, если король боялся прослыть убийцей, отец Симоне обещал лично подписать ему индульгенцию, и тогда король гарантированно уйдёт в тот мир чистым человеком, и даже не братоубийцей.

Индульгенция, конечно, дело хорошее, но отчего-то Теабрана не покидала уверенность, что эта бумажка не согреет его зимней ночью, когда Иммеле окончательно перестанет с ним разговаривать после очередной казни того, в кого бульдогом вцепится монсеньор.

Чем ближе становилась площадь, тем невероятнее становился шум и громче проклятия. Раздался глухой, но сильный стук – в карету короля снова что-то полетело. Теабран носил корону всего ничего, а его уже дважды закидали отбросами. Хорошее начало, ничего не скажешь. Оставалось надеяться, что на этот раз это был не навоз. Впрочем, не страшно. Чем больше недовольство, тем сильнее будет облегчение.

Наконец, они приехали. Прежде, чем выйти из кареты, Теабран сжал ручку дверцы, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Приток в мозг кислорода создал ощущение лёгкого успокоения. Он вышел, прелат тоже.

На их удачу, никто не стал кидать в их сторону ни картофель, ни гнилые помидоры, и король спокойно прошёл вперёд – но не к помосту в стороне, куда сразу последовал прелат, попутно благословляя тех, кто тянул к нему руки и молил направить его святой взор на себя, а к костру.

– Ваше величество? – всполошился Бен и поклонился, увидев короля возле себя. Теабран жестом приказал ему прекратить раболепно биться головой о брусчатку.

– Хватит.

Буккапекки бросил на его величество вопросительный взгляд, но Теабран лишь по-солдатски выпрямил спину и остался стоять там, где стоял, давая понять, что нет, он не ошибся местом своего нахождения и менять локацию не намерен.

Конечно же, люди сразу зашептались, начали перемигиваться, кивать на короля, не совсем понимая, что происходит. Теабран же, весь сдержанный и сосредоточенный на некоем процессе, который весьма бурно происходил у него в голове, ждал, глядя на дорогу, по которой должны были привезти Гезу. И совсем скоро она появилась, с вырезанной на лбу перевёрнутой руной Хела и табличкой на шее с накарябанной надписью «Грязь мира сего».

Эллари всего раз остановилась, когда её спустили с телеги и повели к костру. Замедлила шаг, сглотнула, но сжала кулаки и покорно зашагала к месту своей казни. Геза совсем не выглядела так, будто отсидела в темнице несколько недель и готовилась к смерти. Ни паники, ни попыток сбежать, какие часто предпринимали на его глазах преступники на Валеворе, когда их везли к щебенице, ни потерянного взгляда, скачущего по лицам стоящих вдоль дороги в поисках спасения. Она только выглядела сильно уставшей и измождённой, почти прозрачной от худобы, как дым, была грязной, и в глазах её при взгляде на огромный пучок сухих веток костра мелькнула лишь тень мгновенного испуга.

Какие-то размалёванные бокставами бабы в балахонах, стоящие подле стиснутого напирающей толпой отца Ноэ, начали бросать ей под ноги лепестки белых франжипани и красных гвоздик.

– Atto ni en ti pas! – прокричала одна из женщин грубым, истеричным голосом и сплела пальцы на выставленной вперёд руке в непонятном Теабрану знаке.

– Atto ni en ti pas! – повторили другие. Даже отсюда было видно, как прелат на сие проявление старого культа трагически закатил глаза и покачал головой.

Возничий подвёл Гезу к ступенькам, по которым приговорённая и палач должны были подняться на костёр, и, стянув шапку с лысой головы, поклонился королю.

Пока глашатай, в чьих поросячьих глазках читалось ничем не прикрытое презрение к колдунье, прокрикиваясь сквозь оглушительные вопли и требования помилования, зачитывал официальный приговор, Геза смотрела в небо и что-то шептала. Теабран вслушался, но пришёл к выводу, что это был не ангенорский, что его совсем не удивило. Может быть, хотела проклясть их всех напоследок?

Нет, не хотела.

Глашатай кончил и кивнул Бену:

– Давай-давай. Пора поджарить белоглазую.

Теабран не стал дожидаться, пока глашатай добавит ещё пару выразительных сравнений, чтобы унизить эллари.

– Тихо, – очень спокойно, по крайней мере насколько мог, произнёс он и поднял руку. Глашатай послушно заткнулся, толпа – не очень, но королю это было и не нужно. Он знал, что скоро всё замолчат.

– Подойди, – обратился Теабран к ведьме. Она подошла.

– Король, – она упорно отказывалась обращаться к нему, как следовало по титулу, и, конечно же, и не подумала поклониться.

– Геза.

Он встал к ней почти вплотную.

– Тебе осталось жить всего несколько минут.

– Увы.

– Но в твоих силах сделать так, чтобы я помиловал тебя.

Ведьма молча глядела на него своим пронизывающим серебряным взглядом.

– Что скажешь? – Теабран решил прервать затянувшуюся паузу.

– Скажу, что это даже не в твоих силах.

Король немного растерялся, но быстро вернул себе самообладание.

– Отчего же, изволь узнать? Кто, как не король, имеет власть казнить и миловать?

– Ты совершенно правильно заметил, король имеет власть, – подтвердила эллари.

– То есть я, по-твоему, не король и власти не имею? – оскорбился Теабран, на секунду усомнившись в своём решении простить нахалку, но решительно отмёл сомнения.

– Ты и сам это знаешь.

Теабран задохнулся от её наглости.

– Мне кажется, сейчас твоё хамство не совсем уместно.

– Думаю, человеку, который через минуту расстанется с жизнью, можно позволить себе немного грубости. Я ничего не теряю.

И всё же она боялась. Теабран заметил, как дрожали её плечи.

– Вот так? Чтобы ты знала, Геза, вообще-то я не должен был приходить сюда, но я пришёл. Посчитал, что так будет правильно. А всё потому, что я считаю, я считаю, – он подчеркнул, – что у всех должно иметься право на помилование. Если хочешь, я решил начать вести именно такую политику. И потому я готов помиловать тебя и отпустить, несмотря на твоё оскорбление и мрачные пророчества, если, конечно, ты раскаешься в них и попросишь прощения.

Геза вдруг нахмурилась, будто сказанное им не совпадало с тем, что она ожидала услышать.

– Я не кровожадный убийца, что бы обо мне не говорили, Геза, – продолжил Теабран, воспользовавшись её замешательством. – И я рад, что верёвка того мальчишки оборвалась, а я получил возможность отпустить его на волю, пусть и после более серьёзного преступления, чем твоё. Тебе, конечно же, обо всём известно, не так ли?

Геза молча покивала.

– Знаю, ты можешь подумать, что я трус. Что я не достоин носить фамилию своего отца и зваться Роксбургом, что я, как тут меня называют, Ложный король, что я никто, выскочка, живущий под каблуком у своей матери. Заверяю тебя, это не так.

Геза молчала.

– Да, я вырос в глуши, но меня воспитывали с осознанием того, кто я и что в этом мире есть моё, но я не всегда слушал своих учителей, особенно в той части, что касалась насильственного пути достижения власти. Я не желал того, что случилось в Негерде, это правда. Я не желаю никому смерти вообще. Я даже не желаю смерти тебе, хотя обязан, как внушает мне прелат. Так что? Ты выскажешь раскаяние?

Чародейка продолжала молчать и внимательно наблюдать, как меняется лицо Теабрана: от уверенного – в сильно озадаченное, а потом и вовсе в растерянное.

– Ну что же ты молчишь? – начал терять над собой контроль Теабран, видя, как его благородный план летит к чертям. – Я спрашиваю тебя напрямую! Раскайся, и я тебя отпущу. Бога ради, глупая ты альбиноска, скажи хоть слово – мне нужен повод задействовать законы, чтобы к твоему помилованию никто не придрался. Ну?! Хотя бы просто открой рот!..

Взгляд Гезы изменился и стал отсутствующим, будто она увидела в пространстве, зримом только ей, нечто, не предназначенное остальным.

– Мне не указ рыбак, на которого напялили корону, – прошептали её губы.

– Что-что?.. – он не поверил своим ушам и отступил. Взгляд мгновенно выхватил из толпы лицо отца Ноэ, а грудь пробила боль предательства. Горло сжало спазмом. – Что ты сказала?..

Геза сделала медленный шаг и, протянув к Теабрану закованные в кандалы руки, взяла его лицо, нежно, как берут лицо ребёнка, и поднесла губы к его уху. Тёплое дыхание скользнуло по его шее. Он замер. Она заговорила.

Палач и глашатай, всё это время стоявшие чуть позади обоих, бросили друг на друга ничего не понимающие взгляды и попытались услышать хотя бы слово среди шёпота эллари. Внезапно они услышали слабый стон его величества, как если бы его укололи иголкой. Он вздрогнул, руки его с хрустом сжались в кулаки, костяшки побелели.

– Прочь! – взревел король, схватившись за ухо, будто его по нему ударили, и оттолкнул колдунью. Она оступилась о выпавшее из костра полено, но устояла. – Довольно! – снова прокричал король, багровея то ли от ярости, то ли от стыда. – Ни слова!.. Ты! Ни слова больше! Чертовка! Ведьма! Проклинаю! Будь проклята и ты, и всё твоё племя, проклятая ты сука!

Он бросил на Бена пугающий своей решимостью мстительный и беспощадный взгляд.

– Сжечь ведьму! – прошипел король сквозь побелевшие узкие губы. – Сжечь белоглазую! А останки пусть гниют тут, пока их не развеет ветер! Запрещаю хоронить!

И с этими словами широким, как у воина, шагом бросился к карете, хлопнул дверью и быстро исчез.

Толпа взорвалась неистовыми воплями, закричали солдаты, пытаясь сдержать натиск напирающего люда. Досталось и сидящему в богатом резном кресле прелату. Кто-то бросил в его сторону разбитую луковицу и угодил прямо в лицо. Священник возопил, вытирая с щеки луковый сок, будто то была не луковица, а коровье дерьмо, очень грязно, не подобающе людям его профессии, выругался, позвал стражников и приказал вывести себя к замку как можно скорее.

– Выполни свою работу, палач, – спокойно сказала Бену Геза, глядя, как позорно, прячась под солдатскими щитами, убегает в безопасное для своей персоны место монсеньор, и голос её дрогнул. – Время. Я не буду сопротивляться.

Бен стоял, как виноватый, оглянулся на толпу людей с перекошенными рожами, которые глядели на него, рвались к нему, тянули руки…

– Они меня разорвут, – промямлил он и снова вспомнил о ключе, который, он как чувствовал, рано или поздно притянет к нему неудачу.

Видя его нерешительность, колдунья положила свою прозрачную руку ему на предплечье.

– Давай, – сказала она. – Не бойся, я тебя не виню. Я никого не виню. А ключ не продавай – он не твой. Отдай первому, кого увидишь.

Бен оторопело посмотрел на ведьму.

– Как?

Она развернулась и сама взошла на свой костёр. Палач последовал за ней, завёл её руки за столб и крепко перевязал верёвкой.

– Так не больно? – задал он абсолютно глупый вопрос. – Вы уж простите, что так, – извинился он, затянув последний узел.

– Иди.

Поднялся ветер. Несильный, но морозный, как зимой, неся с собой пронизывающую до костей стужу. Бен увидел, как Геза вдруг глубоко и отрывисто задышала, хватая ртом воздух.

– Поджигай скорее. Ну же! – её взгляд со злобой вперился в растерянное лицо палача. Он уже стоял внизу и сжимал в руке длинный горящий факел, который ему поднёс слуга, но медлил, не решаясь сунуть его поглубже внутрь костра.

– Давай!

Но он стоял, как будто его тело превратилось в ледяную глыбу.

– Ну же!

Впервые приговорённый к смерти не умолял его остановиться, а приказывал убить. Бен медлил, толпа уже почти прорвала оцепление, и её шум доносился до его сознания, как через глухую стенку. Огонь трещал, требуя жертву, и плевался.

Вдруг, как из молочного тумана, Бен увидел руку – худую, маленькую и грязную, которая ухватилась за рукоять факела и потянула его на себя. Это была рука ребёнка.

Мальчик. Молчаливый странный служка мясника, который приносил им в Туренсворд телятину из лавки. Огромные, словно неживые голубые дикие глаза смотрели на палача, как смотрело бы насекомое, лишённое разума, но живущее инстинктами.

– Золтан?

Рука палача разжалась сама собой.

Мальчишка взял тяжёлый факел и без малейшего колебания сунул его в костёр, так глубоко, что одна из сухих веток ткнула его замызганную щёку, оставив царапину.

Пламя жадно зализало хворост и щепки, проглотило ворох стружек, хватило о поленья и коряги. Затрещали ветки, сучья, ветер подхватил искры, в небо повалил густой серый дым.

Золтан так же молча, как появился, развернулся, бросил последний взгляд на Гезу и исчез.

Ветки в костре были хорошие, сухие, такие, что разгораются за несколько секунд, да и столб, к которому её привязали, был специально иссушен и полый внутри, из-за чего пламя проглотило худенькое, кричащее от нечеловеческой боли связанное тельце за считанные секунды. Геза вспыхнула, как попавшее в пламя свечи пёрышко, и исчезла в языках пламени за миг. От неё остался только раздирающий душу вопль, который пропал, стих, оборвался в пламени спустя бесконечно долгую минуту… или две… или не кончался вообще, звеня, как отражение, в криках толпы, которая наконец перешла от ругани к решительным действиям. Никто уже не обращал внимание на пламя – толпою овладела жажда убивать. В ход пошли ножи, клевцы, цепные палицы, и казнь одной женщины переросла в бойню.

В тот час, как позже доложили королю, погибло пятеро Огненосцев и сто сорок горожан, которых резали, топтали, били. Ещё семьдесят находились по городским лазаретам, где половина из них уже к утру умрёт. Палачу удалось затеряться в толпе и убежать. Глашатаю тоже – впрочем, одному из вооружённых людей удалось ткнуть его в ногу ножом для мяса, и теперь он сидел в лаборатории Алмекия на перевязке.

Площадь от крови в данный момент отмывали слуги, но успеют окончательно очистить только к следующему утру. Кострище, точнее то, что от него осталось, всё ещё было на месте. Сначала, когда всё улеглось, местные знахарки хотели растащить кусочки сажи и остатки несгоревших веток и костей на обереги, но те женщины с бокставами преградили им путь и сказали, что останки прокляты и принесут лишь смерть. Желающих поживиться артефактами сразу поубавилось, и останки оставили в покое, как и приказал король, запретив захоронение.

– Ваше величество ещё что-нибудь желает? – спросил Корвен, сворачивая свиток с отчётом. Король молчал и продолжал смотреть в окно, что выходило в сторону Агерат. Отсюда же он наблюдал и за дымом от костра.

– Вы давно знаете отца Ноэ? – внезапно повернулся к камергеру Теабран. Он был бледен и будто бы потерян.

– Да, достаточно. А что?

– И что вы можете сказать о нём?

Камергер несколько растерялся. В городе случилась такая жуткая трагедия, при чём тут священник?

– Хороший слушатель, начитан… спокойный, надёжный…

– Надёжный? – широкие брови Теабрана скептически изогнулись. – Надёжный. Ну-ну.

– Что-то случилось? – Корвена смутила неприятная нотка, прозвучавшая в голосе короля.

Его величество не ответил.

– Вы можете идти, – после небольшой паузы произнёс Теабран и, заложив за спину руки, отвернулся обратно к окну. – И позовите мне отца Симоне. У меня к нему разговор.

Глава 35 Дно Змеиной ямы

– А я вам говорю, это идиотская затея. Мы вытащим оттуда ваши обглоданные трупы! Калхас, скажи ты этим придуркам! – побагровел от злости Вальдарих, который ещё утром отказался участвовать в безумии, которое уже полностью овладело разумом Марция и, что хуже всего, заразило ещё и Альвгреда..

Марций мужественно промолчал, продолжая стягивать последние уздечки крепким узлом, и мысленно поставил зарубку на воображаемом дереве – это был уже девятый раз за сегодня, когда Вальдарих назвал их с Альвгредом придурками.

– Я уже говорил, – буркнул Калхас, прокручивая кроличью тушку на самодельном вертеле. – Но у них же горит.

– Мы всё равно это сделаем, – ответил сразу обоим Марций.

– Нет, вы сядете на жопы и останетесь тут! О, как же меня это бесит! – ощерился бывший распорядитель тавромахии. – Я! Преклонил колено перед новым королевичем, слушался его, охранял его тушку во время коронации, служил ему, втирался в доверие к нему и его бабам, тайком с Данкой и Инто тащил вам в темницу кинжалы, рискуя шкурой, между прочим! Поднял бунт, чуть не сгорел в пожаре и, скажите, ради чего? А ради чего твой, Марций, отец погиб в огне, прикрывая твой путь к отступлению во время того же побега? Чтобы вы, двое недоразвитых, встретились в Редколесье и такие: «А почему бы нам не прыгнуть в Змеиную яму?» Действительно, а почему бы и нет?!

– Не вопи. На твои крики солдаты из всех окрестных деревень сбегутся, – Марций отобрал комок уже связанных между собой уздечек, стремён, шнурков и плащей у распорядителя. – И не прыгать мы туда собрались, как бараны, а спуститься. Тебя послушать, Вальдарих, так мы вилкой тычем себе в глаз, не зная, что с ней делать. Вот видишь? – кирасир поднял непонятное изделие, которое они с Альвгредом нарекли верёвкой. – Я туда спущусь. Обвяжусь и спущусь нормально. Мы же не тупые.

– Не тупые, – повторил Вальдарих и отёр вспотевшую от натуги голову. – Калхас, ну вразуми ты его, а? Твой брат в Яму собрался, и это через день, как отца вы своего в огне в Туренсворде потеряли. Это вам не девок в Миртовом доме голых вертеть, а, мать вашу, Змеиная яма!

Калхас что-то прорычал по-эвдонски, продолжая жарить добычу. Рана на его голени от ножа одного из Молчащих под повязками щипала и ныла, занимая его куда больше, чем капризы упёртого в своей идее младшего брата.

– А ты? – Вальдарих ткнул кирасирским жезлом в Рорри Заику. – Ты вот выжил на тавромахии, уцелел в битве за город, отбился от одного отряда рыскающих по Редколесью ищеек Теабрана, от второго, помог отбить обоз с оружием – вот ты бы после этого всего полез в Яму за покойницей?

Рорри перестал чесать за ухом своего быка Камня и задумался.

– Н-ну…

– Ну, вот что за тупая молодёжь пошла, а?! Никакого инстинкта самосохранения!

– Отстань от него, Вальдарих. Я всё равно туда спущусь, – настоял на своём решении Марций. – Мы с Альвгредом всё решили.

– Решатели. О боги!! Тогда хотя бы о матери своей подумай. Актеон, Калхас, ты, Флавия, Иларх – у неё было четверо детей и муж, а теперь останется только Калхас, и всего-то за полгода. Ты понимаешь, что тебя там сожрут?! Войкан! Хорош крутить бижутерию, поди сюда. Ты хоть до него достучись.

Степенный и рассудительный Войкан перестал задумчиво проворачивать на пальце кольцо Ласточки, встрепенулся, собрался и, как и ожидалось, снова проявил свою степенность и рассудительность.

– Согласен, это опасно, Вальдарих, – сказал он, немного поразмыслив, – мы толком не знаем, что его ждёт на дне и хватит ли длины верёвки до него достать. Но он всё равно туда спустится за телом. А ты бы не спустился за телом своей матери или сестры? – он не стал говорить «любимой». – Лучше помочь им с Альвгредом и держать верёвку.

– Всё будет нормально, – заверил Марций помрачневшего распорядителя, проверяя узлы. – Альвгред, готово?

Юноша, будто делая одолжение, угукнул и смотал готовую, странную, собранную из всего, что нашлось под рукой, верёвку вокруг локтя.

– Итого сто пятьдесят примерно, – он зачем-то попробовал верёвку на вес. – Негусто. Думаешь, хватит?

– Хотелось бы верить.

– Отец говорил, там не меньше двухсот.

Марций тоже об этом слышал, а ещё слышал, что в Змеиной яме дна нет вообще.

– Всё равно надо попытаться.

Они сидели у крошечного костерка, который разместили в неглубокой ямке у брошенного Гезой дома под сикомором, и ждали рассвета.

Ночь была прохладная, даже холодная. Редколесье ухало и скрежетало сотнями разнообразных лесных звуков, возвещая беглецам о том, что они никогда не бывают одни. Калхаса, который сдал на эту ночь дежурство, это бесило, потому что бесконечное стрекотание насекомых и птичьи трели мешали ему погрузиться в глубокий сон, которого он и так был лишён долгое время, сидя в засранной темнице Туренсворда, а тут ещё и постоянная нужда оглядываться на мелькающие во тьме тени (вдруг королевская стража?) и вслушиваться в шелест травы (вдруг волки?), от чего не спасут даже меняющиеся каждую ночь дежурные.

После побега прошло слишком мало времени, чтобы рубцы у всех успели затянуться: всюду в палатках из веток и листвы лежали кирасиры, раненые Огненосцами при перехвате оружия. Тех, кто пострадал больше всего, отнесли под крышу. Печь разжигать было нельзя, чтобы не обозначить место своего нахождения. Войкану, Вальдариху и Калхасу досталось меньше всех, Марцию сильно обожгло левую руку, когда он схватился за горящий факел, которым Молчащий собирался ткнуть в лицо брату, Калхас, скорее всего, так и останется хромым, а вот Гаал был плох.

– Ты ж знаешь, Марций, моя прабабка была из ваших – я выживу, – хрипел он, схватившись за руку кирасира, как хватаются за уступ, падая в пропасть. – Вот увидишь – выживу.

Эвдонцу очень хотелось верить, что это не байка и предводитель лучников выкарабкается, но рана на спине, которую Гаал получил, закрыв собой Марция от стрелы, когда они, украв быков, выломали ворота замка и бросились бежать, не внушала особых надежд. Ночью он не мог уснуть и всё время стонал. Сначала ему помога-ли знакомые по запаху или подписанные антисептические мази из трав, которые удалось найти в многочисленных склянках Гезы, но потом и они перестали действовать. Гаал лежал на узкой кровати под покрывалом, бледный, мокрый, дрожащий.

– Заражение крови, – делился своими наблюдениями Вальдарих, наиболее всех из присутствующих сведущий в медицине, потому что часто помогал Гараю латать победивших турдебальдов.

– И сколько ему осталось? – спросил Альвгред, меняя на лбу лучника влажную тряпку, пока тот лежал без сознания.

– Мало.

Ночь была грустной. Все молчали, чувствуя, что сегодня их станет меньше на одного.

– Надо было обойти позади конюшен, – зачем-то корил себя Вальдарих, натачивая срезанную толстую ветку, как копьё. – Ловчие бы не заметили, не устроили бы погоню. Моя вина – привёл хвост.

– Они бы всё равно нас увидели, – уговаривал его Калхас оставить затею без конца посыпать голову пеплом. – Ты не мог знать, что Влахос увеличит охрану по всему дворцу после новостей о казни Гезы.

– Мог, – возразил Вальдарих, слизнув лезвием стружку с такой скоростью, что едва не выронил ксифос. – В городе как узнали, что корольку приспичило поиграть в инквизитора, все как с ума посходили. Две какие-то бабы, служительницы старых культов, но не из эллари, пытались прорваться к королю молить пощады, а когда их не пустили, всех обматерили, так и раз так, камнями кидались, а когда вышли из замка, такой хай подняли – вы б слышали. Король хоть и оказался без мозгов, но, видать, смекнул, что решение ему это может выйти боком. А замок с бычьих загонов снять, сам знаешь, как два пальца, – разозлить быков ещё проще, устроить ещё один пожар… Я должен был догадаться, что Ловчих будет больше. Перенёс бы побег на попозже.

– Будет тебе, Вальдарих, – хлопнул его по плечу Альвгред. – Позже всех вообще могли казнить. Сам говорил, Гаала с его парнями чудом помиловали. Второй раз так бы не повезло. Ты всё правильно сделал.

Но для Вальдариха его слова служили слабым утешением.

– Интересно, почему он нам помог? – вдруг спросил Войкан.

– Кто?

– Алмекий. Когда мы с Калхасом и Марцием крались из камер по коридорам, он там был у поста охраны у двери, говорил с одним из стражников, он нас видел. Я точно помню его взгляд. И стражник его заметил и чуть не обернулся, а Алмекий взял его за локоть и быстро увёл в сторону, показывая какую-то из своих пробирок, и мы смогли пройти.

И это действительно было странно.

Когда к рассвету стражники нет-нет да уснули, остались нести дозор только Марций и Альвгред.

Разговор не клеился, как, впрочем, не клеился он с самого начала, когда беглецы нашли друг друга в лесу. Меж общим ликованием и братанием лишь эти двое, как и до всего, ещё во время битвы за Паденброг, обменялись сдержанным приветствием, коротко кивнув друг другу. Призрак Вечеры, тогда живой, теперь покойной стоял между ними, служа обоим мужчинам мрачным напоминанием о болезненной утрате.

Там, во время битвы у стен Паденброга, когда на кирасиров сверху полилось раскалённое масло, видя, с какой яростью Марций бросился закрыть собой Вечеру, Альвгред вдруг осознал с горькой для себя очевидностью, что связывало этих двух людей. Рейес защищал его жену не как кирасир – свою принцессу, он защищал её, как мужчина защищает свою женщину. И всё внезапно встало на свои места. Их частые беседы, то, как после изгнания в долину Марций чаще других кирасиров вызывался сопровождать торговые обозы Вильхейма, их переглядки, «Валамар»… Охваченный ревностью и страдающий от уязвлённого честолюбия юноша не мог простить себе свою же наивность.

Альвгреда томила самая настоящая зависть к сопернику, не видящая после гибели жены иного выхода, чем подчёркнутое его игнорирование, а Марций мучился чувством вины, хотя причин к тому толком и не было.

Они заговорили лишь однажды, когда Марций подошёл к юному вдовцу и сказал, что хочет поднять тело Вечеры и похоронить как подобает.

– Неправильно оставлять её там. А раз мы все тут, почему не попытаться?

– Я уже пытался, – ответил Альвгред, пряча глаза и делая вид, что его вовсе не задевает внимание эвдонца к покойной. – Там слишком глубоко – нам не хватило верёвок. И эти пасти змей – я видел их в темноте. Они блестели в свете факела так, что их было видно даже с большого расстояния. Там сотни змей, тысячи. Если Вечера и упала на них сверху, поверь, от неё уже и костей не осталось.

– А я попробую. Я обещал ещё в темнице. И мы привели коней, быков – возьмём и их уздечки – такой длины верёвки вполне может хватить. Опять же плащи Огненосцев, которых вы до нас перебили…

– С чего вдруг такой интерес к моей жене? – вдруг подала голос ревность и обида Альвгреда, прорвавшаяся, как нагноившийся фурункул. Сказал он это громко.

– Тише, – Марций остался спокоен. – Ты всех разбудишь.

Он огляделся. Его Дым поднял рогатую голову, сонно моргнул и сразу вернул её обратно, Лис Альвгреда, как и другие уцелевшие быки, даже не шевельнулся, из людей только Войкан поёрзал на своём плаще, но не проснулся.

Сын легата хмыкнул, и лицо его приобрело выражение детской надменности.

– Вечера была моей женой вообще-то, и мне решать, что с ней делать.

– Альвгред, прекрати.

– Моей женой, – подчеркнул юный кирасир. – Но я прекрасно знаю, что ты мечтал забраться ей под юбку.

Марций легко, но очень больно и оттого доходчиво шлёпнул Альвгреда по губам. Тот схватился за ушиб, проскулил, но понял смысл.

– За языком следи. Да, Вечера была твоей женой, и о чём я мечтал – моё личное дело. Хочешь начистоту? Да, я её любил, если тебе полегчает. И сейчас люблю, и любить буду даже мёртвую. Она была не готова идти на войну, и ты это знал, но оставил её там, и мы с твоим отцом её защищали – не ты. Согейр знал, что это его долг, и я знал. А ещё я знал, где моё место. Оно здесь, среди кирасиров, а её место было рядом с мужем в Туренсворде. Если честно, Альвгред, чихать я хотел на твои обиды. Ты ведёшь себя как ребёнок. И чихал я на твою ревность – для меня главное то, чего Вечера хотела и чего не хотела. А она хотела быть королевой и не хотела гнить в Змеиной яме. Так что либо ты поможешь мне спуститься туда и достать её тело для похорон, либо я справлюсь без твоей помощи.

Альвгред согласился.

Они приступили, когда солнце уверенно выглянуло из-за склона гор, окрасив чащу Редколесья густыми розовыми и оранжевыми красками. Гаал, на удивление, был ещё жив, но от мёртвого его отличало только едва уловимое глазом движение грудной клетки.

Жребий решил, что спускаться будет Марций. Он не стал надевать кирасу и остался в лёгкой кожаной амуниции. Обожжённую руку перевязал чистыми повязками, а Калхас привязал к его запястью связку эвдонских схул с шеи Дыма, которые когда-то на удачу туда приделал отец под табличкой с кличкой быка. Калхас почему-то считал, что если Яма окажется слишком глубокой, а брат по какой-либо причине потеряет возможность кричать, скажем, если его шею перехватит узлом какой мифический гад, звон монет вполне может спасти ему жизнь. По какой-то, ведомой только ему причине Калхас был уверен, что Марция на дне точно придушит змеюка длиной в тысячу локтей, если тот не подаст сигнал бедствия звоном.

Марций скептически отнёсся к мерам предостережения, но спорить не стал. Неблагодарное это было дело – что-то доказывать человеку мало того, что суеверному, так теперь ещё и видящему смерть за каждой травинкой.

Всё было готово. На всякий случай беглецы, а их всего вместе с новоприбывшими оказалось около трёх сотен, разделились на две группы и натянули получившуюся верёвку, которая должна была выдержать вес Марция, за концы. Верёвка, несмотря на то что была сделана из чего ни попадя, натяжение выдержала, а значит, спускаться на ней было можно.

Огромный чёрный глаз Змеиной ямы смотрел на кирасира равнодушно и напоминал глаз дохлого кальмара, которого Марций видел на рынке Мраморной долины, – пустой и тупой глаз.

Снизу веяло нечеловеческим холодом и могильным мраком. Рядом с Ямой всё ещё лежала уже порядком изъеденная мухами и червями туша Гнева – самый жуткий артефакт, который Рейесу довелось за всю свою жизнь видеть в этом лесу. Даже скрюченные гады в многочисленных склянках в доме Гезы не шли с ним ни в какое сравнение.

Свежий ожог под повязками болел просто жутко, мешая нормально двигать рукой, но, даже видя дискомфорт Марция при попытке сжать пальцы, предлагать ему спуститься вниз вместо него Альвгред не стал.

Верёвку вызвалось держать семеро: Войкан, Рорри, Вальдарих, Калхас, Альвгред и ещё двое лучников. Остальные же из-за безотчётного суеверного страха наотрез отказались подходить к Яме ближе, чем на пол-лиги, а лучше на целую лигу, чтобы не цапнуть на себя какую-нибудь мерзкую сущность, которые вылетают оттуда, если потревожить их обитель. Семерых вполне хватало, чтобы удержать на весу одного рослого крепкого мужчину.

Спуск начался. Марций прочно обвязал торс верёвкой и на всякий случай подхватил концы заклёпками для надёжности, встал к Яме спиной… Проверил ксифос, чтобы, если что, было чем отбиваться от змей. Меч был на месте.

– Ну, бывайте, – произнёс он, натянув верёвку одной рукой и сжав заблаговременно зажжённый факел другой, сделал первый шаг назад и вниз по нависающему над Ямой краю земли… Почва под стопой оказалась достаточно твёрдой и упругой, чтобы можно было как следует опереться. Семеро мужчин, стоящие достаточно близко от края, чтобы дать Марцию возможность использовать максимум длины верёвки, и достаточно далеко, чтобы никто случайно не свалился вниз из-за внезапно просевшей почвы, натянули уздечки.

Спускали верёвку на счёт «три».

– Раз, два, ТРИ! – отсчитывал Калхас, и руки державших протаскивали отрезок верёвки, достаточный, чтобы Марций спустился на пару шагов. – Раз, два, ТРИ! Всё хорошо?

– Да, – откликнулся Марций, уже полностью скрывшись за краем дыры.

– Раз, два, ТРИ!..

Чем глубже он опускался, тем становилось прохладнее. Влажная прохлада липла к его коже неприятной склизкой плёнкой. Воняло влажной землёй, гниющими корнями деревьев, жухлой травой, которая пучками то тут, то там пробивалась наружу, жирными червями, жуками, их дерьмом…

Как он и опасался, света от факела, который он сжимал в свободной руке, было слишком мало, чтобы он достал до противоположной стены, к тому же с каждым метром вниз всё меньше оставалось естественного освещения. Тьма сгущалась, буквально впитывала свет, как губка, всасывала его в себя, позволяя пламени осветлят только стену, по которой Марций шагал вниз, и ничего больше. О дне, которое пряталось где-то в непроглядном далеке, и говорить не приходилось. И было ли оно вообще, это дно? С каждым шагом вниз уверенность в этом уменьшалась.

Яма действительно оказалась местом достаточно шумным. Опустившись шагов на сто вниз, Марций поймал себя на наблюдении, что его собственное дыхание тут слышалось так же громко, как свистел ветер между деревьями во время непогоды, а стук сердца был настолько гулким, что ему даже показалось, что кто-то пробивается к нему сквозь стены Ямы. И это не считая монотонного шипения внизу. Вместе с тем это было самое жуткое место, где ему только приходилось бывать, и оттого в нём крепла уверенность – нет, необходимость в том, что надо выполнить данное себе же обещание. Вечера была там – он чувствовал, знал. Там, под ногами, одна, брошенная, забытая. В этом леденящем кровь месте, где Марций и врагу не пожелал бы испустить последний дух. Он слышал шум змеиных погремушек, влажные шлепки их мокрых тел о камни и друг о друга, видел, теперь намного чётче, поблёскивающие в отражённом свете факела зубы, мириады белых зубов в разинутых пастях, которые мельтешили, перемещались, клацали. Змеи шипели, шелестели, тянули к незваному гостю пасти…

– Стойте, – вдруг прокричал Марций и трижды дёрнул верёвку в условном сигнале, что спускать его больше не надо.

Снизу повеяло прохладой, мягкой и подвижной. Звуки изменились, будто из трубы, по которой он спускался и которой, по сути, и была Яма, он вдруг попал в резервуар, что был гораздо шире и больше. Он вытянул ногу вниз, не видя практически ничего под собой, водя слепыми глазами по пустоте. Ничего.

Условный знак «Опускай, но медленно». Он опустился ещё на два шага. Да. Внизу абсолютно точно становилось прохладнее, но в отличие от той тягучей прохлады, что стояла выше, тут – в самом, видимо, низу – было намного приятнее находиться. На всякий случай Марций приготовился отпустить вторую руку, повиснув только на поясе, чтобы выхватить из ножен ксифос. Вдруг от какого неведомого гада ему придется отбиваться через пару секунд, через секунду, сейчас!

На него никто не нападал. Он снова подал условный знак и опустился. Нога скользнула по не видимому во мраке краю и будто провалилась.

Ощупал край.

Да, стена обрывалась и уходила вглубь, как стены какого-то сосуда типа амфоры, и Марций сейчас как раз висел в том месте, где узкое горлышко переходило в более широкую часть. Он прислушался. Шум внизу будто изменился. Теперь он менее всего походил на шелест голодных, пожирающих друг друга гадов. Не было шипения, не было сбивающего с толку завывания плутавшего впотьмах ветра, не было шума змеиных погремушек. Теперь Марций слышал то, что совершенно ни с чем не мог перепутать.

Это была вода.

Под его ногами, метрах в двух, не более, бурлила и стремилась неизвестно откуда и неизвестно куда река, даже речка. Судя по звуку, она не была слишком широкой – локтей двадцать от одного края до другого, не больше. Марций нагнулся и, по условному сигналу спустившись ещё чуть-чуть, вытянул вниз факел. Ещё чуть вниз, и вот уже из темноты на него смотрели не зубастые пасти и злые жёлтые глаза рептилий, а взволнованная подземная река, на потревоженной ряби которой играло искорками отражений пламя рыжего факела.

Убитая надежда пронзила режущим ударом. Марций мог убить всех змей, отбросить их тела и найти кости любимой, но искать её тело в реке, которая могла давно унести её далеко в неизвестные подземелья, похоронить на дне какого– нибудь забытого богами озера, где её никто никогда не найдёт, он не мог.

Отчаяние вырвалось из его груди протяжным вдохом. Теперь это был конец. Она останется тут. Он готов был закричать, дав волю гневу, одуряющей боли утраты, и закусил повязку на руке.

– Он подаёт сигнал? – не понял ранее не оговорённого движения верёвки Войкан.

– По-моему, да, – ответил Альвгред. – Раз, два, ТРИ!

Марций резко опустился вниз.

– Эй! – крикнул он, испугавшись. – Э-эй!

– Раз, два, ТРИ!

Вниз.

– Стойте! Прекратите!

Вниз.

С громким шлепком Марций плюхнулся в воду. Факел мгновенно потушило. Наступила кромешная тьма, и только вдруг растерявшие всю свою надёжность связанные уздечки тянулись вверх и связывали его с крошечным белым отверстием где-то там над головой. Марцию показалось, что он снова очутился в материнской утробе – но не в мягкой и уютной, а в злой и морозной, желающей скорей убить.

– Вверх! – закричал Марций, схватив воду ртом и едва не захлебнувшись. – Вверх!

Вода была очень холодной, даже студёной, свежей и чистой.

Натяжение верёвки ослабло. Марций понял, что не чувствует дна. Быстрое течение начало утягивать его за собой неведомо куда, во тьму, в самое сердце земли, мрак таинственных пугающих пещер.

– Хватит! – закричал Рейес, поднял руку с монетами и затряс ею, создавая волны и громкий звон, отражающийся эхом от землистых стен.

– А чт-то он к-кр-ричит? – навострил уши Рорри.

– Так! Все позатыкались! – всполошился Вальдарих, пытаясь разобрать резкие звуки, доносящиеся снизу, сказал Войкану держать сильнее и встал на колени на краю. Вслушался в долетающие снизу звуки. Жестом указал всем перестать опускать верёвку. Мужчины остановились.

– Что? Что слышите?

– Ш-ш-ш!

– Монеты?

– Ничего. Шум.

Со дна доносилось только монотонное шипение.

– Смотрите!

Верёвку вдруг резко повело в сторону.

– Они его утягивают! – крикнул Войкан и потянул верёвку на себя.

– Наверх его! Живо!

Все семеро схватились за конец и потянули. Марция выдернуло из воды быстрее, чем он в ней очутился, и резкими толчками начало тащить к поверхности. Когда его ноги нащупали под собой опору, он упёрся ими в стену и начал помогать себе руками, подтягиваясь, как делал на тренировках, когда забирался вверх по Ласской башне, как на штурм. Факел больше не мешал, видимо, он обронил его в воде. Наверх. Скорее…

Выход из Ямы стремительно приближался, он уже чувствовал свежесть лесного воздуха, слышал голоса брата и Войкана:

– Раз, два, ТРИ! Вверх! Раз, два, ТРИ! Вверх! Ну же, ещё немного! Раз, два, ТРИ!..

Едва над краем Ямы показалась огненная голова эвдонца, его схватили и оттащили подальше от обрыва, будто верёвка была готова вот-вот оборваться.

Марций, весь мокрый и перепачканный землёй, без сил упал на траву, тяжело дыша.

– Вода, – простонал он, едва найдя в себе силы заговорить. – Вода…

– Дайте ему воды! – засуетился сам на себя непохожий от волнения Войкан. – Где бутылка?

– Нет, – Марций перевернулся и распластался на спине. – Там вода. Внизу… Альвгред, там нет змей. Вода. Она упала в воду, Альвгред. Её… Её не найти…

Глава 36 Изгнанник

Первое, к чему Инто оказался совершенно не готов в горах, – его бурдючка с водой хватило всего на двое суток, и то при экономии, не более одного небольшого глотка в три часа. Вытряхнув себе на язык последние капли, юноша почувствовал себя весьма скверно.

Вечерело. Он сидел на уступе над долиной, что простиралась в лигах тридцати от Паденброга, как ему на тот момент, по крайней мере, казалось, и оглядывался. Долина Королей расстилалась внизу и, если судить по карте, заканчивалась во-о-он за теми пиками, за которыми начинались Дикие горы. Только почему-то в таком случае Рога Саттелит, если судить по той же карте, должны были находиться сильно в стороне от того места, где они находились по факту. А ещё на карте, которую мать купила у торговца книгами у рынка, где-то тут, внизу, должен был протекать ручей. Должен был протекать, но не протекал. Как не нашлось на своём месте и более пологого холма, за которым карта обозначала кривой и весь в уступах склон Даэнмара; не было в низине и леса, который, опять же судя по карте, должен был находиться дальше по тропе на север. Вместо него над долиной возвышался голый, как девичья коленка, холм с остатками какой-то башни.

Спать на голодный желудок было грустно и неуютно, но получив по носу неудачей с водой, усугублённой совершенно ни к месту обнаружившимися неточностями в карте, он твёрдо решил начать экономить и на еде, на всякий случай. Тем более, что за двое суток в пути ему не попалось ни одного зайца или сойки, не говоря уже о другой более крупной и сытной дичи, для охоты на которую мать купила ему лук. Лук был дешёвым, а стрел маловато, но, проведя несколько дней до своего добровольного изгнания в компании самодельных мишеней за домом, Инто наловчился весьма недурно попадать в яблочко, чего вполне хватило бы, прицелься он в неподвижного зверя среднего размера или сидящую на ветке птицу, а также на всякий случай самостоятельно выточил с десяток дополнительных стрел. Делия, жена Иларха, напоследок ещё отдала ему нож мужа, настоящее эвдонское сокровище, который тот много лет назад украл у торговца рабами, перед тем как сесть на борт «Чёрной Капитолины». Вот этот нож был действительно добротным, такой стоил не меньше двух золотых эвдонских схул и обещал сослужить ему хорошую службу.

Ночью ему не спалось. В раздумиях он смотрел на звёзды сквозь дырку в крыше развалин, где решил остаться на ночлег, и вертел в руке мамину заколку с кусочком малахита. Она наказала сыну непременно её продать, если там, куда сын держит путь, ему встретится город, и купить еды или снять жильё, если получится. Денег, конечно, он выручит за неё немного, но на несколько дней ему бы хватило, а там будет видно. Но продавать мамину заколку Инто не хотелось от слова совсем – эта дешёвенькая вещица была всем, что осталась у него от дома, не считая пустого бурдюка и метки висельника на шее.

Полоса от верёвки под подбородком, едва ему вспомнилась его собственная казнь, снова зачесалась, как большой комариный укус. Теперь она, как и его лишние пальцы, заклеймляла его, как человека, которого любому встречному не грех было и пнуть или вообще на месте прирезать, и мяукнуть «Стой!» не успеешь, не то что поведать историю своего помилования. То, что след остался от верёвки, сразу бросалось в глаза, и до полного заживления было ещё далеко. Только и оставалось прятать полоску под шарфами от греха подальше, будто в любой момент на горной тропе он мог встретиться с каким-нибудь путником.

Хотя матери Инто и сказал, что отправляется строго на восток, ориентиры на карте вообще не соответствовали тому, что он видел перед собой, и потому очень скоро он понял, что понятия не имеет, куда конкретно ведут его ноги. Рога Саттелит были за спиной, значит, ноги вели его куда-то на север. На север – хорошо, он пойдёт на север. На западе-то за Перламутровой горой его ждал Ангенор, а поверни он на восток, как собирался, так упрётся в огромный горный хребет, который сможет преодолеть, разве что оседлав орла. Его бесполезная карта вообще не описывала, что было там, на этом севере, обрывалась сразу после надписи «Дикие горы» и оврага, который, о чудо, таки совпал с рисунком, а дальше шла только пустота и стояла жирная клякса вместе со следом от пивной кружки.

Но возвращаться ему всё равно не хотелось. Незачем ему было поворачивать. Мать да, она, как любая мать, любит своё дитя, его любила тоже, невзирая на его поступок, но для остальных знакомых, соседей, просто прохожих он был висельником, которого спасло «право Иинмарин» и хорошее расположение духа короля. И, может быть, он бы смог терпеть их шёпот у себя за спиной, если бы был менее гордым, но на его неудачу, гордостью он не был обделён, и ему было тошно и дальше находиться в городе, где его собирались убить, земля под ногами горела и в каждой роже прохожего мерещился тот, что кричал: «Повесить!»

Мама не стала перечить, когда сын объявил ей своё решение покинуть город, только села у окна и тихо заплакала, а Инто глядел на неё, опустив плечи, и утешал её обещаниями, что вернётся, обязательно вернётся, но только позже. Он сам не знал, врал ли он ей или нет.

Пятеро суток в пути, но город казался ему всё ещё слишком близко. Иногда его уши даже улавливали, как ветер доносит до него эхо его голосов, так ему казалось, и он поправлял на спине сумку и ускорял шаг.

Перед тем как уйти, Инто зашёл попрощаться с Корвеном. Он не ожидал особого обращения, лишь учтивого «Доброго пути», свойственного сдержанному, как настоящий граф, камергеру, но старик обнял его с такой силой, что мог сломать рёбра, а потом без разрешения вывернул его пожитки на стол и, не найдя там никаких особенных припасов, отругал его за легкомысленное отношение к делу, а затем навёл шуму на кухне, чтобы мальчишке собрали хороших (он подчеркнул: хороших) запасов и набил его сумку до краёв хлебом, булками, вяленым и невяленым мясом, яблоками и повидлом. Отыскал в каморке маленький вертел и котелок, раздобыл огниво, верёвку, нитки с иголкой и столовый ножик с салфетками. Взял у Гарая бутылочку с обеззараживающими каплями и повязки, смесь от ожогов и древесный уголь на случай, если Инто съест что-то не то и почувствует признаки отравления. От вина и дополнительного бурдюка Инто опрометчиво отказался.

– Там, куда я иду, должен быть ручей, – он жестом попросил Герту не засовывать ему в сумку второй бурдюк. – Я наберу там.

– Так должен быть или будет, молодой человек? – спросил камергер.

Теперь Инто очень жалел о своей самоуверенности и доверчивости картописцам. И вино сейчас ему очень тоже бы пригодилось. Если не глотнуть, чтобы согреться, так развести костёр. С ним-то дерево намного быстрее бы разгоралось, а так чиркай огнивом, закрывай от ветра.

Ночью случился дождь, и это Инто расценил как хороший знак, потому как после бури уже на заре он смог набрать с листвы и ямочек в камнях воды по самую крышку. Помог ему пополнить запасы и кое-где выпавший на его пути снег, собираемый им в котелок, в котором он варил жидкий суп из листвы во время привалов.

Чем дальше он шёл, тем становилось прохладнее, и он сильнее кутался в куртку и даже надел штаны поверх тех, что уже носил, потому как окружение его и небольшое знание особенностей географии обещали ему, что дальше станет только холоднее.

Инто перестал считать дни примерно дней через десять, как Рога Саттелит скрылись из виду. Романтика путешествий очень быстро потеряла для него свою привлекательность, стоило ему только начать мучаться от жажды, голода и мозолей, а потом и вовсе стала мутировать в панику, когда он понял, что если ему на пути не встретится хотя бы какая-то дичь и он не начнёт охотиться, запасов провизии ему хватит ещё дня на два, а это значило, что чтобы дойти до того холма, что он приметил себе в качестве ориентира, ему придётся варить альмионовую кору и жрать шишки и жуков, чтобы не помереть под ближайшей пихтой. Хрустальный образ его мечты о жизни странника разбился так же, как до этого разбилась его мечта стать кирасиром, и он снова был вынужден вытаскивать из кожи её острые осколки.

Ещё одним его врагом, кроме постоянного чувства жажды, голода и усталости от постоянной ходьбы, частых приступов бессонницы и неточных ориентиров, которые будто начали водить его по кругу, стал набирающий силу мороз. Дома зимой он в любой момент мог вернуться под крышу бычьего загона или конюшни, чтобы согреться, а тут только и оставалась роскошь разводить костры, рискуя сжечь свой плащ искрами, а древесина лиственницы оказалась в этом отношении очень щедра. Убивал ужасно сухой воздух, изменяющийся в зависимости от высоты, на которую он поднимался, или глубины, на которую он опускался, давление, осадки и пронизывающий насквозь ветер. Порой его одолевало отчаяние и закрадывалась мысль развернуться и пойти домой, но вместо этого он забивался в какую-нибудь пещерку или вжимался спиной в дерево и плакал, желая призвать к себе высшие силы в виде какого-нибудь голодного волка, чтобы прекратить свои мучения и чтобы не жалко было сдохнуть от голода, а в битве, как когда-то воображал только при участии Гнева.

Однажды ему улыбнулась удача, и он увидел его. Того, о ком когда-то рассказывал Согейр. Чудище Мериана мелькнуло между скалами, пройдя в расщелине на мягких лапах, когда Инто огибал огромный валун, за которым он приметил для ночлега пещерку. Сначала мальчик подумал, что у него начались галлюцинации, и он его придумал, но потом огромная белая кошачья туша с синими полосами под шеей и на морде снова, сверкнув серебряными глазами, мелькнула над ним, на уступе, и быстро спряталась обратно, оставив после себя только низкий хищный рык. Инто обрадовался, что избавление от мук, наконец, нашло к нему дорогу, и уже достал было охотничий нож, но чудище больше не появилось, оставив охотника ждать себя с видом глуповатой боеготовности. А когда Инто поднялся на уступ, где видел монстра, то нашёл там только недоеденного козла, из которого быстро сварил себе суп с листьями и приправами из запасов, и этот нехитрый перекус со слюнями и шерстью выродка Мериана показался ему в тот момент самым вкусным и изысканным блюдом из когда-либо съеденных им ранее.

В тот же вечер, быстро заглотив похлёбку, Инто сделал не самое приятное для себя открытие. Карта! Он изучил её более пристально, пытаясь понять, что же в ней не так и есть ли на ней хотя бы один нормальный ориентир, чтобы понять, где же он сейчас может находиться, как вдруг заметил на уголке крошечное пятнышко. Придвинув его к огню, он разглядел, что это вовсе не пятнышко, а крошечная, начерченная белой краской запрещённая руна Эбо.

– Твою ж мать! Чтоб тебя! – выругался Инто и бросил бесполезную карту в огонь. Он слышал о таких картах, кирасиры пару раз упоминали в посиделках у Ласской башни, мол, их специально рисуют уже лет пятьдесят специально для тех, кто хочет отыскать в долине Королей богатое захоронение, чтобы пустить цацки покойников, в коих их отправили в последний путь, на свои чисто мирские потребности. Наплодили в своё время таких карт больше двух сотен и помечали в уголке специально белой краской, почти в цвет бумаге, чтобы знак можно было разглядеть только в свете огня. Что ж? Теперь, наблюдая за тем, как одна такая обманная карта догорала в пламени, он точно знал, что они действительно существуют и что одна из них с самого начала вела его в не пойми каком направлении неизвестно куда. Хоть теперь от неё была какая-то польза.

Второе открытие, не менее обезнадёживающее, он сделал уже на следующее утро, когда снова забрался на уступ, где нашёл козлиную тушу. Там же, где лежала добыча, он увидел след, который показался ему очень знакомым. Четыре плоских, похожих на треугольники с мягкими краями углубления и глубокие борозды, как от ножей. Или когтей. Точно. Он видел такие следы практически с самого начала своего пути, начиная где-то в лиге от Рогов Саттелит. Сначала он находил их на своём пути, потом они появлялись вокруг места его привала на утро, обнаруживались в местах, где их не было, когда он возвращался, решив изменить направление пути. Чудище Мериана преследовало его все эти дни и просто распугивало всех зверей, на которых Инто мог бы охотиться, обрекая изгнанника питаться травой и зачерствевшими булками.

– Тебе больше нечего делать?! – кричал Инто в пустоту, бросив камень в то, что принял за мелькнувшую за валуном тень. – Нечего делать?! О, как же ты меня задрало, долбаное ты чудище! Я хочу есть! Дай мне нормально поесть!

Через несколько минут он понял, что ругается с голыми скалами и никто отвечать ему, в общем-то, не собирается, пнул пучок каких-то веток, ещё раз выругался, закинул сумку на плечи и снова побрёл вниз по склону.

Следов он больше на своём пути не встречал.

И, надо сказать, теперь ему почти каждый день подворачивался случай пострелять из лука и почти каждый раз готовить себе или зайца, или куропатку, или куницу, а один раз ему даже удалось подстрелить настоящего дикого барана. Поедая его жестковатое мясо, Инто пришёл к выводу, что в нём всё это время тух, как в болоте, настоящий охотник, от чего его убеждённость в том, что если бы ни дурацкие обстоятельства, из него вышел бы отличный кирасир, только окрепла. Пусть погонщики и не стреляли из лука, но и ножом он наловчился работать так же хорошо, как те – ксифосами.

Теперь, после жизни некоторое время в лесах и нагорьях для него не составляло особого труда поймать себе еду, сделать весьма приличную похлёбку из того, что удавалось найти среди деревьев, добыть воду всеми уже известными ему способами, освежевать тушу, сделать из шкуры одеяло, поддерживать огонь сколько хотел, а не до первого сильного порыва ветра, спать даже на голых камнях с подушкой из сухих веток и вытачивать стрелы ножом из любых ветвей с наконечниками из костей. Не видел он ничего зазорного и в том, чтобы если не было дичи, накопать себе на обед ранее всем нутром отвергаемых червей и жуков, и его жизнь практически пещерного человека уже перестала казаться ему чем-то ужасным. Скорее он к ней начал привыкать и вполне мог бы прожить вот так достаточно долгое время, пока не выйдет-таки из бесконечной цепи гор и холмов и не найдёт ближайший город. Где-то же они должны были быть, эти города? Или нет? Чем дольше он смотрел на бесконечные горные кручи вокруг, тем больше ему казалось, что там, за ними, ничего нет, кроме таких же горных склонов, холодных расщелин и пещер.

Его старая жизнь теперь осталась далеко позади, где-то в ориентирах ложной карты грабителей королевских гробниц, там, куда ему теперь совсем не хотелось возвращаться, если бы не всплывающие из подсознания мысли о матери, которых он избегал, напоминая себе о виселице. Прошлая жизнь развеялась, как пыль, которую сгоняет ветер, а впереди его ждало ничто. Пока неизвестное, неясное, но манящее, как образ той незнакомки на фоне огромного лунного диска, который он когда-то видел во сне и почти забыл, кроме её ведьминых глаз – они мерещились ему повсюду, особенно безоблачными лунными ночами.

Он сразу что-то заподозрил, когда, спустившись вниз, набрёл на небольшой сосновый лес и прошёл мимо одного очень толстого дерева, на коре которого на уровне глаз были начерчены три полосы.

Проснувшийся инстинкт охотника и намётанный глаз сразу сигнализировали ему, что это был след не чудища Мериана. Медведь, а одного он видел недавно, тоже не мог оставить такие следы. Он провёл пальцами по порезам. Нет, не медведь. И тем более не чьи-то зубы.

Он заметил и второй точно такой же знак и на другом дереве, уже чуть ниже, где-то на уровне плеч. Огляделся. Вокруг кроме засыпанных снегом деревьев ничего не было. И никого. Но следы были свежими.

Футах в пяти хрустнула ветка. Инто мгновенно снял с плеча лук и натянул тетиву.

– Кто здесь?

Тишина. Но он знал, что за ним наблюдают. Волосы на затылке встали дыбом, как шерсть у дикого зверя.

– Повторяю, кто здесь? Я знаю, что я тут не один. Выходи.

Неожиданный шорох заставил его обернуться. Откуда-то из кроны выпорхнула птица и взмыла ввысь. У Инто чуть сердце не остановилось от испуга.

– Чтоб тебя!

И тут он увидел их. Из лесной чащи на него внимательно глядели четыре вытянутые волчьи морды.

Он и раньше видел волков, наверное, с пару недель назад, но эти не выглядели так, будто собираются нападать. Они просто сидели, прижав хвосты к снегу, и смотрели на чужака не моргая.

Инто на всякий случай сильнее натянул тетиву, давая понять хищникам свои намерения в случае, если один из них сделает к нему хотя бы шаг. Он боялся. Несмотря на то, что того первого волка две недели назад ему чисто случайно посчастливилось пристрелить, с четырьмя ему было совершенно точно не справиться, а учитывая рыхлый снег, неудобный наклон местности, поваленные местами деревья, убежать тоже будет проблематично. Так они стояли и смотрели вчетвером друг на друга, ожидая, кто первый моргнёт.

– Ну?

Один из волков, что слева, широко зевнул и развернул морду назад, повёл ухом. Раздался вой. Три остальных ответили четвёртому, запрокинув головы, и четверка затрусила в чащу. Инто почувствовал, что сейчас упадёт прямо тут, прямо в снег. В его случае это было бы не стыдно. Внутри будто резко разжалась железная пружина. Он медленно опустил лук.

Можно было идти.

Он поднял брошенную впопыхах сумку, набросил лук на плечо, сделал шаг, как вдруг!.. Мимо его носа просвистел в воздухе и врезался прямо в ствол дерева топор. От неожиданности Инто отскочил назад и вперился глазами в сторону, откуда прилетело оружие, и вовремя заметил, как ему в голову, быстро проворачиваясь в воздухе, летит ещё один топор. Он упал, быстро метнулся на четвереньках в сторону, но за камень спрятаться не успел. Поднял голову на непонятный звук. Там, в стороне, на него двигалось огромное серое нечто. Нет, два объекта! Три!

Он вскочил на ноги и бросился бежать. За ним бежало пять непонятных лохматых существ, вопящих нечеловеческими голосами, мимо летели стрелы. В сторону! Брошенное в спину копьё задело его предплечье, оцарапав кожу.

– Проклятье!

Негде! Прятаться было негде. С другой стороны, оттуда, куда он бежал, путь ему преградили вернувшиеся волки, за ними по поваленным стволам кралась шипящая рысь. Они встали полукругом, сощерив зубастые пасти. Инто бросился влево, пробежал футов пятьдесят, споткнулся о спрятанную под снегом корягу, упал. Но будто невидимые руки быстро подхватили его и поставили на ноги. Он снова бросился в чащу. Морозный воздух обжигал лёгкие, глаза начали видеть мельчайшие детали всего, что его окружало, даже очень далеко, слух улавливал даже шорох когтистых лапок притаившихся в деревьях птиц, выхватывал из треска веток смех у себя за спиной. Вниз! Он сам не понял, почему вдруг пригнулся. Над его головой, там, где как раз был его затылок, пролетел третий топор.

– Maar attonbe! Maar attonbe!

– Uto range! Uto range maar!

Это были люди.

Инто не понял, как и когда он выбросил мешавшие ему бежать сумку и лук, как избавился от висевших на поясе шкур, он просто бежал, повинуясь единственному инстинкту выжить. И вдруг его пронзила жуткая острая боль, которая мгновенно утихла. Под мышкой, правой, быстро начало растекаться тепло и влага. Он схватился за рану, зачем-то прокричал «Стойте!» и продолжил бежать. Позади раздавались гогот, улюлюканье, смех, воинственные призывы на неизвестном наречии, волчий лай. И вдруг его что-то толкнуло, дёрнуло за ногу и, быстро протащив лицом по снегу, резко подняло над землёй вверх ногами.

– Стойте! Стойте!

– Maar onbe!

Волки были рядом. Прыгали, пытаясь схватить его зубами за воротник. Рысь встала в боевую стойку, готовясь к прыжку.

Инстинктивно Инто замахал руками и увидел, как ему в лицо смотрит стрела на натянутой тетиве и глаз охотника с раскрашенным белой краской лицом.

– Rut! – это был тоненький, как струнка лютни, женский голосок. – Rutton maane kan!

Из окружившей его пятёрки выскочила замотанная в козлиные шкуры фигурка и запрыгала перед собравшимися стрелять, размахивая руками.

– Rut! Ai b’adj!

А потом был удар чем-то твёрдым по затылку, мрак и холод.

Глава 37 Личное пространство

—Так вот откуда этот тошнотный запах? – Дитя взглянуло на пузатый горшок с пышной геранью, стоящий на подоконнике в кабинете прелата. – Можно было бы и догадаться. Неплохо обустроились. Только отец что-то не упоминал, что вы собираетесь здесь окончательно поселиться. А как же церковь, обет отказа от роскоши?

– Прошу, не стойте на пороге, проходите, – монсеньор изящным жестом пригласил их высочество сесть на красивый резной стул напротив своего рабочего стола.

Дитя прошло в достаточно строго обставленное помещение, где цветы смотрелись весьма чужеродно, будто в оранжерее замка затеяли ремонт, и рабочие не нашли иного места, куда можно было бы пристроить растение, кроме кабинета отца Симоне. Окна были плотно закрыты, и оттого буквально каждый дюйм пространства для обострённого на аллергены обоняния Дитя был пропитан удушающе-приторным цветочным запахом.

В горле Дитя сразу запершило.

– Любите цветочки? – Их высочество плавно, как кошка, подошло к ненавистному цветку, по привычке оторвало алый лепесток от черенка, растёрло между пальцами, превратив в уродливый комочек.

– Увлекаюсь на досуге цветоводством, – ответил Буккапекки, аккуратно вытирая кончик пера о край чернильницы. – Совсем как святая Эудикка.

– Неужели? – сразу распознало ложь Дитя. – И, по удивительному совпадению, вы питаете слабость именно к герани, которая вызывает у меня приступы удушья?

– Нет, мне эти цветы напоминают матушку. К тому же они создают уют.

– Ой, кому вы врёте, преподобный? Цветочки-то ваши любимые подзавяли, как видно. Земля сухая. И это вы-то цветовод?

Их высочество прошло вдоль стены с книжными полками, где рядами теснили друг друга пухлые тома с начертанными золотой краской четырёхконечными звёздами на корешках. Одна из полок была полностью забита свитками – судя по печати на сургуче, это была переписанная Альфредом булла кардинала Таллиция, копии для священников Ангенора. В углу скучала сонная серая птичка и глядела из-за прутьев клетки на узоры на дубовой отделке стен, будто в поисках смысла своего бытия.

– А вы сегодня немного враждебны, – заметил священник. – Враждебны и снова целиком в железках. Я уже и не припомню, когда в последний раз видел вас без всей этой защиты. Вы закрылись со всех сторон: и снаружи, и изнутри.

– Что поделаешь – везде враги. Надо защищаться.

– Так вы считаете, я на вас нападу? – мерзкая улыбка скользнула по лоснящемуся лицу священника.

– У меня хорошая память.

– Разве я могу на кого-то напасть? Я же служитель Бога, а не разбойник.

– Это как посмотреть.

– Прошу, присядьте, – святой отец снова указал Дитя на стул.

– Я постою.

– Нет, вы сядете.

В зефирном голосе священника появилась противная властная нотка.

– Говорите таким менторским тоном с вашими олухами в церкви, – мгновенно ощетинилось Дитя. – Это они перед вами от страха потеют, как свиньи, а мне это…

– Моё дело не займёт много времени.

Дитя смирилось со своей участью и развалилось на стуле, как в каком-нибудь кабаке.

– Ну?

Прелат говорить не спешил. Вместо этого он медленно поставил росчерк на лежащем перед ним документе, отложил перо, откинулся в своём кресле, с роскошью которого мог посоперничать разве что трон короля, сложил пальцы домиком на животе и улыбнулся, скользя маслеными глазками по измазанному ваксой лицу.

– Всё хотел спросить – ваш шрам, что вы получили в схватке в Эрнаном Монтонари, вон тот, над бровью… Да, его видно под краской. Как ваша рана смогла так быстро затянуться? Если мне не изменяет память, на это ушло не больше суток. Не припомню, чтобы в роду графов Холодных островов случались эвдонцы. Вот уж на ком раны затягиваются, как на… настолько быстро.

– Зато эвдонцы случались среди наших слуг, – Дитя позабавило то, как играючи и явно совсем не случайно святой отец выбрал именно такое невысказанное сравнение с собаками. – Постулиана с грузовыми суднами передаёт Алмекию амфоры с какой-то бурдой, которая воняет, как конская моча. Залечить такие царапины ей раз плюнуть. Он и сделал мне примочку. Вы дёрнули меня со стрельбища за этим?

– Нет, вовсе нет.

Дитя кашлянуло и волком посмотрело на цветы.

– Тогда откройте хотя бы окно. Если слова из вас и дальше придётся тащить клещами, я задохнусь.

– Алмекий удивительный кудесник, да, – болванчиком покивал священник, нарочито не замечая дискомфорта, который Дитя доставляла пропахшая геранью духота, и потому не спеша выполнить просьбу. – Я очень рад, что он смог залечить вашу рану быстро, оставив лишь лёгкий шрам вместо уродливого рубца. Жаль, алхимик ещё не работал на вашего отца, когда вы порезали губу. Я помню, как это случилось. Да, жаль, иначе бы и этот шрам получился намного аккуратнее.

– Далась вам моя внешность. Окно откройте.

– Хочется, знаете ли, иногда ваше высочество, снова увидеть ваше лицо без этой жуткой краски.

– У вас на этом всё? – не скрывая откровенной неприязни, Дитя приготовилось уйти.

– Может быть, вина? – святой отец напустил на себя вид блаженной простоты. – Сядьте, я налью. И заодно расскажу, с какой целью вызвал вас.

Священник встал и прежде, чем взять графин, чуть приоткрыл окно, но слишком мало, чтобы щель наружу хоть как-то высосала из помещения удушливую вонь, потом наполнил два кубка и протянул один Дитя.

– Вас, вижу, мучает жажда, – заметил священник, наблюдая, с какой жадностью их высочество выпило почти всё содержимое.

– У меня аллергия на герань, не притворяйтесь, что не знаете. Вы специально притащили её в свой кабинет, чтобы меня придушить. Лучше отрастите хребет и бейтесь со мной на мечах, если я вас раздражаю.

– Никогда не любил оружие, – отец Симоне вернулся в кресло. – К тому же эта битва не имела бы никакого смысла. Вы молоды и ловки, а вот я уже далеко не так юн и быстр, как ранее. Зато вместо ушедшей резвости и молодецкой бойкости с возрастом я приобрёл куда более полезные людям моего положения навыки.

– Правдоподобно брехать туповатой пастве о счастье иметь душу и слиться с Самим после смерти? А потом с наслаждением наблюдать, как неграмотные идиоты смотрят на вас, будто на Бога?

– Вообще-то на Бога они смотреть как раз-таки не могут, не ослепнув, поэтому есть мы – Его служители.

– А вам-то не противно быть идолом для тех, кто даже читать не умеет и не знает, с какой стороны открывать «Четырёхлистник»?

– В этом и есть моя святая обязанность: быть гласом Бога и проводником Его мысли и желаний. Что надо – почитаем, что надо – растолкуем тем, кто не может сделать это сам.

– Действительно. Зачем строить школы, учить народ читать и думать своим мозгом, когда можно позвать священника, который сам подумает за всех? Не зря Кантамбрия с её старыми богами мне всегда нравилась больше островов. Останься моя кузина жива и займи трон, она бы тоже заставила ангенорцев зубрить грамматику, выращивать извилины, как южане. Но мы её убили, теперь она сгнила в канаве, и ангенорцы останутся бестолковой суеверной массой, которой можно внушить что угодно.

– Послушать вас, так цель нашей веры – оставить всех невеждами.

– А разве нет?

– Отнюдь. Ваша кузина, к примеру, разделяла ваши убеждения, хотя она и приняла новую религию недавно. Её служанка нашла её дневники под кроватью, и я их забрал для изучения.

– И, разумеется, её осенило, что нужно строить школы как раз после обряда перехода, а никак ни до.

Но прелат замечания будто не услышал.

– Я ведь прочитал её записи и сделал удивительное открытие, – крысиные зубки прикусили серую губу. – Оказывается, Вечера отправилась биться за корону, будучи в интересном положении.

Дитя промолчало. Прелат, не получив реакции, продолжил:

– Незадолго до битвы она заставила служанку порезать себе ногу и испачкать простыню, чтобы Альвгред, её муж, подумал, что после первой брачной ночи она не понесла ребёнка – иначе бы её не пустили воевать ближе, чем на пушечный выстрел. Даже не знаю, отвага это или глупость – идти махать мечом, чувствуя все прелести дурноты первых месяцев беременности.

Дитя закашляло в кулак. Глаза начали слезиться. В груди неприятно сжалось и запекло.

– У меня уже голова идёт кругом от этого смрада.

– Может быть, эфедра? У меня есть пучок на случай, если приступ вашей болезни застигнет вас в моём кабинете.

– У меня есть идея получше.

Дитя стремительно подошло к окну, распахнуло створки и, спугнув пару жемчужных скворцов, вышвырнуло герань во внутренний двор.

– Так-то лучше, – довольное безжалостной расправой, их высочество вернулось на место. Прелат улыбнулся, придав своей мине выражение лица человека, который стал свидетелем того, как сбылось то, что он предвидел.

С улицы потянуло долгожданной свежестью.

– Слава Малам, – откашлявшись, торжественно произнесло их высочество и собрало пальцы в богомерзком знаке «Оввул», которым сторонники запретного культа отдавали дань преклонения Великой Блуднице. Жжение в груди и горле стало чуть терпимее.

Круглые рыбьи глаза Буккапекки стали ещё более круглыми и даже увеличились в размере, будто кто-то схватил его за гульфик.

– Снова ваша эксцентрика? – догадался священник. – Сначала Гарпия, теперь это. Ни на секунду не поверю, что вы это всерьёз.

Дитя заметило, что хотя прелат всё время держал в руках вино, но ни разу не отпил.

– Ну и зря. Я серьёзно возношу ей хвалы. Правда, меня ещё не посвятили в культ, но с тем Богом, перед которым меня заставляли стоять на коленках, посвящая Свету, уж лучше я обращусь ко Тьме и подожду Несселис. По крайней мере сторонники Малам в своих намерениях честнее, а после праздника самой длинной ночи меня переведут сразу на третий уровень. Больше сумма подношений, сами понимаете.

– А вы очень остры на язык. И ваши высказывания с каждым годом становятся всё более вызывающими.

– Благодарю.

– Это не комплимент, а констатация того печального факта, что гордыня – ваш порок.

– Вы зрите в корень, святой отец. Нет в мире такой щели, где кто-то бы смог спрятаться от вашей проницательности. Гордыня и гнев – мои пороки, да. Зато леность, чревоугодие, жадность и зависть мне абсолютно чужды. Что там ещё было?

– Похоть.

– Точно. Всё время забываю. Хорошо, что в моём окружении есть человек, который всегда помнит о её существовании.

Лицо священника осклабилось, как у шакала.

– Знаете, а я всё ещё помню те времена, когда вы учились на первом курсе Конвилактории. Милый скромный златокудрый ребёнок с открытым доверчивым лицом. Вы были очень красивы. Даже в церкви на уроках хорового пения становилось светлее, а сердца иегумений наполняла радость, когда вы появлялись на пороге, теперь же даже свечи в канделябрах тухнут, стоит вам переступить порог. Жаль, что вы очень быстро повзрослели. Даже слишком быстро, и не в самом лучшем смысле.

Пылкий восторг от собственного злого остроумия сменился жаром раздражения.

– Что вам надо, Симоне? – Дитя поставило кубок на стол с такой силой, что им можно было бы вбить гвоздь. – Вы позвали меня сюда вспомнить моё детство? А вот мне не хочется его вспоминать.

– Я всего лишь хотел сказать, что принц Дункан очень напоминает мне вас в его возрасте.

– Оставьте. Брата. В покое. – Дитя выделило каждое слово с нескрываемой угрозой и хотело добавить ещё пару колких фраз, как новая волна резкого лающего кашля оборвала его намерения на полуслове.

– Ещё вина, быть может?

Дитя осушило второй кубок. Легче стало, но совсем ненадолго. По коже вдруг прокатилось странное ощущение, незнакомое, лишь отдалённо напоминающее ватную мягкость опьянения. Стало жарко, тугой железный воротник будто впился в кожу шеи. Лицо вспыхнуло румянцем.

Дитя схватило лежащие на столе с краю бумаги и начало овевать себя, как веером.

– Здесь немного жарко, верно, – согласился Симоне и распахнул оставшиеся окна настежь. – Вы покраснели. Сейчас всё пройдёт. Так вот, принц Дункан очень милый мальчик. Сообразительный и любознательный, совсем, как вы когда-то.

Дитя молча отбросило бумаги и закинуло голову. Дыхание его стало тяжелее, воздух с сиплым свистом покидал лёгкие. Грудь наполнилась ощущением, как будто внутри лопнул и разлился какой-то сосуд. Сердце застучало барабаном.

– Мне тоже сегодня нездоровится с самого утра, – посетовал отец Симоне, сняв с шеи колоратку и ослабив воротник. – Алмекий сказал, что это какие-то бури магнитов в атмосфере, как он выразился. Алхимическая чушь. Скажи он такое перед кардиналом, его бы в тот же день сожгли, как Гезу. Но посидите, вижу, вам подурнело. Я никуда не спешу.

Накатило одуряющая слабость. Дитя скрючилось, почти зажав голову коленями, сжало и замассировало виски, как учила мать, когда той становилось дурно, задышало на счёт «три». Воды бы, обычной воды.

Пытаясь справиться с внезапным недомоганием, их высочество не заметило, как отец Симоне невесомой бабочкой обогнул стол и встал позади. Буккапекки смердел противно-сладкой, даже близкой к гнили вонью лежалых апельсинов.

Старый детский страх, когда-то тщательно затравленный, стёртый из сознания, вдруг поднял рогатую голову и сверкнул красными глазами. Незримая холёная рука в золотых перстнях неподобающе ласково тронула золотой локон.

Дитя вздрогнуло, выгнулось в попытке вырваться на волю. Внутри всё сжалось, оцепенело от гадливости.

– Чего вы лезете в моё личное пространство? Уберите руку.

Но Буккапекки за плечо притянул его обратно.

– Как-то совсем не хочется, – с откровенным неприличием на только что задиристое, а теперь полностью растерянное лицо глядели глаза мерзкого сатира. – Знаете, Ройс, ваш брат часто приходит сюда, сидит на вашем месте, и мы читаем «Четырёхлистник», – даже голос Буккапекки изменился, приобретя так хорошо знакомую тошнотворную слащавость. – Он уже очень выразительно читает, совсем как вы, когда вы были так же малы. И у него появилась та же манера болтать ногами во время чтения. Милая детская привычка. И он уже знает с две дюжины слов на старом диалекте, выучил наизусть буллу кардинала Таллиция. Он очень мне приглянулся, а значит, его ждёт блестящая карьера в политике.

– Уберите руку.

Розовые пальцы с широкими ногтями ухватили и протянули между собой ещё одну скользкую белокурую прядку.

Дитя вцепилось в подлокотники и попыталось встать, как вдруг странная сильная волна качнула его в сторону. Перед глазами всё поплыло и задвоилось. Буккапекки почти не истратил сил, чтобы снова вернуть Дитя на место.

– Что… что происходит?

Измазанное лицо вспотело, зачесался кончик носа, голову будто обложили ватой. Дитя взглянуло на свою руку. Пальцы тряслись, как при припадке. Воздуха стало не хватать.

– Эфедра!

– Вовсе не нужна. Это не приступ.

Охваченный испугом взгляд упал на пустой кубок.

– Вы меня опоили?

Губы, руки до локтей и ноги до колен начали неметь, язык переставал слушался.

– Плохо. Мне п-пл-лохо. Не чувствую… Ног не чувствую. Рук-ки…

Больные лёгкие с жадностью хватали воздух. Руки безвольно повисли, как у тряпичной куклы, не слушаясь приказа оттолкнуть отечески склонившегося над Дитя священника.

– Ладно, ваше высочество, – прелат взял лицо Дитя в руки. – Не буду вас пугать. Это не яд. Вы не умрёте. Но соглашусь, эффект оказался немного сильнее, чем я ожидал. Пожалуй, второй кубок был действительно лишним. Но ничего.

Дитя замычало, из всех сил перевернулось и скатилось со стула, больно стукнувшись лицом о каменный пол. Прелат снисходительно наблюдал за жалкой попыткой убежать.

– Если вам любопытно, это одна безобидная настойка, которую мне привезли пару недель назад из Шеноя, ваше высочество. Я не помню, как называется это снадобье, но моему человеку сказали, что оно не имеет запаха, а на вкус едва заметно кислит. Что же? Вижу, он не соврал – вы же ничего не почувствовали инородного в своём кубке? Почему бы не назвать его Aagua Somnis, Сонная Вода? Когда чувствительность вернётся, вы очень сильно захотите спать, но не могу сказать, что сны ваши будут приятны. Скорее сон будет поверхностен, тревожен и полон неприятных образов.

– Отец!!

– В кирхе и вас не слышит.

Дитя пыталось подползти к двери.

– Мам-м-ма… Мама!

– И ваша матушка с ним, как и обе бабушки, сэр Виллем, и даже ваша личная служанка. Я сам отправил их туда оценить новые статуи святых и хор, где поёт принц Дункан, а потом я предложил им вместе с отцом Ноэ посетить пару богаделен в Нижнем городе. Они вернутся не раньше, чем к ужину. Но вас искать не будут. Всем известна ваша склонность к беспечному времяпрепровождению в местах с особой репутацией и ваши отлучки без предупреждения на неопределённое время вопреки приказу короля. Что же, теперь вы на собственной шкуре испытали, каково стать жертвой своей же распущенности. О, вижу вам совсем дурно. Идите-ка сюда.

Прелат перевернул одеревеневшее тело на спину и взял его за плечи. Пальцы, которые Дитя знало и ненавидело до боли, тронули густо накрашенный лоб.

– Какая мерзость.

– Пустите! Уберите ла… лап-п-пы. Расскажу. Всё… расскажу.

– Кто же вам поверит, кроме вашей хворой на ум алкоголички-матушки? Она и раньше вам верила, и что?

– Убь… убь…

– Убьёте?

Дитя уже лежало неподвижно, и вся ярость, страх, обида сверкали лишь в его глазах.

– Что ж, убивайте, но перед этим я замечу, что моя протекция дорогого стоит. Да, что я говорю – вы и сами это знаете. Пока ваш брат со мной, его никто не тронет, а трогать его есть кому, вы тоже это знаете. Но я – нет, он всё-таки будущий монарх, – прелат мягко провёл кончиками пальцев по золотым волосам Дитя. – Но если с моей головы упадёт хотя бы волос, поверьте, ваш брат попадёт в услужение кардиналу, и тогда то, что когда-то сделали с вами, вам покажется такой детской забавой, – Буккапекки прижал к себе обездвиженное Дитя, как тело мёртвого младенца. – Нас с вами связывает прошлое, увы, никуда от этого не деться. Но я обещаю, что стану маленькому принцу хорошим учителем и защитником, чтобы потом стать таковым и королю. Я уже не юн, верно, но я доживу до этого момента, уж поверьте, доживу.

Вы, Ройс, очень горды, самонадеянны. Хамите, ведёте себя очень вызывающе и совершенно неправильно. И это не только моё мнение. Ваши родители, например, считают точно так же. Делаете что хотите, говорите что хотите, а ведь когда-то вы были очень послушны и скромны, и моя миссия – напомнить вам, кто вы и где ваше место. Вы воин в армии вашего приёмного отца, такую уж роль я вам избрал, пытаясь спасти вас от жутких последствий отлучения от церкви из-за вашего вызывающего поведения в Конвилактории и неприятных последствий, к которым оно привело. Вы слуга, но ведёте себя не как подобает вашей должности. Ваш отец – король, а брат – будущий король, и вы слуга обоим. А поскольку я наставник вашего брата, то вы и мой слуга. А потому я бы хотел, чтобы вы вспомнили, что есть служить кому-то. Служение есть одна из великих добродетелей, как и Смирение, Воздержание и Послушание. А если вспоминать вы не захотите, обещаю, моя рука случайно дрогнет над вашим кубком снова. И снова.

– Убь… убью.

Рука Буккапекки скользнула вниз, к шнуру, который держал вместе пластины и щитки нагрудника Дитя, и потянула за конец. Железо соскользнуло на пол и ударилось об отёсанные камни.

– Так вам дышится гораздо лучше? Всё ещё хотите моей смерти? Но ведь я прелат, не забывайте. Второй человек после кардинала, и благодаря мне и моей защите вас после смерти не поглотит Тьма, несмотря на вещи, что вы совершили, ваши детские капризы насчет Малам и праздника Несселис, ведья прелат. А моя насильственная гибель навлечёт проклятие на вашу голову и утрату возможности для вас получить душу. Вашу матушку это очень опечалит, если вообще не лишит её смысла жить, да и Дункан останется один на один с жестоким миром, пока его отец будет из кожи вон лезть, доказывая всем, что он король, а не рыбак.

Губы Дитя задрожали. Гневное выражение лица сменилось на мольбу.

– Я не хочу… Пожал-луйст-та…

– У вас кончился запас угроз? Ох, если бы взглядом можно было убивать. Ройс, у вас очень красивые глаза. Глаза есть отражение сути человека. А люди грешны и не заслуживают таких красивых глаз. Не надо плакать. Не люблю. А впрочем, что есть слёзы, как не показатель просьбы о прощении, в котором вы так отчаянно нуждаетесь? Сколько же на вас узлов и застёжек. Совершенно ни к чему. Бог, конечно, вас никогда не простит, Он знает, кто вы и что когда-то сделали против Его воли, против Его заветов, но я не Он, я гораздо добрее, и я прощаю вас и помолюсь.

Рука священника с нежностью скользнула по шее Дитя, на которой подрагивала голубая жилка, и потянула за завязку на подлатнике.

– Мы снова можем быть друзьями, Ройс. Я умею быть очень хорошим другом, но такого врага, как я, вы иметь не захотите. Какое же прекрасное у вас лицо. Если бы только стереть эту краску. А я видел ваше лицо чистым, и я вам благодарен за возможность им полюбоваться, хотя этим вы ввергли меня во грех. Что поделать – люди слабы, а я человек. Ведь такие лица, Ройс, Бог не дарит, а Малам – вполне. Ваш внешний вид целиком её творение. Неудивительно, что вы стали ей поклоняться. Гордыня – вы сами в ней сознались. Ваши шрамы… О да, это ли не доказательство существования Бога? Позволить лицам, как вашему, постыдному творению Малам, получать изъяны. Да, избавьтесь от своей порочной красоты, я буду рад за это помолиться. Творение рук Блудницы не должно существовать на сей земле, внушая желающим очистить себя перед Богом людям чуждые Его воле мысли и желания. Но как же оно всё ещё прекрасно… Замаливать свой грех мне придется долго. И это ваша вина, Ройс, только ваша.

Дитя перестало сопротивляться рукам прелата, бесстыже изучающим изгибы одеревеневшего тела, и закрыло глаза.

Ночью Данке нравилось работать больше, чем днём. По крайней мере ночью практически все придворные спали и не мешали исполнять ей свои прямые обязанности по уборке просьбами перетянуть корсет, пока их личная камеристка куда-то отлучилась, или принести вина из подвала на другом конце Туренсворда, игральные карты, наполнить пустую собачью миску, убрать лютню, сменить пелёнки «нашей девочке», и вообще размять стопы леди, ведь она ужасно устала во время прогулки.

Ночью ей работалось спокойно, и особенно спокойно тогда, когда её смены не пересекались с дежурством Влахоса Ээрдели, который хоть и внял её просьбе больше её не преследовать и даже не заговаривал с ней, но с которым в такие неудачные ночи она всё равно встречалась, вытирая пыль с картин в Галерее или неся бельё на сушку.

К трём часам ночи Данка успела сделать почти все свои дела и уже выбилась из сил: она вычистила камин в Охотничьем зале на третьем этаже, подмела полы, оттёрла остатки воска с люстр в Галерее, заменила свечи в коридоре восточного флигеля, и даже нашла котёнка леди Моны, пятилетней дочки леди Малори, которая проснулась среди ночи, обнаружила, что её Обжорка куда-то делась с подушки, где обычно спала, и отважно отправилась её искать, завернувшись в своё одеяло.

Хотелось быстрее добраться до своей унылой комнаты, чуть посидеть без обуви, дочищая коврик из покоев королевы-матери, чего-нибудь перекусить и лечь спать, но оставалось ещё отправиться в винный погреб и вытолкать оттуда пустые бочки во двор, чтобы утром их забрали, отвезли в лавку торговца вином и наполнили.

Данка очень не любила иметь дело с бочками. Мужчины-слуги помогали редко, а бочки были тяжёлыми, пыльными, и об их щербатые края ничего не стоило удариться и оставить себе под кожей занозу. А ещё, что было для неё самым страшным испытанием, в погребе очень редко когда можно было не обнаружить их высочество.

Не было в замке иного человека, который бы внушал ей такой ужас одним своим присутствием. Даже не наблюдая Дитя среди многочисленных стеллажей с бутылками, Данка кожей ощущала его присутствие, будто рядом с ней притаилась шкодливая домашняя нечисть, вроде Домового, Чернушки или Подвальника, которые ради веселья хватали за юбку, наводили бардак или просто пугали внезапными криками за спиной, и потому старалась как можно быстрее покинуть их владения. Иногда ей это удавалось, иногда нет.

Однажды, незадолго до побега кирасиров, Данке не посчастливилось столкнуться с их высочеством лицом к лицу в одну из таких ночей. Дитя не предоставило служанке возможности быстро откланяться и убежать. Наоборот, оно быстро преградило ей путь на волю, втолкнуло вглубь погреба и прижало к стеллажу с бутылками, бесцеремонно отгородив её от выхода рукой.

– Ну что? Будем говорить?

Кажущиеся в тревожной влажной полутьме угольными наглые глаза Дитя насмешливо глядели ей в лицо. Данка испугалась и вжалась спиной в бутылочные пробки.

– Я всё знаю, – сказало Дитя после короткого молчания.

Данка замерла. Кирасиры, ножи в хлебе, Инто, Вальдарих, план побега!.. Вся жизнь пронеслась перед глазами. Данка облизнула пересохшие от волнения губы.

– О, – Дитя чуть отклонило голову. – Даже в этой темноте видать, как ты побледнела. Чего ты? Я ж блефую.

Данка едва не завопила.

– И что за тайну ты хранишь? – загорелись любопытством нахальные глаза. – Ну? Венчалась с Влахосом или просто залетела? Или он любит юных мальчиков? Или ты видела, как какой-нибудь пузатый придворный развлекался с малолетней нимфой в постели собственной супруги? Ну, что скажешь? Или ты уже умерла от страха и стоишь, потому что зацепилась спиной за какой-то крюк?

Данка повертела головой.

– А нет, смотри, живая.

Дитя выпрямилось.

– Так что за тайна? Не могла же ты меня просто так испугаться.

– Нету тайны, – девушка прошептала еле слышно. – Пустите. Пустите меня, пожалуйста.

– То есть дело во мне? Я твой личный страшный серый волк? Точно ничего не хочешь сказать?

– Нет.

– И тайн нет, выходит?

– Нет.

– А посмотреть на тебя, так в Туренсворде бунт готовят.

– Нет.

– Ну ладно, – Дитя вдруг отстранилось и отошло взять деревянную пивную кружку и винную шенойскую бутыль. – Так и быть, я тебе поверю.

Высочество, обрызгавшись, откупорило бутылку и выбросило пробку. Данка стояла как ожидающая казни. Дитя обернулось.

– Что?

Данка не шевелилась, боясь спровоцировать нападение любым неосторожным движением.

Их высочество указало кружкой на дверь.

– Ты можешь идти. Или желаешь наблюдать, как я надираюсь, пока меня не вывернет наизнанку, как носок?

Девушка на ватных ногах попятилась к двери.

– Данка? – Дитя окликнуло её, когда она уже почти дошла до спасительного выхода. Она вздрогнула, как от хлыста, и обернулась. Дитя стояло, подперев плечом деревянную опору.

– Раз уж на то пошло, знаешь, проносить заключённым ножи в хлебе и втором дне подноса – это так банально. Тебя скоро поймают и повесят. Если не хочешь болтаться в петле, придумай тайник получше. Твоё здоровье.

Дитя подмигнуло служанке и скрылось в темноте погреба.

Сначала Данка услышала только сильный грохот, словно кто-то опрокинул стоящие за углом железные доспехи. Она подумала, что это гончая леди Малори, которая часто наводила шум по ночам, гоняясь за крысами, и не придала этому значения. Следом за грохотом послышались голоса. Точнее это был один голос и нечленораздельное мычание, сипение, будто там, за поворотом, умирало какое-то животное. Данка огляделась в надежде увидеть кого-нибудь из слуг, но в коридоре она была одна.

– Ваше высочество, ну, пошлите, чего вы сюда-то забралися? – это был высокий голос Нелле. – Ну, поднимитеся. Повертайтесь, вот, руку берите. Откуда вы появилися, не были же вы тута? Я ж по колидору этому ходила искала, прелата поспрашивала, а вы тута. Почему нисколечки не слушаете? Давайте вот сюда. Пошлите.

– П-пшла!

Раздался истошный женский вопль, такой громкий и жуткий, что в окнах задребезжали стёкла. Последовал удар, шум, звяканье, будто в стену полетело что-то железное, потом вдруг стало тихо, послышались только сдавленные всхлипы. Через секунду из-за угла показалась Нелле – красная и лохматая, как после драки. Она бежала прямиком на Данку и прижимала к лицу руки в алых перчатках. В свечном сумраке Данке на секунду показалось, что у Нелле распорото горло, но это оказалось не горло и не алые перчатки – девушка зажимала на щеке широкий порез.

– Нелле?

Данка похолодела, увидя, как платье служанки заливают густые кровавые потёки.

– Нелле?

Но раненая пронеслась мимо Данки, едва не сбив ту с ног, и скрылась во мраке, оставляя за собой лишь дорожку алых брызг на полу, эхо всхлипов и воя. Данка почувствовала, как её охватывает настоящая паника.

За углом снова послышалось мычание, на сей раз вместе со скрежетом, и звук плевков. Что-то с шумом упало и застонало.

Данка настороженно подкралась ближе, на всякий случай зажав между пальцами ключи от своей комнаты, если придётся защищаться, и заглянула за угол.

В паре метров от неё, стоя на четвереньках, по стеночке кралось Дитя. Защитный панцирь сидел на нём набекрень, кое-где детали его лат вообще были не закреплены, один сапог был надет, второй был тоже надет, но расшнурован и спадал с пятки, штаны подвязаны кое-как, голова втянута в плечи, взлохмаченные волосы свисают на лицо. Чуть поодаль лежал на полу и зловеще блестел окровавленный серповидный ножик, которым Дитя обычно портило мебель в саду своими инициалами.

Двигалось их высочество очень медленно, тяжело и как-то неуклюже, словно его суставы болели и пытались вывернуться в обратную сторону. Оно не заметило, как к нему подошли, полностью сосредоточив своё внимание на движении правой руки, пытаясь поймать точку опоры.

– Ваше высочество?

Связка ключей со звяканьем упала на пол. Дитя вздрогнуло и покачнулось.

– М-м-м-м… М-м-м… – недовольно промычало оно, уставившись в пол, будто упусти оно из виду какую-то невидимую точку, его растерявшее ловкость тело в мешковатых доспехах окончательно потеряет равновесие, упадёт и уже не поднимется.

– Ваше высочество, откуда же вы тут взялись? Прелат сказал, вы в городе.

– М-м-м! М-м-м-м-м!! – упоминание о священнике подействовало на Дитя магически. Оно замотало головой, точно пытаясь сбросить с себя это слово, как паука, зацарапало ногтями пол.

– Что с вами?

Данка определённо ничего не понимала и потому растерялась. Всё ещё опасаясь нападения, которому, совершенно очевидно, только что подверглась дурёха Нелле, она неуверенно положила руку на плечо скрюченного, словно от адской боли, жалкого создания, которому ценой неимоверных усилий удалось устойчиво поставить перед собой руку и передвинуться на полфута. Служанка покосилась на ножик. Оружие лежало далеко, но она не была уверена, что у Дитя не припрятано другого.

Внешний вид их высочества был просто ужасен. Оно и раньше редко появлялось на людях трезвым, кроме того времени, которое готовилось провести на стрельбище, но в основном это было так, состояние лёгкого подпития, позволяющее веселиться, приставать к слугам и хамить. А вот сейчас перед глазами Данки предстал пример самого настоящего постыдного пьянства, который она видела последний раз только в Негерде среди рыбаков. Наблюдая за тем, как их высочество с трудом ворочало ногами, на ум приходил только один печальный вывод – в своей привычке прикладываться к бутылке оно превзошло само себя и вылакало не меньше целого бочонка пива, отполировав хмель вином или кое-чем покрепче, а затем обкурилось своими маковыми, расслабляющими мускулатуру травами. Но Данка, к своему удивлению, обнаружила, что не чувствует ни сшибающих с ног алкогольных паров, ни запаха жжёной травы, кроме остаточного аромата эфедры, исходившего от белокурых волос. Вином пахло, но совсем чуть– чуть, почти неуловимо. Сильнее пахло разве что потом и ещё чем-то очень неприятным, чем-то…

– Ой, – она узнала этот запах и смущённо покраснела.

Но Дитя менее всего было похоже на человека, покинувшего счастливое любовное ложе.

– Вам помочь? – нерешительно спросила Данка, пытаясь взглянуть в лицо кряхтящему созданию, старавшемуся передвинуться ещё хотя бы на шаг.

– Нет, – ответ выплеснулся из него, как молоко из переполненного кувшина.

После этих слов рука, на которую Дитя как раз в этот момент опиралось, предательски вывернулась, и их высочество, потеряв под собой опору, рухнуло на пол, стукнувшись головой о мрамор.

– Ваше высочество?

– М-м-м…

Дитя с трудом подтянуло под себя ногу и правую руку и оттолкнулось, вернув себе исходное положение на четвереньках. Застыло, балансируя на невидимой грани.

Глядя на унизительное положение наследника или наследницы – это уже было неважно – трона, Данка ощутила неприятное скользкое чувство вины. Существо, физическая слабость которого отчётливо угадывалась в каждом его замедленном движении, не было для неё опасным, по крайней мере, осознание того, что Ройс Блэйк, выместив всю злобу на Нелле, не причинит вреда ей, вдруг стало очевидным.

– Вы пьяны?

Дитя застыло и подняло на служанку глаза.

Сколько же в них было нечеловеческой усталости и пронизывающей боли. Невыносимой грусти, гнева, как у затравленного животного. Данка отстранилась.

– Нет, – тихо, почти без звука ответило Дитя.

– Вам больно?

Молчание.

– Да.

Данка приблизилась и, уже не спрашивая разрешения, закинула руку их высочества себе на плечо.

– Давайте я вам помогу, – сказала она, стараясь встать вместе с Дитя, что далось ей очень трудно. – Я отведу вас в покои.

Дитя не сопротивлялось и послушно шло туда, куда его вели, медленно, шатаясь, подволакивая спадающий сапог и хватаясь за стены.

Путь до покоев был близок, но показался Данке бесконечным. Пару раз на лестнице у неё даже возникло подозрение, что она вот-вот надорвётся от тяжести, пока доставит повисшее на ней их высочество до места назначения.

Наконец, они оказались у заветной двери. Войдя, а вернее, ввалившись с неподъёмной ношей внутрь покоев, она оказалась в кромешной темноте, пахнущей хуже, чем в кирасирских спальнях Ласской башни после тренировки в знойный полдень. Данка, постоянно спотыкаясь о невидимый хлам на полу и громыхая, подвела совсем ослабшее по неясной причине Дитя к кровати. Впрочем, кроватью гнездо из помятых, сбитых в комок покрывал и испачканных краской простыней было назвать трудно.

– Ложитесь.

Дитя рухнуло на перину, как мешок с картошкой, утонув в одеялах, почти полностью скрывшись из виду. Данка нащупала на прикроватном столике коробок с единственной каминной спичкой и зажгла свечи.

– Нет-нет, давайте на подушку.

Служанка с трудом подтащила обмякшее тело к изголовью кровати и подложила под голову большой прямоугольный мягкий валик, до которого смогла дотянуться в столь неудобной позе.

Высочество лежало неподвижно. Из груди его доносились тревожные хрипы, какие служили признаком скорого начала приступа удушья.

– От нег-г-го воняет. Гнил-лью вон-няет, – шевельнулся перечёркнутый шрамом рот.

Загадок становилось всё больше.

Дитя из последних сил раздирало слипавшиеся от усталости глаза. Данка вытерла вспотевшее лицо.

– Вам нужно поспать, – с искренним участием произнесла она, поправляя съехавший передник.

– М-м-м…

– Вас накрыть одеялом?

Дитя молчало.

Данка решилась не сразу, но убрала волосы с чумазого лица. Голубые глаза смотрели отрешённо куда-то перед собой, не на кресло, стоявшее у стены, – напротив, взгляд Дитя был направлен глубоко внутрь себя. Оно будто не замечало присутствие Данки как таковой, а реагировало только на движение тени, силуэта.

– Хотите, я зажгу эфедру?

Дитя продолжало хранить молчание, но судя по тому, как туго поднималась и опускалась его грудная клетка, эфедра была сейчас необходима.

В поисках запасов целебных трав Данка бросила на обстановку беглый взгляд, и его вполне хватило, чтобы впасть в ступор от того, как быстро старший ребёнок короля превратил чистенькие покои принцессы Вечеры в настоящий свинарник, пропахший эфедрой, табаком и винными парами. В покоях стоял такой жуткий бедлам, что у Данки закралась мысль, что Дитя вообще не подпускало Нелле к своим вещам, а может быть, и вообще угрожало, стоило той только помыслить смахнуть с подоконника хотя бы пылинку.

Создавалось впечатление, что Дитя, страдая клептоманией, обнесло кузницу Туренсворда вместе с кабинетом Алмекия и притащило награбленное в свою нору, потому что спальня их высочества больше напоминала причудливую смесь оружейной и аптеки, чем покои для отдыха. С арсеналом её роднили валяющиеся буквально повсюду мечи, ксифосы, ножи, луки и стилеты, а с лабораторией алхимика – многоярусный стеллаж, забитый различными пробирками, и едкий запах лекарственных трав.

Под окном, где раньше стоял туалетный столик принцессы Вечеры, теперь громоздилась огромная гора одинаковых нагрудников из чернёного колчедана, запасных ремней с застёжками, деталей сапог, шпор и торчащих во все стороны, как иглы у дикобраза, стрел. Мимо этого чудища было страшно пройти, чтобы не напороться на остриё. У дверей были свалены в кучу арбалеты, рядом с ними стояла воткнутая прямо в пол фальката, из-под кровати, поверх каких-то верёвок торчало древко знаменитой на весь Паденброг секиры Ночной Гарпии. Страшный шлем в виде птицы занимал почётное место в кресле между окнами. При ближайшем рассмотрении оказалось, что у него было два лица. Передняя часть с забралом представляла собой всем известный лик ворона вперемешку с клыкастым чудищем, а задняя часть была исполнена в виде лица девушки, искажённого криком.

Единственным местом в покоях, которое неожиданно явило собой образец педантичной аккуратности, был шкаф для трав, который в строгой иерархии и чётко по объёму содержимого был заставлен стеклянными колбами, пузатыми стаканами, каменными ступками с пестиками, сундучками и чашами с разнообразными порошками и измельчёнными растениями.

Бесформенную кучку перетёртой травы, похожей на жмых, Данка сразу определила как сырьё, из которого изготавливали настойку сонного мака, а жирный цветочный запах только укрепил её догадку. Красновато-бурая жидкость в пробирке была подписана как «Белладонна», на листе бумаги у пиалы с замоченными в спирте незнакомыми пурпурными лепестками сохла также неизвестная ей трава с жёлтыми цветками, похожими на маленькие розочки. Эти же бутончики были собраны отдельно в блюдце и накрыты вспотевшим стеклом. Верхний ящик оказался забит лавандой, нижний – заставлен коробочками со скукоженными корешками. Надпись на крышке «ТОЛЬКО В ПЕРЧАТКАХ» заставила Данку удержаться от соблазна брать их руками.

Эфедра стояла отдельно, на одноногом столике за ширмой, там же лежало и огниво с пиалой для розжига. Данка чиркнула наконечником из кремня о кресало у сухих листиков эфедры, и те сразу подхватили искры, вспыхнули и затлели, выпуская в воздух вонючий серый дым.

Данка поставила блюдце у изголовья кровати, откашлялась от неприятного запаха и замахала платком, подгоняя дымок к лицу Дитя. Постепенно дыхание его стало спокойнее, хрипы почти прекратились.

– Хотите, я кого-нибудь позову?

Едва уловимое движение бровью, которое Данка расценила как «нет».

– Может быть, воды?

То же движение.

– Я… я чем-то ещё могу вам помочь?

Никакой реакции.

– Мне снять ваш нагрудник? В нём неудобно спать.

Дитя снова не проявило ни единой попытки сопротивляться, послушно разрешив служанке снять с себя тяжёлое железо, если вообще заметило, что с ним творят, а потом опять упало в кровать, погрузившись в мягкую перину, как в пивную пену.

Данка нашла на полу сброшенное одеяло и укрыло Дитя. Всё, что могла, она сделала.

– Мне нужно идти, ваше высочество, – сказала Данка, поправляя край одеяла.

Молчание.

Служанка кротко поклонилась и уже направилась к двери, как вдруг что-то заставило её обернуться.

Дитя не шевелилось и глядело перед собой. Почему-то Данке стало жаль это грустное, всеми брошенное чумазое существо.

– Хотите, я побуду здесь, пока вы уснёте? – робко спросила она и, не дождавшись ответа, подошла и села у изголовья.

Дитя закрыло увечной рукой без кончика мизинца измазанную мордочку и заплакало.

Глава 38 Власта Гирифора

Гастер Болт умирал.

– Я скажу тебе так, – сказал он, откашлявшись, отчего едва не выплюнул свои лёгкие. – прелат Севера – гнида та ещё. Первосортная. Право же, говорят, суть человека в глазах написана, так вот это про него. По лицу нормальный мужик, а по глазам сразу видать – извращенец. Я такого о нём от королевы Иммеле понаслушался, ты б знала. Её ж в их семье никто особо не слушает – все строят благонравные рожи. Всё чинно, правильно – не семья, а картинка, аж тошнит, а как копнёшь, так хоть падай.

Он снова закашлялся. Меланта протянула ему платок и вернулась к вышивке.

– А король бы и вынул голову из задницы, да тётки его, мамаша и старуха, её ему обратно засовывают, чтобы по сторонам не глядел, вопросы не задавал, а как самим бы два и два сложить, так нет – одни вопли: «И что вы напраслину льёте на человека?!» и палками бьют, если дело слуги касается. А я королеве сразу поверил. Потому как ещё к нам на острова, когда приезжал с визитом прелат Юга, так по одному выражению его морды сразу было понятно, что в мозгах у него насчёт коллеги. Мало сказать, что глаза его стали такие, будто на жменю жуков картофельных раздавленных глядел, так ещё и руку ему жать отказался, представляешь? Буккапекки ещё на него аж глаза как вылупил и жабрами «пыр– пыр», а тот, как бишь его? Отец Гиларий Уэска – вот как стоял, так и стоит, говорит уже по делу, а руки на книге. Был бы на его месте кто другой, смелого бы быстро плётками отстегали, как мула, а тут-то что равному себе сделаешь? Вот южанин мне тогда сразу понравился. Мы ещё тогда разговорились, а он и говорит, завули… завел….

– Завуалированно?

– Да. Завуалированно, мол, не закопать Буккапекки на его увлечениях, потому как с кардиналом они, ну, как бы, в том самом смысле, вась-вась.

– Хм.

– Да, и всё обо всём на Престоле знают, и потому не причина это для увольнения того, кто оч-ч-чень высоко сидит, да и северянин знает, как подмаслить кардинала, чтобы остаться на своём тёплом местечке. А раз у них там рука руку моет, Уэске одному, что ли, с ними тягаться? Ещё еретиком назовут и на костёр. Сам себе, что ли, враг?

Меланта кивнула и закрепила нитки. Выражение лица у неё сегодня было странное. Как если бы сквозь её достаточно болезненный вид настойчиво пробивалась торжественность. Гастер, к тому моменту уже практически ослепший, этого не видел.

– И Дитя на прелата ещё волком смотрело, бочком сторонилось, ну, в общем, детям-то видать лучше. А ещё был случай, когда на ужине в Голой башне в честь отца Гилария Дитя отказалось садиться на соседний стул от Симоне. Назвало Буккапекки прямо вот по увлечениям его, вот так, в открытую, на всю башню. А как назвало, так и получило от Петры такую пощёчину, думал, голова у их высочества оторвётся и покатится оттуда да вниз по лестнице. Любят бабы короля руки распускать. Одно слово – с Приграничья. А как руку свою она, значит, отёрла, так выгнала высочество, приказав оставаться без еды. Дитя тогда ещё отстоять правду попыталось, как воробышек защебетало на кошку, того и гляди, клюнуло бы бабу в нос, но по итогу всё равно ушло голодать. Так высочество и сидело на скамейке у обрыва до самого вечера, а я ему плошку каши принёс – что ж я, не человек, что ли? Уж не знаю, что там за история у них с прелатом творится, но если до скандалов вот таких доходит, то, значить, есть причина-то, так? Только королю или всё равно, или дурак. Если б мне сказали, что рядом с моим Веснушкой трётся мужеложец, я б на нём места живого б не оставил, а потом бы вообще прикопал где-нибудь на перекрёстке. Вот такие дела. Ну а ты? Ты что молчишь?

– Вам интересно моё мнение об отце Буккапекки?

– Да уж хоть что скажи, а то молчишь весь вечер, будто я сам с собой разговариваю. Не вижу ж уже, вдруг ты ушла.

Меланта молча продела нитку в иголку.

– Ну? – выждал паузу Гастер.

– Что ну? – Меланта говорила очень резко и неприветливо. Скромность, величественное спокойствие сменились раздражением.

Болт обиделся.

– Подай мне, пожалуйста, воды.

Меланта взяла со столика кубок и нехотя протянула умирающему. Гастер нащупал перед собой сосуд.

– А это что? – его холодные пальцы изучали край незнакомого ему широкого рукава из толстой ткани. Он ожидал услышать ответ, но не услышал.

– Помню все твои наряды, власточка, – сказал он, отпив. – Все кружева и служанкины тряпки, а это как шерсть.

Он догадался.

– Дорожный плащ?

– Он, – не стала увиливать Меланта.

– О как, – насупился Болт.

– Вы же не думаете, что я останусь в Ровенне после того, как умрут все мои охранники?

От его слуха, теперь обострённого, как у ночного нетопыря (единственное чувство, что ему теперь не изменяло), не ускользнула нотка нетерпения в её голосе, которую Меланта, несмотря на раздражение, всё же пыталась скрыть.

Нет, он так не думал. Трудно передать чувства человека, обречённого на смерть, которого подгоняет в землю чужое ожидание.

– А Мехедар?

– Скончался вчера. Его полдня тошнило кровью, а потом он умер.

Гастер почуял неладное.

Они замолчали. С окна тянуло вечерним холодом и тиной. Гадко перемяукивались дикие коты и шуршали в кустах.

– Так я один? – где-то в груди заболело.

– Последний, – голосок власты, недавно нежный и благородный, сочился отравой и высокомерием. – Но не волнуйтесь, сэр, я вас не брошу. Подожду, когда настанет ваше время, а потом уеду.

– И судя по дорожному плащу, недолго тебе осталось мытарствовать в этих стенах?

Она промолчала.

– М-да, этого следовало ожидать, – Гастер осушил кубок и прижал его к груди, как ребёнка. – Логично. А сама-то ты как?

– Терпимо.

– Везёт вам, гирифорцам. Всё-таки выжили. Травились мы с вами одинаково, мор одинаково нас давил, а выжили только гирифорцы.

– Везение, Гастер, тут совершенно ни при чём.

– Разве? А по-моему, это самое оно.

Зашуршали тяжёлые шёлковые юбки.

– Власта? Власта? – ему показалось, что она уходит.

– Что? – голос прозвучал из дальнего угла, где стоял письменный стол.

– Мне-то хоть сутки остались? Как думаешь?

– Это зависит от многих вещей.

– Каких? – бледная нижняя губа его задрожала.

Меланта вновь не удостоила его ответом. Будто тень мелькнула мимо его затянутых пепельной пеленой глаз.

– Власта, ты тут?

– Тут, – голос доносился уже из противоположного угла комнаты.

– Что ты делаешь?

– Взяла подушку. На этом треклятом стуле я отсидела себе всю… всё, что ниже спины, короче.

– Власта?

– Да что вам?

Меланта очень рассердилась и хватила дорожным платком по перине.

– Закроешь окно? Дует. Пожалуйста, закрой.

Она закрыла. Каблучки тихонько застучали обратно в сторону ложа.

– Что ты делаешь? Сядь, пожалуйста, рядом.

На Гастера дунуло ветерком, как если бы Меланта стянула и отряхнула покрывало.

– Сядь, – он тщетно попытался придать голосу настойчивости, но эта попытка привела лишь к тому, что его снова пробил резкий лающий кашель. В лёгких засвистело, забулькало. Желудок сжался в болезненном спазме, от которого захотелось завыть.

– Дать новый платок? – власта по-прежнему не разменивалась на любезность.

– Нет, – ответил Болт тоже не очень-то дружелюбно.

– Как хотите.

Они замолчали.

– Ещё немного, и я решу, что ты ждёшь, когда же я наконец помру. Скоро помру. Скоро.

– Чувствуете холод в кишечнике?

– Нет.

– А по мочевому пузырю как будто ползают муравьи?

– Нет.

– Тогда вам осталось ещё дня три-четыре. Не нойте. Полно времени.

– Можно было бы быть и полюбезнее с умирающим!

– Можно было бы, – согласилась Меланта. – Только не хочу. Но замечу, что моё присутствие здесь уже есть проявление невероятной любезности в адрес того, кто держал меня в моём же доме на правах домашней скотины. И не надо кукситься, как ребёнок, у которого отобрали титьку. Я говорю правду.

– Бросаешь её в лицо, как камень.

– А вам хотелось бы, чтобы я подала её вам на блюде под бархатной салфеткой? Нате, держите новый платок, иначе вы захаркаете кровью весь пол. Мои девочки замучаются его потом оттирать. Что? Да, у меня в планах есть вернуться. Я только заберу мужа у вашего короля. Не в вашем же пропахшем бычьим потом Ангеноре нам надо жить. Там он кто? Никто, а тут он влахос, царь, король, правитель. Конечно, мы вернёмся. Приберём и будем жить.

Она даже не пыталась не говорить о трупах, лежащих по всему замку, как о мусоре после какой-нибудь пирушки, который слуги, когда гости разойдутся, выметали за порог.

Она с минуту ждала, когда закончится новый приступ кашля, пока Гастер вытрет губы от крови.

– Мерзость! Мерзость! – слёзы сами брызнули из глаз мужчины. – Тошно умирать! Не хочу.

На языке навяз металлический вкус крови. Он высунул язык и начал тереть его платком.

– Не хочу умирать!

Власта равнодушно наблюдала за мучениями старика из недр спальни, сидя на перине и болтая туфелькой на носке. Вдруг Гастер замер и отпустил истёртый язык, провёл им по губам, как собака. Слепые его глаза уставились в невидимое пространство, будто узрев долгое время ускользавшую истину.

– А откуда ты знаешь, что по мочевому пузырю должны бегать муравьи?

Его выпученные невидящие глаза, словно щупальцы, пытались найти в комнате Меланту.

– А оттуда.

Меланта перестала беспечно болтать туфелькой, встала, простучала каблучками до койки, на которой сопел в испуге словно ставший совсем маленьким старик, и села на приставленный к ней стульчик.

– Знаете, сэр Болт, как-то Мехедар спросил меня в подвале, что мне нравится больше: травы или яды, – она вырвала из его ослабших трясущихся рук кубок и вернула на столик. – Ему было любопытно, что я отвечу. Скажу ли, для чего мои настойки, все эти мудрёные рецепты в книгах? Знаете, Гастер, я действительно очень люблю травы. Пожалуй, я даже соглашусь, что во мне пробуждают чувство любви только две вещи: муж и травы. Обычные полевые, экзотические, травы из запрещённых к сбору мест – мне они близки все. Но особенно я люблю ту, что вы видели в моей лаборатории, что плетётся по стене и боится прикосновений. Вернее, я так сказала Мехедару, когда он собирался к ней прикоснуться. На самом деле я просто не хотела, чтобы он лапал то, что я люблю. О ней написано очень мало, незаслуженно мало, можно даже сказать, что я нашла информацию о ней только в редком старом травнике, в отдельной секции специализированной цитадели, где учатся алхимики и лекари. Olleria Terranum, так она зовётся официально и растёт исключительно на территории Гирифора. Но чаще его называют «Сонный Пурпур». Это очень ядовитое растение. Вытяжка из него не пользуется особенной популярностью – эффект от неё, если принимать его внутрь, можно заметить очень не сразу, что, согласитесь, не идёт ни в какое сравнение с настойками Черноцвета или Амалабрисом, которые действуют быстро и очень болезненно. Сонный Пурпур совсем не такой. Если Амалабрис и Черноцвет можно было бы сравнить в эффективности с молотом, бьющим по наковальне, то Сонный Пурпур работает скорее как вода, которая может пробить камень, если будет капать в одно и то же место достаточно долго.

– Яд?

– Наконец-то до вас начало доходить, сэр Болт. Да, это яд, самая настоящая отрава, причём из-за особенностей своего действия весьма дорогая для тех, кто желает продлить агонию жертвы. Вы же сами говорили мне, что случилось с этим южным графом Монтонари. Его рана, гангрена. Так действует Сонный Пурпур, если его смешать с тем же Черноцветом. Сам по себе Черноцвет убил бы его за пару часов, а эта трава растянула его страдания на недели. Поэтому когда вы с вашим лакеем Мехедаром унизили меня в моём подвале и заставили выпить некую настойку, которую вы приняли за яд, я сделала это без всякого страха. Да, это был мой любимый яд. Видите ли, сэр Болт, даже если выпить целую чашку Сонного Пурпура, то ничего плохого не случится. Даже, если будешь пить по чарке целый день на завтрак, обед и ужин – тоже. Но если принимать его по одной капле дни, недели и месяцы, его действие постепенно станет очевидным. Я давала вам его пять лет.

– Что?! – Гастер почувствовал, что из его ушей и глаз вот-вот потечёт кровь.

– Спокойнее, сэр Болт, ещё сердце прихватит. Хотя что это я? Вы и так уже одной ногой в земле.

– Отрава? Ты травила?!

– Конечно, травила, а вы что подумали? Что я приму вас в своём доме и буду рада вам служить?

– Убью!

– А вот это вряд ли. Вы и одеяло-то не можете самостоятельно откинуть, ссыте под себя, а тут убить.

– Сука!

– Да, сука. И в этом мы с моим супругом друг другу подходим идеально. Вы и сами когда-то совершенно точно заметили, что он не святой. Да, это так. Так с чего бы и мне обзаводиться нимбом?

– Придушу!

– Нет, не придушите. Скорее сами очень скоро задохнётесь.

– За что?

– И вы ещё спрашиваете? Это, знаете ли, наглость. Вторглись в мой дом, разлучили меня с мужем, сделали из меня прислугу. Надо дальше перечислять? Вы очень глупый человек, Гастер. Или наивный, что одно и то же. Вы так тщательно следили за мной и моими служанками, проверили все пробирки с пряностями в кухне, чтобы мы вас не отравили, подавая завтрак. Если вам интересно, Пурпуром был пропитан сахар, который ваш заместитель сделал привилегией стражи, и с которым вы все пили чай три раза в день каждый день. Что же? За жадность надо платить. И вы заплатили.

– Я же к тебе хорошо относился. Не бил. Не обижал! Разве нет?

– Да, тогда вы почти успели отогнать от меня этого насильника. А сказать, сколько раз после этого он бывал у меня в спальне, когда вы не видели? Когда он умирал, плакал от боли, как маленькая девочка. Но вы же будете более мужественным, ведь правда? Но я этого не увижу. А жаль.

– Как?

– Бросьте, Гастер, ну подумайте мозгами. Я тут в дорожном плаще, а вам помирать ещё несколько суток. Ну, дошло?

– Власта… соврала…

– Короче. Вот вам миска, тут каша, рядом стоит ещё одна, это вам на ужин, рядом кувшин, в нём вода. Не размахивайте руками – перевернёте, а наполнять вам его снова будет кто? Дикий кот? Хлеб по другую от вас руку. Свежий. Этого вам хватит не знаю, насколько. На сутки-двое. Потом вы потеряете возможность есть от боли.

– Противоядие. Дай противоядие! Прошу.

– Какое ещё противоядие, Гастер? Не будьте дураком. Это же не Инсомнис, который можно нейтрализовать большим количеством вина или дурманными травами, или отравление какой-нибудь белладонной, которую можно абсорбировать в желудке углём. Мой Пурпур убивал вас целых пять лет, заставляя ваши органы постепенно отмирать, и теперь вы хотите вот так вот выпить какую– нибудь микстурку, чтобы снова скакать молодым здоровым зайцем? Такого не бывает. Ваши органы уже почти мертвы, и их ничего не оживит. Ох, уже вечереет, я совсем с вами тут засиделась, а кони ждут. Вы же не будете против, если я возьму вашего скакуна?

– Не уходи.

– Я уже ушла, – голос доносился со стороны двери. – А вам счастливо оставаться. Подсказка: если откусить себе язык, вы очень быстро потеряете сознание от потери крови и умрёте гораздо быстрее, чем через несколько суток. Гастер, – голос Меланты вернул себе мягкость и кротость, – хочу, чтобы вы знали: здесь нет ничего личного. Будь на вашем месте кто-то другой, я отравила бы и его. Просто вы все встали между мной и моим супругом и недооценили моё гирифорское терпение, и это была ваша роковая ошибка. Что же? Теперь прощайте.

С этим словами она закрыла за собой двери, переступила через тело стражника, который раньше охранял вход в её бывшие покои, а теперь был обречён медленно разлагаться в узком тёмном коридоре Ровенны, и прошла к выходу. На улице в окружении водружённых на повозки вещей её ждали верные Мейра, Иолли и Симза.

– И что теперь, власта? – поинтересовалась Мейра, поправляя на скакуне хозяйки упряжку.

– Теперь на юг, мои дорогие, – сказала она, поднявшись в седло и горделиво выпрямив спину. – Мой драгоценный муж меня совсем заждался. Не нужно продлевать его муки. Да поможет нам Чарна.

И они уехали, даже не обернувшись.

Глава 39 Рене

– О, проснулося! Вот теперяча пусть подохнет с голоду! – устроила истерику Нелле, когда пришло время нести обед их высочеству, о чём возвестил звук одного из колокольчиков над дверью кухни, с помощью которых хозяева Туренсворда вызывали к себе слуг.

Звук, который сразу испортил всем настроение.

Её рана была огромной и шла от самого уха через всю щёку, почти до уголка рта. Гараю пришлось зашивать её края с помощью иглы, чтобы остановить кровотечение, и закрыть порез кашицей из заживляющих трав и настойки с Эвдона. Корка за ночь уже подсохла и потрескалась, местами даже отвалилась, и в проплешинах был виден рубец, который, несмотря на алхимические приблуды, обещал оставить хорошо заметный шрам.

– Не пойду тудыть, не пойду! Никогда не пойду! Пусть хоть режуть меня! Не буду!

Слуги переглянулись, будто собираясь тянуть жребий – никто не хотел заменить собой пострадавшую и добровольно принести еду Дитя, а потом, как-то одновременно и не сговариваясь, все посмотрели на Данку.

– Душенька, спасай, – вытаращила на неё глаза кухарка, вытирая руки о передник. – Оно ж ежели не поест, разнесёт Туренсворд по кирпичикам. А ты ж спокойная, добрая. Оно ж, может, и не завыкаблучивается.

Данка, которая в этот момент как раз собиралась окунуть кусочек хлеба в похлёбку, замерла.

– Я?

– А кто?

Данка посмотрела на Нелле, которая снова шмыгала носом, на уродливый рубец. Есть сразу расхотелось.

– Ладно.

– Вот! – подбоченился Бен, будто сам только что собирался взять поднос их высочества, но храбрая Данка его опередила. – Смелость города берёт. Вот!

Марет быстро соорудила поднос с перловой кашей, кружкой вина и воды и отдельно, как обычно, насыпала высочеству две маленькие пиалки с солью, сахаром и молотым перцем. Завершило композицию сочное зелёное яблоко, для пущей красоты натёртое парафином.

– Ну, Беркана в помощь, – напутствовала Данку кухарка, на всякий случай начертав ей вслед руну богини. – Может, оно проспалося и с нужной-то ноги сегодня встало?

Данка подставила поднос к боку и постучала. За дверью послышалось приглушённое деревом: «Войди». Она перевела дыхание и толкнула дверь.

– Ваше высочество, я принесла… Ой.

Она замерла на пороге, забыв даже поклониться.

Среди знакомого бедлама, в недрах кресла, где ночью лежал шлем Ночной Гарпии, задрав ноги на край стола для травяных настоев, сидел красивый мальчик с золотыми волосами до плеч. Черты его вымытого начисто лица были нежными, как у королевы Иммеле, и будто светились в рассеянном уютном солнечном свете, который заливал комнату сквозь окна. Большие глаза, ярко-зелёные, как малахит, внимательно следили за вошедшей и не особенно удивились, увидев вместо Нелле кого-то другого. Полные губы, как и лоб над правой бровью, пересекал хорошо знакомый шрам. По безусловно красивому лицу мальчишки хотелось провести рукой, чтобы убедиться, что оно не приснилось.

Хозяин комнаты отследил изумлённый взгляд служанки, который изучал его утончённые черты.

– Рене Инрен Сигехельм Карлайт Роксбург, но лучше Ройс Блэйк, – какое-то мгновение принц казался беззащитным и надломленным, но внезапно черты его лица обострились, вернулось привычное надменное выражение. Вернулся резкий, неприятный тон его голоса, как и жеманные манеры, вульгарный взгляд, ухмылка. – А ты ожидала увидеть здесь девчонку?

Данка сама не знала, кого ожидала увидеть. Наверное, всё то же бесполое неумытое существо, зарытое в клубке смятых одеял и простыней, каким она оставила его, покидая покои на рассвете.

– Я принесла вам завтрак, – Данка, спохватившись, присела в реверансе.

– Туда, – приказал принц, указав подбородком в сторону. Глаза густого зелёного цвета с насмешкой глядели на служанку.

Данка поставила поднос на единственное пустое место на столике у стены.

– Сядь.

– Я… – Она замешкалась.

– Мне нужно уточнить, что это приказ?

Данка повиновалась и присела на краешек кровати. Ройс молчал, приложив тонкий палец к губам, и внимательно наблюдал. Пронизывающий умный взгляд скользил по смущённому лицу служанки.

– Вчера тебе показалось, что в этой комнате ты что-то видела.

Дитя было похоже на раненое животное. Раненое, но всё ещё очень опасное.

– Что-то, что, возможно, позволило тебе подумать, что ты меня знаешь. Мои проблемы, слабости, и это могло случайно разбудить в тебе совершенно неуместное желание пожалеть меня, проявить сострадание, поддаться сантиментам.

– Нет.

– Если об этом начнут судачить слуги, если узнает мать или отец, упаси тебя боже, придворные…

В голове Данки промелькнула мысль, что совсем недавно нечто очень похожее она уже слышала в этой же самой комнате.

– Я не скажу.

– …я выпотрошу тебя, как потрошат оленя. Разрежу от пупка до ямочки под горлом вот этим ножом и свешу за волосы из этого окна, – в руке Ройса злобно блеснул короткий золотой ножик. – И моя рука не дрогнет.

Ройс не шутил. Это было точно.

– Или придушу тебя гарротой, как Ловчий. Ты знаешь, что такое смерть от гарроты, Данка? Она ужасна, поверь. Это больнее, чем просто перерезать глотку. Там всё гораздо проще – мгновение, и ты захлёбываешься кровью, руки и ноги холодеют, а сама жертва теряет сознание от внезапной слабости и умирает, будучи в отключке, если повезёт. Проволока же гарроты тонкая, как струна, и когда петля обхватит твою шею, она не разрежет её до позвоночника, как бритва, но вопьётся очень глубоко, и ты почувствуешь, как твою голову медленно отделяют от туловища. Даже затрудняюсь точно определить, что убивает жертву в таком случае: физиологические процессы, связанные с умерщвлением таким способом, или страх. Ты меня поняла?

Холодная липкая рука испуга тронула подбородок. Данка кивнула, побледнев.

– Хорошо. Тем более ты и не видела толком ничего. Ночь, темнота, всякое может померещиться, согласна?

Данка согласилась. Ройс улыбнулся, поигрывая зайчиком на лезвии ножа.

– Так что на завтрак? – спросил он после недолгого молчания.

– Как обычно, – девушка быстро встала, будто до этого сидела на игле, и протянула принцу поднос. – Каша, специи, вино, вода, яблоко.

– Ты сама накладывала мне еду?

Ройс как-то странно посмотрел на посуду. Особенного подозрения удостоились кружки.

– Марет. Кухарка. Из общего котла, как вы приказывали. Вы хотели на завтрак то же, что и его величество? Я попрошу…

– Ты останавливалась по пути сюда?

– Нет.

– Теряла поднос из виду?

– Нет.

Дитя молча смотрело на кружки. Едва заметная оторопь пробежала по красивому лицу.

– Точно?

Теперь Данка и сама в этом сомневалась.

– Может быть… Может быть, только раз. У лестницы меня позвала леди Малори. Ей нужно было открыть окно в её комнате. Что-то не так?

– М-м? – Ройс поднял голову, будто не понял вопрос.

– С вами всё хорошо?

– Разумеется.

Было очевидно, что Дитя боится притронуться к еде.

– Вино не отравлено, ваше высочество. Я лично откупорила бутылку.

– Думаешь, я боюсь, что меня отравят?

– Я не знаю.

– А что ты знаешь?

Ройс скинул ноги со стола, встал и обошёл Данку со спины.

– Не понимаю, как вас с ней считают похожими? Должно быть, кузину бесит сравнение со служанкой?

Она почувствовала, как рука принца неприятно, нагло коснулась её талии чуть ниже завязки передника.

– Ваше высочество, пожалуйста, не надо, – попросила Данка.

– А то что?

Но Ройс всё же убрал руку.

– Кому ты сейчас служишь?

– Служила принцессе Вечере, теперь я ночная служанка. Но вы же это знаете. Наверное.

Принц встал к ней почти вплотную.

– Знаю. Наверное.

Вблизи Ройс оказался старше, чем Данке показалось сначала. Её ввели в заблуждение яркие черты его лица, которые оттенило струящееся расплавленным золотом из окна яркое солнце, придав ему вид ребёнка. Вблизи же на вид Ройсу можно было дать не меньше семнадцати, но на юном лице уже начали проступать следы его слабого здоровья и пагубных привычек в виде темнеющих под глазами кругов. Отсутствие краски также явило несколько ранее невидимых мелких шрамов, рассыпанных по лбу и щекам принца бледными чёрточками.

– Выходит, тебя ещё не заграбастал какой-нибудь вонючий придворный? Хм. Таких хорошеньких, как ты, эти пузаны в кружевных панталонах в пять секунд назначают себе в камеристки, чтобы при любом удобном случае оставлять их без трусов.

– Я занимаюсь уборкой, – Данке стоило огромных усилий не выдать, что её оскорбило сравнение со служанками, не видевшими ничего плохого в совмещении своих обязанностей горничных с услугами проституток. – Я подчиняюсь камергеру.

– Так, значит, только подметалка? Зря тратишь свои ресурсы.

Оскорблённая Данка ещё больше покраснела. Ройс всё понял.

– Вообще-то я не об этом. До меня дошли слухи, что ты умеешь читать.

Данка растерялась.

– Умею.

Ройс рухнул в кресло, задрав ногу на подлокотник.

– И говоришь вроде не как деревенщина. Значит, не тупая, как эта курица Нелле.

– Я ходила в школу, когда жила в Кантамбрии.

– Значит, и считать умеешь?

– Да.

– Рад слышать. Твои навыки тебе понадобятся, когда будешь помогать мне смешивать настойки. Для разных целей. Назовём это так.

– В каком смысле?

– Ещё не поняла? Ты вроде бы неглупая, но, как вижу, доходит до тебя тяжеловато. Теперь ты будешь моей служанкой. Личной камеристкой, как запишет у себя в книге бухучёта казначей. Так более понятно?

– Служить вам? – Данка неосознанно сделала шаг назад, и Ройс это заметил.

– А что тебя смущает? Нелле скорее сбежит из замка, чем снова переступит этот порог, так пусть метёт полы и ублажает княжих прихлебателей короны, а ты будешь ублажать меня. О, только не делай таких пугливых глаз, я не собираюсь с тобой спать, тем более что-то мне подсказывает, что ты не умеешь делать то, что мне нравится. А вот слушаться каждого моего приказа, каждой странной просьбы и днём, и ночью ты будешь должна.

Несомненно, принц не спрашивал её согласия перейти к нему в услужение, а справлялся, ясны ли ей были её рабочие обязанности, от которых на милю несло непотребством.

– И чтобы никаких лишних вопросов. Я говорю – ты делаешь. Скажу: «Неси мои доспехи» – ты принесёшь. Скажу: «Жри голой из собачьей миски» – и ты разденешься и будешь жрать. Ты поняла?

Данка испуганно кивнула, почувствовав, как гаррота уже стянула её шею.

– Прекрасно. Теперь унеси это. Всю мою еду с сегодняшнего дня ты будешь накладывать сама. Будут приставать всякие Малори со своими окнами – шли их, ты моя. Будешь приносить две порции еды – есть ты будешь здесь, со мной. Вина не надо. Мне нужна вода прямо из колодца. Набирать ты её тоже сама, как будешь мыть и мои фрукты. И, поверь, ты очень сильно пожалеешь, если я узнаю, что твои обязанности исполняет кто-то ещё. Теперь только ты будешь отвечать за то, что я ем и пью, и, если я что-то только заподозрю, ты знаешь, что я с тобой сделаю. Усекла? Тогда я жду свой завтрак, и поживее. Я хочу есть.

Глава 40 Отчаяние

Марций не мог уснуть. Он снова сидел у костра, переворачивая головёшки, и физически ощущал, как изнутри его рвут на части горечь разочарования и отчаяния.

Она упала в воду, а значит, как сказал Вальдарих, в лучшем случае её утянуло на дно ямы, где её тело могло зацепиться за какой-нибудь камень или корягу, откуда её можно было бы достать только в теории, но, скорее всего, тело принцессы уже давно унесло на другой край земли или вынесло в открытое море. А уж там ищи её… Рыбы, поди, поели, или к какому берегу безлюдному прибило останки, если унесло на север в горы, или вообще её до сих пор носит по волнам, как какой-нибудь мусор. Да и уцелели ли те останки, если их протащило пару– тройку лиг по камням? Тряпки одни да кости, и не опознать. Бесполезно было что-то доказывать самому себе, приводить какие-то доводы, уточнять вероятность – так, скорее всего, и было.

Его затошнило от обиды. Его это была смерть, его. Страшная, позорная, грязная, а не её. А он жив, жив и здоров, как и полагается порядочному чистокровному эвдонцу – не подохнуть даже с бревном в брюхе или с оторванной головой. Проклятая живучесть.

Альвгред – а это заметили все, когда Марций поднялся из ямы ни с чем, – на полдня куда-то пропал и вернулся к первым сумеркам, хмурый, как туча, и какой-то дёрганый. Войкан сказал, что видел его недалеко от оврагов – молотил ксифосом траву. А как вернулся, сорвался на Марции, когда тот, развязывая верёвку из уздечек, случайно выдрал одну из заклёпок, дело даже едва не дошло до драки, потом они оба успокоились и вроде бы даже помирились.

Со всех сторон звучали такие дикие рулады храпа, что было немного странным, как за столько недель, что кирасиры обретались в лесу, к ним ещё не сбежались на охоту все хищники Редколесья.

– Опять бессонница?

Это был Войкан. Лучник жевал какую-то травинку и держал в руках миску из дома Гезы, полную ежевики.

– Сяду?

– Садись, конечно, – Марций перевернул подёрнутую пеплом головёшку горящим донышком вверх. – А это откуда?

– Собрал.

– Уж понятно, что не украл.

– Там нашёл кусты, чуть дальше за можжевельниками, где оружие с обоза.

Войкан сел напротив и протянул другу миску и взятый опять же из кучи награбленного схрона, такой же, как и у себя, плащ Огненосца – его кирасиры стянули с одного из трупов после того, как три сотни ищеек набрели на их лагерь и были начисто истреблены.

– Чтоб не замёрзнуть.

– А чего во тьме бродил? – спросил Марций, принимая угощение. Тёплый плащ тоже оказался кстати. – Сегодня же не твоя смена.

– И не твоя, – лучник сунул ягоду за щёку и тоже укутался в трофей.

– А я теперь вообще плохо сплю, вот и вызвался. Буду всю ночь глаза в небо пялить.

– Вечера?

Марций кивнул.

– Понимаю. А как с Альвгредом?

Рейес жестом показал, что не очень.

– Думал, вы друг друга сегодня поубиваете.

– Может быть.

– Ну, если тебя это утешит, если бы у моей жены появился такой воздыхатель, как ты, я бы тоже распсиховался. Молодой ещё. Успокоится.

– Было бы с чего психовать, – Марций обернулся на внезапно переставшего разгонять лесную живность храпом Вальдариха. Тот почесал нос и снова уснул. – Я бы никогда даже не подумал к ней… ну, ты понял.

– Понял.

– И я для неё был просто солдатом. Никем.

– А вот тут не согласен, – Войкан прибил комара на плече и стряхнул размазанную тушку. – Она носила подаренный тобой камень, имя ему дала. Или ты думаешь, это всё просто так? Женщины, если не говорят что-то напрямую, то непременно намекнут. У принцессы в шкатулках лежали и бриллианты, и сапфиры, и рубины, а не расставалась она с полудрагоценным камнем, который ты для неё купил даже не в ювелирной лавке, а на рынке, на лотке между рыбой и специями.

– Она сбросила меня с балкона, когда я его ей подарил.

– А должна была расцеловать и пригласить к себе на ложе? Ты Её высочество ни с кем не перепутал?

В этом была логика.

– Может быть, – согласился Марций. – Может, поэтому я чувствую себя вдовцом?

– Это пройдёт. Должно пройти.

Утешительные слова Войкана не произвели на Марция должного эффекта.

В стороне вдруг раздался странный вой и звук, похожий на рычание горной рыси.

– Откуда здесь рыси? – встревожился Марций и на всякий случай взялся за рукоять ксифоса. – Не было же их в Редколесье отродясь.

Войкан даже не двинулся с места, продолжая уплетать добычу из миски.

– А это не рысь, – произнес он с набитым ртом. – Рорри нажрался хмельной ягоды и снова представление устроил. В его отряде сегодня тоже не спят, – лучник указал в сторону второй группы солдат, что расположилась неподалеку. – Полнолуние такое дело. Лихая ночь. Ласточка говорила, в такие ночи у людей кровь в жилах закипает, а у психопатов нервы коротит. Вон и Вальдарих, погляди, как медведь, ворочается, а Рорри аж заикаться перестал и воет, как чудь болотная. Видать, на радостях. Ещё с минуту посидим, точно тебе говорю, – услышим и медведя в его исполнении, и какого-нибудь бегемота. Кстати, хочу, чтобы ты знал, я планирую вернуться в город.

Марций озадачился внезапной сменой темы разговора.

– Кстати? И что ты там забыл?

– Не что, а кого, – заметил ему Войкан. – Мне нужно в Миртовый дом.

Рейес надеялся, что его вдохновлённый романтикой друг уже бросил эту сомнительную затею.

– Войкан, у тебя есть руки, и темнота тебе подруга. Тебя никто не осудит, мы тут все не святые.

– Не смешно, – обиделся лучник. – Моя Ласточка осталась там, а я обещал её не бросать.

– Мы много кому что обещали, друг, только вот всем нам хорошенько врезали по яйцам.

– Я уже разработал план.

– Он разработал план, – передразнил Марций. – Ну что ж? С удовольствием его послушаю.

– Пойду один, – начал описывать последовательность запланированного всё ещё обиженный Войкан, – дойду до ближайшей деревни, там продам какому– нибудь попрошайке пряжки с сапог – они из серебра, и возьму у него одежду, чтобы не светить воинскими щитами. Оттуда вернусь в Паденброг, будто нищий или паломник

– Согласен, паломник в Миртовом доме вообще не вызовет никаких подозрений.

– А вот и не шутка. Именно что не вызовет. Ласточка говорила, что их сословие постоянно в их спальнях обретается. Сводник вообще перестал внимание на них обращать. Несут деньги и несут. Кто по назначению туда ходит, а кто платит монетой, чтобы агитировать птичек перейти в новую веру. Бросить свою профессию, покаяться и уйти в монастырь, мол, де церковь даже на этот случай расписала очередную буллу, разрешающую в таком случае освобождать девушек от их обязанностей, но только если они постригутся в монашки и предоставят соответствующий документ. А там я отправлюсь к Ласточке и или уведу её оттуда в такой вот «монастырь», или просто выкраду. Знаешь, я уже не питаю иллюзий насчёт того, чтобы официально её выкупить, как собирался, с подписанием соглашения об оплате, печатями на пергаменте, дарственной о свободе. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что раз в Ласской башне появилось множество чужаков, рано или поздно мой тайник обнаружат и разорят. Золота там всё равно не хватало на выкуп, но это уже неважно. А раз основной мой план провалился, буду действовать иначе.

– Ну хорошо, – Марций был вынужден согласиться с доводами друга. – Допустим, ты её уведёшь, но её в любом обжитом месте вычислят по клейму и потребуют или документы о выкупе, или свиток из монастыря, куда она собралась. Сам знаешь, это закон. А раз ты её просто-напросто украдёшь, документов у вас никаких не будет, зато будет её клеймо проститутки.

– Марций!

– Извини, – схватил себя за язык эвдонец. – Ляпнул. Виноват. Но всё равно она отмечена. Её вычислят в два счёта и продадут в ближайший дом терпимости, а тебя упрячут в тюрьму.

– Я об этом подумал, – Войкан вытянул ноги по земле, потянулся и облокотился на локоть. Рядом хрюкнул Дым. – Да, от клейма будет избавиться сложнее, чтобы не вызвать подозрений, но я всё придумал.

– Ну?

– Само собой в силу нашей внешности мы не сможем выдать себя за беглых эвдонцев, ищущих убежище вдали от тирании Пелегра, и не сможем выдать её клеймо за метки эвдонского Миртового дома, поэтому от него придётся избавляться радикальными методами. Она обварит свою руку в масле.

– О!

– Да, это будет больно, согласен, поэтому страдать она одна не будет. Я тоже это сделаю. Эти ожоги мы выдадим за раны, которые мы получили при пожаре в нашей деревне близ Креста или Перевёртышей – я ещё не решил, но пока не суть важно. Впрочем, я не думаю, что в какой-нибудь деревне у Овет-Кеба кто-то будет докапываться до пары крестьян, желающих поселиться в тиши. А как всё утрясётся, я построю дом.

– А ты умеешь?

– Нет, но научусь.

– Ну, а ей-то понравится такая жизнь? Покинуть Паденброг и укрыться в тьмутаракани, постоянно оглядываясь? Вы же всё равно будете в бегах, и кто даст гарантию, что однажды в те земли не заглянет какой-нибудь торговец, который был в числе клиентов твоей Ласточки, пока она, ну… э… работала?

Войкан приуныл. Он об этом не подумал.

– Знаешь, вообще-то вероятность такого исхода крайне мала, – ответил он, немного поразмыслив. – Ты сам-то помнишь в лицо тех, с кем когда-то кувыркался?

Теперь настал черёд Марция подумать.

– Ладно, тут ты прав, – признал он проигрыш. – Но вопрос всё равно остаётся открытым – захочет ли она променять жизнь в столице на домик, одиноко стоящий среди равнин у Овет-Кеба?

– Надеюсь, что да, – вздохнул Войкан. – Иначе я не знаю, что делать. Если только податься в Кантамбрию, на юг. Там и теплее, фруктов больше и… Кстати да, к Птицам там относятся терпимее. Я слышал, их там не преследуют и сразу выставляют за порог, если те несут ребёнка. Пожалуй, да, Кантамбрия лучший вариант, если сравнивать её, как ты совершенно верно заметил, с равнинами на севере.

Глаза Войкана загорелись идеей. Он действительно воспринял подсказку Марция как провидение свыше.

– И когда? – осведомился Рейес.

– М-м?

– Когда собрался покинуть нашу скромную лесную обитель и отправиться спасать свою половину?

– Была бы моя воля – хоть сейчас, – признался Войкан.

– Тогда почему ты ещё тут?

– Честно? – выражение обычно спокойного лица Войкана вдруг изменилось, будто на него легла неясная, смутная тень.

– Это предпочтительно, – отшутился Рейес. Однако Войкану, как видно, было вовсе не до шуток.

– Как думаешь, я себе всё это не напридумывал? – спросил он, уставившись на друга так, будто тот знал ответ. – Она меня вообще любит? Ждёт? Она же мне даже имени своего так и не сказала.

И это был главный вопрос.

– Я не знаю, – Марций не стал давать другу, возможно, обманчивую надежду на сказку.

Они замолчали, глядя на играющее в ямке тревожное пламя.

– А ты там точно больше ничего не видел? – первым нарушил ночную тишину Войкан.

– Где?

– В Яме, где ж ещё? Место-то веками обрастало легендами, мол, и чудища там водятся, и глаза во тьме видать, и вообще, а ты вот так взял и разрушил всё, просто упав в воду. Несолидно как-то.

– Видно, легенды так и рушатся, – Марций побултыхал палкой затухающее пламя. – Без фанфар и торжеств. Буднично.

– Но там так же страшно, как говорили?

– А ты чего интересуешься? Хочешь сам спуститься?

– Нет.

– Смотри, я человек бывалый – помогу, если тебе приспичит.

– Нет, просто стало любопытно. Интересно стало, куда всё-таки течёт та река? И откуда?

Марций не испытывал особого желания об этом думать.

– Кто ж её знает? Но она холодная, что аж жуть – факт. Пробултыхался в ней с минуту, а продрог до костей, будто меня зимой голым выгнали на мороз.

– Может, горная река? Исток берёт где-нибудь за Перламутровой горой. Там холодно. Особенно севернее – говорят, там полно озёр во льдах.

– Может быть.

– Ты бы поосторожнее.

– Что? – не понял Рейес.

Войкан кивнул на забинтованную руку.

– Ещё сегодня утром ремень от штанов не мог застегнуть – пальцы болели, не гнулись, а сейчас гляди, как за палку ухватился. Ты повязку-то когда в последний раз менял? Так я и думал. Калхас тебя прибьёт.

– Прибьёт, – признал вину Марций, прокляв свою забывчивость.

– Сейчас принесу Гезовы мазилки и перевязку. Вы, конечно, островитяне, народ живучий, но зачем заносить в ожоги инфекцию, получать гангрену, правда?

Войкан встал и шагнул в темноту.

Марций посмотрел на повязку. Рука не болела. Совсем. Странное чувство кольнуло в живот.

Повязки. Антисептические травы. Ожог и язвы.

Окружающее пространство с глубоким потусторонним гулом вдруг сжалось для него до крошечного островка, где его пострадавшая рука была подсвечена пламенем костра.

Пальцы сами вцепились в узелки на запястье, начали быстро развязывать завязки, ускоряясь с каждой секундой, рвали нитки, путались в развёрнутых полосках пропитанных настойками полосок ткани, стягивали остатки, как чулок!

Избавиться. Избавиться скорее!

На землю комком упали сорванные лохмотья перевязок.

Марций замер, уставившись на руку. Он смотрел на ровную белую кожу с россыпью веснушек, которые исчезали в белёсых разводах старых шрамов и бугорков там, где ожоги были самыми глубокими, почти до мяса. Нигде он не увидел ещё утром обработанных настойками рубцов, запёкшейся крови, корок и болячек. Он смотрел на совершенно зажившую руку, которой не было больно от прикосновений, не было даже дрожания из-за повреждённых в огне нервов.

Будто невидимые силы подняли Марция и заставили побежать вслед за Войканом.

– Войкан! – завопил он, перебудив всех солдат. – Войкан! Альвгред! Ручей там, Альвгред! Он там!

Глава 41 Настоящие лица

До срока, который она обозначила самрату, оставалась ещё неделя, но она знала, что он не дотерпит – и в этом будет его главная ошибка. Лёжа в темноте своей комнатки, она созерцала перед собой конечную цель, и это придавало ей решимости.

Услышав поступь самрата за дверью сразу после того, как колокол часовни отметил полночь, Надашди пришла в волнение и сжала кулаки, чтобы сбросить напряжение, как учил её Гзар-Хаим.

Тонгейр вошёл без стука, тихо отворив дверь. В свете коридорного факела владыку Касарии почти не было видно, только огромный силуэт в меховой накидке предстал перед ней, почти полностью заслонив собой и без того скудный свет.

– Света бы сюда побольше, тебя не видно совсем.

Надашди перестала притворяться спящей и привстала на кровати на локоть, оголив плечи. Умытое лицо в обрамлении взлохмаченных волнистых чёрных волос едва угадывалось в тёплой полутьме мягкими очертаниями теней.

– Для того, зачем вы сюда пришли, моё лицо совсем не нужно, ведь так?

Он сразу заметил, как изменился её голос: из мягкого и кроткого в низкий, властный и даже грубый. Ему это понравилось.

Тонгейр закрыл за собой дверь, погрузив комнату во мрак, сел на кровать и запустил руку в волосы девушки. Надашди перехватила её и, поиграв пальцами между его пальцев, положила себе на шею. Под кожей над небольшим уплотнением, как от шрама, пульсировала маленькая жилка.

– Волнуешься?

– Ко мне в мои скромные покои пришёл сам Тонгейр Свирепый. Кто-то из ваших любовниц не волновался?

– Бывало, – рука Тонгейра опустилась к ключице, потом ниже к краю одеяла и обнажила грудь девушки. Тьма давала ему возможность разглядеть лишь очертания её мягких изгибов, отчего ему захотелось если и не увидеть больше, то изучить их все на ощупь.

– Я не вижу теней в коридоре, – заметила Надашди, наблюдая, как самрат изучает её тело от подбородка к животу по краю отдёрнутого одеяла и обратно. – Вы пришли сюда без охраны?

– А она мне нужна?

Надашди улыбнулась.

– Гзар-Хаим дальше по коридору, – Тонгейр кивнул на дверь, проведя пальцем по углублению её пупка. – Не хочу, чтобы он стоял над душой. Иди сюда.

Самрат одним движением подхватил Надашди и усадил себе на колени. Жадным ртом прижался к её губам, стирая кожу щёк щетиной, как наждачкой. Девушка поборола в себе импульс брезгливо оттолкнуть мужчину и, закрыв глаза, обняла его голову руками, как он того желал.

– Надашди?

– Да?

– Это шёлк? – Тонгейр провёл рукой по скользкой ткани нижнего белья служанки, не зная, что именно его больше всего удивило: шёлк или само наличие у неё нижнего белья.

– Думаете, Меганира заметит пропажу одной из своих юбок? – тон голоса Надашди едва ли выдавал хоть какую-то её озабоченность тем, что её только что поймали на воровстве дорогой ткани.

– Родишь мне сына – всю тебя обряжу в самые дорогие шелка.

Окутанной мраком, ей было легче скрывать своё отвращение к его прикосновениям, гадливость к постыдным ласкам. Неприязнь выдавала лишь предательская скованность, которую самрат принял за неопытность.

– Дрожишь.

– Волнуюсь.

– А не обнимала бы, я бы решил, что я тебе противен.

Закрыв глаза, она представила совсем другие лица и обхватила ногами его бёдра.

– Ляг там, – Тонгейр так же легко, как и до этого, перевернул Надашди на сброшенную с себя медвежью шкуру.

– На полу?

– Не нравится?

Она замешкалась. По отблеску глаз самрат увидел, что Надашди бросила взгляд на подушку, и потянулся к ней.

– Нет, стойте, – Надашди перехватила его руку и прижала к своей груди. – На полу.

Она потянула его за собой, он подчинился.

Гзар-Хаим, подпирая стенку, сидел за углом на корточках и, лакая пиво из пузатой бутылки, прислушивался к однозначным звукам, доносящимся из комнаты Надашди. Пиво не приглушало ни его злобу, ни его ревность. Он ни секунды не сомневался, что Тонгейру давно было известно о неравнодушии своего полководца к служанке, и потому он специально вызвал сегодня ночью именно его охранять самратский покой в объятиях новой любовницы.

Он думал о своей несчастной доле ревнивца, и ему вспомнилась голая коленка Надашди, которую она тогда вынула из-под одеяла и положила ему на живот, когда они на рассвете лежали валетом. Длинные волосы, рассыпанные по подушке, и то, как она тогда впервые по собственной воле позволила ему увидеть себя без дикой раскраски касариек…

– Красавица, – он привстал и поцеловал её заласканную в ночи коленку. – Красавица.

Воспоминания о той ночи, когда эта лиса, наконец, позволила ему добиться от неё своего, пришлось глушить новой порцией пива.

Шумы в комнате всё нарастали, будто там, во тьме, ворочались бешеные животные, разжигая в ревнивце тоску и зависть, потом стали ритмичными, громкими.

– Нет, ну это уже ни в какие ворота! – разозлился Гзар-Хаим и вскочил с места, как укушенный слепнем. Чтобы снять напряжение, он не нашёл никакого иного решения, как начать мерять коридор шагами, потом перешёл к рассуждениям и насмешкам над тем, как же надолго хватает очень зрелого по сравнению с молодым военачальником Тонгейра. Интересно, а в возрасте самрата Гзар-Хаим сможет похвастаться такой же выдержкой? И вообще это хорошо или плохо, что они там кувыркаются до сих пор? Или эти стоны раздаются от того, что девка оказалась настолько прыгучей, что сместила самрату диски в его позвоночнике и теперь пытается вправить их обратно? Он хохотнул, на секунду в это поверив, а потом помрачнел и выругался, уставившись на горящий факел. Ничего она ему нигде не сместила. И все эти звуки были весьма однозначны.

Потом всё внезапно стихло, оборвавшись на полузвуке, похожем на скрежет старых дверных петель. Послышался шорох и глухой удар, будто на кровать служанки медленно опустилось что-то тяжёлое.

Понятно.

Гзар-Хаим встал по стойке смирно, как было принято, и стал ждать. Тонгейр должен был выйти через пару минут, может, пять, в зависимости от того, всю ли одежду стянула с него Надашди или ограничилась одними штанами.

Снова раздался какой-то непонятный стук, звук разрывающейся ткани, вскрик. Непонятно чей. Потом снова послышался стук, уже сильнее. Звякнул замок на двери, будто дверь попытались выбить изнутри, и снова крик.

Это был голос Надашди. Но кричала она вовсе не так, как минуту назад, от притворного или нет наслаждения.

Какое-то внутреннее, сродни звериному чутью чувство заставило Гзар-Хаима медленно подкрасться к двери и прислушаться. Внутри определенно происходила какая-то возня, прерываемая мужским и женским голосами.

– Сука!

Гзар-Хаим вышиб дверь ногой и ворвался внутрь. Перед собой в красном отблеске коридорного факела он увидел то, что повергло его в шок.

На кровати Надашди, хватаясь изрезанными руками за горло, дрыгал ногами опрокинутый навзничь голый самрат. Из его горла толчками пульсировала кровь, ручейками стекая по потной груди на смятые простыни и пол, юрко заполняя ямки между камнями. А на полу, вонзая пальцы в изгвазданную в бурой жиже медвежью шкуру, на четвереньках стояла Надашди и, покачиваясь, что-то шептала.

Кровь на её теле Гзар-Хаим сначала спутал с тонким кружевным платьем, обтягивающим её худое тело, как чулок, и лишь разглядев рядом с ней золотящееся в огненных всполохах лезвие то ли короткого кинжала, то ли обломок меча с рукоятью из древка, почувствовал, как волосы у него на затылке становятся дыбом.

Мгновенно оценив ситуацию, Гзар-Хаим рысью прыгнул к кровати и, прекращая мучения от раны, нанесённой неопытной рукой, вонзил в грудь Тонгейра клинок, насадив его на лезвие, как бабочку на булавку. Самрат вытаращил глаза на своего убийцу, дёрнулся, схватив рукоять, торчащую из груди, забулькал кровавыми пузырями, прохрипел. Потом он вдруг замер, и через секунду его впившаяся в руку Гзар-Хаима рука обмякла и свесилась с края кровати. Выпученные глаза так и остались глядеть в потолок.

Прежде, чем вынуть клинок, Гзар-Хаим подождал ещё несколько секунд, навалившись всем весом на оружие, потом наклонил ухо к мясистому носу Тонгейра. Самрат точно больше не дышал. Из продолговатого отверстия в месте удара медленно продолжало стекать по телу и расползаться по простыням тягучее тёмное пятно. Убийца сполз с бездыханного тела, вытер оружие об одеяло и со свистом вернул его в ножны.

– И что ты натворила? – Гзар-Хаим отдышался и повернулся к Надашди.

Она продолжала стоять на четвереньках, будто её сейчас вывернет наизнанку. Съёжившаяся, напряжённая. Её голое тело, искупанное в крови, в жутковатой в своей откровенности позе без притворства казалось ему ещё более желанным, чем накануне.

Её лицо по-прежнему закрывали растрёпанные волосы, а пальцы впивались в шкуру, как ястребиные лапы в добычу. Губы едва заметно шевелились, порождая неразборчивое монотонное бормотание, похожее на шаманский заговор:

– Паденброга… Касарии… кровь… от Кан… до… гор… кровь… кровь… Пустодол…

Гзар-Хаим опустился рядом с Надашди и взял её лицо в ладони, отерев с её щёк алые брызги.

– Надашди? – он коснулся пальцем её дрожащих губ.

Она смотрела в пространство перед собой, и глаза её были бездонными и холодными, как ночное небо без луны и звёзд.

– …от Касарии до…

– Надашди? – он поцеловал её в лоб и обнял. Она подчинилась его сильным рукам.

Он почувствовал, как её тело содрогается в его объятиях.

– Ты плачешь? – спросил он, покрывая лицо девушки поцелуями, оттолкнув золотой обломок меча и распластав её тело под собой. – Не плачь. Не плачь, Надашди.

– Силой Хакона… магией Чарны… получу корону… любой ценой.

И она засмеялась.

Конец второй книги

Руны Норинат

Младшие начертания. Древние знаки, используемые как для письменности, так и в ритуалах. Пользуются популярностью в Ангеноре и землях на юге, несмотря на различия в строении языков, за исключением Эвдона. Частично используются в языке Гирифора.

ANNOR (Дар) – А́ннор

Общее значение. Подарок, предложение, что-то, что идёт от чистого сердца. Неожиданное сообщение, дар богов, а также некое событие, которое может в значительной степени повлиять на судьбу человека. Иногда жертва, самопожертвование (зависит от соседних рун – например, если выпадает с руной Кусс или Гутт). Может указывать на заслуженную награду или потенциальную возможность её получить.

Перевёрнутая – потеря, отречение, убыток, необходимость от чего-то отказаться. Уход из родных мест с тяжёлым сердцем. Служит предупреждением о возможной опасности лишиться денег или любимого человека. Если выпадает рядом с руной Ловин, говорит об увлечении супруга или супруги на стороне.

Личные отношения. Очень хороший знак. Предвещает скорое знакомство с человеком, который сыграет важную роль в жизни гадающего. Необязательно эта встреча будет иметь отношение к любви, но этот человек повлияет на судьбу гадающего в значительной степени. Если гадают на пару, то руна говорит о том, что партнёр послан свыше.

Здоровье. Хорошее. Больной пойдёт на поправку. Также означает вмешательство компетентного человека.

Работа. Прибавка к зарплате, повышение. Работа по душе. Если вопрос касается того, найдёт ли гадающий работу, то ответ положительный, причём работа будет ему нравиться.

BALY (руна богов Норинат) – Ба́ли

Общее значение. Появляется в ситуациях, когда от человека ничего не зависит. Также служит знаком, что за человеком наблюдают Высшие силы, что он или она находятся под защитой или осуждаемы за свои действия богами (в зависимости от соседних рун).

Карма, рок, неизбежность. Если руна выпадает на вопрос, стоит ли делать то или иное действие, это говорит о том, что решение уже принято и выполнять его надо, даже если это приведёт к нежелательным для человека последствиям. Главная руна эллари, которые слепо подчиняются правилу «Ни один эллари не встанет на пути того, что должно произойти», даже если это касается жизни и смерти их или их родных и друзей.

Перевёрнутого значения не имеет, так как это одна из рун Абсолюта наряду с Ингдар, Йони, Ловин, Сур и Юро.

Личные отношения. Часто считается брачной руной, руной-благословлением союза, если спрашивают о том, стоит ли вступать в брак или нет. Символизирует наивысшую духовную составляющую в отношениях, вплоть до того, что духовное преобладает над плотским. Руна менее всего говорит о любви, скорее это именно брак, обеты, верность. В худшем варианте – верность долгу вопреки чувствам. Олицетворяет традиции и этику в отношениях.

Здоровье. Здоровый образ жизни, вплоть до различных ограничений себя в употреблении того или иного продукта. Вообще может говорить о необходимости проявить умеренность во всём: от еды до нагрузок. Указывает на болезни, связанные с возрастными изменениями.

Работа. Честный труд, ощущение высшей миссии в работе. Уверенность в том, что дело стоит того, чтобы уделять ему время и силы. Учреждения культуры и религии, а также всевозможные образовательные учреждения.

CATO (Энергия, Огонь) – Ка́то

Общее значение. Руна стихий. Всполох пламени, молния, разбившая гору Норинат. Огонь, дающий жизнь, стимул, начало быстрого действия. Скорость, искра, рост. Исток, шанс. Выпадение этой руны не означает каких-то последствий для гадающего – это просто шанс на что-то, который может быть и упущен. В начале расклада говорит о том, что положено начало какому-то делу, которое может касаться как финансов, так и семьи. Иногда указывает на зачатие.

Перевёрнутая – исчезновение, увядание, остановка, стагнация как постоянное состояние. Если вопрос касается причины случившейся ситуации, показывает упущенную возможность. Остальные руны укажут, о какой именно возможности идёт речь. В зависимости от соседних рун может указать на роковое увлечение (например, если рядом выпадают Ловин и Ингдар).

Личные отношения. Яркое начало, зарождение романа. Иногда ревность и нетерпимость к партнеру, собственничество. Но чаще именно страстное притяжение, перешедшее на интимную стадию. Слишком быстрое развитие отношений.

Здоровье. Крепкое. Говорит о закалке. Но если вопрос касается болезни, то указывает на жар и воспаления.

Работа. Всё, что связано с огнём, транспортом, скоростью. Работа, где нужна быстрая реакция и сила. Большой объём работы. Велика вероятность перетрудиться и «сгореть» на работе. Любой энтузиазм, а также начало проекта.

DIR (Поединок) – Дир

Общее значение. Преодоление трудностей. То, что проверит ваши силы и сделает вас сильнее. Препятствие, которое вам надо принять и которое с большой долей вероятности будет преодолено, потому что посылается не для того, чтобы навредить человеку, а исключительно для его духовного роста. Вместе с руной Вейла считается руной тавромахии.

Перевёрнутая – испытание будет провалено, трусость, утрата веры в себя. Человек, который боится трудностей. Если выпадает в таком виде перед тавромахией – признак того, что боги против того, чтобы турдебальд выходил на арену. По этой причине распорядителями обряда предпринимаются различные действия, чтобы новобранцы не прибегали к гаданиям. Если же им становится известно, что кто-то всё же обращался к гадателям на рунах, это дает им право запретить турдебальду состязаться, потому что такое поведение считается изначальной трусостью и неуверенностью в своём выборе.

Личные отношения. Очень редко означает расставание, только в том случае, когда на это указывают соседние руны. Чаще подразумевает некие препятствия, прения в союзе или невозможность встречи. В любом случае гадающему придётся проявить волю, чтобы преодолеть обстоятельства. Также соседние руны могут рассказать, с чем именно будет связана проблема.

Здоровье. Проблемное. Указывает на хронические заболевания, часто связанные с ЖКТ и опорно-двигательным аппаратом. Иногда указывает на необходимость изоляции.

Работа. Трудности в рабочем процессе. Недопонимание. Трудные задачи, требующие упорства. А также новая информация, сложная для восприятия, с которой работнику ранее не приходилось иметь дело. Трудности с продвижением. Советует проявить упорство, чтобы достигнуть цели. Кармическая проблема.

EYWE (Воля) – Эйве́

Общее значение. Руна призывает человека проявить стойкость в интересующем вопросе и говорит, что ничего не происходит само по себе, за событиями стоит воля людей: как посторонних, так и самого гадающего. Возможны какие-либо препятствия, преодоление которых зависит от силы воли. Как правило, выпадает только в том случае, когда у человека хорошие шансы всё сделать и справиться со всеми вопросами. По значению похожа на руну Дир, но разница в том, что Дир требует действий, чтобы преодолеть трудности. Эйве же говорит больше о терпении.

Перевёрнутая – слабость, упадок. Также служит знаком наведённой на человека магии, приворотов, наговоров и различных привязок к другому человеку, но её действие намного слабее аналогичной руны из запрещённого ряда. Её действие может стать причиной возникновения у человека пагубных привычек, как следствие приворота. Есть мнение, что именно эта руна выпала на короля Эссегрида, который ранее был известен своей постоянной борьбой с бутылкой, но после знакомства с Петрой Абертон вообще потерял контроль над своим пагубным пристрастием. В зависимости от соседних рун может показывать на любого рода случайность.

Личные отношения. Кармические трудности, которые надо перетерпеть паре или человеку, если он всё ещё одинок. Говорит о том, что, скорее всего, одиночество есть испытание для человека, и если он его пройдёт с достоинством, то его терпение будет вознаграждено.

Здоровье. По этой руне обычно идут небольшие простуды, нестрашные болезни. Недуги, причиной которых стало поведение самого человека.

Работа. Небольшие проблемы, которые нужно переждать. Это не более, чем неприятности, если, конечно, рядом не выпадают отягощающие руны. Как правило, активных действий не требуется. Совет – переждать бурю.

FENOR (Слава) – Фено́р, Финёр

Общее значение. Руна, предвещающая победу. Удача. Дело решится в пользу вопрошающего. Триумф. Однако существует оговорка, что такая победа возможна только в том случае, если человек предпринял все необходимые и зависящие от него действия. В случае, если человек не делает ничего, означает упущенный шанс на благоприятный исход дела.

Перевёрнутая – не меняет значения, но говорит о задержке победы во времени. Точного срока нет. Победа будет, но позже. Возможно, вопрошающий ещё не предпринял все действия.

Старые свитки утверждают, что перевёрнутое положение руны предвещает провал задуманного дела.

Личные отношения. Предрекает очень удачную партию, но паре не следует привносить в свои отношения излишнюю публичность. В перевёрнутом значении может говорить о том, что отношения, о которых спрашивают, выставляются напоказ, а в реальности всё обстоит иначе.

Здоровье. Крепкое Здоровье. Если человек болен, советует обратиться не к местной знахарке, а к лекарю с большим стажем, возможно, из другого города.

Работа. Удачная. Работа приносит радость и идёт на благо имиджу спрашивающего. Часто сопряжена с публичными выступлениями. Возможно продвижение по службе.

GUTT (Препятствие) – Гутт

Общее значение. Руна обещает временные трудности, непредвиденные обстоятельства. Всё будет не так, как планировалось. От руны Дир отличается тем, что эти препятствия нельзя преодолеть самому. Чаще человеку приходится просто переждать неблагоприятное время, чтобы позже вернуться к активной деятельности. Вынужденная остановка, которая может служить полезным временем для переосмысления своего пути, действий и цели. Призывает отдохнуть и подумать.

Перевёрнутая руна говорит о том, что боги благоволят гадающему. Всё пройдёт без проблем. Часто в таком положении служит амулетом для студентов Коллегии казначеев или других учебных заведений, где необходимо сдавать экзамены. Чаще всего знак рисуют на подошве.

Личные отношения. Одиночество, кризис в отношениях. Что-то мешает развитию. Непонимание в паре, а также невозможность встретиться, если пара находится на расстоянии друг от друга. Но бороться с препятствиями сейчас бесполезно. Нужно подождать.

Здоровье. Проблемы с желудочно-кишечным трактом или с тромбами. Всё, что мешает свободной циркуляции.

Работа. Безработица, трудности на имеющемся месте работы. Застой, несвоевременная оплата труда, проволочки с документами.

HELAH (Служение, Вода) – Хе́ла

Общее значение. Руна стихий. Руна говорит, что пришло время оставить амбиции и начать служить другим. Духовные люди. Руна Архонтов и Полудниц. Позже её присвоили себе и священники как символ своего духовного начала и отречения от мирских страстей, утверждая, что использование этой же руны служителями культа богов Норинат неправомочно и идёт вразрез с истинами настоящей веры. Прелаты и Кардинал носят брошку с изображением этой руны в петлице колоратки у горла. Когда послушник принимает постриг, руну Хела пишут ему на лбу водой. Её же наносят на лоб королям во время коронации бальзамом с оливковым маслом.

Перевёрнутая – говорит о том, что пришло время взять всё в свои руки и действовать. Пора думать о себе и своих интересах. Последователи церкви Единого Бога отрицают это значение руны в перевёрнутом виде. Кардинал Нимилий же и вовсе причислил перевёрнутую руну к официальному знаку отречения от церкви и её догм. Тем, кто провинился перед церковью, перед казнью на виселице или костре эту руну вырезали на лбу именно в перевёрнутом виде.

Личные отношения. Часто давление одного супруга на другого и подчинение второго. В отношениях меньше любви, но больше практичного отношения друг к другу, причём в ущерб одной из сторон. Иногда (но для этого должно быть подтверждение от соседних рун) может указывать на болезнь одного из супругов, из-за чего второй вынужден ухаживать за ним.

Здоровье. Все заболевания, связанные с лимфой. Болезни несерьёзные, хронические или сезонные. При соответствующих соседних рунах может указывать на инвалидность.

Работа. Указывает на лекарей, знахарок, травников и слуг. Профессии без амбиций. Рутина.

INGDAR (Любовь) – И́нгдар, И́ндар

Общее значение. Самая миролюбивая руна. Часто служит амулетом, талисманом для юных незамужних девушек, который рисуют вокруг запястий эту руну в ночь Ллериона, тем самым привлекая к себе суженого. Также этот знак разрешено наносить невестам во время свадьбы, чтобы сохранить любовь жениха на всю жизнь. Именно эта руна украшала руки Вечеры во время её свадьбы с Альвгредом. После первой брачной ночи её необходимо смыть. Выпадая в раскладе, предвещает судьбоносную встречу. Если вопрос не касается личной жизни, советует вопрошающему отнестись к делу с любовью и уважением к остальным. Приверженцами веры в Единого Бога считается руной похоти.

Относится к рунам Абсолюта и потому не меняет своего значения в перевёрнутом виде.

Личные отношения. Очень удачные отношения или обещание таковых. Хороший знак. Вас любят, и любовь часто бескорыстна. Но не обещает заключение официального брака, для этого рядом должны выпасть соответствующие руны. Также означает хорошие известия. Чувствительность.

Здоровье. Все венерические заболевания, а также болезни, вызванные нервами на почве любовных переживаний.

Работа. Человек относится к выполнению своих обязанностей с любовью и самоотдачей. Иногда указывает на Миртовых девушек, если вопрос касается конкретной профессии.

JONY (Древо) – Йо́ни, Ио́ну

Общее значение. Символизирует истоки, память о корнях. Что посеешь, то и пожнёшь. Каковы корни – таковы и листья. Если вопрос касается нового дела, руна говорит о том, что у него есть все шансы прорасти в нечто большое и крепкое. С отрицательными рунами может предостерегать от поспешных действий, особенно, когда вопрошающий хочет всё и сразу в кратчайшее время. Также показывает на род вопрошающего, совет обратиться с вопросом к старшему. Говорит о хорошем здоровье и крепкой семье, поэтому считается благоприятным знаком, если выпадает беременной. Также это одна из рун, которую изображают на теле ангенорской невесты. Рисуют её обычно на животе вокруг пупка. Считается плохим знаком, если во время брачной церемонии и пира она случайно сотрётся о платье. Повитухи подкладывают три руны Йони под кровать, на которой происходят роды.

Как руна Абсолюта в перевёрнутом виде не меняет значения.

Личные отношения. Крепкие, развивающиеся, серьёзные. Нацеленные на семью, а не на интрижку. Но в эмоциональном плане могут быть суховаты и большее практичны, если в раскладе не выпадает, например, Индар. Впрочем, даже в таком случае в паре царит согласие и взаимопонимание, так как оба человека понимают, зачем им эти отношения, как и своё в них место.

Здоровье. Крепкое. Также выздоровление, если человек сейчас болен. Может указывать на заболевание опорно-двигательного аппарата и костей.

Работа. Хороший коллектив, надёжная компания. Развитие внутри рабочего коллектива. Прирост клиентов и заказов.

KILE (Наказание) – Киле́

Общее значение. «Ты заплатишь за всё» – вот что предвещает появление в раскладе этой руны. Ничего не проходит бесследно. Предупреждение, карма, месть. В более позитивном значении говорит о том, что если вопрошающий сделал что-то хорошее, то ему за это воздастся. Но в этом случае важны соседние руны, потому как даже если человек пользуется уважением и имеет хорошую репутацию, выпавшие с этой руной отрицательные руны будут значить, что он скрывает свои плохие деяния, которые всё равно видны богам, и он за них заплатит. Часто выпадает в раскладе, когда до воздаяния остается не очень много времени, до полугода. С руной Гутт может означать, что у человека есть шанс избежать наказания (соседние руны покажут, каким способом). Впрочем, бывали случаи, когда данное сочетание указывало на то, что человек ставил себе защиту от наказания, и оно настигало его детей, минуя его самого.

Перевёрнутая – в зависимости от соседних рун может означать отказ от мести, если речь идёт о ней; в иных случаях означает ускорение сроков настигающего наказания.

Личные отношения. Разрыв, разлад. Иногда указывает и на прочные отношения, но которые несут паре не радость, а как правило, некую кармическую нагрузку, нужду в отработке некого долга через тяжёлые отношения.

Здоровье. Есть версия, что в плане здоровья руна указывает на то, что человек заболел заслуженно, так как в прошлом совершил нечто плохое и ушёл от расплаты, а теперь платит по счетам.

Работа. На работе могут случаться моменты, способные привести к неприятным последствиям, которые потребуют особенного внимания. Но, как правило, страдать от этого будут не сами работники, а непосредственно руководитель. Иногда указывает на заслуженное увольнение.

LOVIN (Удовольствие) – Ло́вин

Общее значение. Одна из самых позитивных рун, не имеющих обратного значения как руна Абсолюта. Означает конец трудностей, удовольствие, праздник, веселье. Позитивный исход дела или конец чёрной полосы. Обещание счастья и удачи во взаимоотношениях и делах. Также означает получение удовлетворения от того, что уже имеешь. В личной жизни обещает стабильность и взаимопонимание между партнёрами. Но иногда может означать злоупотребление чем-либо, если о чём-то подобном говорят соседние руны (например, алкоголь или дурманные травы), привязанность к разного рода удовольствиям, праздный образ жизни. В старых свитках встречается трактовка, что эта руна, наоборот, облегчает значение соседних рун, если они говорят о зависимости и злоупотреблениях, хотя новая школа чтецов рун с этим не согласна.

В перевёрнутом виде не меняет значение.

Личные отношения. Союз, полный любви и взаимопонимания. Крепкая дружба. Примирение. Встреча с друзьями, праздник. Рядом с соответствующими рунами – злоупотребление алкоголем и вообще праздный образ жизни. Превалирование чувственности над практичностью. Легкомысленность.

Здоровье. Крепкое и, как правило, гибкое тело. Может указать на приём расслабляющих трав и предупредить о том, что следует воздержаться от злоупотребления спиртосодержащими напитками и вредной пищей.

Работа. Слаженный коллектив, где людей вместе больше держит радость от выполнения общего дела, чем желание заработать больше. Праздники на работе. Торжества в честь окончания удачного проекта.

MO (Настойчивость) – Мо́у

Общее значение. Предвещает наступление событий, где человеку нужно будет проявить силу воли, чтобы их преодолеть. Также говорит о том, что необходимо придерживаться выбранного курса и указывает на чрезмерную настойчивость и желание во что бы то ни стало настоять на своём, даже если это приведёт к нежелательным последствиям для окружающих или вообще во вред. Также означает способность вопрошающего подчинить себе некий внутренний разлад и усмирить негативные эмоции.

Перевёрнутая – слабость, уход в тень. Невозможность совладать с эмоциями или ситуацией. Иногда также по ней идёт и деспотизм, безволие, когда человек плывёт по течению и не может (или не желает) что-то менять. Невозможность настоять на своём, биться за свои цели.

Личные отношения. Часто указывает на всепоглощающую страсть, которую человек по какой-то причине сдерживает. Человек настойчиво добивается расположения к себе. Иногда это может идти во вред другому человеку.

Здоровье. Если человек болен – медленное, но верное выздоровление. Если здоров, то он делает всё, чтобы и дальше поддерживать своё Здоровье.

Работа. Подчинение воли чьему-либо авторитету. Медленное достижение цели, но верно выбранный путь. Очень медленная руна в любом плане сама по себе и тяжёлая в плане работы. Советует настаивать на своей точке зрения или указывает, что причиной провала было именно то, что человек отказался принимать во внимание точку зрения других людей, продавив свою идею.

NUNGWAR (Гора) – Ну́нгвар

Общее значение. Прямая отсылка к легенде о сотворении мира. Говорит о том, что ничего не берётся из пустоты. Также предсказывает трудности, которые будут служить во благо, для роста человека. Часто руна напоминает о внутреннем огне, который является жизнью. Считается, что её выпадение в раскладе сулит вмешательство в решение вопроса высшей силы, и потому, как правило, её боятся. Однако её появление не несёт никакого негатива, скорее она говорит о важности решения и самого вопроса в жизни вопрошающего и редко появляется в раскладах на бытовые вопросы. Также она означает переход с одного уровня развития на другой, более высокий, что потребует усилий и внутренних перемен, которые не всегда бывают безболезненны.

Иногда предрекает пожар.

В перевёрнутом виде означает стагнацию, тишину, пока что никаких изменений не предвидится.

Личные отношения. Важные отношения, которые потребуют много работы с обеих сторон. Иногда говорит, что пара соединилась, чтобы воплотить в жизнь некий проект, связанный с общим делом прикладного характера.

Здоровье. Предостерегает от падения и удара молнией. Обозначает тяжесть в грудной клетке и головные боли, иногда депрессию из-за тяжести принятия какого-либо решения.

Работа. Большое предприятие, важная работа, результат которой отразится на многих людях и народах вплоть до международных отношений.

OFER (Изобилие, Земля) – О́фер

Общее значение. Руна стихий. Дополнительная руна. Она увеличивает всё, что показали соседние руны. Если другие показали радость, то радостных моментов будет ещё больше. Если соседние руны обещают проблемы, то беды в жизни человека умножатся. Если расклад делается на одну руну и выпадает она, необходимо вытянуть ещё одну руну.

В перевёрнутом значении всё уменьшает. То есть радость будет, но не в том объёме, в котором желает вопрошающий. Положительный исход будет, но немного не тот, на который рассчитывают. Если другие руны предрекают разлад и негатив, то он либо не будет таким сильным, как опасаются, либо окажет на жизнь человека слабый эффект.

Личные отношения. Важны соседние руны, так как сама по себе значения не имеет.

Здоровье. Важны соседние руны, так как сама по себе значения не имеет.

Работа. Важны соседние руны, так как сама по себе значения не имеет.

PETA (Зеркало) – Пе́та

Общее значение. Руна говорит, что независимо от того, что делает человек, его действия обязательно вернутся к нему обратно, причём довольно быстро, как свет, который отражается от зеркала. Если вопрос касается не событий, а характеристики человека, означает склонность к самоанализу и умению смотреть на ситуацию со стороны. Иногда означает чрезмерную увлечённость человека деталями и некоторую невозможность взглянуть на ситуацию широко. Мышление, ограниченное определёнными рамками. Используется в качестве оберега, когда хотят не столько получить защиту, сколько перенаправить негатив на того, кто его направил. С руной Офер увеличивает этот посыл в несколько раз. Одна из рун, которую изображают на груди невесты перед церемонией, чтобы уберечь её от злых духов, а также на передней стороне кирасирского щита вместе с руной Виир.

Не является руной Абсолюта, но также не имеет обратного значения, так как является оберегом.

Личные отношения. Важны соседние руны, так как сама по себе значения в этом вопросе не имеет.

Здоровье. Важны соседние руны, так как сама по себе значения в этом вопросе не имеет.

Работа. Важны соседние руны, так как сама по себе значения в этом вопросе не имеет.

QUSS (Разрушение) – Кусс

Общее значение. Очень неблагоприятная руна. Предсказывает убытки, непредвиденные изменения в планах, неприятные изменения, ссоры, склоки, провал, расставание. Ощущение, когда земля уходит из-под ног и знакомый мир рушится. Война, распри, удар, причём зачастую физический. В вопросе о здоровье означает проблемы с сердцем и сосудами. В старых свитках есть интерпретация этой руны как просто чего-то внезапного, не обязательно несущего разрушение. По ней проходили и внезапные новости любого характера, вплоть до неожиданной влюблённости и предложения руки и сердца или вестей о беременности – любой ситуации, которая заставляет застыть, будучи будто поражённым молнией.

В обратном положении является ухудшением прямого значения, вплоть до того, что может означать уход человека из жизни насильственным способом. В старых же свитках в таком положении трактуется практически также, как в прямом, только немного отдалённо по времени. Либо говорит о том, что последствия будет не очень разрушительными, но доставят некий дискомфорт в любом случае.

Личные отношения. Расставания, разрывы, скандалы, драки. В плане личных отношений крайне неприятная руна, так как разрушает любой даже самый благоприятный расклад, если выпадает в конце. Если выпадает в самом начале, то говорит о том, что надо сначала что-то разрушить, чтобы у вопрошающего что-то наладилось. На то, что надо разрушить, укажут соседние руны.

Здоровье. Травмы, падения. На физическую смерть указывает только в сочетании с подтверждающими рунами.

Работа. Увольнение, нередко внезапное и без оплаты. Иногда переезд в другое место, вызванный разрушением самого места работы.

RAZUR (Движение, Воздух) – Разу́р

Общее значение. Руна стихий. Означает стремительность, быстрые изменения, письма, сообщения, немедленные решения. Часто сигнифицирует любовь с первого взгляда. Если вопрос не касается любви, означает поспешность и то, что решение вопроса уже вот-вот наступит. Самая быстрая из всех рун. Часто её рисовали над местом, куда было посажено семя или зерно, чтобы оно быстрее взросло. Означает любого рода скорость, порой даже лишённую контроля, если об ином не говорят соседние руны. Может означать гонца, лучника или всадника, если отвечает на вопрос о профессии, а также детей.

Перевёрнутая – спешка, которая может привести к нежелательным последствиям. Задержка, иногда значительная, в решении вопроса, иногда полная остановка. Холод в отношениях – впрочем, надежда на их возрождение ещё имеется.

Личные отношения. Слишком быстрые отношения. Быстро начались, быстро и закончатся. Необдуманные решения. Быстрые ссоры, часто несерьёзные, скорые примирения. Вспышка страсти. Дружба по переписке. Предупреждает о том, что нужно остановиться и подумать прежде, чем действовать.

Здоровье. Жар. Быстрое выздоровление. Иногда травмы, связанные со скоростью. Прострелы в спине. Иногда болезни лёгких.

Работа. Все профессии, связанные со скоростью, а также быстрое выполнение какого-либо дела, причём зачастую с благоприятным исходом. Много дел, но и решаются они быстро. Иногда человек должен бегать, как заведённый, весь день весь в делах.

SUR (Дорога) – Сур

Общее значение. Означает движение, но, в отличие от руны Разур, медленное, но верное. Одна из самых медленных рун. Путник, длинный путь. Пусть решение вопроса займёт больше времени, чем ожидает вопрошающий, но это всё равно произойдёт. Также означает судьбу, те поворотные моменты, которых человек не может избежать. Если вопрос касался чувств – медленный рост, но чувства будут стабильными, отношения надёжными и прочными. О какой-либо страсти речи не идёт, зато отношения, которые характеризует эта руна, будут долгими, хотя и, возможно, скучными. В финансах – медленный, но верный рост, необходимость приложить недюжинные усилия для получения результата, приближаясь к цели шаг за шагом. В старых свитках означала предложение и подарок практического толка.

Как одна из рун Абсолюта не имеет обратного значения.

Личные отношения. Медленный рост чувств, развитие отношений в правильном направлении. В паре общие цели, люди поддерживают друг друга.

Здоровье. Стабильность в вопросе здоровья. В основном достаточно крепкое здоровье. Если вопрос о конкретной болезни, то выздоровление будет очень долгим, если наступит вообще, так как велика вероятность, что она станет хронической, с периодическими рецидивами.

Работа. Кропотливая, обстоятельная. Часто достаточно нудная, не приносящая как такового удовольствия и радости. Иногда указывает на профессии, связанные с передвижением, но важны подтверждающие это соседние руны.

TOD (Возвращение) – Тод

Общее значение. Предвещает шаг назад в любой ситуации, а также повторение действия, урок, который ещё не усвоен и потому будет повторяться снова и снова. Также это означает возвращение на старое место (старый дом, прежняя семья, предыдущее место работы). Советует для решения вопроса вернуться к началу, потому что причины кроются именно там. Указывает на людей из прошлого, ностальгию. На событийном уровне – на старые предметы. Например, эта руна может дать совет обратиться к старым свиткам и искать решение в них. Если вопрос касается утерянного предмета, то он найдётся. Если вопрос касается будущего, то информация пока считается закрытой, потому что гадающему пока надо разобраться с проблемами, которые тянутся из прошлого. В любом случае по этой руне человеку необходимо вернуться назад.

Перевёрнутая – продолжение пути в указанном направлении, развитие. Что утеряно, не вернётся. Совет оставить прошлое в прошлом.

Личные отношения. Люди из прошлого. Начало отношений с человеком из прошлого или с тем, с кем ранее был разрыв и долгая пауза. Тип отношений – качели, когда люди постоянно сходятся и расходятся и не могут окончательно успокоиться в этом отношении.

Здоровье. Обострение старых болезней. Соседние руны покажут, насколько острым будет возвращение и течение болезни. Иногда проблемы с памятью.

Работа. Архивные работники. Спокойная работа. Работа, связанная с сыском.

UMO (Свобода) – Юмо́, Умо́у

Общее значение. Означает, что все двери открыты, человек обладает полной свободой выбора и действий. Отсутствие барьеров – как физических, так и в сознании. Космос. На событийном уровне предвещает побег, падение оков, свободу от вмешательства или предрассудков. Сигнификатор больших открытых пространств, в том числе и моря. Иногда служит «пустой» руной, то есть описывает ситуацию, когда будущее, если вопрос касался его, не определено, и всё зависит от воли самого вопрошающего. Также означает всё заграничное, пришедшее извне и, как правило, находящееся далеко. Большие расстояния. Вместе с рунами передвижения может означать поездки, путешествия. Дальнее окружение, чужестранец.

Перевёрнутая – препятствие, ограничение, заточение. Иногда болезнь (как ограничение) и малое расстояние. То, что рядом. Ближнее окружение.

Личные отношения. Лёгкие отношения, где люди не давят друг на друга. Как правило, в паре нет ведущего и ведомого, равноправные отношения. Иногда открытые отношения, когда у одного или сразу обоих людей в плане есть отношения на стороне и второму об этом известно.

Здоровье. Как правило, не имеет отношение к здоровью как к таковому. Скорее говорит о том, что если человек болеет и вынужден сидеть дома, изоляция скоро закончится, а, следовательно, скоро наступит выздоровление.

Работа. Свободный график. Моряки. Путешественники, Свободные торговцы и поэты.

VEILAH (Бык) – Ве́йла

Общее значение. Одна из самых мощных рун. Сама по себе означает силу, решимость, власть, мощь, бесстрашие, эгоцентризм, преодоление преград. В сочетании с другими рунами даёт раскладу заряд энергии, напора, нетерпения, лишая его возможной пассивности. Также эта руна считается прямой отсылкой к королевскому дому Роксбургов, поэтому в некоторых случаях означает, что решение вопроса может зависеть напрямую от королевской семьи. В остальных же случаях говорит о том, что исход вопроса зависит от решимости самого человека, его воли и силы.

В перевёрнутом виде означает слабость, трусость. Именно по этой причине в таком виде её выжигают на лбу турдебальда, который выжил во время поединка с быком, прервав его. Символ бесчестия и позора. В некоторых ситуациях советует вопрошающему сдержать свои порывы и эмоции, проявить дипломатичность и терпение.

Личные отношения. В этом вопросе во многом перекликается с общим значением. Единственный момент, что чрезмерная властность и сила в плане личных отношений могут их разрушить, так как во главу угла человек ставит прежде всего себя и свои интересы, а остальные люди воспринимаются им как приложение.

Здоровье. Часто эту руну используют для лечения мужской потенции и увеличения шанса на беременность. Иногда может указывать на проблемы с сердцем и мышцами. В общем раскладе показывает на сильное здоровье, много энергии и жизненных сил.

Работа. Много работы. Работа требует больших сил, терпения. Иногда указание на работу во дворце. Работа, связанная с тяжёлым физическим трудом. Грузчики, пастухи, дубильщики.

WEER (Защита) – Вии́р

Общее значение. Мощный амулет. Защищает от колдовства и дурных мыслей или действий другого человека. Часто изображается на ксифосах и щитах кирасиров и спинах невест. Таблички с этой руной кладут на дно детских кроваток, чтобы ребёнка не украл Ройкен, а также закапывают под порог для защиты всего дома. Выпадая гадающему, говорит о том, что человек находится под защитой высших сил. Если не брать в расчёт значение руны как оберега, то она сама по себе советует именно оберегать кого-то или что-то. Может посоветовать проявить милосердие. Например, если король вынимал во время гадания эту руну в случае назначенной казни, это считалось знаком, что казнь нужно непременно отменить.

Так как это амулет, не имеет обратного значения.

Личные отношения. Вопреки защитному значению, для одиноких, которые находятся в данном состоянии долго, может означать блок, который мешает обрести вторую половину, хотя для пары означает как раз таки крепкий союз. Если выпадает одинокому, следующие руны покажут, в чём причина одиночества и способ от него избавиться.

Здоровье. Больному часто показывает всё, что связано со всевозможными закупорками сосудов, что также идёт вразрез с защитными свойствами руны. Из-за чего появилось мнение, что благотворное влияние руна оказывает только на того, кто не испытывает каких-то проблем. Впрочем, это мнение не прижилось, так как здесь идёт вопрос именно о процессе гадания, а не о нанесении руны в качестве оберега.

Работа. Как правило, фиксирование на том состоянии, которое сейчас существует у человека. Если нет работы, то, скорее всего, и не будет, но недолгое время. Если работа есть, то она продолжится. Этот знак – что-то вроде печати. Если вопрос касался непосредственно профессии, то указывает на защитников.

XITO (Цикл) – Кси́то, Зи́то

Общее значение. Руна, призывающая завершить гадание, потому что расклад будет неверным. Судьба уже внесла свои коррективы, смешав все события. По этой причине её изображают в виде лопастей мельницы.

Также руна является оберегом, только, в отличие от руны Виир, не даёт врагу или злым духам найти путь к человеку, делая его невидимым, чем иногда пользуются ведьмы. Говорят, только им Чарна рассказывает, как правильно чертить этот знак перед собой, чтобы он сработал. В руках незнающих он в этом отношении совершенно бесполезен.

Обратного значения в гаданиях также не имеет, как и руны Абсолюта, хотя ни к ним, ни к амулетам отношения не имеет, так как эта руна – элемент боевой магии. В тёмных ритуалах, которые практикуют старейшие эллари, открывает врата в иной мир. В старых свитках можно найти эту руну в зеркальном отображении. Это делалось для того, чтобы случайно не открыть эти ворота и не стать жертвой тёмных духов. Гадалки всех мастей обычно носят этот знак в качестве кулона из серебра на шее.

Личные отношения. Не имеет значения в гадании на эту тему. При выпадении на вопрос её откладывают в сторону. Есть мнение, что она может говорить о неразберихе в личной жизни. Множество партнёров.

Здоровье. Головокружения, отравления, слепота.

Работа. Не имеет значения в гадании на эту тему. При выпадении на вопрос её откладывают в сторону.

YRO (Дом) – Ю́ро, У́ро, Ю́роу

Общее значение. Семейная руна. Это родная земля, родные люди, родной дом, родовое гнездо, а также семейный капитал. Часто предсказывает вступление в брак, но не столько на основе глубоких чувств, сколько по расчёту. Но с рунами, которые говорят о чувствах, может предрекать союз и по любви с прочным финансовым положением новой семьи. Обещает пополнение в семействе, крепкие узы и хорошую атмосферу в доме. Общее благополучие. Если речь идёт о характеристике человека, может указывать на замкнутость и некоторую ограниченность, а также зацикленность на материальном в ущерб духовному. Надёжность, но одновременно закостенелость, подверженность влиянию догм. Крепкие корни, обещание успеха, ради которого придётся потрудиться.

Руна Абсолюта – не имеет обратного значения.

Личные отношения. Брак. Крепкие здоровые отношения. Как правило, много детей. Семейные праздники. Часто указывает на пару домоседов, которым никто не нужен, кроме родных. Обещает большой дом, богатство.

Здоровье. Болезни ног и суставов. Избыточный вес.

Работа. Работа на дому. Семейное дело. Как правило, клановость в плане работы, когда родственники наследуют друг за другом семейное дело и расширяют его. Также строительство, архитектура.

ZET (Союз) – Зет, Ксет

Общее значение. Означает союз (необязательно брачного характера), объединение, а также договоренности, скреплённые юридически, соединение того, что ранее существовало отдельно друг от друга. Перемирие, если вопрос касается ссоры. На бытовом уровне – встреча, не обязательно любовного характера, хотя и это не исключено. Важно, что по этой руне обе стороны занимают равное положение, поэтому считается хорошим знаком, если она выпадает в процессе любых переговоров.

В перевёрнутом виде является дурным законом, предвещающим распад, раздор, разлад, разлуку, в некоторых случаях даже войну. Договорённости нарушаются, обещанное не выполняется, союзы распадаются. Ссоры, иногда обман и интриги.

Личные отношения. Хорошее начало любых отношений или продолжение уже действующего союза. Дружба даже между мужчиной и женщиной. Иногда и предложение вступить в брак. Встречи, дружеские посиделки и романтические вечера. Приятные беседы. Уважение. Равноправие в паре.

Здоровье. Обратитесь за помощью. Болезни парных органов. Иногда указывает на наличие не одной болезни, а нескольких.

Работа. Переговоры с уважением оппонентов друг к другу. Договоры, контракты на взаимовыгодных условиях.

Запрещенные руны

Старшие начертания. Используются исключительно посвящёнными в культ Чарны, в основном для наведения порчи. Запрещено даже произнесение их названий на территории Ангенора, всего юга и в Касарии. Считаются проклятыми, а также способными навести морок на человека, который без посвящения использует их в своей практике.

По одной из версии, знаки появились во время одного из жертвоприношений во время праздника Ллерион, когда в одном из племён проводившая обряд колдунья-эллари впала в транс и начертала их кровью убитого козла вокруг алтаря.

Колдуньи всего мира знают о них, но опасаются использовать в своей практике, так как не все владеют техникой защиты от отдачи после их воздействия, а неверное исполнение руны чревато смертельными последствиями.

Воздействие этих рун чрезвычайно сильно, а использующему их обязательно нужен откуп, чаще жертвенная кровь, поэтому чародейки, для которых их дело – не призвание, а ремесло, предпочитают отправлять людей к колдуньям-эллари, которые могут использовать эти руны, не опасаясь последствий и урона своей репутации.

An’na (Боль) – Ан’на

Назначение: причинение боли другому человеку или животному.

Исполнение: Чертится только против часовой стрелки под специальное заклинание на старом наречии. Наносится на фигурку, олицетворяющую человека, обязательно с локоном его волос.

Откуп: Капля крови из пальца.

Длительность воздействия: до суток, далее требуется повторение ритуала.

Bergallu (Исчезновение) – Бергаллу

Назначение:

1) спрятать любой предмет;

2) чтобы стать невидимым для другого человека.

Исполнение: Пишется на стекле водой можжевеловым прутиком. Стекло после ритуала бросают в водоём. Знак чертят три раза. Если спрятаться нужно быстро, то руну чертят рукой в воздухе перед собой, но действует такой знак всего минуту. В данном случае откуп не требуется.

Откуп: В случае наведения невидимости на себя, нужно оставить на дороге серебряную монету и дождаться, когда её подберут. Если откуп не дать, можно остаться невидимым до конца жизни, если ритуал делался на человека. Или сокрытый предмет так и не будет найден даже спрятавшим его.

Длительность воздействия: До тех пор, пока стеклянный предмет с нарисованным знаком случайно не найдётся. До тех пор предмет не будет найден, даже если будет находиться прямо перед ищущим.

Jesul (Проклятье) – Йесул, Джесул

Назначение: причинение максимального вреда другому человеку вплоть до смерти, боли, но отсроченной и, как правило, приносящей максимально страданий.

Исполнение. Часто используется с руной Тейт, так как заказчики подобного рода порчи редко хотят оставить жертву в живых. Чертится на земле в полнолуние. Самое сильное воздействие имеет в ночь праздника Несселис. Обряд требует на алтаре наличия огня, воды, земли с кладбища и пустого сосуда. Свечи только красного цвета.

Откуп. Кровь чёрной курицы или петуха. В ряде случаев, когда морок наводится на нескольких людей, колдунья требует от заказчика принести сову.

Длительность воздействия. До заказанного результата. Так как руна очень мощная, жертва начинает чувствовать её воздействие уже на следующий день. Возможна отмена действия ритуала (даже если проклятье было наведено вместе с руной Тейт), но для этого заказчик должен искренне пожелать этого и капнуть собственной кровью на пламя свечи, в редких случаях принести человеческую жертву.

Raitis (Чужая Воля) – Райтис, Ратис

Назначение: подавление у человека его воли, навязывание своей. Под воздействием этой руны человек может даже убить тех, кого любит.

Исполнение. По собственной воле эллари не могут использовать эту руну. Она подвластна только Чарне, которая, находясь в заточении в Зачарованном лесу, может проникать в мир людей только через тела колдуний, но только в том случае, если посчитает, что энергия, которой владеет заказчик обряда, ей интересна. Важна сама мощь энергии, а тёмная она или светлая, для неё не имеет значения. По этой причине Чарна выполняет желания отнюдь не всех людей, которые к ней обращаются.

Полностью подчиняет волю человека другому, лишь за редким исключением позволяя тому иногда поступать так, как он этого хочет (например, Влахос), но для этого важны личностные качества самой жертвы воздействия данной руны. В случае тёмной магии может служить помощником в практике оживления покойных с целью подчинения своей воле.

Именно этот знак проступает под кожей на руках того, кто прибег к услугам Чарны. Знак исчезает после смерти заказчика ритуала вместе с его сердцем.

Именно эта руна, как и руна Тейт, нанесены на маски солдат армии Молчащих сэра Ричарда Абертона.

Откуп. Сердце, вырванное из груди. Взимается не с того, кто совершает ритуал в трансе под диктовку Чарны, а с заказчика, после его смерти.

Длительность воздействия. Бессрочно. Чары нельзя снять. Не зафиксировано ни одного случая, когда жертва этой магии смогла сама разорвать наложенные на неё узы, которые могут действовать как на неё, так и на заказчика даже после смерти обоих.

Taikka (Страх) – Таикка, Тайкка

Назначение: часто используется магами для наведения страха на врагов, для чего используется туша козы. Применяется для погружения человека в состояние постоянной паники.

Исполнение. Лучший результат достигается, если начертить руну на коже жертвы, но поскольку это удаётся редко, то используют козлиную или бычью кожу. Наносят рукой от краёв к центру под специальные заклинания. Как правило, действие проявляется не сразу, а по истечении примерно недели или двух, начинаясь с боязни человека принимать пищу без проверки на наличие ядов, и постепенно фобий становится всё больше, лишая жертву возможности вести нормальную жизнь.

Откуп. Как таковой откуп не требуется. Обычно берут оплату деньгами в размере той суммы, которую заказчик посчитает нужным внести, но обычно платят немало, так как если духи посчитают, что человек проявил жадность, то действие ритуала применится к нему, а не к жертве.

Длительность воздействия. До года. Повторить ритуал будет возможно только через два года.

Teit (Смерть) – Тейт

Назначение: Используется как для убийства, так и возвращения умершего к жизни, из-за чего истории известны случаи, где описывались печальные последствия таких ритуалов, потому как к жизни возвращалась только оболочка человека без разума, мыслей и чувств. Поэтому Тейт используют совместно с руной Райтис (что делает возможным провести ритуал только при участии Чарны).

Исполнение. Нет точного описания ритуала использования руны самой по себе, что приводит к ошибкам в её исполнении. Ритуал активации данной руны считается одним из самых жутких и сложных в исполнении, поэтому даже самые небрезгливые колдуньи редко его выполняют, опасаясь отдачи за одно неверное движение.

Откуп. Заказчик должен привести на ритуал любого человека и собственноручно лишить его жизни.

Длительность воздействия. В случае навета на смерть – до её воплощения. В случае оживления – до гибели заказчика, если он не сделает ритуал передачи другому человеку, который согласится нести ответственность за оживлённого. Также допускается разбить чары, нанеся кровь живого человека на нож и поранить им заколдованного покойника (в случае с использованием вместе с руной Райтис).

Ebo (Закрытый Путь) – Эбо

Назначение: чинение препятствий в достижении любой поставленной цели. Но её воздействие легко разбивается при помощи специальной формулы рун Младшего начертания. Иногда используется эллари для блокировки видений.

Исполнение. Единственная из запрещённых рун, которую могут использовать практически все, в том числе и не посвящённые в колдовской мир люди. По этой причине картографы часто помечают ею ложные карты, которые уводят путника в совершенно неверном направлении.

Откуп. Три серебряные монеты за каждый ритуал.

Длительность воздействия. Как правило, ритуал требует повторения каждый день именно из-за лёгкости устранения своего воздействия, если речь идет о бытовых вещах. Примененная к картам чаще используется как обычная тайная метка, видимая только в пламени огня. В таком случае она не имеет колдовской силы, а просто служит меткой того, что карта неверна.

Генеалогическое древо Роксбургов

Content

Анастасия Соболевская
Ложный король

Карта

Пролог

Глава 1 Победителей не судят

Глава 2 Ночная Гарпия

Глава 3 Тихие залы Туренсворда

Глава 4 Змеиная королева

Глава 5 Король изгнанный

Глава 6 Отравленное перо

Глава 7 Искусство дипломатии

Глава 8 Бастард

Глава 9 Ведьмы

Глава 10 Ягнята, гарпии и змеи

Глава 11 Пленники

Глава 12 Брань

Глава 13 Святые отцы

Глава 14 Звери

Глава 15 Звездочёты

Глава 16 Ожидаемые последствия

Глава 17 Смирение, Послушание, Воздержание, Служение!

Глава 18 Одна кровь

Глава 19 Да здравствует король!

Глава 20 Сторонники

Глава 21 И пусть будет пир!

Глава 22 Заклинательницы огня

Глава 23 Закон есть закон

Глава 24 Вопрос правосудия

Глава 25 Кирасирская кровь

Глава 26 Письмо Гастера Болта его величеству королю Теабрану Роксбургу

Глава 27 Лжецы

Глава 28 Оковы рока

Глава 29 Ошибки, которые потребуют расплаты

Глава 30 Висельник

Глава 31 Ночь алых цветов

Глава 32 Возвращение королей

Глава 33 Союзники

Глава 34 Сжечь ведьму!

Глава 35 Дно Змеиной ямы

Глава 36 Изгнанник

Глава 37 Личное пространство

Глава 38 Власта Гирифора

Глава 39 Рене

Глава 40 Отчаяние

Глава 41 Настоящие лица

Руны Норинат

Запрещенные руны

Генеалогическое древо Роксбургов