Энди Бруно

Природа советской власти. Экологическая история Арктики

УДК 332.021(1-924.16)

ББК 63.3(2Рос-4Мур)6

Б89

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Мартынюк

Перевод с английского Е. Кочетковой; научный редактор Ю. Лайус

Энди Бруно

Природа советской власти: Экологическая история Арктики / Энди Бруно. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Historia Rossica»).

В ХX веке Советский Союз превратил Кольский полуостров – когда-то удаленный форпост Российской империи – в один из самых населенных, промышленно развитых, милитаризованных и загрязненных районов Арктики. Эта трансформация оказала существенное влияние на советский опыт регионального развития. Взаимодействие с миром природы, с одной стороны, приносило промышленные преимущества, а с другой – ограничивало возможности радикальных социалистических преобразований, поскольку в роли участницы коммунистического проекта выступала сама природа. В книге Энди Бруно советская экологическая история рассматривается в сравнительной перспективе как часть глобального стремления современных государств к бесконечному экономическому росту. Исследуя историю строительства железных дорог, становления горнодобывающей и перерабатывающей промышленности, технологии выплавки никеля и меди, оленеводства и производства энергии в регионе, автор одновременно изучает и советские культурные представления о природе, планы развития, жизненный опыт и пути социально-экономического приспособления к реальности физического мира и его изменения. Перед читателем книги предстает история двух взаимосвязанных процессов: пока советская власть переделывала природу, природа переделала советскую власть. Энди Бруно – профессор исторического факультета Университета Северного Иллинойса, США.

ISBN 978-5-4448-2332-4

© Andy Bruno, 2016

This translation of The Nature of Soviet Power by Andy Bruno is published by arrangement with Cambridge University Press.

© Е. Кочеткова, пер. с английского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

БЛАГОДАРНОСТИ

В том или ином виде эта книга была со мной более трети моей жизни. Как можно предположить, за время осуществления такого длительного проекта я оказался обязан очень многим людям. Так много людей помогали мне в написании этой работы, что я не смогу их всех здесь перечислить. Поэтому позвольте мне начать с огромного спасибо каждому, кто помог мне, пусть даже и совсем немного. Эта книга не была бы такой, какая она есть, без вас.

Я начал вынашивать идею написания фундаментальной экологической истории одного из регионов российской Арктики еще в те времена, когда я учился в Рид-колледже, даже не зная тогда, что существует такое направление, как экологическая история. Мои замечательные профессора проделали огромную работу для того, чтобы поставить меня на путь серьезных исследований. Во время моего обучения в магистратуре Европейского университета в Санкт-Петербурге при поддержке американской программы Фулбрайта Юлия Лайус, Алла Болотова, Алексей Крайковский и Даниил Александров познакомили меня со многими классиками экологической истории и открыли для меня увлекательную историю Кольского полуострова. За эти годы они перестали быть поддерживающими наставниками и стали бесценными коллегами.

Когда я учился в аспирантуре Университета Иллинойса в Урбане-Шампейне, я имел честь работать со многими замечательными историками России, такими как Марк Стайнберг, Дайан Коенкер, Джон Рэндольф и Евгений Аврутин, а также с аспирантами, такими как Ребекка Митчелл, Рэнди Диллс, Элана Джакель, Шарил Коррадо, Дмитрий Тартаковский, Кристина Варга-Харрис, Грег Страуд, Джесси Мюррей, Стивен Джуг, Мария Кристина Гальмарини, Рейчел Королефф и Патрик Рид. Марк Стайнберг был проницательным, внимательным и приветливым научным руководителем в Университете Иллинойса, он продолжал давать ценные советы в отношении этой книги и после того, как я закончил свое обучение. Его знания, энтузиазм, вовлеченность и критичность значили очень много для моего становления как исследователя. Дайан Коенкер также обеспечивала мне невероятно вдумчивую и тщательную обратную связь. Джон Рэндольф был замечательным наставником, который часто вовлекал меня в глубокие дискуссии об истории России и экологической истории. Хотя все мои коллеги по аспирантуре были безмерно полезны и поддерживали меня, я бы хотел выделить Ребекку Митчелл, как друга и компаньона, с которой мы многое прошли в разных уголках мира. Я также хотел бы поблагодарить ушедшую от нас Джейн Хеджес, которая научила меня пониманию того, как работает процесс академических публикаций, в то время, когда я был помощником редактора журнала «Slavic Review»; а также всех участников университетского кружка, посвященного российским исследованиям, неоднократно дававших отзывы о моих работах. Наконец, я хочу поблагодарить Жужу Гилле, Джесси Рибот, Дженнифер Монсон, Дона Крамми и мою когорту слушателей программы «Человеческие измерения экологических систем» в Университете Иллинойса, познакомивших меня со многими теориями взаимодействия человека и природы, которые обогатили анализ, предлагаемый мной в этой книге.

Международная стипендия для проведения диссертационного исследования, выделенная Исследовательским советом по социальным наукам при поддержке Фонда Эндрю У. Меллона, стала главной поддержкой моей исследовательской работы для этой книги в России. В течение этого времени я семь месяцев жил и работал в Мурманске, в том числе в период полярной ночи. Многие местные исследователи и библиотекари —Александр Порцель, Николай Воронин, Павел Федоров, Алексей Киселев, Дмитрий Фокин, Елена Макарова, Валерий Берлин и Светлана Саливова – помогли сделать исследовательскую работу в Мурманске возможной. Позднее, во время поездки в Кировск, которая финансировалась Национальным научным фондом (NSF ARC 0922651), Юлия Зайка организовала для меня возможность поработать на Хибинской учебно-научной базе МГУ. Я также получил огромную пользу от помощи со стороны исследователей, архивистов и библиотекарей в других регионах России, включая Москву, Санкт-Петербург, Оренбург и, относительно недавно, окрестности озера Байкал.

В то время когда я переделывал свою докторскую диссертацию в книгу, я работал на двух временных позициях, позволивших мне продолжать мои исследования и размышления. Когда я был постдокторантом в Университете штата Флорида при поддержке Национального научного фонда (NSF ARC 0922651), я в значительной степени научился у Рона Доэла тому, как анализировать свои материалы с точки зрения методологии истории Арктики. Его доброта, энтузиазм и включенность в исследовательские сети поставили меня на правильный путь при переработке моего исследования. Клаус Гества пригласил меня в Университет Тюбингена в качестве приглашенного исследователя Коллаборативного исследовательского центра «Порядки под угрозой», который обеспечил мне плодотворную интеллектуальную среду для переработки моей рукописи и разработки направления будущих исследований.

В наш век, когда многие выдающиеся молодые исследователи не могут получить постоянную академическую должность, которую они заслуживают, мне посчастливилось сразу после аспирантуры попасть в Университет Северного Иллинойса. Этот университет отличается богатыми традициями и наличием поистине звездных историков России и первоклассных изданий в этой области. Исторический факультет этого университета демонстрирует образцовую заинтересованность в том, чтобы предлагать достойное образование в региональном публичном университете. Я также пришел туда в тот момент, когда новая и энергичная междисциплинарная программа по изучению окружающей среды там только организовывалась. Мои коллеги из Университета Северного Иллинойса тепло руководили мной на этом этапе карьеры, предлагая поддержку и советы и задавая проницательные вопросы о моей работе. Они также выслушивали меня, когда мне нужно было поделиться своей фрустрацией в процессе доработки книги. Джим Шмидт, Мелисса Ленчевски, Беатрикс Хоффман и Крис МакКорд помогли мне получить финансирование для завершения книги. Кроме того, Эмма Куби, Эмили МакКи, Марк Шуллер, Лора Хайдеман и Беатрикс Хоффман дали очень полезные отзывы о моем тексте.

Пока я писал свою книгу, экологическая история превратилась из сравнительно маргинального направления исторических исследований в одно из самых быстроразвивающихся и инновационных направлений в историографии России. У меня была возможность посещать многочисленные семинары и конференции и узнать много нового от своих щедрых коллег. Очень много людей заслуживает благодарности за то, что они обсуждали мои исследования, делясь хорошими идеями о потенциальных направлениях дальнейшей работы. Ограничиваясь именами только тех, кто приглашал меня принять участие в конференциях или организовывал для меня индивидуальные семинары, я хотел бы выразить свою благодарность Юлии Лайус, Эми Нельсон, Джейн Костлоу, Полу Джозефсону, Нику Брейфоглю, Юлии Херцберг, Джону Олдфилду, Денису Шоу, Клаусу Гества, Марку Эли, Андрею Виноградову и Дэвиду Муну. Пей-И Чу также прочитала работу на этапе диссертации и предложила интересные направления для переработки текста.

Участники проводимого раз в два года семинара по истории России на Среднем Западе и дискуссионных групп по истории России в Чикаго, Мэдисоне и окрестностях также дали ценные советы для моей научной работы. Участники национальных и международных конференций и семинаров, коллеги в таких университетах, как Европейский университет в Санкт-Петербурге, Университет Иллинойса в Урбане-Шампейне, Нью-Йоркский университет, Чикагский университет, Университет штата Огайо, Университет штата Флорида, Университет Северного Иллинойса, Университет Тюбингена, Высшая школа социальных наук в Париже и Мурманский государственный педагогический университет, задали мне множество полезных вопросов. На завершающих этапах написания работы рецензенты и редакторы этой рукописи предложили важные суждения, которые позволили мне значительно улучшить текст.

Наконец, и это самое главное, я хотел бы поблагодарить своих друзей и семью, которые поддерживали меня на протяжении многих лет. Мои родители Кэрол Джарема и Деннис Бруно позволили мне продолжить образование и всегда поддерживали меня морально. На финальной стадии мой отец даже прочитал всю книгу целиком, сделав ценные стилистические правки. Мой брат-близнец Майк Бруно также поддерживал мои исследования, зачастую выступая в качестве самого строгого критика. Майк помог мне лучше понять этот мир. Я также получал поддержку от других членов моей семьи, включая Полли Бруно, Чарли Гойнса и Майка Джарема. Моя дочь Майя Фрохардт-Бруно успела пожить в шести разных местах в первые три года своей жизни, пока я писал эту книгу. Ее способность удивляться окружающему миру вдохновляет меня каждый день.

Я также в долгу перед Сарой Фрохардт-Лейн. Мы начинали общение как коллеги по аспирантуре, изучающие экологическую историю, но вскоре влюбились друг в друга. Помимо огромного счастья и радости, Сара дала мне возможность стать лучше как ученому и преподавателю. Хотя я полностью несу всю ответственность за содержание этой книги, ее вклад отражен на каждой странице. Сара провела со мной месяц в Арктике, бесчисленное количество раз читая черновики моих текстов, практически каждый день обсуждая со мной этот проект, поддерживая и ободряя меня в неудачах и трудностях и делая многое другое, о чем я не могу сказать здесь. Если бы я написал ей все благодарности, эта книга стала бы вдвое длиннее.

Глава 1

ПРИРОДА И ВЛАСТЬ НА СОВЕТСКОМ СЕВЕРЕ

Северная природа вдохновляла многих известных людей, в том числе таких как действительный статский советник Александр Платонович Энгельгардт. В 1893 году император Александр III назначил его главой Архангельской губернии – огромной территории на севере Российской империи, которая в то время простиралась от Уральских гор на востоке до Финляндии на западе. Вскоре после назначения Энгельгардт отправился в путешествие по оказавшимся под его попечением обширным землям, уделяя особое внимание природным условиям своих владений в далеком северо-западном уголке страны. Он увидел в этом крае большой экономический потенциал, считая, что он вместе со всем Русским Севером пребывал «в полном застое»[1]. Вернувшись, он отметил в своих записках, что скудные и неприступные ландшафты сами несут в себе семена своего обновления: «В общем получается какое-то величественное спокойствие; так и кажется, что в этих берегах сокрыты силы, которые лишь временно объяты тяжелым сном; мысленному же взору путешественника, в мираже этой вековой тишины и спокойствия, как бы рисуется уже несущийся сюда паровоз, который разбудит дремлющие кругом силы и оживит молчаливо-угрюмую, безлюдную в настоящее время местность»[2]. В следующем столетии несущийся паровоз действительно разбудил этот край, после того как первое в мире социалистическое государство развернуло в этой части Арктики экономическую активность, масштаб которой Энгельгардт едва ли мог себе представить.

Карта 1. Кольский полуостров.

Землей, которая вызвала у Энгельгардта такие предчувствия, был Кольский полуостров. За исключением небольшого кусочка Терского берега почти вся мозаика его экосистем тундры и тайги расположилась за Северным полярным кругом. Во внутренней части полуострова над низинами возвышаются небольшие горные хребты – Хибинские горы и массивы Ловозера и Монче-тундры. Ландшафт усеян многочисленными пресными озерами, включая внушительное по размеру озеро Имандра, и многочисленные реки, такие как Нива, Тулома, Поной, Иоканга и Варзуга, пересекают его. Хвойные леса, которые редеют с увеличением высоты и широты местности, и болота, которые покоятся на плохо дренируемых почвах, покрывают бóльшую часть его территории. Специфика региона определяется не только его расположением за полярным кругом, но и климатическими условиями: здесь долгие темные и снежные зимы сменяются полярным днем, продолжающимся несколько недель хоть и короткого, но долгожданного лета. Небольшие участки вечной мерзлоты расположены на самых холодных возвышенностях полуострова. При этом, однако, Мурманское побережье омывается теплыми водами Гольфстрима, в целом смягчающими местный климат и не позволяющими замерзать расположенным там скалистым бухтам с отвесными берегами. Хотя территория обладает намного меньшей биомассой, чем большинство умеренных и тропических природных зон, она стала домом для большого количества млекопитающих, мигрирующих птиц, рыб, насекомых, лишайников, хвойных деревьев, кустарников и других растений.

В начале XX века на Кольском полуострове проживало менее 10 тысяч человек. Это было довольно разнообразное в этническом плане сообщество, включавшее в себя русских, поморов, саамов, финнов, норвежцев, коми и ненцев, в основном проживавших в прибрежных поселениях. Поскольку климатические условия не позволяли продуктивно вести сельское хозяйство, рыболовство и охота давали здесь основные средства к существованию. Начиная еще со средних веков[3] поморы летом вели сезонное рыболовство на Мурманском побережье Баренцева моря. Внутри полуострова в разбросанных далеко друг от друга поселениях проживал коренной народ саамы, которые вели полукочевой образ жизни, подходящий для занятий охотой и оленеводством. Благодаря начавшимся с 1860‐х годов попыткам государственной колонизации полуострова в 1890‐е годы был основан новый торговый порт Александровск, и на полуостров начали переселяться новые жители, включая коми и ненцев, занимавшиеся оленеводством. В то же время территория оставалась свободной от крупных городов, значимых военных структур или крупных промышленных предприятий.

Менее чем через сто лет Кольский полуостров стал совсем другим. Он вошел в состав Мурманской области, огромного региона площадью чуть менее 145 тысяч квадратных километров. Попытки советского правительства превратить Кольский Север в развитый регион привели к изменениям его окружающей среды и стали причиной резкого роста населения. Многочисленные плотно заселенные города, промышленные предприятия и военные объекты выстроились от Кандалакши на Белом море до Североморска и Мурманска на Кольском заливе. В начале 1990‐х годов в Мурманской области проживало уже более миллиона человек. Многие переехали туда из‐за карьерных возможностей, но другие изначально прибыли в результате насильственного переселения. И без того малочисленные саамы стали составлять меньшинство, в то время как русские стали подавляющим большинством. К концу советской эпохи огромные пустоши, образовавшиеся вследствие добычи полезных ископаемых, глубоко врезались в горные массивы. Некоторые леса, уничтоженные в первой половине столетия, возрождались, однако в отдельных довольно обширных местах кислотные дожди и выбросы металлургических заводов уничтожили всю растительность. Зараженные химикатами почвы, отравленные воздух и вода убивали водные организмы и представляли угрозу здоровью человека. Олени, которые когда-то кочевали по всей территории, теперь содержались на специально выделенных для выпаса и охраны участках. Поиски источников энергии в регионе, в котором отсутствовали запасы горючих ископаемых, привели к строительству плотин и зарегулированию рек и озер, а также накоплению радиоактивных отходов атомных электростанций, подводных лодок и ледоколов. В целом советская власть превратила Кольский полуостров в самую густонаселенную, промышленную, милитаризированную и одну из самых загрязненных частей глобальной Арктики.

Ил. 1. Кольский полуостров во время поездки Александра Энгельгардта в конце XIX в. Фото из источника: Энгельгардт А. П. Русский север: путевые записки. СПб: Издание А. С. Суворина, 1897.

Ил. 2. Мурманск в начале XXI в. Фотография автора.

Почему этот удаленный форпост Российской империи превратился в одну из наиболее экономически развитых и вместе с тем экологически нарушенных северных территорий XX века? Чем объяснялось стремление советского руководства отстраивать эту часть Арктики так экстенсивно? Предвидел ли это Энгельгардт, когда писал о «сокрытых в этих берегах силах», способных возродить к жизни этот край? Как именно природа Кольского полуострова влияла на советские усилия по развитию промышленности, которые, в свою очередь, изменили природу полуострова? Какие идеи об изменении природного мира и какие практики этого изменения коммунистические вожди заимствовали из опыта других стран, а какие изобрели сами? Как советский опыт освоения полярного севера можно сравнить с опытом освоения других частей Арктики и с тем, что происходило в модернизирующихся государствах в целом? И, пожалуй, самый главный вопрос этой книги: что нового можно узнать о власти в советской системе в целом, глядя на нее через экологическую оптику? Эти вопросы пронизывают и оживляют весь последующий текст.

ПРИРОДА КАК АКТОР

В книге, которую читатель держит в руках, рассказывается история экологических изменений на Кольском полуострове, вызванных экономическими причинами. Она охватывает весь советский период (1917–1991), начиная с поздней Российской империи и выходя за рамки советского периода в постсоветскую Россию. Чтобы наиболее полно рассмотреть различные аспекты экологической истории региона, я сосредоточусь на пяти отраслях экономики, стремительно развивавшихся в XX столетии: строительстве железных дорог, добыче полезных ископаемых и производстве химических удобрений, оленеводстве, выплавке никеля и меди, а также энергетике. В этой истории много участников: чиновники, сделавшие карьеру еще в царское время; ученые, стремившиеся принести пользу государству; коммунисты, сделавшие стремительную карьеру и обнаружившие себя во власти во время сталинского террора на весьма опасных позициях; представители региональных и центральных органов власти; заключенные, которые были вынуждены работать в невыносимых условиях в разных отраслях промышленности; различные этнические группы, зависевшие экономически от охоты и оленеводства; многочисленные технические специалисты, работавшие в самых разных направлениях – от связанных с горной добычей до решающих проблемы уменьшения промышленного загрязнения; и, наконец, сами элементы окружающей среды, такие как животные, скалы и снег. Применяя всеобъемлющий подход к написанию экологической истории, я исследую восприятие природы в культуре, планы экономического развития, опыт жизни в арктической среде и изменения физического мира.

История преобразования этого удаленного северного края предполагает прежде всего понимание того, что советский опыт в существенной степени был сформирован через отношения с окружающей средой. В этой книге я утверждаю, что взаимодействия с природным миром сделали возможным индустриальный образ жизни и в то же время сорвали воплощение в жизнь обещаний социализма. Сама природа была участником коммунистического проекта. Благодаря своим физико-географическим характеристикам и особенностям экологии Кольский Север одновременно предоставлял возможности для советской индустриализации, но также приспособился вмешиваться в нее и оказывать ей сопротивление. Незамерзающие воды Кольского залива, стратегическое расположение полуострова внутри страны, его геологические и гидрологические особенности обусловили развитие определенных отраслей промышленности и военно-морской инфраструктуры. В то же время темнота полярной ночи, выраженный горный рельеф, поведение животных и даже химические свойства добываемых минералов мешали государственному планированию и самым существенным образом переориентировали его результаты в неизвестных ранее направлениях.

Показывая важнейшую роль природной среды в экономическом развитии Севера, это исследование открывает новые перспективы для изучения советской власти. Предыдущие поколения историков всматривались в политическую власть в СССР с разных ракурсов. Одни описывали Советский Союз как тоталитарное государство, другие делали упор на изучении того, как социальная поддержка сталинизма и хаос, которым был пропитан коммунистический проект, обнажили важнейшие пределы для возможного контроля со стороны диктатора, а третья группа представила синтез этих двух школ путем исследования взаимодействий тоталитарных идеологий и повседневных практик, остававшихся несовершенными[4]. Ни один из этих подходов – ни тоталитарный, ни ревизионистский, ни постревизионистский – не придавал особого значения влиянию окружающей среды на то, что удалось осуществить Советскому Союзу. Появившиеся в последние годы исследования подчеркивают значение коммунистической культуры и идеологии для мобилизации советских граждан, выделяют влияние международных тенденций и взаимодействий на советские траектории развития или используют исследования пространственных дискурсов и практик для анализа политической власти[5]. Я присоединяюсь к этим историкам в исследовании идеологических, международных и пространственных измерений власти, но также перенаправляю дискуссию в сторону проблем материального мира.

Эта монография является первым исследованием, которое полностью принимает во внимание живые и неживые элементы природного мира как участников драмы советской истории. Живые организмы и неодушевленные материальные предметы не просто пассивно действуют в ней как объекты, но и играют роль субъектов этой истории. Я опираюсь на работы большого круга теоретиков, которые показали на примерах, как насекомые, бактерии, органические и неорганические отходы, реки, осадки и животные вторгались в историю, которая до этого интерпретировалась как продукт исключительно человеческой деятельности.

Такие мыслители искали возможности охватить анализом сложные взаимодействия природного и неприродного, раскрывая, таким образом, агентность материальных предметов, на которые ранее не обращали внимания[6]. Например, Пол Роббинс показывает, как химические и биологические свойства газона формировали практики поведения их владельцев, в то время как Джейн Беннетт подчеркивает жизненную силу металлов, рыбьего жира, электричества и продуктов питания в качестве живой материи, которая вносит вклад в современную политику[7]. Тем не менее движение исследователей истории социалистических стран от принятия «природы как посредника» к изучению «природы как актора», как к этому призывает социолог Жужа Гилле[8], происходит слишком медленно. В дополнение к рассмотрению физических и биологических объектов, составляющих ландшафты Кольского полуострова, просто в качестве жертв, препятствий, ценностей или запасных вариантов я показываю, как они часто самым неожиданным и непредсказуемым способом отвечали на манипуляции со стороны советского государства, формируя таким образом саму советскую систему.

Чтобы достичь такого рассмотрения, я обращаюсь с советской властью как с частью ассамбляжа. Согласно видению Бруно Латура, ассамбляж собирает эклектичные группы акторов, выглядящих как якобы социальные и природные, в преходящие, но мощные коллективы[9]. По необходимости центральные и региональные коммунистические руководители делили власть не только со сложным комплексом различных бюрократических, а также классовых, этнических и гендерных интересов, но и с «нечеловеками» и «неживыми» акторами[10]. Горы, лишайники, озера и лососи принадлежали к амальгаме влиятельных акторов, которые появлялись на сцене во время кампаний по индустриализации Кольского полуострова. Власть в этом смысле является гораздо более широким понятием, чем способность превратить в действие чью-то волю для достижения желаемого результата, ведь ни озера, ни лишайники не имеют никаких известных намерений. Существует важное различие между агентами, которые могут иметь сознательные намерения, и акторами, которые хоть и не всегда, но тем не менее могут формировать события самым неожиданным образом[11]. Пегматитовые скалы, в отличие от людей, не имеют желаний, но, как я показываю в этой книге, заставляют геологов ехать на Север. Нечеловеческие акторы помогали направлять изменения, несмотря на то что не обладали человеческой агентностью.

Если рассматривать советскую власть как часть интерактивного ассамбляжа, нельзя не увидеть, что она одновременно была и поразительно прочной, и в то же время укорененной в материальностях, от которых она не могла освободиться. Мир природы способствовал мобилизации режимом ресурсов для промышленных и военных проектов, но также накладывал ограничения на расширение государственной власти. С одной стороны, способность Советского Союза использовать ресурсы северной природы в экономических целях была всеобъемлющей и беспрецедентной. Государство смогло превратить холодные земли на краю земли в зоны мощной индустриальной активности – достижение, которое потребовало большей мощи государственной власти, чем та, что существовала практически везде до XX века. Минералы и металлы для горной промышленности, леса и торф для сжигания и реки, которые нужно было зарегулировать, позволили советской власти создать этот край заново. Как писал Василий Кондриков, один из самых известных участников индустриализации Кольского полуострова, «только при Советской власти, только под руководством коммунистической партии, только при социалистических методах труда, ударничестве, соцсоревновании будет возможно превратить пустынные тундры Севера в промышленный и культурный край»[12]. Хотя другие страны в то время тоже имели возможности схожим образом индустриализировать Арктику, Кондриков был прав в том, что только Советский Союз был готов предпринять столь масштабные усилия в реальности.

С другой стороны, власть не могла полностью подавить влияние природы. Напротив, Советский Союз оставался зависимым от материального мира и подверженным непредсказуемым вмешательствам с его стороны. Так, например, олени Кольского полуострова с их инстинктами к миграциям и желанием избегать жестких границ между одомашненным и диким состоянием усложняли осуществление советских программ охраны природы и развития сельского хозяйства. Первые советские попытки сделать кочевое население оседлым закончились приспособлением к сезонным миграциям оленей как к профессиональной данности. Устойчивое стремление диких и домашних оленей смешиваться друг с другом также не только осложнило усилия по восстановлению их популяции со стороны Лапландского заповедника, но и поставило под вопрос экономическую целесообразность социалистического оленеводства. Другой пример – нефелин: минерал, который мог быть использован в качестве источника для производства алюминия, вмешался в кампанию по организации повторного использования отходов горнодобывающей промышленности. Так, в 1930‐е годы геохимик Александр Ферсман утверждал, что «комплексное использование природных ресурсов» могло бы помочь полностью избежать промышленного загрязнения. Однако вопреки этим ожиданиям нефелиновые отходы накапливались и наносили огромный вред окружающей среде на протяжении десятилетий[13]. Пропасть между представлениями о возможностях охраны природы и реальным загрязнением отражает как ограничения в манипуляциях природой, с которыми сталкивалась советская власть в попытке мобилизовать ресурсы, так и неизменную способность инертной материи вызывать непредвиденные последствия. Это также свидетельствует о том, что Советский Союз не контролировал полностью ни свою природную среду, ни людей, которые в ней жили.

Иными словами, Советский Союз так никогда в действительности и не «завоевал» Север в том смысле, о котором так часто заявляли пропагандисты режима и более поздние аналитики. Бравурные утверждения о превосходстве людей над природой изобиловали в советской риторике, сопровождавшей индустриализацию, исследования новых земель и технологическое развитие. Например, один геолог в совершенно обыденной манере завершил свою статью о геологоразведочных работах на Кольском полуострове словами о «покорении Севера»[14]. В то время как историки детально изучили проблемы, ставшие следствием таких на первый взгляд агрессивных усилий, они тем не менее склонны принимать «покорение» как определяющую характеристику советского отношения как к природной окружающей среде, так и к Северу[15]. Показывая, как представители государства были вынуждены делить власть с материальным миром, даже когда они осуществили радикальные промышленные изменения в особенно негостеприимном крае, я вместо дискурса покорения обнаружил более сложный, нюансированный и аккуратный способ охарактеризовать советское взаимодействие с северной природой.

ДУАЛИСТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПРИРОДЫ

На протяжении всего XX века человеческие акторы на Кольском Севере пытались понимать природную среду при помощи двух частично взаимосвязанных, но все же четко различавшихся способов. Одна идея была в большей степени основана на антагонизме. Она опиралась на представления о мире природы как о поле битвы: в нем находится множество препятствий, которые можно преодолеть только с помощью военных действий. Другой взгляд был потенциально гораздо более благоприятным для природы. Он подчеркивал дружелюбное отношение к природе, а именно поддерживал представление о том, что экономическая деятельность может приводить к взаимному улучшению и человечества, и всего, что его окружает. Те, кто выражал эти две концепции – одну, основанную на принципе враждебности, и вторую, холистическую, основанную на принципе целостности, – в разные моменты истории опирались на все разнообразие империалистических, милитаристских, модернистских и социалистических мировоззренческих представлений. Помощь и препятствия со стороны материального мира в рамках тех или иных событий также влияли на то, какие взгляды выражали эти люди. По мере того как разворачивался и затем рассыпался советский эксперимент, баланс между этими двумя взглядами на природу смещался. Иногда те, кто проводил индустриализацию, тесно сплетали эти представления, но иногда они и отделяли одно от другого. Более того, каждое из этих убеждений оказало свое влияние на то, как советская власть относилась к окружающей среде Кольского края. Агрессивные представления способствовали возникновению значительной части краткосрочных разрушительных проектов в первой половине столетия, в то время как интеграционистские взгляды часто вдохновляли на такие действия, которые приводили к долговременному давлению на природный мир.

Дуалистические представления о природе существовали еще в досоветский период истории. В имперский период некоторые государственные чиновники и местные энтузиасты утверждали, что экономическая активность позволит оживить Русский Север. Для таких людей, как биолог Сергей Аверинцев, кольская природа была «сундуком с сокровищами», который ожидал, когда его откроют целеустремленные колонисты[16]. Такой взгляд был тесно связан с имперскими амбициями российского государства. В ранний советский период многие придерживались похожего взгляда на экономическую деятельность как выгодную для всех. К примеру, Геннадий Чиркин, чиновник Переселенческого управления Российской империи, продолживший свою карьеру при советской власти, в 1922 году утверждал, что строительство Мурманской железной дороги должно было способствовать экономическому возрождению России[17]. В годы Первой мировой войны, когда эта дорога была уже построена, доминировал милитаристский взгляд на промышленное строительство. Попытки справиться со строптивой природой сформировали представления о ней как об объекте покорения еще до того, как большевики пришли к власти осенью 1917 года. Такое представление способствовало распространению разрушительных практик, экономивших время в процессе строительства железной дороги, таких как масштабные вырубки лесов и применение динамита в местах потенциального нахождения полезных ископаемых, вместо исследований этих мест[18].

С началом сталинской индустриализации 1930‐х годов представления о необходимости освоения и покорения природы приняли более радикальные формы. С одной стороны, стремление к присвоению природы выражалось в представлениях о возможности гармонии отношений между социалистической системой и миром природы. С другой стороны, завоевательный настрой времен Первой мировой и Гражданской войн нашел новое воплощение в милитаристских представлениях уже в послевоенное время. Я утверждаю, что отношения советской власти и природы в сталинский период были результатом этих двух сосуществовавших друг с другом представлений[19]. Сергей Киров, партийный руководитель Ленинграда, очень точно отразил это соотношение надежды и враждебности в своих довольно часто цитируемых словах о кольской природе: «Эта северная, тяжелая, бесплодная пустыня оказалась в действительности одним из богатейших мест на земле»[20]. В новом советском городе Мончегорске, основанном в ходе строительства металлургического завода по производству никеля, планировщики выступали за сохранение лесного массива внутри городских границ, в то же время подвергая опасностям работавших в условиях полярной тундры рабочих – заключенных ГУЛАГа[21]. Власти одновременно поддерживали программы сохранения дикого оленя на Кольском полуострове и форсированно развивали оленеводство в рамках коллективизации. Такое сочетание дискурсов гармонии и доминирования на Кольском Севере в сталинский период приводило к серьезным экологическим последствиям, включавшим в себя быстрое разрушение флоры и фауны. В то же время в этот период промышленное загрязнение наносило экосистеме региона гораздо меньший ущерб, чем самим людям, переселявшимся туда в ходе экономического освоения. Позже, однако, ситуация изменилась.

После ухода Сталина со сцены в начале 1950‐х годов власти умерили некоторые слишком экстремальные проявления этих двух импульсов. И Никита Хрущев, и Леонид Брежнев известны своей поддержкой гигантских проектов, таких как кампании по освоению целины и повороту сибирских рек. Однако в наибольшей степени советскую политику в отношении природы определял безжалостный рост экономического производства. Хотя мечты о гармонии с природой стали несколько менее идеалистическими, чем в предыдущий период времени, связанное с этим стремление к освоению природы усилилось до еще более всеохватывающего стремления извлечь всю возможную экономическую выгоду из окружающей среды. Очевидным воплощением этого представления стало возведение многочисленных плотин гидроэлектростанций и резкое увеличение добычи и обогащения фосфорсодержащих минералов в Хибинских горах в 1950–1960‐е годы. То же самое происходило при объединении оленеводческих хозяйств в крупные государственные предприятия, которые стремились иметь более многочисленные стада. Индустриализация середины столетия была направлена на то, чтобы избежать некоторых экологических и экономических последствий и ошибок сталинского периода. Тем не менее негативное воздействие на окружающую среду в целом увеличивалось пропорционально росту промышленного производства.

Напряжение между советской политикой и экологическими последствиями стало наиболее заметным в последние годы существования СССР. На фоне развивающегося экологического движения в других странах в 1970–1980‐е годы риторика покорения стала все более редкой в советской прессе. Все чаще стали говорить о том, что именно социализм, в отличие от капитализма, создает условия для оптимального баланса между экономической активностью и защитой природы. Как писал один из мурманских экологов в местной газете, именно защита природы, а не выгода любой ценой, как в капиталистических странах, была одним из главнейших приоритетов советской системы[22]. Многие даже использовали представления о якобы существующей гармонии с природой, чтобы не признавать все более усиливавшуюся деградацию природных систем. Несмотря на то что в последние десятилетия советской истории экологические вопросы широко обсуждались, именно эта эра стала наиболее разрушительной с экологической точки зрения. Выбросы серы никелевыми заводами Кольского полуострова привели к оголению огромных районов тайги, а якобы «чистая» атомная энергетика оставляла в небезопасных хранилищах гигантские количества радиоактивных отходов[23].

После падения Советского Союза и окончания правления коммунистической партии дуалистические представления о природе продолжали определять отношение к окружающей среде в России. Несмотря на то что экономический кризис, технологическая модернизация и усилия по восстановлению лесов несколько смягчили проблемы загрязнения Кольского Севера, и руководители государства, и владельцы производств продолжали использовать советские идеологические клише о гармонии с природой, чтобы отвлечь внимание от реальных экологических проблем. К примеру, некоторые ученые в начале 2000‐х годов в Хибинах все еще поддерживали квазиприродоохранный подход, доминировавший в СССР, предлагавший «комплексное использование минерально-сырьевых ресурсов» в качестве «основы повышения экологической безопасности региона»[24]. Вместе с тем недавно начавшееся освоение ресурсов на шельфе морей подлило масла в огонь дискуссий о покорении Арктики. Таким образом, неадекватные представления о природном мире, появившиеся в дореволюционный период и достигшие зрелости в советское время, остаются влиятельными в современной России.

СОВРЕМЕННАЯ АРКТИКА И КОММУНИСТИЧЕСКИЙ АНТРОПОЦЕН[25]

Как видно из долговечности этого двойственного отношения к северной природе, Советский Союз в вопросах экологии существовал в одном континууме с другими режимами, правившими на Евразийском континенте. Он в этом отношении был также очень похож на многие другие страны мира. При сравнении как синхронном, так и диахроническом советские отношения с миром природы в большей степени отражают общий опыт модернизирующихся государств, чем часто считающееся отклонением поведение коммунистических режимов. Эта книга использует сравнительную перспективу двумя основными способами. Во-первых, в ней подробно рассматривается предшествующий советскому периоду опыт царского времени и опыт постсоветской эпохи, для того чтобы показать глубокую хронологическую последовательность этих эпох. Рассматривая этот длинный отрезок истории, я обращаю внимание как на изменения, так и на наследование, которые нелегко описать в рамках стандартной периодизации политической истории двадцатого века, основанной исключительно на чередовании политических режимов и лидеров. Во-вторых, во многих местах своего анализа я обращаю внимание на другие страны, чтобы отметить совпадения и расхождения с советским Севером. Этот подход, возможно, является не в полной мере сравнительным, в отличие от тех работ, где исследователи сравнивают опыт социалистических и капиталистических стран на примере нескольких территорий[26]. Тем не менее, рассматривая историю Кольского полуострова в сравнительной перспективе, я демонстрирую многочисленные и в то же время разрозненные транснациональные влияния, имеющие значение в конкретном месте.

Многие черты отношения к природе в СССР можно встретить и в других странах мира. Советские руководители заимствовали практики управления в северных регионах из дореволюционной эпохи, а в дальнейшем довольно последовательно следовали тем направлениям, которые преобладали в капиталистических странах. Они подражали, в частности, тем индустриализирующимся государствам XX столетия, которые создавали условия для обеспечения своих экономик никелем и удобрениями в 1930‐е годы и строили атомные реакторы для бесперебойного электроснабжения в 1970‐е и 1980‐е годы. При этом, несмотря на то что советское руководство заимствовало многие инструменты для превращения природы в источник ресурсов для экономики, оно часто объявляло эти инструменты изобретением социализма. К примеру, технологии обогащения минеральных пород и методы геологических исследований, сопоставимые с подобными технологиями и методами в других странах, нередко описывались как исключительные достижения Советского Союза[27]. Однако очевидная показуха, стоявшая за такими описаниями, не должна загораживать более фундаментальные сходства.

Основное понимание целей деятельности современных государств объединяло Советский Союз и другие страны. Во всем мире правительства прошлого века обычно отдавали предпочтение безостановочной экономической экспансии, а не ограничению нагрузки на природные системы. Если уж на то пошло, Советский Союз следовал этому современному императиву роста с бóльшим рвением, чем другие страны, – по крайней мере вначале, из‐за острого ощущения того, что ему необходимо было быстро преодолеть предполагаемую отсталость страны. Представляется, что историки, исследующие экологическую историю СССР, в целом согласны с таким выводом. В двух недавних обобщениях отдельные исследователи отмечали, что страну характеризует «неудержимое стремление к модерности» и что Советский Союз действовал как «гиперболически преувеличенная версия капиталистического общества»[28]. Настоящее исследование северо-запада России также повторяет многие выводы «модернистской» школы историографии советского[29].

Советская переделка Кольского полуострова также проливает особый свет на международную историю Арктики в целом. Ведь она происходила в то время, когда многие страны смотрели в направлении экономического развития Арктики. Как указывает историк Эндрю Стуль, современный взгляд на «Новый Север» перед лицом глобального потепления, геополитического противостояния и добычи нефти на шельфе имеет тенденцию представлять Арктику как «удаленное и неменяющееся место», которое словно находится «вне современности»[30]. Авторы разделились на тех, кто видит перспективы циркумполярного севера в жизнерадостных тонах, и тех, кто видит их апокалиптически в связи с разрушением окружающей среды и военными конфликтами, но и тех и других объединяет противопоставление будущего спокойному прошлому[31]. Стуль, напротив, показывает, насколько существенно наука и государство изменили западную часть Арктики в течение XIX и XX веков. Превращение Кольского полуострова в один из самых промышленно развитых регионов Арктики ярко иллюстрирует это утверждение. Советские газеты 1930‐х годов описывали регион еще более экспрессивным языком, чем это делают современные издания, рассказывающие о «подъеме Нового Севера». В мае 1938 года в одной из статей в газете «Правда Севера» указывалось на то, что «край непуганых птиц волею большевиков под руководством великого Сталина превращен сейчас в индустриальный форпост социализма, в несокрушимую крепость СССР на северной окраине»[32]. Как бы ни преувеличивала эти достижения пропаганда, многообразные изменения в регионе говорят о бурной истории Кольского Севера, а не о застывшей неподвижности ее.

Более того, масштабные изменения, происходившие на территории советской Арктики, совпадают по времени с глобальными экологическими трансформациями XX столетия. Нарративы о возрастающем давлении человека на окружающую среду изменялись с момента зарождения современного экологического движения в 1960‐х годах – от страха перед катастрофическим ростом населения (так называемой демографической бомбой) до надежд на возможности устойчивого развития. Появление доказательств того, что выбросы углекислого газа от сжигаемого ископаемого топлива перегрузили климатическую систему Земли, привело к развитию теории антропоцена: новой геологической эпохи, в которой люди превратились в геофизическую силу. Сторонники антропоцена считают, что деятельность человека теперь изменяет не просто биологический характер экосистемы Земли, но и саму геологию планеты. Большинство исследователей сходятся во мнении, что этот период начался с приходом индустриальной эры в конце XVIII века, но темпы роста давления на окружающую среду выросли до экспоненциальных после 1950‐х годов[33]. История индустриализации Кольского полуострова четко согласуется с планетарными тенденциями, описываемыми концепцией антропоцена, что позволяет предположить, что в основе этого эпизода гипертрофированного развития управляемой коммунистами страны лежат глобальные процессы. Последствия периода антропоцена для человеческой деятельности также имеют значение в рассматриваемом эпизоде. Это особенно заметно в связи с глобальным потеплением, когда человечество столкнулось с непредвиденной и потенциально катастрофической угрозой, нарушив существующие климатические процессы. Антропоцен, таким образом, означает не только рост влияния человека, но также способность природы создавать непредвиденные и неприятные для людей последствия.

НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ОКРУЖАЮЩУЮ СРЕДУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Эта книга предлагает новый взгляд на советскую окружающую среду благодаря своему акценту на включение природы в советскую историю, заботе о более многогранном понимании мира природы и сопоставлению советского опыта с экологическим опытом в других частях планеты. Выдвижение аргументов позволяет мне подвергнуть сомнению некоторые устоявшиеся интерпретации в существующей литературе и привнести свежие идеи в научные дискуссии. Оно также помогает мне продемонстрировать значимость окружающей среды для советской истории в целом.

Одним из хорошо проторенных путей написания работ в экологической литературе о Советском Союзе стало раскрытие серьезных проблем загрязнения окружающей среды, с которыми столкнулась страна в последние десятилетия своего существования. В сумерках холодной войны ряд западных ученых в области социальных наук объявили Советский Союз виновником экоцида[34], в некоторых случаях считая, что либеральным капиталистическим странам удалось избежать сопоставимых экологических проблем[35]. Более сдержанные оценки в целом привели к консенсусу о том, что острая экологическая ситуация в России является наследием, связанным с особенностями развития в период управления коммунистами[36].

Пол Джозефсон внес больший вклад в исследование этой трагической темы, чем какой-либо другой экологический историк. Он изучил распространение «технологий грубой силы» во множестве советских отраслей (от строительства гидроэлектростанций до рыболовства) и появление «промышленных пустынь» в тех местах, где концентрированная экономическая деятельность приводила к экстремальному разрушению окружающей среды[37]. Он обвинил «марксистский промышленный императив»[38] в ускоренной деградации окружающей среды, в частности в «хрупкой» Арктике[39]. Детальное исследование того, как никелевые заводы «Североникель» и «Печенганикель» появились, опустошили и полностью обнажили значительную часть Кольского полуострова, показывает еще одну причину этого чрезвычайно серьезного экологического ущерба. Глобальное экономическое давление 1970‐х и 1980‐х годов, наряду с замещением местной руды на привозную, сделало эти предприятия не просто рядовыми загрязнителями окружающей среды, но и буквально ее отравителями. Это объяснение предполагает, что коммунизм оказался с точки зрения экологии хуже, чем капитализм в конкретном историческом контексте, а не то, что он был сам по себе более разрушительным.

Эта книга также вступает в диалог с историками, занимающимися исследованием охраны природы в СССР. Основополагающие работы Дугласа Винера показывают, как большевики с самого начала поддерживали относительно радикальный подход к защите природы, который на практике приводил к изолированию выбранных территорий и их закрытию для любого экономического вмешательства. Несмотря на отдельные неудачи, эта система заповедников продержалась даже в самые зловещие с экологической точки зрения моменты советской истории[40]. Смелые усилия Германа Крепса и Олега Семенова-Тян-Шанского по сохранению на территории Лапландского заповедника диких оленей и земли, не подвергшейся загрязнению, служат яркими примерами более масштабной истории, рассказанной Винером, на конкретном примере Кольского полуострова. Но в целом роль этих ученых в области охраны природы, как показывается в этой книге, больше соответствует их в конечном итоге слабому влиянию на кольскую природу в советское время. Им удалось защитить определенные участки земли от экономического вмешательства, но в это же время гораздо большие территории оказались под властью промышленности.

Стивен Брейн и Брайен Бонхомм исследовали историю лесов в период между революцией и смертью Сталина. Работы Бонхомма показывают конфликт между крестьянами и лесниками, возникавший при организации охраны лесных массивов, в то время как Брейн в своей книге предлагает новую амбициозную интерпретацию сталинской лесной политики как не чуждой экологической направленности[41]. Исчезновение кольских лесов в период Первой мировой войны и революции и далее в годы форсированной индустриализации – один из конкретных примеров общегосударственных процессов, описанных этими авторами. В то же время практики взаимодействия с окружающей средой у мигрирующего населения Севера отличались от практик жизни крестьян внутренних лесных районов. Существовавшие ранее модели землепользования на Кольском полуострове лишь в незначительной степени повлияли на то, как эти переселенцы восприняли промышленное развитие. И хотя это исследование поддерживает выводы Брейна о том, что в трагический период сталинизма отношение к природе было более целостным, чем это часто предполагается, оно не рассматривает «сталинский энвайронментализм» как полезную категорию для осмысления появившихся в это время менее антагонистических, чем в более ранний период, идей и политики в области окружающей среды. Для Брейна тот факт, что идеи о сохранении экологической целостности нашли свое отражение в решениях о том, как обращаться с советским лесом, свидетельствует о наличии уникальной распространяемой сверху вниз формы энвайронментализма. Напротив, я думаю, что лучше было бы избегать ретроспективного использования термина «энвайронментализм» при обсуждении более раннего исторического периода. Я также показываю, что именно из‐за придания особого значения стремлению к гармонии с природой сталинисты часто не могли признать подлинные противоречия между требованиями промышленности и потребностями охраны природы.

От первоначального фокуса на экологических проблемах и охране природы в настоящее время исследователи переходят к использованию все более разнообразных и включающих разные темы подходов[42]. Я отношу себя к тем исследователям, которые изучают развитие науки, национальных идентичностей, историю катастроф, животных, климата, сельского хозяйства и воды в контексте экологической истории. Некоторые исследователи показывают, как концепции, связанные с окружающей средой – такие как вечная мерзлота, физическая география и потепление Арктики, – развивались как отчетливо российские, и подчеркивают при этом, что международный обмен знаниями влиял на советскую науку в большей степени, чем это часто признается[43]. Другие, в свою очередь, обращаются к изучению различных катастроф – засухи, оползней, лавин и радиационного излучения, – с тем чтобы лучше понимать советский опыт взаимодействия с природными бедствиями, исследуя его в сравнительном контексте[44]. Исторически мыслящие представители социальных наук показывают, как связи общества и природы сформировали оппозиционные политические группы в позднем Советском Союзе[45]. Участники тематических изданий исследуют, как в отношениях с животными отражается российское чувство «другого» и как условия холода становятся основополагающей частью русской культуры[46]. Изучающие же сельское хозяйство имеют дело с большим спектром тем, начиная от символического значения социалистического способа ведения хозяйства до вычисления той доли, которые изменения климата вносят в урожайность зерновых культур[47]. Наконец, некоторые историки изучают советскую ирригационную политику в различных частях Средней Азии, в то время как другие пишут о знаменитых озерах, реках и гидроэлектростанциях[48].

Это исследование соединяет разные стороны новых широкомасштабных исследований в области локальной истории. Оно затрагивает концептуальное развитие такой научной дисциплины, как советская геохимия, которой принадлежала значительная доля полевых исследований Арктики. В этой работе читатель найдет также истории, связанные с порывистым ветром, угрозой лавин, коварной оттепелью и загрязнением окружающей среды, с которыми сталкивались жители Севера. На последующих страницах анализируются споры об использовании природных ресурсов разными этническими группами, а также о порой разрушительных действиях арктической фауны. Я также обсуждаю попытки принести на Север сельское хозяйство, проблемы и возможности, создававшиеся арктическим холодом, а также вызванные строительством изменения гидрологии Кольского полуострова. Более того, эта книга вплетает повседневный опыт более маргинальных групп – военнопленных, семей крестьян-спецпереселенцев, заключенных ГУЛАГа, мигрантов, рекрутированных для работы на севере, оленеводов – в нарратив о радикальном изменении окружающей среды. Таким образом, мое исследование отвечает на все еще насущную потребность экологической истории в том, чтобы уделять больше внимания людям и средствам их существования[49].

В дополнение к диалогу с расширяющейся областью исследований, посвященных советской окружающей среде, эта книга затрагивает множество требующих прояснения вопросов по истории страны в целом, выявляя подчас неожиданное значение окружающей среды на протяжении всего хода советской истории. Вначале я показываю, как связь между периодами военного коммунизма и сталинизма, которую замечали историки, отражалась на экономическом освоении природы[50]. Я также доказываю, что сталинизм стоит рассматривать не только как особую социальную цивилизацию, но и как всеобъемлющую экосистему[51]. Изучая то, какое место олени играли в этнических отношениях на Кольском полуострове, я соединяю интерпретации, основывающиеся на институциональном подходе и на подчеркивании роли знания в формировании советской национальной политики, и опираюсь на работы антропологов, посвященные Русскому Северу[52]. В последующих главах я рассматриваю проблему динамики и экономической стагнации в хрущевский и брежневский периоды, показывая, как и в какой степени экологические проблемы и их осознание оказывали влияние на поздний советский авторитаризм[53]. По мере того как эта история захватывает постсоветский период, я рассматриваю пропорциональное влияние советского наследия и неолиберальных реформ на управление и обращение с окружающей средой после падения коммунизма[54]. В целом эти сюжеты должны вдохновить исследователей СССР на новые размышления об уместности обращения к миру природы в спорах о социальной, политической, культурной и экономической истории.

ИСТОРИЯ В ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ ИСПОЛНЕНИИ

Эта книга написана как историческое, а не этнографическое исследование. В ней вы найдете собранные мной свидетельства людей, проживавших на Кольском полуострове: основные мои источники представляют собой письменные архивы, библиотечные, музейные коллекции и интернет-ресурсы. Тем не менее в другом смысле эта работа этнографична. Я не пишу историю региона или case-study какого-либо широкого явления или события в конкретном месте, но исследую советскую экологическую историю посредством детального анализа локальных сюжетов. Поэтому аналитический инструментарий этой книги зачастую непривычен для историков. Я сознательно избегаю разговора о Кольском полуострове как об уменьшенной копии всего Советского Союза, но рассматриваю его многочисленные особенности для лучшего понимания общесоюзных процессов. Я пишу в этнографическом ключе, чтобы, используя тщательное рассмотрение периферийного, усложнить картину общего и предложить понимание, которое часто недостижимо при широком взгляде. Например, изучая деятельность советских реформаторов в самых отдаленных уголках Кольской тундры, я имею возможность показать, как детальные знания экологии оленей, которые реформаторы получили из опыта местных жителей, формировали этническую политику, существенно отличную от той, которая должна была проводиться по указанию Москвы.

Содержание этой книги выстроено вокруг нескольких ключевых сюжетов. Главным образом я рассматриваю различные виды экономической активности на Кольском полуострове в отдельных главах, посвященных железным дорогам, фосфорсодержащим минералам, оленям, никелю и энергетике[55]. В процессе анализа каждой отрасли я использую документацию кольских промышленных предприятий, отражающих их взаимодействие с окружающей средой. Так, в книге рассмотрены практики разрушительных рубок леса во время строительства Мурманской железной дороги и мечения оленей, проблема содержания токсичного газа фосфина, попадающего в реки и водохранилища, сосуществование микробов и комаров с рабочими Севера, а также жизнь северян в условиях радиационной опасности. Главы книги имеют широкий хронологический охват: повествование начинается с позднеимперского времени и раннесоветского периода и заканчивается последними десятилетиями существования СССР. Такая хронологическая перспектива позволяет проследить как рост различных отраслей промышленности, так и драматические трансформации на полуострове в контексте глобальных изменений. Наконец, эта книга показывает динамику экономического освоения Арктики – от ранних представлений о развитии Севера до радикальных мер советского руководства в части реализации этих представлений и индустриализации региона. В этой динамике становится понятной изменчивость природы советской власти: материальный мир предоставляет возможности и ограничивает государственные экономические проекты, показывая ограниченность мобилизационной способности социализма.

В первой главе рассматривается строительство и функционирование Мурманской железной дороги. Построенная при царском режиме в годы Первой мировой войны дорога была создана благодаря использованию подневольного труда и экстенсивных строительных технологий. В 1930‐е годы данная модель строительства будет широко использоваться в более поздних советских индустриальных проектах. В 1920‐е годы дорога стала своего рода инструментом для колонизации региона, во многом задавая схемы развития Арктики, которые продолжили жить в советское время. Два основных представления об отношениях с природой – ассимиляция и покорение – становились основой многих технократических и милитаристских подходов к индустриализации. История железной дороги в этой книге показывает связь между советскими идеями и практиками развития Севера, мировыми процессами начала столетия и наследием царского времени.

Во второй главе рассмотрен первый крупный промышленный объект на Кольском полуострове. В течение первой пятилетки (1928–1932) государство создавало предприятие для добычи и переработки фосфорсодержащих минералов, или апатитов, в Хибинских горах. Делая акцент на масштабном градостроительстве, а не на ограниченной горной добыче, сталинский режим заложил основу уникальной комбинации в отношениях с природой, которая сочетала стремление к гармонии с окружающей средой, с одной стороны, и ее разрушение, с другой. Вместе с этим подходом к индустриализации Арктики все более заметным в СССР было стремление следовать за западными промышленно развитыми странами, которое оказало принципиальное влияние на эволюцию экологической политики в Советском Союзе.

Далее я рассматриваю проблему развития оленеводства и сохранения популяции оленей в контексте сельскохозяйственных и этнических трансформаций. Советская власть поддерживала инициативы, связанные с оленеводством, видя в них средство освоения самых удаленных и пустынных уголков страны. В СССР активно развивались исследования, основанные на сборе этнографических материалов о жизни и хозяйственной деятельности саамов, коми и ненцев. Эти знания становились основой для советских программ по ассимиляции местных этнических групп Кольской тундры и организации крупномасштабного оленеводства. Попытки создать социалистическое оленеводство, с одной стороны, и инициативы по сохранению диких оленей, с другой, были результатом стремления одновременно подчинять природу и сотрудничать с ней. Эти противоречивые практики позволяли государству изучать регион и делали его более понятным для управления. Но вместе с тем решающую роль в этих процессах играли местные жители и их знания о животных и окружающем мире.

Начиная с середины 1930‐х годов на Кольском полуострове развернулось масштабное производство никеля и меди. Во второй главе рассмотрен вопрос о том, как развитие этой отрасли тяжелой промышленности увеличивало рост количества отходов и загрязнения в регионе. При этом на протяжении всего времени советский режим сохранял дуалистический взгляд на окружающую среду, стимулируя экстенсивный рост производства никеля. В отличие от большинства работ, посвященных экологическим проблемам в СССР, эта книга показывает, что никелевая промышленность полуострова стала не просто рядовым, а не имевшим себе равных загрязнителем окружающей среды. Причиной тому была не природа режима как такового и не ее авторитарный характер, а глобальные экономические трансформации и истощение ресурсов полезных ископаемых. Никелевая промышленность продолжала оказывать влияние на окружающую среду и далее, уже в условиях капиталистической экономики постсоветской России.

В последней, седьмой главе я обращаюсь еще к одному фактору промышленного развития в регионе, который, подобно железным дорогам, сделал возможным расширение добывающей отрасли, а именно к энергетическому сектору. Способы производства энергии на полуострове были различными: источниками служили древесина и торф, строительство плотин и гидроэлектростанций, завозимые сюда уголь и нефть, а также атомная станция. Многие действительно верили, что интенсивное производство энергии не только позволит одержать верх над стихийностью природы, но и принесет пользу как человеку, так и ей. В реальности же интенсивное использование различных способов производства энергии радикально изменило физический облик региона и создало особые отношения власти и природы. Советская власть преобразила Кольский полуостров, но сама не смогла избежать влияния со стороны его материального мира. Природа подверглась преобразованиям, но не была подчинена и, в свою очередь, определила контуры советской власти.

Глава 2

ОСВОЕНИЕ И ПОКОРЕНИЕ

Едва порох многолетней войны успел остыть, как в 1920 году Геннадий Чиркин опубликовал свой полный экспрессии памфлет «Колонизация Севера и пути сообщения». Бывший чиновник царского Переселенческого управления, Чиркин теперь ощутил себя готовым помогать новым коммунистическим вождям России. «Производительные силы и богатства Северного края нашей родины весьма разнообразны», – утверждал он, но в настоящее время «край безлюден и пустынен, представляя из себя, в экономическом смысле, „географическое пространство“». Для того чтобы возродить это «пространство», была необходима «планомерная последовательная система государственных мер, направленных к развитию в крае хозяйственной и промышленной жизни на основе рационального, интенсивного и всестороннего использования природных богатств и экономических возможностей». И, в частности, именно железные дороги «должны быть колонизационными осями»[56]. Все следующее десятилетие своей жизни Чиркин посвятил тому, чтобы доказать, что недавно построенная Мурманская железная дорога должна стать основным многофункциональным инструментом заселения и развития Кольского полуострова. В течение 1920‐х годов администрация железной дороги будет ответственна не только за перевозку людей и грузов, но также за рыболовство, лесозаготовку и перемещение новых поселенцев.

Взгляды Чиркина соединяли в себе несколько направлений мысли. В них объединялись имперские желания более равномерного заселения страны с воодушевлением по поводу развития Севера, демонстрируемых примерами развития арктических территорий за рубежом. На самом базовом уровне Чиркин и его коллеги придерживались мнения, что северная природа ценна по своей сути, поскольку она предоставляет возможности для улучшения жизни в регионе. Именно такое представление и энтузиазм проявились в ходе дискуссий о целесообразности проведения железнодорожного сообщения на Мурманское побережье, развернувшихся в конце XIX – начале XX века. Теплые воды заливов и фьорды вдоль западной границы России в Баренцевом море подогревали желание основать там круглогодичный порт.

Но это понимание мира природы как сокровища, которое ждет своего часа, потеряло актуальность в период, когда Мурманская железная дорога была фактически построена. Строители, большинство которых были военнопленными, укладывали пути, пренебрегая качеством. Чиновники, ответственные за постройку дороги в критические военные и революционные годы и требовавшие быстрой мобилизации ресурсов для скорейшего достижения целей, часто закрывали глаза на халтурную работу, подвергая рабочих опасностям и лишениям в тяжелых природных условиях. В таком военизированном контексте участники строительства описывали природу как врага, которого нужно одолеть, а не как союзника, который мог бы помочь в строительстве. И действительно, только что уложенные рельсы проседали и затоплялись: так промерзающие и болотистые северные почвы сопротивлялись подчинению.

Две модели отношений с окружающей средой – как с врагом, которого нужно покорить, и как с другом, помогающим в развитии региона – были итогом двух сосуществующих представлений о природе, лежавших в основе советского проекта на Кольском полуострове. Должны ли промышленники стремиться ассимилировать природный мир в национальную экономику или завоевать его? Несмотря на то что эти концепции связаны и часто пересекаются, они также существенно отличаются друг от друга.

Ассимиляция природы подразумевала стремление интегрировать ее и заставить «работать» на общие цели. Такой подход означал, что нужно лучше и более детально изучать природу для того, чтобы наиболее выгодно использовать ее экономические возможности и потенциал никому не нужных земель. Наиболее часто используемым в этом смысле словом было именно «освоение». Согласно утверждению исследовательницы кино Эммы Уиддис, это «слово олицетворяет двойственность знания и контроля»: «Освоение означало тип эксплуатации… таким образом, являясь частью колонизационного процесса»[57]. То, как освоение будет реализовываться на практике в каждом конкретном случае, напрямую зависело от специфических условий окружающей среды. Кольская природа предоставляла множество возможностей для эксплуатации и потому делала ассимиляцию реализуемым сценарием.

В отличие от освоения покорение подразумевало намеренное подчинение и агрессивное манипулирование природой. Согласно этой логике, для того чтобы завоевать природу, нужно было использовать все средства, ставя во главу угла скорость и быстродостижимую победу. Знание и полноценное развитие значили гораздо меньше, чем желание, поэтому попытки преодоления препятствий, которые природа ставила на пути индустриализации, основывались скорее на волевом решении, нежели на тщательном изучении возможностей и ограничений. Сопротивление, оказываемое природой, только подогревало этот воинственный настрой. Такой подход, применявшийся в строительстве железной дороги в условиях Первой мировой войны, в дальнейшем возродится в период правления Сталина и станет основой «социалистической индустриализации» в 1928–1953 годах.

Понятие «покорение природы» на Русском Севере было более специфичным и динамичным, чем то, как оно представлялось исследователям в других исторических контекстах. Разделение между покорением и ассимиляцией позволяет увидеть многосложность и вариативность отношений советской власти с природой. Дэвид Блэкбоурн, автор великолепной работы о роли воды и ландшафтов в истории Германии, также использует «покорение» как основное понятие, описывающее отношение к природе. Он пишет: «Я назвал свою книгу „Покорение природы“, потому что современники рассматриваемых событий именно так описывали свои действия. С течением времени менялись ожидания и риторика: от оптимизма эпохи Просвещения к глубокой вере в науку и прогресс в начале XIX столетия и технократизму XX века… Однако во все эти периоды неизменным оставалось представление о природе как о том, что нужно покорить, приручить, захватить и так далее»[58]. В отличие от водных путей Германии железнодорожное строительство на Кольском полуострове означало больше, чем смену ожиданий. Оптимистические, научные и технократические взгляды находятся «на другой странице бухгалтерской книги» в сравнении с импульсами к очеловечиванию и порабощению природы.

Дискурсы освоения и подчинения сосуществовали на протяжении всего позднеимперского периода. Советский подход к кольской природе унаследовал практики этого времени. Довоенное стремление оживить Север воспроизводилось советскими чиновниками в 1920‐е годы, а позже перегибы военного строительства были переняты сталинской индустриализацией. С одной стороны, идеи об интенсивном использовании ресурсов Севера появились одновременно с проектами строительства железной дороги на Мурманском побережье в конце XIX столетия. После Гражданской войны советские чиновники продолжили осуществление планов имперского времени. С другой стороны, и строительство дороги в годы Первой мировой войны, и управление ею в период Гражданской войны было бесчеловечным и непродуманным. После централизации власти Сталиным в конце 1920‐х годов советское руководство возродило эти практики военного времени. В отличие от Уиддис, которая утверждает, что освоение во многом означало планомерное завоевание, я считаю, что освоение и покорение не были продуктом линейной эволюции, но воплощались неравномерно и скачкообразно[59]. В этом смысле история железных дорог Кольского полуострова показывает различные формы влияния наследия царского периода на индустриализацию советской Арктики.

КОЛОНИЗАЦИЯ ДО ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА

Досоветский мир определял империализм. Это был век «схватки за Африку», иностранных вторжений в Китай и германской экспансии в Европе. В XIX – начале XX века Российская империя участвовала в этих событиях по крайней мере двумя различными способами. Страна включила новые регионы на западном и южном пограничье в состав империи посредством насилия и интеграции, используя набор стратегий, который был также характерен для многих западных морских империй. Типичным для западных империй образом государство расширяло свои западные и южные границы, насильственно интегрируя окраины[60]. Царское правительство также поощряло действия, в которых оно видело «самоколонизацию» (или внутреннюю колонизацию. – Прим. ред.): заселение малонаселенных регионов, которые номинально входили в состав России в течение длительного времени[61]. В это же время США также практиковали подобного рода империалистическую политику в отношении своих западных территорий. Так же поступала и Канада на своем севере[62]. В этих контекстах термин «колонизация» часто нес в себе специфический оттенок экономического развития региона, что отличало такую колонизацию от имперских моделей, основанных преимущественно на добыче ресурсов в интересах метрополии. Эта «самоколонизация» также имела экологическую логику, которая переросла в одно из самых влиятельных и долговечных представлений о природе в Советском Союзе. По мере того как во второй половине XIX века сторонники развития стали спорить о том, как колонизировать Кольский полуостров, они начали рассматривать мир природы как потенциальный актив.

До этого времени суверенитет Российской империи на Кольском полуострове был скорее формальностью, нежели реальной практикой. В книге, опубликованной в 1916 году после завершения строительства Мурманской железной дороги, даже декларировалось: «наблюдалась печальная картина: Мурманское побережье, политически составляя часть российского государства, фактически находилось в распоряжении Норвегии»[63]. Начиная со Средних веков правители политических образований на территории России и Скандинавии брали дань с саамов и других этнических групп, проживавших там. В начале XVII века большинство саамов Кольского полуострова перестали платить налоги Дании, а саамы норвежского Финнмарка больше не платили их России. Территориальные конфликты с Данией и Швецией в XVII–XVIII столетиях, а также вторжение Британии на полуостров в годы Наполеоновских и Крымской войн ограничивали контроль России[64]. Двойное налогообложение на спорной территории между Нейденом и Печенгой просуществовало до подписания в 1826 году соглашения, установившего границу между Россией и Норвегией (на тот момент бывшей частью Швеции)[65]. До начала индустриализации власть России в таких далеких территориях, как Сибирь, основывалась на уплате налогов независимо от этнической принадлежности и вероисповедания, т. е. на том, что историк Андрей Знаменский называет «этикой империи»[66]. Без исправного налогообложения, являвшегося основой имперского управления в дореволюционной России, Кольский полуостров никогда не мог быть полностью подчинен государству.

К тому же эта территория была крайне скудно заселена. Население полуострова достигло всего лишь около 5200 постоянных жителей к 1858 году[67]. Славяне переселялись туда из Новгорода начиная с XIII века и позже, после возвышения Москвы. Они основывали там форпосты, такие как Кола и Кандалакша, а также православные монастыри. В течение XVII и XVIII веков туда переселялись небольшие группы раскольников, несогласных с церковными реформами[68]. На внутренних землях полуострова проживало около тысячи мигрирующих саамов, промышлявших охотой и рыболовством. Население увеличивалось в летнее время, когда русские поморы приходили туда с Белого моря для ловли рыбы в водах Баренцева моря[69].

Попытки заселить Кольский Север начали предприниматься государством после поражения России в Крымской войне в 1856 году. Они вполне соответствовали духу реформ 1860‐х годов, приведших к отмене крепостного права Александром II и созданию форм местного самоуправления, получивших название земств. Уничтожение крепостничества, однако, не сильно повлияло на судьбу Кольского полуострова, поскольку в основном на Русском Севере проживали государственные крестьяне. Там также не были открыты земства. Но государственные чиновники инициировали амбициозные проекты колонизации этой территории, чтобы оживить ее за счет реформирования существующих и основания новых отраслей промышленности.

Предвосхищая грандиозные ожидания будущих строителей Мурманской железной дороги, Лео Мехелин, русский консул в Кристиании (старое название Осло), заявил, что Кольский полуостров должен повторить судьбу северной Норвегии, где в течение 1840‐х и 1850‐х годов были существенно увеличены объемы рыболовства и стремительно развивались транспортная инфраструктура и коммуникации. Имея похожие климат и население, утверждал Мехелин, русская Лапландия могла достичь успехов, сопоставимых с норвежскими[70]. В частности, он предлагал основать постоянно действующее коммерческое предприятие, которое стало бы центром рыболовства на Мурманском побережье. Такой центр мог бы способствовать улучшению условий торговли для местных рыбопромышленников и покончить с дорогостоящими сезонными походами поморов к океану. Он также считал, что, позволив норвежцам заселять эти земли, можно было существенно продвинуть русскую колонизацию Севера, поскольку они бы демонстрировали «отсталым» поморам современные практики рыболовства. И хотя последнее предложение было неоднозначным, оно нашло поддержку со стороны государства. В 1860 и 1869 годах были приняты законы, дававшие множество привилегий переселенцам как из числа российских подданных, так и иностранцам. Они освобождались от налогов и военной службы, получали субсидии и специальные торговые льготы, а также право охотиться и заниматься рыболовством на государственных землях[71]. Новые возможности привлекли на Мурманское побережье некоторое количество норвежских, финских и российских семей.

Такое полиэтничное население жило по-разному. Финны и норвежцы переселились в основном на запад от Кольского залива. Природные условия там способствовали занятию сельским хозяйством, позволяя переселенцам сочетать выращивание овощей, животноводство и рыболовство. Поморы и карелы же селились в восточной части Мурманского побережья, занимаясь главным образом ловом трески. Многие переселялись туда вынужденно, спасаясь от голода, поразившего Север России в 1868 году[72]. Многие поморы при этом не оставались на Мурманском побережье постоянно, но продолжали приезжать туда только в летнее время, не способствуя полноценной колонизации региона[73]. Периодически между разными этническими группами вспыхивали конфликты из‐за доступа к природным ресурсам. Например, в 1870 году один норвежский переселенец жаловался архангельскому губернатору, что поморы самовольно собирали древесину для топлива и пользовались сенокосами[74].

Такие конфликты использовались националистами для критики правительственной колонизационной программы. Эти консервативные интеллектуалы и промышленники выступали против иностранного присутствия на Мурманском побережье и романтизировали традиционный образ жизни поморов. Придерживаясь так называемого «славянофильского капитализма», как удачно выразился экономический историк Томас Оуэн. Философ-панславист Николай Данилевский предложил другое видение развития Севера[75]. Опираясь на собственные исследования рыболовства на российском северо-западе, Данилевский отверг как аргументы Мехелина о полезности сравнения Мурманского побережья и Финнмарка, так и многие из его предложений. По его мнению, правительство должно было прекратить стимулировать иностранных колонистов и сосредоточиться на протекционистской политике для поморов, чтобы оградить их от конкуренции. Данилевский также выступал за частную предпринимательскую деятельность, в частности организацию пароходного сообщения между Мурманским побережьем, Архангельском и Северной Европой[76]. В 1870‐е годы московский предприниматель Федор Чижов основал Архангельско-Мурманское срочное пароходство. Впечатлившись «ловкостью и находчивостью» поморов, предки которых «покорили земли до Ледовитого океана», Чижов надеялся улучшить их участь. Он утверждал, что основал компанию не для собственной выгоды, но с целью оживить хозяйственную деятельность Поморья[77]. Этот взгляд на развитие отличался от программы Мехелина стремлением продвигать чисто российские способы взаимодействия с окружающей средой. Но эти националистические критики, как и более поздние противники подражания иностранцам, в конечном счете разделяли с правительственными чиновниками концепцию природы как совокупности ресурсов. Природа Севера в их понимании была ларцом, который нужно было открыть.

АГИТАЦИЯ ЗА ПОСТРОЙКУ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ ЛИНИИ

В 1890‐е годы разочарование скромными результатами мурманской колонизации сменилось амбициозными планами строительства железной дороги до Кольского залива. К этому времени на Мурманское побережье переселилось всего несколько тысяч человек, а на Кольском полуострове в целом проживало не более 10 тысяч жителей. Выступая за усиление государственного контроля над периферийными территориями страны, министр финансов Сергей Витте, архангельский губернатор Александр Энгельгардт и Министерство путей сообщения лоббировали создание нового военно-морского порта на Мурманском побережье и постройку к нему железной дороги. Они рассматривали железную дорогу как оптимальное средство «самоколонизации» для организации переселения, экономического развития и военного контроля над этими слабозаселенными землями. В этом смысле железные дороги, ставшие «имперской технологией» в других континентальных империях еще в начале XIX века, теперь приобретали важнейшее значение в России[78]. Одним из главных здесь был проект строительства Транссибирской железной дороги в 1891–1916 годах. Он привлек в Сибирь миллионы рабочих, открыв новую страницу в истории государственной колонизации, направленной на заселение и экономическое развитие отдаленных территорий[79].

Витте параллельно руководил строительством железной дороги на Мурманском побережье. Он занял центральное место в государственном железнодорожном строительстве и проводил идеи немецкого экономиста Фредерика Листа о том, что именно государство должно играть активную роль в индустриализации[80]. Витте верил, что поддерживаемое правительством железнодорожное строительство позволит России преодолеть культурную и экономическую отсталость. Он писал в своих лекциях: «Железная дорога является как бы ферментом, вызывающим в населении культурное брожение, и если бы даже она встретила на пути своем совершенно дикое население, то в короткий срок цивилизовала бы его до необходимого ей уровня… В России влияние железных дорог должно быть еще больше, нежели в западноевропейских государствах, вследствие особенностей самой страны… Россия… отстала в культурном отношении от своих западных соседей, и потому влияние дорог должно было сказаться заметнее и плодотворнее здесь, чем на Западе»[81]. При этом убеждение в том, что промышленность стимулирует культурное развитие, основывалось на представлении о нетронутой природе как свидетельстве упущенных экономических возможностей.

Поддержка железнодорожного строительства на Кольском полуострове Министерством финансов встретило сопротивление со стороны других ведомств. Местные чиновники Олонецкой и Архангельской губерний впервые выступили за строительство дороги в 1870–1880‐е годы. В последние годы правления Александра III эта идея стала одной из центральных, поскольку российское правительство рассматривало вопрос о выборе места для строительства порта. Оно хотело обезопасить границы страны, поскольку новый порт должен был защищать внутренние территории: в отличие от Архангельска и Петербурга он не замерзал в зимнее время[82]. В противовес предложению Витте использовать Мурманское побережье военное и морское министерства предложили в качестве места строительства порта Либаву (Лиепая) в Латвии. Несмотря на высокий риск блокады, преимуществом было то, что в Либаве уже было развито железнодорожное сообщение и в целом это был хорошо заселенный пункт с незамерзающей гаванью. Морской порт на Мурманском побережье потребовал бы строительства к нему железной дороги, что расценивалось военным министерством как преждевременное и дорогостоящее мероприятие. Оппоненты строительства на Мурмане доказывали, что приоритетом должно было быть заселение и экономическое развитие региона и только потом можно было бы построить там железную дорогу. Такой подход противоречил представлениям Витте[83].

За желанием Витте модернизировать страну скрывалось его технократичное представление о мире. Чиновники, ученые и предприниматели его склада верили, что научное знание и новые технологии являются залогом экономического успеха. Многие из них считали, что именно государство должно быть дирижером модернизации. Такое представление не было уникальным для России. Как указывает Тимоти Митчелл, в XX веке «политика национального развития и экономический рост были научно-технической политикой, которая подразумевала, что современное знание, технологии и социальные науки помогут исправить дефекты природы, преобразовать крестьянское сельское хозяйство, решить все проблемы общества и улучшить экономику»[84]. Убеждение в том, что техническое знание обеспечивает развитие, было общим для имперского времени и советского периода. В своей классической работе по истории технической интеллигенции в Советском Союзе Кендалл Бейлз показывает, что инженеры царского режима, продолжившие свою карьеру при большевиках, нередко сохраняли веру в технократизм. Они пытались применять свои знания и использовать новые возможности для решения социальных и политических проблем при новом режиме[85].

Сторонники такого технократического взгляда считали, что природный мир имеет ценность, которую нужно было раскрыть. Поэтому главной задачей было найти пути для максимально полного использования природного потенциала, превращения его в ресурс и взаимного обогащения природы и общества. Историк Екатерина Правилова указывает на то, что трансформация системы собственности в России после великих реформ означала, что «природный мир приобретал новую ценность… Новые схемы распределения природных ресурсов, возникавшие в XIX – начале XX века, основывались… на знании и способности эффективно использовать ресурсы, а также на требовании социальной справедливости, представлявшейся как общественное благо»[86]. Многие считали, что в таких своеобразных местах, как Север, более значимыми были возможности, предоставляемые природой для развития, нежели реальные ограничения, устанавливаемые тяжелыми условиями. Сторонники строительства железной дороги на Кольском полуострове придерживались самой радикальной версии такого ассимиляционного взгляда на природу.

Специально организованные экспедиции на Мурманское побережье в 1890‐е годы подтверждали, что земли и воды Кольского полуострова скрывали множество богатств. Это способствовало тому, что представление о кольской окружающей среде менялось: она не виделась больше враждебной и жестокой, но становилась богатой и ценной. Более того, многие бухты западной части Мурманского побережья не замерзали зимой и поэтому позволяли основать там круглогодичный порт. Один из чиновников Министерства финансов, который ездил туда вместе с Витте в 1894 году, как и Мехелин, сравнивал эти территории с Финнмарком и говорил, что «значение Мурмана заключается в его прекрасных природных гаванях, которые лежат у открытого океана и всю зиму не замерзают»[87]. Из множества участков Мурманского побережья, обследованных командой, самое сильное впечатление на Витте произвела «замечательная» Екатерининская гавань в северо-западной части Кольского залива, которая, по его мнению, имела большое оборонительное значение[88].

Годом позже архангельский губернатор Энгельгардт также организовал экспедицию, после которой убедился в том, что природные ресурсы Кольского полуострова могут способствовать региональному развитию. При этом он считал, что рыба, леса и минеральные ресурсы должны приносить пользу всему государству[89]. Он также поддерживал идею строительства железной дороги как средства для эффективной интеграции этого богатого региона в экономику. Энгельгардт намеренно подчеркивал, что природные условия там не были тяжелыми: «Изучая вопрос о Мурмане, о климатических его условиях и о колонизации Мурманского берега, нам приходилось нередко читать и слышать, что на Мурмане жить нельзя, что колонизация его невозможна, что никакое здоровье не может вынести его сурового климата и т. д. Приведенные выше данные свидетельствуют как раз обратное». Его выводом стало то, что «близко уже то время, когда Мурман получит наконец подобающее ему коммерческое и политическое значение, указанное самою природою»[90].

Несмотря на чаяния государственных чиновников, планы строительства железной дороги столкнулись с препятствиями в 1890‐е годы. Во время последней встречи с императором Александром III Витте представил доклад, в котором обосновывалась срочность строительства морского и коммерческого порта в Екатерининской гавани, а также железной дороги для сообщения с центром. Записи, которые сделал Александр III накануне своей внезапной смерти, свидетельствуют о его поддержке этого проекта. Согласно Витте, Николай II сначала также поддерживал эти начинания, однако позднее изменил свое мнение в пользу строительства порта в Либаве. Разочарованный Витте смог убедить императора лишь в необходимости основания коммерческого порта на Мурманском побережье, но без реальных перспектив строительства к нему железной дороги[91]. В 1899 году в Екатерининской гавани был торжественно открыт порт Александровск. Газеты того времени наперебой твердили, что он станет «естественным средоточием экономической жизни Мурманского побережья»[92].

Без железной дороги Александровск не мог играть какой-либо значимой роли ни для продолжения миграции в северные регионы, ни для их экономического развития. Большинство из 300 жителей, ставших первым населением города, переехали туда из окрестностей Кольского полуострова. К началу Первой мировой войны население Александровска удвоилось. Природные условия Екатерининской гавани оказались менее комфортными для проживания, чем рассчитывали сторонники строительства. Территории, окружавшие гавань, представляли собой крутые скалы, покрытые тундрой, где не было лугов и лесов, которые могли бы служить поселенцам местом для добычи средств к существованию. Более того, в отличие от других мест Мурманского побережья именно Екатерининская гавань иногда замерзала зимой[93]. Корреспондент одной из архангельских газет Алексей Жилинский давал очень нелицеприятную оценку новому портовому городу, называя его строительство большой ошибкой и разочарованием[94].

Однако критика не остановила тех, кто выступал за возрождение Севера с помощью железнодорожного строительства. Хотя вихрь драматических событий первого десятилетия XX века – Русско-японская война, революция 1905 года, введение ограничений императорской власти и столыпинские реформы – заставил отложить проект строительства, новое поколение технократов смотрело на потенциал развития Кольского полуострова с еще большим энтузиазмом. Ученые проводили многочисленные исследования региона, которые могли быть использованы в экономических интересах государства[95]. Наиболее активные члены имперского Переселенческого управления также поддерживали интенсивное развитие железных дорог, лоббируя его в правительственных кругах и с помощью журнала «Вопросы колонизации». Некоторые из руководителей этого института, такие как Геннадий Чиркин и Владимир Вощинин, позднее будут принимать активное участие в советских проектах освоения Мурманского края. До начала Первой мировой войны Чиркин писал, что самоколонизация подразумевала железнодорожное строительство, направленное не только в уже существующие экономические центры, но и туда, где можно было развивать городскую жизнь в перспективе[96]. Как указывает историк Питер Холквист, эти члены Переселенческого управления «пропагандировали технократические знания, защищали научно обоснованное государственное вмешательство и делали акцент на важности „продуктивного“ труда»[97].

Часть образованного общества в Архангельске придерживалась представления о том, что природа обладала ценностью и являлась сундуком, наполненным разнообразными сокровищами[98]. Многие из них утверждали, что недостатки природы проявлялись из‐за недостаточного количества людей для ее экономического использования. Как указывали редакторы журнала, издаваемого недавно основанным Архангельским обществом изучения Русского Севера: «Оживление Севера может стать на твердую почву только с периода эксплуатации его богатств». Так, «колонизационная система должна быть направлена непосредственно на эксплуатацию природных богатств Севера»[99]. Обращаясь напрямую к примеру Кольского полуострова, другая статья указывала на необходимость колонизации для наиболее полного использования природного потенциала: «численность настоящего населения Мурмана не соответствует природным богатствам его, для успешности и расширения которых настоятельно требуется постоянный и значительный приток новых сил и рабочих рук»[100]. Многие из них соглашались с Переселенческим управлением в том, что строительство железной дороги позволит решить проблему нехватки рабочих рук. «Богатейшие леса при железной дороге могли бы быть предметом промышленной разработки», – писалось еще в одной статье. По мнению ее автора, жизнь на Мурмане и других побережьях тогда была бы обращена к энергичному труду и торговле; минеральные ресурсы не оставались бы без эксплуатации[101].

Даже те, кто выражал опасения в отношении иностранцев, переселявшихся на Кольский полуостров, и те, кто не поддерживал государственное вмешательство, выступали в пользу железнодорожного строительства. Как и Данилевский несколькими десятилетиями раньше, русские националисты были равнодушны к экономической модернизации и выступали против того, чтобы полагаться на науку. В этом смысле их трудно назвать технократами. Они обвиняли иностранные траулеры в том, что те препятствовали развитию экономической деятельности поморов, и отвергали внедрение новых рыболовных технологий. Кроме того, они говорили, что иностранные поселенцы плохо влияют на развитие региона и относятся к природе не так, как того требуют особые условия Русского Севера[102]. Как указывал один из авторов того времени, «иностранные промышленники прежде нас успели обратить внимание на природные богатства Мурмана и эксплуатируют их для себя, насколько им это доступно, доходя в последнее время почти до открытого хищничества»[103]. И в то же время, как и сторонники экономического развития, эти критики восхваляли богатство северной природы и поддерживали железнодорожное строительство с целью укрепления связей этого региона с остальной Россией[104]. Этот консенсус обеспечил широкую поддержку строительства Мурманской железной дороги в военное время.

СТРОИТЕЛЬСТВО МУРМАНСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Тотальная война развязала руки насилию над природой и обществом. Как указывает экологический историк Эдмунд Рассел, «контроль над природой стал одним из основных условий тотальной войны, а тотальная война помогла усилить контроль над природой»[105]. Первая мировая война (1914–1918 годы) развернула стратегии мобилизации ресурсов Севера от полных энтузиазма предложений прошлых десятилетий в сторону милитаристских представлений о промышленном строительстве. Сжатые сроки, хаотичное планирование, ограниченность материалов и финансов, использование труда заключенных и истощительное природопользование, препятствовавшее продуктивному экономическому росту, характеризовали строительство Мурманской дороги. Такой расточительный подход сопровождался гибелью многих рабочих и стал моделью железнодорожного строительства позже, при Сталине. Милитаризм также способствовал формированию представления о природе как о препятствии, которое нужно преодолеть, что отрицало более ранние представления о природе как о ларце с богатствами[106]. В ходе строительства Мурманской дороги сформировалось четкое представление о природе как о враге отчасти потому, что условия военного времени не предполагали длительное и последовательное планирование, и потому, что северная природа нередко оказывала сопротивление человеку.

Милитаристские представления были довольно распространены после неудачной попытки Витте начать железнодорожное строительство на Мурманском побережье в 1890‐е годы. Они находили отклик среди правительственных чиновников и предпринимателей, которые пересмотрели свои представления о железнодорожном сообщении сразу после начала Первой мировой войны[107]. В 1912 году Олонецкая губерния сотрудничала с центральными государственными ведомствами, чтобы основать частную компанию для постройки железной дороги из Санкт-Петербурга в Петрозаводск. Олонецкие власти искали финансирование как в России, так и за рубежом и начали строительство летом 1914 года[108]. В это время в государственных кругах и в образованном сообществе вращались идеи о важности дальнейшего освоения Севера, включая проекты строительства железной дороги до Мурмана и строительства железной дороги через Великое княжество Финляндское в обход Кольского полуострова[109].

Все планы радикально изменились с началом Первой мировой войны в августе 1914 года. В течение первых месяцев конфликта противники смогли блокировать балтийские и черноморские порты Российской империи, отрезав ее от доступных пунктов торговли с союзниками. Фактически у России остались лишь отдаленный от политического центра тихоокеанский порт во Владивостоке и замерзающий на пять месяцев в году порт в Архангельске[110]. Ситуация вынуждала правительство ускорить строительство железной дороги к Мурманскому побережью, которая могла обеспечить более удобный доступ к зарубежным поставкам. Признавая, что Александровск имел неудачное месторасположение, чиновники рассматривали Колу как конечный пункт железной дороги. Планы были снова пересмотрены, и конец железной дороги был продлен на одиннадцать километров к северу, до Семеновской бухты (в дальнейшем ставшей частью Мурманска) – части залива, в котором вода не замерзала зимой.

План заключался в том, чтобы построить однолинейную дорогу длиной более чем в тысячу километров от Петрозаводска на север вдоль Онежского озера до Сороки на южном берегу Белого моря. Железная дорога, таким образом, должна была пройти через очень болотистую местность в Северной Карелии до Кандалакши в юго-западной части Кольского полуострова. Далее она должна была следовать по территориям, прилегающим к озеру Имандра, до Кольского залива. Этот последний отрезок железной дороги был частью исторического маршрута, который использовали поморы для похода на рыболовные участки Баренцева моря, а также саамы, перевозившие по нему почту, товары и путешественников. Строительство развернулось на участках от Петрозаводска до Сороки, от Сороки до Кандалакши и от Кандалакши до Колы[111]. Для привлечения иностранных инвестиций и поставок был заключен договор с Британией. Соглашения с союзниками позволили импортировать, в том числе, рельсы, локомотивы и вагоны, что в итоге способствовало выполнению железнодорожного проекта в условиях военного времени[112].

Карта 2. Мурманская железная дорога. Источник: Baron N. Soviet Karelia: Politics, Planning and Terror in Stalin’s Russia, 1920–1939. London: Routledge, 2007.

Война способствовала строительству, в определенной степени став поддержкой технократическим представлениям о развитии Севера. В своей лекции для Архангельского общества изучения Русского Севера Жилинский признавал, что война создавала ужасные экономические трудности, но при этом заявлял, что «тем самым война поставила на очередь целый ряд сложнейших задач в области экономической жизни страны, заставив обратить самое серьезное внимание на возможно широкое развитие производительных сил страны и на упрочение положения России на мировом рынке. Это последнее обстоятельство обусловливает прежде всего усиленные поиски на нашем Севере выхода к свободному морю, каковым выходом является сооружение Мурманской железной дороги»[113]. В Переселенческом управлении, продумывая долгосрочные планы по заселению Севера России, Чиркин и его соратники подчеркивали важность решения проблемы снабжения его продуктами питания в условиях войны.[114] Царское правительство декларировало, что постройка железной дороги откроет огромные возможности, такие как «развитие производительных сил»: при «проведении сюда железной дороги открываются самые светлые перспективы», «в деле же колонизации обширнейшего Мурмана, настоящее население которого совершенно не соответствует его огромным природным богатствам, железной дороге суждено иметь выдающуюся роль»[115]. Рост интереса к интеграции Севера в военных условиях был свидетельством формирования модерных государственных практик, которое, как считают историки, пришлось на годы войны и революции[116].

Тем не менее военные нужды имели приоритет перед строительством Мурманской железной дороги. Безжалостная эксплуатация ресурсов и жестокое отношение к природному миру отодвигали на второй план желание превратить отдаленные и пустынные регионы в процветающее земли. Вместо того чтобы планомерно исследовать то, какую ценность могла представлять собой окружающая среда, строители начали войну против кольской и карельской природы. Однако, ввязавшись в эту борьбу, они столкнулись с серьезным противником.

С самого начала строительства весной 1915 года природа ставила препятствия. Долгая, темная и суровая зима существенно сокращала временные возможности для работы в северных условиях. Рельсы проходили через болотистую и каменистую местность. Около 250 верст (верста равна примерно километру) проходили через болота, включая участок от Сороки до Кеми длиной в 52 версты. Это, в частности, требовало закладки многочисленных мостов и изгибов дороги[117]. Кроме того, природные условия Севера не позволяли выращивать обильные урожаи, из‐за чего приходилось завозить продукты из других регионов[118]. Наконец, природных материалов вокруг пунктов строительства оказалось недостаточно: северные леса были не слишком густыми и пригодными только в качестве топлива, а не для строительства домов. В источниках также упоминается отсутствие песка, который мог бы использоваться для насыпей[119].

Непредвиденный ответ со стороны природы был также следствием разрушительных попыток изменить ландшафт. Хотя руководство строительством часто объясняло возникавшие трудности техническими причинами, в них не было ничего антропогенного, что подразумевает технология[120]. Укладка дорожных покрытий требовала огромных усилий и ресурсов. Так, на версту дороги требовалось около 15 тысяч кубических метров грунта, и в общей сложности строительство требовало выемки десяти миллионов кубометров земли. Строители забивали камни и бревна в болотистые почвы, взрывали динамитом миллионы кубометров земли и бурили замерзшие горные породы, разрушая их. Грунт часто проседал под свежеуложенной колеей. Около Сороки и Кандалакшского залива на Белом море приливы иногда затапливали насыпи вдоль путей до тех пор, пока инженеры не нашли способа спускать воду[121]. Белое море замерзало зимой и блокировало Архангельский порт, делая северные территории недоступными. Это существенно затрудняло снабжение строительных площадок[122]. Домашний скот и олени, завезенные туда в целях снабжения рабочих едой и транспортом, не выдерживали холода и повышенной влажности и массово погибали[123].

Масштабные заготовки древесины для строительства и производства топлива, а также лесные пожары приводили к серьезным последствиям, связанным с нехваткой источников энергии. Строительное управление железной дороги принимало отчаянные попытки контролировать вырубки и организовать систему охраны от пожаров, однако не могло достичь существенных результатов, которые помогли бы ускорить строительство и ограничить вырубку лесов[124]. Уже к 1918 году в регионе не осталось сухих дров, пригодных в качестве топлива для локомотивов, и поезда работали на импортном угле, завозившемся из Англии[125]. В своем докладе от 4 июля 1916 года британский генерал-майор Альфред Нокс справедливо отмечал, что эти «естественные трудности в ходе строительства» в сочетании с военными приоритетами, когда скорейший ввод железной дороги виделся главной задачей, привели к тому, что дорога функционировала лишь в половину своей мощности[126].

Ил. 3. Рубка деревьев на строительстве Мурманской железной дороги. Фото из источника: Мурманская железная дорога: краткий очерк постройки железной дороги на Мурман с описанием ее района. Пг., 1916.

Сложные отношения с природой стали причиной страданий тысяч людей, строивших Мурманскую железную дорогу. Мемуаристы часто описывали положение строителей в очень мрачных тонах. Британский генерал-майор Чарльз Мейнард любопытствовал в своих воспоминаниях: «Сколько же можно было срубить деревьев и сколько же человек можно было занять на строительстве, если оно длилось шестнадцать месяцев». И сам отвечал: «Вероятно, пол-России было прислано на эти работы, и каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок должны были срубить хотя бы одно дерево в минуту»[127]. В реальности же руководители строительства не смогли рекрутировать достаточное количество рабочих, поскольку два фактора – слабая заселенность территории и потребности армии – серьезно ограничивали возможности вербовки рабочей силы[128].

Хотя у нас нет полных данных о количестве рабочих, начальник Строительного управления Мурманской железной дороги инженер Владимир Горячковский указывал, что по состоянию на январь 1917 года на строительстве дороги было трудоустроено примерно 32 тысячи российских подданных, включая этнических русских, саамов, финнов, бурятов и кавказцев, а также восемь тысяч китайских рабочих[129]. При этом многие рабочие отказывались продолжать свою деятельность после истечения их изначально оговоренного срока работы, длившегося шесть с половиной месяцев[130]. Также один из подрядчиков строительства, британская компания «Паулинг», наняла несколько сотен канадских рабочих. Канадцы жаловались на плохие условия жизни и работы, что еще больше усугубляло трения между «Паулингом» и Строительным управлением дороги и внесло свою лепту в уход всех западных фирм в феврале 1916 года[131]. Активность этих работников является примером гораздо более распространенного недовольства условиями труда на Севере и попыток противостояния с руководством железной дороги. Даже правительство признавало проблемы: «Условия, которые его (переселенца. – Прим. ред.) встречают и будут окружать в течение полугода, не привлекательны; безлюдный край с массой болот, нетронутый густой лес, отсутствие пашен и лугов, среди которых он вырос, вызывают в нем тоску»[132].

Ил. 4. Строительство моста для Мурманской железной дороги. Фото из источника: Мурманская железная дорога: краткий очерк постройки железной дороги на Мурман с описанием ее района. Пг., 1916.

Однако большинство рабочих были военнопленными. Немецкий историк Райнхард Нахтигал пишет, что их положение было одним «из самых страшных в местах содержания пленных в России в годы Первой мировой войны»[133]. С ним согласны Питер Гатрелл и Элон Рачамимов[134]. Согласно подсчетам медсестры Красного Креста Евы Брэндстрём (вероятно, преувеличенным), которая жила в России в течение войны, на строительстве Мурманской дороги погибло 25 тысяч пленников войны. Остальные 45 тысяч работавших там на момент осени 1916 года страдали от цинги, туберкулеза, ревматизма и диареи[135].

Такое ужасное положение людей, вынужденных работать на строительстве, так же как и технические трудности, следует анализировать с учетом природных условий. Тяжелая погода, нехватка еды и крова, а также болезни ухудшали условия жизни рабочих. Темные и морозные зимы в сочетании с прохладным летом и беспощадными комарами приводили к многочисленным трагедиям и истощению рабочих. Скудость продуктов, которые можно было заготавливать в самом регионе, также была причиной неполноценного рациона. Скученность людей в помещениях и отсутствие элементарной гигиены вызывали инфекции и приводили к эпидемиям.

То, что природа оказывала такое негативное влияние на рабочих, было следствием милитаристского подхода к строительству[136]. Политический эколог Пирс Блейки и его коллеги выделили ряд социальных и политических факторов, которые создают условия уязвимости перед биологическими опасностями. Они относят к таким факторам условия жизни в конкретной среде (питание, жилье, водоснабжение, канализация), миграции (особенно вынужденные), а также ограниченность истощенной природы[137]. Все это сыграло роль при строительстве Мурманской дороги, поскольку имперское государство рассматривало этот проект как чрезвычайно важный, но при этом сталкивалось с многочисленными трудностями в его снабжении.

К концу 1915 года ситуация стала настолько удручающей, что архангельский губернатор Сергей Бибиков писал министру путей сообщения Алексею Трепову, что нужно в срочном порядке передислоцировать дорогу и провести ее через Финляндию[138]. Позднее Бибиков подготовил отчет, где описал чудовищные условия, в которых жили военнопленные. Он писал, что большинство бараков не соответствовали санитарным требованиям, подходящим для жестокого северного климата. Не во всех помещениях были стены и полы, окна и кухонное оборудование, что делало их непригодными для проживания зимой. Из-за расположения в глухой болотистой местности в бараках регулярно была грязная вода и насекомые. Из-за нехватки питьевой воды, отсутствия бань и медицинской помощи болезни были обычным явлением среди рабочих. Бибиков пояснял, что плохая одежда рабочих усугубляла проблемы, вызванные холодом и отсутствием гигиены, а скудость продуктов питания – основной едой была ржаная мука – приводила к вспышкам цинги[139].

История строительства Мурманской дороги показывает, что природа чинила препятствия для выполнения проекта и оказывала негативное влияние на человека. В марте 1916 года Морское министерство заключило соглашение со Строительным управлением дороги для постройки военного порта Иоканьга в восточной части Мурманского побережья[140]. Недостаточное снабжение материалами и продуктами питания вызывало недовольство рабочих. Инженер, ответственный за строительство порта, отправлял полные отчаяния телеграммы летом 1916 года, в которых рассказывал, что рабочие спят в мокрой одежде на холоде, не имеют возможности обогревать жилище, заболевают инфекционными болезнями и испытывают нехватку продуктов питания[141]. Пытаясь как-то улучшить ситуацию, он сам покупал для них оленьи шкуры и мясо[142]. В середине октября рабочие Иоканьги устроили забастовку против тяжелых условий труда и жизни. Неоднократно ссылаясь на некомфортные климатические условия – «морозы, туманы и короткие дни», – чиновники согласились на требование рабочих переехать в более благоприятные условия на время долгой зимы[143].

Вынужденные считаться с цингой и тифом, которые были очень распространенными болезнями среди рабочих в 1915 и 1916 годах, царские чиновники и Строительное управление дороги отвечали действиями, сочетающими беспокойство и жестокость. Они пытались организовать поставки продуктов питания, которые, как тогда считалось, помогают в борьбе с цингой, а также эвакуировали заболевших[144]. Верховный начальник санитарной и эвакуационной части принц Александр Ольденбургский настаивал на недопустимости ситуации и подчеркивал, что Строительное управление дороги должно была взять на себя ответственность за санитарное состояние заключенных и рабочих[145]. В соответствии с государственной идеологией рабочих старались селить по этническому и религиозному признаку. В одной публикации обсуждалось, что мусульманские рабочие были перевезены в южную часть дороги в период Рамадана. Проблема заключалась в том, что на Кольском полуострове полярный день длился неделями, лишая постящихся возможности принимать пищу в темное время суток. Руководство строительства хвалилось тем, что, переместив мусульман в Карелию, дало им возможность прерывать пост в тот короткий промежуток времени, когда солнце опускалось за горизонт[146].

Но страдания военнопленных часто вызывали более жестокую реакцию. В начале строительства Правление железной дороги установило фиксированные цены на древесину, керосин и продукты питания и сделало снабжение наемных рабочих, особенно русских, приоритетным. Постоянные вспышки эпидемий привели к пересмотру этого подхода, но существенные ограничения торговли и снабжения сохранились[147]. Более того, Строительное управление с самого начала периода высокой заболеваемости пыталось усилить рабочую дисциплину и ограничить количество случаев ухода с работы в поисках медицинской помощи[148]. В такой ситуации, однако, многие бросали работу; некоторые предпочитали идти на фронт, чем оставаться жить в жестоких северных условиях[149].

Тяжелые условия содержания военнопленных на Мурманской железной дороге летом 1916 года стали причиной дипломатического конфликта. К этому времени международная пресса уже знала о строительстве дороги, и Россия ослабила военную цензуру в этом отношении[150]. В июне 1916 года в качестве конечной точки железной дороги торжественно был заложен новый город Романов-на-Мурмане[151]. Получая все больше информации о страданиях своих подданных, находящихся в плену в России, центральные державы стали угрожать ответными действиями в отношении российских военнопленных. Отвечая на эти угрозы, российское правительство эвакуировало некоторых больных военнопленных, однако при этом завезло огромное количество новых заключенных. К этому времени были готовы участки Петрозаводск – Сорока и Кандалакша – Кола и оставался неоконченным только сложный фрагмент дороги в направлении Сорока – Кандалакша. В ноябре строительство было объявлено завершенным[152].

Такие жестокие условия строительства, препятствия со стороны природного мира, а также многочисленные проблемы со здоровьем рабочих способствовали укоренению милитаристского взгляда на природу. В его рамках природа была врагом военного времени и идея завоевания природы была главной в повестке. Типичными были описания строительства Мурманской дороги в прессе как борьбы с жестокой и первобытной северной природой и непрерывной битвы за базовые условия существования[153]. Следуя такой милитаристской риторике, писатели часто экспрессивно описывали множество способов, которыми природа тормозила строительство. «Это грандиозная война со стихийными силами и препятствиями экономического свойства. Стихийными препятствиями являлись местные условия: суровый климат, сплошная полярная ночь в течение полутора месяцев, краткость летнего строительного периода, ничтожное количество населения, отсутствие жилищ, отсутствие путей сообщения и местных перевозочных средств, отдаленность и разобщенность постройки дороги от сети железных дорог, отсутствие на месте врачебной помощи, болезни вследствие сурового климата и т. п.»[154] Такая риторика воспроизводилась и в других источниках, например в стандартных поздравительных письмах, отправляемых Николаем II в Строительное управление Мурманской дороги после ввода всех железнодорожных участков. Царь указывал, что оно одержало победу над техническими трудностями и суровыми местными условиями[155].

Риторика покорения природы, с одной стороны, показывала мир природы в самых мрачных тонах, а с другой, прославляла героическое преодоление ее жестокости. Накануне Февральской революции один журналист привел длинный список примеров безжалостности природы во время строительства Мурманской железной дороги, обращаясь к работникам как к доблестным и победоносным воинам: «Тяжело было вам работать в зимние морозы, но не легче летом – не столько от жары, сколько от назойливых мошек и комаров». И в конце он подытожил: «Вы победили суровый Север»[156].

Такие представления о природном мире, несомненно, отличались от прежнего энтузиазма, который видел природу как источник богатств и больших возможностей для человека. Решение построить дорогу в Арктике в условиях военного времени воспринималось как военная кампания, а то, что природа оказывала сопротивление, только усиливало эти представления. Именно такой взгляд продолжал доминировать и после ввода дороги в эксплуатацию в период Гражданской войны в России.

ЗОНА ВОЙНЫ

Спустя несколько месяцев после окончания строительства Мурманской железной дороги Россия перестала быть монархией. В течение 1917 года произошли две революции, за которыми последовала Гражданская война, превратившая Кольский полуостров в северный фронт конфликта. Временное правительство, большевики, белогвардейцы, а также британские, американские и французские военные интервенты боролись за установление своей власти на Севере. Одновременно с этим предпринимались отчаянные попытки запустить Мурманскую железную дорогу. Война существенно осложняла переход на непрерывное функционирование железнодорожного транспорта, в том числе из‐за разрушения инфраструктуры. В итоге дорога в целом так и не была введена на полную мощность до окончания Гражданской войны. В эти годы военные разных сторон придерживались милитаристских взглядов на северную природу: постоянное использование труда заключенных, радикальные и хаотичные ответы на возникавшие трудности, недальновидная и разрушительная модель природопользования, взгляд на окружающую среду Севера как на врага. Именно эти практики военного времени объединяли российских революционных либералов и социалистов, оппонентов большевиков внутри страны и иностранные силы, участвовавшие в Гражданской войне в России.

После революции новые руководители страны демонстративно отвергали царское прошлое, в том числе применявшиеся тогда методы строительства Мурманской железной дороги. Царское руководство было заменено неустойчивыми формами управления, сочетавшими власть Временного правительства с выборными Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. На волне революционных потрясений журналисты писали о жестоких формах строительства дороги, и новый министр попытался использовать демократические устремления Февральской революции[157]. В апреле 1917 года власти также переименовали Романов-на-Мурмане в Мурманск, подчеркивая разрыв с наследием династии Романовых[158].

Несмотря на это, Временное правительство продолжало использовать некоторые более ранние практики. Строительное управление железной дороги активно использовало труд военнопленных, и к моменту Октябрьской революции там оставалось около 12 тысяч рабочих из их числа[159]. Похожими оставались способы регулирования цен на продукты питания, решение санитарных проблем, недостаточность медицинской помощи, а также попытка наладить строгую дисциплину среди рабочих и военнопленных[160]. Вдоль дороги продолжалась интенсивная вырубка лесов, массово погибал скот[161]. Чиновники также выражали беспокойство проблемой отходов, которые повсеместно загрязняли вагоны, дорогу, станции и склады вдоль железнодорожных путей и угрожали здоровью пассажиров и рабочих. В сентябре 1917 года вышло постановление начальника дороги, предписывавшее механизировать сбор мусора, установить больше мусорных контейнеров и обязывать рабочих сжигать или закапывать мусор в хранилищах. Также в документе указывалось на то, что в случае, когда потенциально заразный мусор сваливался на пути, следовало организовывать дезинфекцию под контролем медицинского персонала[162].

Реакция Временного правительства на препятствия со стороны природы, так же как и практики царского времени, далеко не всегда учитывала особенности и необходимость более внимательного отношения к северной природе. Когда среди военнопленных заболеваемость цингой в сентябре 1917 года приобрела масштаб эпидемии, власти приняли решение прекратить наступление на природу и отступить[163]. Так, было предписано оставить многие рабочие площадки на зимний период, поскольку «среди условий, препятствующих ведению работ зимой, на первом плане следует поставить тяжелые климатические условия. Начиная с осенних месяцев, по общему отзыву, наступает период ветров, которые даже при сравнительно незначительной температуре достигают крайней резкости и силы, делая всякую работу на открытом воздухе физически невозможной и понижая продуктивность труда до минимума»[164].

Придя к власти в октябре 1917 года, большевики продолжили милитаристскую линию в Строительном управлении железной дороги. К этому времени понятие «советская власть», изначально бывшее обозначением репрезентативного органа власти у разнообразных социалистических течений, теперь стало прочно ассоциироваться с большевиками. Новая власть выполнила обещание заключить мир и выйти из войны в марте 1918 года, и к этому времени вдоль Мурманской железной дороги был основан милицейский участок, а также установлены новые цены на продукты для его сотрудников[165]. На протяжении всего этого времени военнопленные и наемные рабочие продолжали терпеть лишения, такие как нехватка элементарных продуктов и риск эпидемий и масштабного голода[166]. Военнопленные центральных держав оставались на Мурманской дороге как минимум до мая 1918 года, уже после того, как был подписан Брест-Литовский мирный договор, согласно которому в обмен на мир Германии передавались обширные территории на западной границе России[167].

При этом именно выход России из Первой мировой войны стал причиной превращения Мурманской железной дороги в реальную военную зону. После подписания Брест-Литовского договора в марте 1918 года с разрешения большевиков в Мурманске высадились британские пехотинцы. Союзные силы должны были защищать большие склады боеприпасов и железную дорогу в случае вторжения туда войск центральных держав, однако их план также не исключал возможности столкновения с большевиками. Не подчинившись приказам из центра прекратить сотрудничество с союзниками весной 1918 года, Мурманский Совет летом поддержал иностранную интервенцию. В итоге на Мурманский фронт прибыло более десяти тысяч солдат, и фронт приобрел важное геополитическое значение благодаря наличию железной дороги и незамерзающего порта. Антибольшевистские силы взяли под контроль Архангельск в августе 1918 года и в следующем месяце упразднили Мурманский Совет, который был заменен на земство. Выражая все меньшую заинтересованность в участии в Гражданской войне в России, особенно после окончания Первой мировой войны в ноябре 1918 года, иностранные интервенты оставались в этом регионе до осени 1919 года. Силы интервентов включали американские военные подразделения, задача которых заключалась в охране Мурманской дороги[168].

Иностранные военные относились к природе как к чему-то, что нужно было преодолеть и подчинить. В первые годы Гражданской войны союзные державы фактически управляли Кольским полуостровом, сотрудничая сначала с недолговечным социалистическим правительством в Архангельске, которым руководил бывший революционер Николай Чайковский, а затем с лидером Белого движения на Севере генералом Евгением Миллером[169]. Поскольку бóльшая часть Мурманской железной дороги контролировалась врагом, Красная Армия регулярно взрывала мосты на этом стратегическом объекте, постоянно вынуждая интервентов ремонтировать дорогу[170]. Союзники установили свою систему распределения продуктов в Мурманске не только для военных, но и для местных жителей, стремясь обеспечить их лояльность. В странах-интервентах ситуация с продовольствием обстояла лучше, чем в России, и поэтому им удавалось обеспечивать местное население едой, хотя между британским и американским правительствами возникали разногласия[171]. Поставки продуктов за пределы Мурманска были более трудной задачей из‐за природных факторов. Архангельск был заблокирован замерзшими водами, что вызывало беспокойство американского правительства, особенно в отношении женщин, вынужденных проживать в тяжелых климатических условиях[172]. Военные искали возможность использовать Мурманскую железную дорогу для поставок по берегу Белого моря, однако весной многие участки дороги затоплялись и становились непригодными для использования[173].

Такие трудности приводили к тому, что у союзников сформировалось негативное отношение к северной природе. Так, пока дипломаты обсуждали заключение договоров на заготовку древесины и руды под Мурманском, военные часто подчеркивали, насколько недружелюбной была эта территория[174]. Один американский солдат, участвовавший в ремонте Мурманской железной дороги, в письме домой называл этот край «унылым и мрачным», рассказывая шутливо, что единственным развлечением была поездка на поезде до Мурманска, который солдаты прозвали «компания „Северный Полюс“ или „Раз в три недели“»: он идет на Север в одну неделю и «пытается вернуться назад» в следующую[175]. В то же время союзники обращали внимание на то, что северная природа Кольского полуострова могла обеспечить условия для надежной обороны. Так, в брошюре американского военного ведомства, розданной солдатам, отмечалось, что «топографические условия Мурманского региона таковы, что на Севере у противника будет мало шансов захватить железную дорогу»[176].

Белые, занявшие территорию после ухода иностранных армий, фактически боролись с природой в течение нескольких месяцев в конце 1919 и начале 1920 года. Они планировали начать заготовку лесоматериалов в районе озера Имандра и привезти туда лошадей и фураж[177]. Чиновники отчаянно искали способы снабжения региона водой зимой и завоза продовольствия для населения, которое все больше испытывало голод[178]. Работники дороги также пытались справляться с обильными снегопадами и снежными заносами, которые препятствовали нормальному функционированию дороги[179]. В течение этого периода белые были вынуждены заниматься ремонтом уничтоженных мостов к югу от Кандалакши[180]. Белые держали политических заключенных в нечеловеческих условиях в Иоканьге, и несколько сотен из них погибли от болезней и холода[181].

Всего за несколько дней до того, как большевики стали контролировать Кольский полуостров в феврале и марте 1920 года, белый инженер, ответственный за северный участок железной дороги, по имени Павел Маслов, рапортовал о совершенно невыносимых природных условиях там. Главным препятствием для функционирования дороги были обильные снегопады, особенно в связи с тем, что лишь небольшое количество рабочих – больше половины из которых были женщины и подростки – могло быть отправлено для очистки путей. Маслов указывал, что в случае, если метель продлится несколько недель, борьба будет совершенно бессмысленной, даже при наличии техники. Маслов просил выделить ему хотя бы сто военнопленных. Он также писал, что «нормальная работа в северных климатических условиях непрерывно от медленного истощения ослабляется». Такая ситуация приводила к настоящему голоду населения и железнодорожных работников и могла обернуться повальным заболеванием цингой: «Без увеличения нормы питания, что представляет вопрос жизни и смерти, всякие мероприятия по усилению транспорта не дадут желательных результатов»[182].

Большевики столкнулись с похожими проблемами. В годы Гражданской войны они занимали южные участки железной дороги. Остро нуждаясь в поставках топлива в другие районы страны и испытывая нехватку квалифицированных лесозаготовителей и необходимого оборудования, Управление лесозаготовок и торфозаготовок Мурманской железной дороги стремилось эксплуатировать, как они говорили, «неисчерпаемые лесные богатства» вдоль нее[183]. Осенью 1918 года чиновники признали «рациональным» закупить максимальное количество лесоматериалов и запросили «всемерное содействие в деле заготовки топлива для железных дорог, имеющих в настоящий момент весьма важное государственное значение»[184]. Рабочие участков, подконтрольных красным, также страдали от нехватки продовольствия и предметов первой необходимости[185].

После поражения белых на Севере проблема нехватки топлива и еды становилась все более острой, особенно в условиях масштабного голода 1921 года, поразившего новое государство. Большевистские чиновники железной дороги особенно негодовали из‐за отсутствия горючего на Кольском полуострове и писали, что необходимо принять героические меры и в кратчайший срок заготовить дрова[186]. К концу лета 1920 года недоедание обернулось катастрофой: около десяти процентов от пятитысячного населения Мурманска заболели цингой. Медицинский инспектор, который привел эти цифры, обвинял в заболеваемости не только нехватку продуктов питания, но и северную природу. Он подчеркивал, что ни железнодорожные работники, ни медики не должны были жить в тяжелых арктических условиях этого дикого региона больше года[187]. Согласно этому врачу, природа была противником – но теперь, с окончанием войны, можно было не сталкиваться с ней, а избегать ее.

ИНСТРУМЕНТ РАЗВИТИЯ

Окончание военных действий не привело к отступлению с Севера, а, напротив, вернуло идеи о необходимости его развития. Снова стали распространяться взгляды на кольскую природу не как на врага, а как на ресурс, который нужно использовать. Многие выражали технократические представления о колонизации и развитии Мурманского края, существовавшие еще до войны и революции. Это показывает преемственность со взглядами чиновников царского правительства, выступавшими за строительство дороги на Мурманское побережье.

Такой подход, делавший развитие приоритетным, перекликался с задачами новой экономической политики (нэпа) в 1920‐е годы. В марте 1921 года лидеры большевиков разрешили свободную торговлю, чтобы оживить экономику. Нэп был вынужденным отступлением в условиях разорения, отменой многих централизованных мер управления сельским хозяйством и промышленностью периода военного коммунизма (1918–1921 годы). Это было время большей свободы и плюрализма в определении того, чем была советская культура и общество, если сравнивать с более поздним сталинским периодом. Самым важным было то, что нэп позволял экспериментировать с инструментами возрождения экономики, не приводящими к большим потерям.

Теоретически постройка Мурманской железной дороги должна была немедленно обеспечить плодотворную почву для оживления региона. В реальности же бóльшая часть дороги была разрушена военными действиями в годы Гражданской войны. Это ставило вопрос о том, что делать дальше[188]. Некоторые члены центрального правительства лоббировали идею о том, чтобы закрыть дорогу и лишь позднее заняться ее восстановлением. Лидеры недавно основанной Карельской трудовой коммуны – финские коммунисты, надеявшиеся на присоединение Финляндии посредством пролетарской революции, поддерживали ремонт дороги. Однако они выступали против любых схем, которые противоречили региональной автономии или сокращению национального населения Карелии[189]. Правление дороги же выступало не только за ее ремонт, но и за то, чтобы сделать ее основным средством экспансии на Севере страны. Так, редакция «Вестника Мурманской железной дороги» писала в первом номере от 2 января 1923 года, что «путь возрождения Севера лежит на путях Мурманской дороги». Дорога должна была, по их мнению, помочь в колонизации региона и интегрировать его в культурную и экономическую жизнь страны[190].

В конечном итоге чиновники, ответственные за строительство Мурманской железной дороги, сотрудники нового Государственного колонизационного научно-исследовательского института, представители военного и транспортного наркоматов лоббировали план превращения дороги в полноценный инструмент для развития. 25 мая 1923 года, заручившись поддержкой лидера большевиков Владимира Ленина и основателя ЧК Феликса Дзержинского, Совет Труда и Обороны принял постановление, объявлявшее Мурманскую железную дорогу промышленно-транспортным и колонизационным комбинатом. Согласно этому документу, 241 тысяча квадратных километров, бóльшую часть которых составляла территория Кольского полуострова, была передана Правлению Мурманской дороги (см. карту 2)[191]. Сторонники такого решения полагали, что подобное распределение земли заменит государственные субсидии и позволит организовать самофинансирование регионального развития. Они считали, что леса вдоль дороги будут использоваться в качестве источника топлива и строительных материалов для местных нужд и позволят получать прибыль за счет экспорта древесины. Рыбная же промышленность и развитие сельского хозяйства на крайнем Севере позволят накормить его новых жителей.

Сама идея «промышленно-колонизационно-транспортного комбината» открывала новую возможность претворить в жизнь свои технократические цели для бывших чиновников дореволюционного Переселенческого управления. Вощинин и его коллега Иван Ямзин описывали колонизационную деятельность как ускорение «процесса заселения и использования производительных сил недостаточно населенных и экономически недоразвитых территорий значительными массами людей, эмигрирующих из более густонаселенных областей»[192]. Чиркин указывал, что Мурманская железная дорога играла авангардную роль на Кольском Севере и «как орган государственного хозяйства должна стать сложным промышленно-транспортным предприятием, пробуждающим самыми разнообразными способами к экономической жизни прорезываемый ею безлюдный и пустынный край»[193]. Это был призыв к тому, чтобы максимально полно использовать выгоду, которую могла дать природа, но при этом не разграблять ее хищнически. Чиркин обращался к опыту других стран, в частности Канады, имевшей похожий северный климат, и подчеркивал значение, которое имели транснациональные железные дороги для Северной Америки. Так, по его словам, дороги создали американскую нацию, и таким же образом Мурманская железная дорога могла помочь интегрировать Кольский полуостров в Советский Союз[194].

В это время возобновились разговоры об уникальности природы Кольского Севера. Подобно Витте и Энгельгардту Чиркин считал, что, открыв драгоценный ларец, который представляла собой нетронутая природа, можно было «оживить» регион[195]. Другой автор писал, что отважные колонисты должны стать локомотивом для дальнейшей экономической ассимиляции и развития региона[196]. Леса, рыба, реки, олени, минералы и океан должны были служить переселенцам. Начальник Мурманской железной дороги Арон Арнольдов заявлял, что «богатства края многочисленны. Мы имеем здесь массы залежей железных руд, многочисленные месторождения слюды, полевого шпата и кварца, барита, разные строительные материалы. Леса тянутся на протяжении всего района, рыбные промыслы на Мурманском берегу и на Белом море, обширнейшие оленьи пастбища и белый уголь (так он называл реки с гидроэнергетическим потенциалом. – Э. Б.)»[197]. Популяризация научных знаний также способствовала формированию этого манящего образа окружающей среды. Геохимик Александр Ферсман популяризировал экспедиции на Кольский полуостров под своим руководством, в ходе которых были открыты промышленно значимые месторождения полезных ископаемых. Результаты этих экспедиций поколебали все еще распространенные представления о крайнем Севере как о полярной бесплодной пустыне[198]. К концу 1920‐х годов Мурманская железная дорога стала главным инструментом для интеграции окружающей среды Кольского полуострова в советскую экономику. Управленцы железной дороги создали ряд предприятий – Желлес, Желрыба, Желстрой и Желсиликат, которые отвечали за заготовку и переработку древесины, рыболовство, строительство и кирпичное производство[199]. Доходы от лесозаготовок и инвестиции частных и региональных предприятий позволили быстро отремонтировать и ввести дорогу в строй[200]. Объемы древесины, заготавливаемой Желлесом, выросли с 720 тысяч кубометров в 1924 году до 1 460 000 кубометров в 1928–1929 годах[201]. Большая часть высококачественного лесоматериала привозилась из Карелии, а кольская древесина в основном использовалась в качестве топливного сырья. В 1924 году Правление железной дороги также взяло под свое руководство Мурманский порт и расширило промысел рыбы[202]. В период 1923–1929 годов Желрыба заготовила 16 483 тонны рыбы[203]. Наконец, Правление дороги искало новые способы использования болотистых и тундровых земель Кольского полуострова[204]. В них входило создание сети гидроэлектростанций, модернизация оленеводства, а также обследование месторождений минералов[205]. К этим практикам также относилась деятельность по мелиорации земель, восстановление лесов и подготовка участков для последующего индивидуального строительства[206].

Если экономическая деятельность Мурманской дороги была успешной, то заселение территории оставалось большой проблемой. Чиновники предлагали возможности трудоустройства и земли для переселенцев, однако уговорить людей приехать и остаться оказалось непросто. В первые годы только несколько сотен человек поселилось на Кольском полуострове вдоль дороги, но многие из них вскоре уехали. Больше людей приезжало в Карелию, но даже там не хватало рабочих на лесозаготовительных операциях. Поэтому в течение 1920‐х годов там активно использовался труд тысяч сезонных рабочих, а в конце десятилетия власти снова стали привлекать заключенных[207]. Разочаровавшись в столь малых достижениях в развитии региона, Арнольдов писал в 1925 году, что «переселение как таковое получает не доминирующее, а служебное значение – оно есть средство, а не цель, оно является только одним из элементов колонизационного процесса». Главной целью была «организация всякого рода предприятий по промышленному использованию природных ресурсов колонизуемого края»[208]. Это подтверждало, что служащие Мурманской железной дороги оставались заинтересованными прежде всего в промышленном развитии Кольского полуострова.

Чиновникам удалось добиться более серьезных успехов в заселении региона к концу десятилетия. Чиркин с гордостью констатировал, что население Мурманска возросло с 14 500 человек в 1923 году до 23 000 человек в 1929 году[209]. Однако эти результаты не смогли помешать тому, что советская модель развития Севера уверенно менялась, и вместо ассимиляции природы ее покорение снова стало главной линией. В течение 1930 года Мурманская железная дорога перестала заниматься вопросом заселения региона и к сентябрю потеряла свой статус «промышленно-колонизационно-транспортного комбината»[210]. Само слово «колонизация», хоть и критиковавшееся, но в целом общепринятое в 1920‐е годы, стало все более маргинальным в советском дискурсе первой пятилетки (1928–1932 годы)[211]. В декабре 1929 года член Политбюро Михаил Томский наставлял Василия Кондрикова, одного из самых главных деятелей в промышленном развитии Кольского полуострова, что понятие «колонизация» должно быть отброшено[212]. Практика регионального развития, пришедшая на смену колонизации, была еще более военизированной и не менее имперской по форме.

ВОЕНИЗИРОВАННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В СТАЛИНСКУЮ ЭПОХУ

Форсированная индустриализация эпохи высокого сталинизма стала водоразделом в российской истории. С помощью жестких методов за короткий срок страна превратилась из аграрной в промышленно развитую. Историки не раз обращались к различным аспектам истории сталинизма, в том числе к вопросу о том, какое влияние военный период оказал на последующее развитие режима. Многие ученые подчеркивают, что война была для большевиков важным образовательным опытом, заложив основу многих практик сталинского правления, таких как милитаризованность политической культуры, централизация власти, шпионаж и применение методов террора и насилия[213]. Экономические практики взаимодействия с северной природой в сталинский период также имели корни в войнах Первой мировой и Гражданской. Сталинизм соединил исторические милитаристские и мирные формы взаимодействия с окружающей средой. Так, экологические аспекты железнодорожных проектов 1928–1953 годов скорее напоминали именно строительство Мурманской железной дороги в царское время, нежели практики эпохи нэпа.

Железнодорожное строительство на Кольском полуострове в годы правления Сталина имело много общих черт с военным временем[214]. Главной задачей была форсированная индустриализация, для чего часто применялись экстраординарные методы организации поставок материалов и продовольствия и привлечения рабочей силы. При этом они допускали разрушительное отношение к природе, понятное только в контексте военного времени. При строительстве новых железных дорог сталинское руководство прибегало к использованию труда заключенных, истоки которого можно видеть еще в строительстве Транссибирской магистрали в начале XX века. Этот труд стал широко распространенной практикой в годы Первой мировой войны. Источниками подневольной рабочей силы при Сталине были ГУЛАГ, спецпереселенцы из числа раскулаченных крестьян и военнопленные. Похожими были проблемы со снабжением рабочих продуктами и их незащищенностью в тяжелых северных условиях в целом. Сложные и военизированные отношения с кольской природой снова провоцировали рост агрессивных настроений по отношению к ней. Как следствие, периодические издания и другие источники 1930‐х годов изобиловали описаниями индустриализации как «борьбы», «покорения» и «победы»[215].

Первоначально советское руководство планировало расширение железнодорожного строительства в регионе через развитие предприятий по добыче и обогащению фосфорсодержащих минералов на базе созданного треста «Апатит», расположенного в новом городе Хибиногорске в Хибинах. Одновременно с принятием этого решения в сентябре 1929 года плановики решили организовать строительство железнодорожных путей для соединения Мурманской дороги с новыми промышленными предприятиями. Постройку дополнительной ветки планировалось завершить к августу 1930 года за счет труда заключенных Соловецкого лагеря[216]. К концу 1930 года на строительстве работало около 2000 заключенных, и с приходом крепких морозов стало понятно, что этот проект, как и многие другие в районе Хибин в эти годы, не будет окончен в срок[217]. Как и до революции, из‐за тяжелых климатических условий и отсутствия гигиены рабочие массово заболевали тифом, туберкулезом и цингой. В 1930‐е годы сама Мурманская железная дорога также требовала ремонта отдельных участков, на которые привлекали подневольных рабочих. Раскулаченные крестьяне строили гидроэлектростанцию «Нива-2», позволившую электрифицировать Мурманскую дорогу[218]. В 1935 году Хибиногорску и Мурманской железной дороге было присвоено имя Сергея Кирова, убитого годом ранее.

Во второй половине десятилетия был достроен еще один участок дороги для обеспечения доступа к новому центру производства никеля – Мончегорску. В августе 1935 года новый комбинат «Североникель» заключил договор с 14‐м отделением Беломорско-Балтийского канала (ББК) о строительстве новой линии от никелевого производства к железнодорожной станции Оленья к северу от озера Имандра[219]. Плановики надеялись завершить строительство к ноябрю 1935 года, однако работы затянулись до лета 1936 года[220]. Несколько тысяч заключенных, занятых на строительстве дороги в 1935–1936 годах, испытывали катастрофическую нехватку поставок продуктов питания, привозившихся из Колы, и оборудования; большой проблемой была нехватка жилья. 14‐е отделение ББК выделило военные палатки для размещения рабочих, которые сидели и лежали прямо на снегу. Один заключенный описывал: «В них было грязно, как на скотном дворе, и часто не было горячей воды»[221]. Холодный климат, антисанитарные условия и неполноценное питание привели к тому, что почти десять процентов рабочих погибли[222].

Отношения строителей и природы во время возведения дороги Мончегорск – Оленья также можно охарактеризовать как милитаристские. Леса в окрестностях строительства быстро вырубались на стройматериалы, топливо и шпалы. Рабочие также использовали песок для возведения насыпей вдоль дороги[223]. Такой подход наносил ущерб природе и при этом не способствовал качественной постройке железной дороги. Нехватка материалов, в частности шпал, в сочетании со спешным строительством привели к тому, что весенние оттепели довольно быстро разрушили дорогу[224]. Обеспокоенный такой ситуацией, Кондриков, теперь возглавлявший «Североникель», писал, как природа реагировала на поспешное строительство: «С железнодорожной веткой положение очень тяжелое: снег весь сошел и, воочию, вскрылась возмутительная работа 14‐го отд. по ветке. По существу, ветки нет, так как почти на всем протяжении она проходит по нулевым отметкам и по болотам»[225]. Два актора – время и заключенные – были вынуждены участвовать в покорении Севера, игнорируя методы, которые могли бы быть менее затратными с экономической точки зрения. В итоге, хотя лагерное руководство объявило об окончании строительства железной дороги, рабочие «Североникеля» были вынуждены ремонтировать ее в течение всего лета 1936 года[226].

Милитаризация местной экономики в годы, предшествовавшие Второй мировой войне, и в период послевоенного восстановления осуществлялась в рамках все той же модели. С началом Зимней войны между Советским Союзом и Финляндией в конце 1939 года интенсивность использования труда заключенных ГУЛАГа на ремонтных и строительных работах возросла, и такой труд оставался нормой в 1940‐е и в начале 1950‐х годов[227]. Заключенные работали на дороге от Ёны до будущего центра горнодобывающей промышленности Ковдора в 1940 году, вырубив все леса в этом районе[228]. Кроме того, военнопленные и после Второй мировой войны помогли завершить ряд проектов, в том числе ремонт железных дорог и развитие Печенгского района[229]. В начале 1950‐х годов была сделана попытка проложить линию, соединяющую никелевые месторождения и главную магистраль Мурманской дороги. Но, как и раньше, каменистый и болотистый ландшафт и переменчивые погодные условия мешали строительству. В итоге дорога от Ковдора до Пинозера, соединившая Печенгский район и Кольский полуостров, была открыта только через несколько лет после смерти Сталина в 1953 году[230].

Вместе с концом сталинизма произошло изменение промышленных практик: ушли в прошлое имперские форсированные методы, широко использовавшиеся в годы Первой мировой войны и возрожденные в 1930‐е годы. Региональные руководители с середины 1950‐х годов выбрали ассимилирующую модель. В частности, они запустили новые проекты строительства дорог для соединения новых добывающих предприятий, включая Ревду у Ловозера, и главной железной дороги (официально переименованной в Октябрьскую железную дорогу после 1959 года). В 1980‐е годы была построена железная дорога Кировск – Апатиты, а также автомобильная трасса от Мурманска до Ленинграда. Эти проекты служили интеграции природных ресурсов региона, способствуя развитию нового типа отношений природы, власти и общества.

Глава 3

СТАЛИНИЗМ КАК ЭКОСИСТЕМА

Один из основоположников советской науки геохимик Александр Ферсман часто рассуждал о промышленной экспансии страны. Особую гордость у него вызывали его собственные усилия в освоении Севера. Для него добыча фосфатов в Хибинских горах на Кольском полуострове была убедительным примером того, чего можно было достигнуть при социализме. Ближе к концу первой пятилетки (1928–1932), в 1932 году Ферсман хвастался как одним из достижений основанием нового города Хибиногорска (позднее Кировска) и треста «Апатит»: «За истекший год мне пришлось непосредственно на месте познакомиться с четырьмя гигантами нашей индустрии: Магнитогорском, Кузнецкстроем, Ангарстроем и Хибинами. Передо мною прошли картины грандиозных успехов социалистической стройки и социалистического плана, но ни один из гигантов металлургии и энергетики не может сравниться с Хибинами по сложности постановки самой проблемы и по грандиозным трудностям новизны небывалых полярных масштабов проводимой работы»[231]. Благодаря массовой мобилизации материальных и трудовых ресурсов Советскому Союзу даже удалось донести до этой арктической периферии указание Сталина о построении социализма «в отдельно взятой стране». Для Ферсмана ничто так полно не воплощало вновь обретенные возможности советской власти, чем это промышленное преобразование окружающей среды Кольского полуострова.

В конце 1920‐х годов советское руководство приняло решение радикально ускорить промышленное развитие в масштабе всей страны. Стремление экономически догнать Запад, повысить обороноспособность страны после военных опасений в 1927 году и возвращение революционных обещаний большевиков уже в сталинском обличье помогли подтолкнуть эту общую кампанию. Составители государственного плана, в частности, выбрали разработку месторождений Хибинских гор специально для того, чтобы создать новый отечественный центр производства химических удобрений. Вместе с этим они хотели продемонстрировать, что Советский Союз был способен создавать целые промышленные города «с нуля» в местах, которые были к этому совершенно не приспособлены. За годы первого пятилетнего плана благодаря развитию Хибин Кольский полуостров встал на путь к тому, чтобы стать одним из самых застроенных и густонаселенных частей глобальной Арктики. Тысячи людей приехали на этот некогда пустынный горный кряж, чтобы помочь добывать и обогащать богатые фосфором минералы – апатиты. Созданная там промышленность послужила основой для быстрого подъема регионального горнодобывающего сектора в течение последующих десятилетий.

Промышленный подъем советской Арктики в 1930‐е годы непосредственно зависел от представлений и установок, существовавших ранее, а также от физико-географических особенностей этого региона. Хибины виделись как перспективное место для строительства нового города горнодобывающей промышленности благодаря наличию месторождений апатитов, недавно открытых Ферсманом, и близости к Мурманской железной дороге. Такое сочетание геологического и географического факторов резонировало с давно сформулированными представлениями о необходимости оживить Север, основываясь на возможностях, которые предоставляла природа. Однако недружелюбная окружающая среда Хибин серьезно осложняла эти смелые планы. И государственные руководители снова выражали желание взаимодействовать с миром природы в духе милитаризма.

Однако строительство «социалистического» поселения на полярном Севере не было по своему смыслу простым повторением железнодорожного проекта. Оно также включало в себя попытку установить особые отношения с природой. Действительно, как я утверждаю, индустриализация Хибинских гор включала в себя усилия переделать экосистему в сталинистскую.

Заимствованный из экологии термин «экосистема» обозначает сеть взаимодействий между людьми, растениями, животными, климатом, геологическими процессами, географическими характеристиками и неодушевленной материей. Все существа и силы в природной системе действуют, влияют и изменяют друг друга в рамках экосистемы. Элементы природы, таким образом, являются потенциальными действующими лицами (акторами) истории, хотя и не обладают способностью иметь сознательные цели. Сосредотачивая внимание на совокупности всех элементов природного мира, я буду рассматривать вопросы, выходящие за рамки загрязнения, экологического управления, охраны природы. Так, я буду исследовать проблемы здоровья и условий жизни людей, динамику населения, сезонные колебания климата, свойства добываемых материалов, местную флору и фауну. В самом деле, практически каждая грань промышленного строительства и урбанизации Хибин приводила к новым формам взаимодействий с окружающей средой. Идеи, лежащие в основе того, чтобы сделать Арктику социалистической, отношение к людям, вынужденным работать там, и усилия по освоению тундры в экономических целях опирались на пересмотренные принципы экологии.

Но какой именно тип экосистемы советское руководство хотело создать на Кольском Севере? Она должна была объединить открытое превосходство над природой с беспрецедентным уровнем социалистической гармонии. Промышленники смешивали холизм и доминирование как в своей риторике, так и в своих усилиях принести сталинизм в Хибины. Напряжение между этими противоречащими друг другу повестками помогает объяснить экологические контуры индустриализации в начале 1930‐х годов, включая некоторые из ее катастрофических результатов. Надежда на гармонию с природным окружением вдохновила решение построить большой город в Хибинских горах и оформила планы поселения. Она была видна в дискуссиях о том, как полярная природа будет улучшаться благодаря деятельности человека, а также в схемах ограничения промышленного загрязнения, влияющего на жителей. Кроме освоения северной природы в экономических целях усилия государства по установлению гармонии были направлены на создание улучшенной и более пригодной для жизни среды. Напротив, господство над природой означало ее отделение и независимость деятельности людей от нечеловеческого мира. Отчасти советские руководители пытались достигнуть этой независимости, обновив старые практики военизированного завоевания природы. Такая непримиримая позиция по отношению к природе прямо подрывала уверенные надежды на новый тип индустриальной цивилизации, которая будет гармонировать с окружающей средой Арктики. Вместо этого выбор в пользу милитаристского доминирования в мирное время привел к знакомым проблемам. Спецпереселенцы из числа крестьян заболевали в непригодных для жизни условиях, водоемы страдали от незапланированных токсичных сбросов, а беспорядки сводили на нет многочисленные специальные усилия по мобилизации местных ресурсов.

Когда Максим Горький посетил Хибинские горы в июне 1929 года, он жаловался на картину «довременного хаоса, какую дает этот своеобразно красивый и суровый край». Никакие другие горы не дают такой картины: «Природа хотела что-то сделать, но только засеяла огромное пространство земли камнями»[232]. Такая риторика должна быть знакома экологическим историкам Советского Союза, которые очень часто подчеркивали враждебное отношение Горького к природе[233]. Однако Горький настаивал на том, что «разумная деятельность людей» может оказаться взаимовыгодной, служащей интересам человека и помогающей полярной природе реализовать ее потенциал[234]. Эта отчасти шизофреническая амальгама покорения и холизма в целом отражает сталинистское отношение к природе. Ее наличие также указывает на необходимость внести две важные коррективы в понимание советской экологической истории.

Во-первых, часто отмечаемый антагонизм по отношению к миру природы в сталинский период был лишь частью истории. Ряд историков считает, что прометеевская антипатия к природе определила советский подход к окружающей среде и даже явилась первопричиной последующих масштабных экологических проблем[235]. Но и более холистическая установка повлияла не в меньшей степени на то, что советские руководители попробовали осуществить в Хибинах[236]. Я не имею здесь в виду то, что сталинская индустриализация была более дружественной по отношению к природе, чем обычно считается, но предлагаю обратить более пристальное внимание на многообразные и противоречивые элементы отношений между экономической системой и природным миром. Во-вторых, внешне незаметные черты капитализма, скрытые в советском социализме, были менее важны для взаимодействий с окружающей средой, чем это можно было бы предположить, исходя из исследований «сталинизма как цивилизации»[237]. Совокупная склонность к поглощению и гармонизации определяла сталинистские экосистемы больше, чем ослабленные права собственности и нарушенные рынки. Во многом экологические последствия масштабных преобразований в Хибинах напоминали результаты гигантских индустриальных проектов повсюду в мире. Однако сталинистскую природу лучше всего характеризует именно такой дуализм, нежели представление о том, что она ни в коем случае не была источником капиталистических товаров[238].

В ПОИСКАХ МИНЕРАЛОВ

Под массивным, но хорошо очерченным географически горным районом на российском северо-западе оказался погребен «камень плодородия». Он находился там миллионы лет, но никто не знал о его ценности. Геологи, исследовавшие Хибинские горы в 1920‐е годы, обнаружили там крупнейшие месторождения апатитов, объясняя их важнейшее значение для производства удобрений. Их научная работа основывалась на международном опыте геологических исследований и все более четко сформулированном представлении о том, что химикаты могли быть использованы в сельском хозяйстве. Менее чем через десятилетие эти исследователи помогли превратить Хибины из малоизвестного горного массива, где не было постоянных поселений, в грандиозный промышленный объект социализма. Представления этих ученых были результатом их исследований в геологических экспедициях, а не кабинетных калькуляций. Именно эти экспедиции положили начало трансформациям окружающей среды в регионе.

Естественные процессы сформировали Хибинские горы и их окружающую среду задолго до вмешательства человека. Триста миллионов лет назад вулканическая магма из недр Земли начала медленно просачиваться в породы, образовавшие Фенноскандинавский щит. Застынув, магма превратилась в большой массив нефелино-сиенитовых пород. Позднее геологические процессы способствовали формированию внутри нефелиновой руды апатитов. В течение последних шестидесяти пяти с половиной миллионов лет движение тектонических плит вытолкнуло наружу эти подземные массы. Они стали горным массивом, простирающимся на более чем километровой высоте над уровнем моря и занимающим площадь около 1327 квадратных километров[239]. С этих пор Хибинские горы стали единым целым с окружающей их средой. В центре южной части массива расположилась долина с двумя маленькими озерами – Большой Вудъявр и Малый Вудъявр. Из озера Большой Вудъявр в озеро Имандру на западном конце Хибин вытекает река Белая. Над озерами Вудъявр возвышаются несколько горных массивов, богатых апатитами: Расвумчорр, Кукисвумчорр и Юкспор. Доиндустриальные экосистемы региона представляли собой болотистые таежные леса, в основном сосновые в низинах, и альпийскую тундру на горных участках, где росли лишь мхи и лишайники. Некоторые крупные животные, такие как волки, росомахи, песцы и северные олени, жили на суше, и разнообразные виды обитали в горных реках и озерах[240].

Горы были впервые «открыты» в позднеимперский период. Саамы, проживавшие неподалеку, давно поняли, какие возможности и угрозы заключают в себе Хибины. Они старались избегать крутых и опасных склонов зимой, но периодически заходили в горы для охоты или выпаса оленьих стад в летнее время[241]. С конца XIX века отдельные иностранные ученые путешествовали в Хибины, где пытались изучать их минеральный состав научными методами. Образцы горных пород, собранные французским ученым и путешественником Шарлем Рабо в середине 1880‐х годов, впервые показали наличие там апатитов. Спустя несколько лет шведский геолог Вильгельм Рамсей предположил примерную дату образования Хибин и описал процесс кристаллизации нефелино-сиенитовых пород. Несмотря на эти исследования, минеральные ресурсы региона оставались все еще плохо изученными к концу столетия, до того как туда были организованы более масштабные геологические экспедиции[242].

Карта 3. Хибинские горы. Источник: Bruno A. Industrial Life in a Limiting Landscape: An Environmental Interpretation of Stalinist Social Conditions in the Far North // International Review of Social History. 2010. V. 55. № 18. Изготовитель карты: www.cartographicstudio.eu.

В это же время ученые и промышленники в других странах искали способы производства искусственных удобрений из пород, богатых фосфором. Это повышало экономическую ценность Хибинских гор. Улучшить свойства почв пытались за счет питательных веществ и удобрений. В середине XIX века гуано, поставлявшееся из Латинской Америки, стало одним из важнейших и широко использовавшихся удобрений. В этот же период европейские почвоведы-химики выяснили, как можно использовать серную кислоту для производства концентрированных фосфатов из руды. Апатиты (фосфаты кальция с добавочными ионами фтора, гидроксида водорода или хлора) были идеальным исходным материалом для получения суперфосфатных удобрений, которые продавали на международном рынке компании от Северной Америки до Марокко. Суперфосфаты были основными удобрениями, производимыми химической промышленностью во всем мире, до того как после Второй мировой войны стали распространены технологии, основанные на фиксации азота[243].

Несмотря на наличие общих знаний о геологии хребта и возможностях использования апатитовой руды, к началу революционной весны 1917 года даже сторонники оживления Кольского полуострова оставались в неведении о полезных ископаемых Хибин. В обзоре минеральных ресурсов Севера того времени о наличии там апатитовой руды не упоминается[244]. Хотя путешественники часто надеялись выявить экономическую ценность этого края, они все же по-разному смотрели на пустынный ландшафт Хибин. Писатель Михаил Пришвин, например, считал, что девственная северная природа имела особую ценность. Называя Север «краем непуганых птиц», он подчеркивал уникальность природы, не тронутой человеческой деятельностью[245]. Начитавшийся Пришвина еще в подростковом возрасте Гавриил Рихтер, будущий географ Кольского полуострова, вспоминал, как во время поездки в Хибины в 1914 году его глубоко поразила «удивительная красота и своеобразие в то время не тронутой природы»[246].

Такое трепетное отношение к девственной природе резко контрастировало с тем, как позднее советские комментаторы описывали те Хибины, которые существовали в позднеимперскую эпоху. Продвигая идею о том, что неиспользуемая природа лишена смысла, местная пресса 1930‐х годов изменила значение фразы про «край непуганых птиц», превратив ее в пренебрежительную отсылку к состоянию доиндустриального Севера и назвав эту территорию «пустым местом на карте»[247]. Другие настаивали на признании «отсталости» таких неразвитых территорий, усматривая вину царского правительства в том, что эти территории оказались изолированными от европейской модерности. Некоторые руководители промышленности воспроизводили ориенталистские стереотипы, такие как: «Кольский полуостров (Мурманский округ) в старое время был одной из самых заброшенных и отсталых окраин России. Дикий консерватизм, неповоротливость и азиатские темпы царского правительства оставили нетронутым и неисследованным этот огромный край»[248]. Многие из живших в последние годы существования монархии разделяли это критическое отношение.

Ученые, которые еще до революции считали, что Хибины были недостаточно хорошо изучены, ухватились за возможность их исследования сразу после того, как большевики отвоевали Кольский полуостров у белых. В мае 1920 года исполком Петроградского совета организовал специальную комиссию из числа членов Академии наук для обследования состояния Мурманской железной дороги после войны. Александр Ферсман, побывавший в Хибинах в составе этой комиссии, с восхищением писал о запасах минералов в Хибинских горах. Вскоре после возвращения он организовал полное геологическое обследование массива. Несмотря на то что Ферсман с самого начала достаточно двойственно относился к большевикам, он, как и его знаменитый научный руководитель и коллега Владимир Иванович Вернадский, давно хотел использовать свой опыт для оказания помощи государству[249]. Движимый научным любопытством и чувством патриотического долга, Ферсман посвятил себя исследованию минеральных ресурсов, которые могли стать важной основой для индустриализации.

Команда, состоящая из профессоров и студентов, включая нескольких молодых женщин, которые учились у Ферсмана в Петрограде, присоединились к этим геологическим экспедициям в начале 1920‐х годов. Во время трех поездок 1920, 1921 и 1922 годов они проделали путь в 1450 километров, провели 106 дней в Хибинских горах и собрали около трех тонн образцов. Исследователи воспринимали свой опыт в горах как испытание и угрозу со стороны незнакомого ландшафта, требовавшего осторожности. Не имея возможности перевозить большие объемы провизии в короткое летнее время, участники экспедиций прибегали к помощи местных работников железной дороги и саамских семей, снабжавших их провизией и дававших важные советы. Поднимаясь высоко в горы, ученые разбивались на пары и менялись каждые несколько дней. Условия окружающей среды одновременно создавали как препятствия, так и возможности для их работы. Полярный день позволял им работать дольше, но при этом часто способствовал нарушениям сна. В теплое время они могли уходить от базы на несколько дней без палаток, однако сильные ветра и дожди в холодное время года мешали исследованиям. Летом на низких высотах геологи страдали от комаров, а плоский характер Хибинских плато способствовал тому, что они теряли представление о своем местонахождении[250].

Некоторые писали о проблемах, с которыми им пришлось столкнуться. Подчеркивая то, как много усилий им пришлось прикладывать в недружелюбных и трудных условиях Хибин, геологи рассказывали истории, которые впоследствии становились частью нарратива о героических первопроходцах Севера. Ученый-минеролог Александр Лабунцов описывал, как его группа стоически пережидала «хибинскую погоду», находясь в палатке во время летнего ливня[251]. Находясь в полевых условиях, другой исследователь написал следующие строки в стихотворении о Хибинах: «Пейзаж уныл. Суровая природа / для севера дала лишь серые тона: / Горелый лес, валун, печальные болота, / Тоскливый дождь и тусклая луна»[252]. В то время «суровый» характер природы, казалось, просто вызывал у автора депрессию, но позже эти же черты станут свидетельством отсутствия значимости этой местности до начала ее промышленного развития.

Время, проведенное в горах в начале 1920‐х годов, дало возможность геологам подтвердить, что горы Кукисвумчорр и Юкспор содержат большие залежи апатитовой руды. Хотя количество минерала оставалось загадкой, Ферсман быстро понял его потенциальную полезность в качестве источника фосфорной кислоты. В дальнейшем исследование сфокусировалось на оценивании объемов месторождений апатита. Через несколько лет были открыты залежи минералов в горе Расвумчорр, увеличившие оценки запасов апатитов в Хибинах до 18 миллионов тонн[253]. Это убедило Лабунцова в том, что «хибинский апатит» мог стать «новым фактором колонизации и возрождения Мурманского края»[254].

Затянувшаяся неопределенность в отношении промышленного значения месторождений закончилась после убедительных исследований экспедиции 1928 года. К этому времени ученые подсчитали, что горы содержали как минимум 90 миллионов тонн апатитовой руды. Одновременно с этим научно-исследовательские институты, такие как Научный институт по удобрениям (НИУ) и Институт механической обработки полезных ископаемых (Механобр), пришли к выводу о том, что руда могла быть обогащена до уровня выше 36% концентрации фосфорного пентоксида, активного вещества в суперфосфатных удобрениях[255]. Так наука подготовила горы к сталинистскому натиску.

ДВИЖЕНИЕ ВШИРЬ

Вдали от Хибин события развивались стремительно. Сочетание политических, экономических, военных и социальных проблем убедило руководство в Москве отказаться от новой экономической политики 1920‐х годов. Сталин предпринял последние шаги по укреплению своего неоспариваемого положения диктатора и начал революционный Великий перелом, чтобы поспешно принести социализм в СССР. Эта хаотичная и зачастую жестокая программа включала в себя коллективизацию сельского хозяйства, форсированную индустриализацию, стремительную урбанизацию и мобилизацию сельского и городского населения, а также создание командной экономики с определенной претензией на централизованное планирование. Это вдохновило культурный подъем, в ходе которого писатели и художники стремились представить эти реформы как решительный отход от угнетения и ограничений, которые накладывал мир природы. Один хибинский автор, восхваляя эпоху Великого перелома, писал «о гигантском росте культуры в доселе необитаемом районе» и рисовал величественную картину «создания нового человека, который в борьбе с природой сам превращается в активного строителя бесклассового социалистического общества»[256]. Крупные новые промышленные центры, в том числе в Хибинах, были микрокосмом, показывающим, как сталинизм изменил отношения с природой.

Экономические расчеты о выгодах инвестирования в сельское хозяйство, сокращение импорта фосфатов из Марокко и возможности экспорта химических удобрений по отдельности не стали бы причиной принятия решения об увеличении масштабов хозяйственной деятельности на Крайнем Севере[257]. Вначале, прежде чем резко увеличить масштабы проекта, руководители обдумывали проекты для мелкомасштабной добычи в Хибинах. Ограниченная добыча апатита сделала бы масштабы советской индустриализации Арктики более сопоставимыми с тем, что происходило в Северной Америке. Историк Лиза Пайпер показала, как развивались практики добычи минералов в субарктической части Канады в это время, а Эндрю Стуль описал особенности изучения и эксплуатации американской и канадской Арктики. Советское государство действовало в 1930‐е годы более амбициозно, стремясь создать свой, социалистический «Новый Север»[258]. Это происходило в условиях ускоренного развития страны, когда ажиотаж вокруг выполнения первого пятилетнего плана в более короткие сроки, а также особые материальные и географические характеристики Хибинских гор соблазняли промышленников на расширение производства. Некоторые руководители также считали, что только крупные проекты позволят преодолеть природные ограничения и тем самым сделать Арктику советской.

Выяснив вопрос о размере запасов апатитов в Хибинах, советские власти хотели знать больше о характере местной природы. Эксперты исследовали возможности производства продуктов в местных условиях, резкие смены сезонов, насекомых тундры, а также метеорологические изменения. В 1920‐е годы была основана Хибинская опытная сельскохозяйственная станция, деятельность которой позволила пересмотреть прежнее представление о том, что сельское хозяйство на Севере невозможно. Работники станции ежегодно выращивали различные культуры, использовали органические и химические удобрения и постепенно расширяли посевные территории за счет осушения болот и вырубки лесов. Эти попытки не были особенно успешными, тем не менее там выращивали картофель, зерновые, капусту, бобы и другие овощи[259]. Местные руководители также интересовались тем, как влияли на человека местные условия, когда зимой солнце не поднималось над горизонтом несколько недель, а летом было круглосуточно светло в течение полутора месяцев. Лишь к середине 1930‐х годов местный инспектор по здравоохранению отказался от теории о том, что полярная ночь вызывает депрессию, а полярный день – бессонницу. Он заявил, что полярные условия не причиняют вред человеку, и считал жалобы на сложности жизни на Севере частью адаптационного процесса[260].

Академия наук и промышленники дополнительно поддержали в 1930 году исследования хибинских комаров. Руководитель этих исследований Владимир Фридолин писал, что насекомые были одним из самых больших препятствий для колонизации края, и заявлял о случаях смертей лошадей и детей из‐за больших потерь крови[261]. Комары в этих местах были действительно опасными, поскольку их короткий цикл жизни в Арктике заставлял их быстро и агрессивно искать возможность питаться. Проект Фридолина позволил детально изучить среду обитания комаров в Хибинах, выявить связь между насекомыми, их хищниками и добычей, а также обнаружить простейших, вызывающих малярию. Один экологически настроенный исследователь выступал против популярной в то время идеи о том, что иссушение болот позволяет бороться с комарами. Он показал, что иссушение некоторых торфяников и болот может изменить гидрологию местности и привести к появлению новых влажных зон. В некоторых случаях дренаж болот мог уничтожить личинки стрекоз, одного из главных хищников в этой местности, тем самым увеличивая популяцию комаров. Однако основным выводом этого исследования было то, что хибинские комары не являются переносчиками малярии. Так холод смягчил угрозу распространения заболевания[262].

Сложности горного климата и топографии также требовали дополнительной информации. Хотя атмосферные фронты и океанические течения помогали поддерживать относительно мягкую для этой широты температуру, зимы в Хибинах были все же суровее, чем на остальной части Кольского полуострова. Было холоднее, ветренее и больше снега в горах, особенно по мере увеличения высоты над уровнем моря. По сравнению с остальной частью полуострова период постоянного снежного покрова длился в среднем на сорок дней больше – в общей сложности 220 дней в году, – и хребет получал вдвое-втрое больше осадков с частыми метелями[263]. Эти снежные условия в сочетании с крутыми склонами гор способствовали тому, что регион оказался подвержен сходу лавин и селевых потоков. В дополнение к более описательным свидетельствам и периодическим наблюдениям с началом промышленной деятельности метеорологическая станция в горах начала систематически регистрировать ветер, температуру и осадки[264].

Поначалу руководители выражали особое беспокойство по поводу местных природных условий. В раннем варианте первого пятилетнего плана развития химической промышленности, принятом в декабре 1928 года, была указана горная добыча в Хибинах, но в то же время в нем рекомендовалось строительство обогатительного предприятия в Ленинграде, а не в самом месте добычи[265]. Специалисты, которые планировали строительство, также предлагали использовать реку Белую в качестве источника электрической энергии и организовать сообщение между местом добычи и главной железной дорогой. Возможно, они также предполагали, что на предприятие будут поступать рабочие с Мурманской железной дороги, а также рассчитывали на продолжавшиеся сезонные наборы рабочей силы[266]. Даже несмотря на активность недавно созданной Апатитонефелиновой комиссии, удаленность и малая заселенность Хибин препятствовали строительству там большого населенного пункта. После того как показатели планируемой добычи были увеличены, один из геологов, входивший в комиссию, предложил построить пятитысячный город близ горы Кукисвумчорр, что позволило бы обеспечить беспрерывную работу в течение полярных ночей и долгих снежных зим. Вместе с тем это предложение предполагало обогащение апатитовой руды в Ленинграде[267]. Такая модель развития подразумевала отношение к Хибинам как к ресурсной окраине. Однако в сентябре 1929 года, как позднее вспоминал Ферсман, «большинство участников этого совещания решительно высказались за то, что нельзя ограничиваться организацией добычи, что надо ставить вопрос о постройке на месте обогатительной фабрики, а следовательно, подчеркивали необходимость строительства городских поселений в широком масштабе»[268].

Расширение промышленных проектов было общенациональным явлением во время Великого перелома, и местные руководители были особенно склонны поддерживать достижение чрезмерно высоких целей в абсурдно нереалистичные сроки[269]. Тем не менее определенную роль в этом играл энтузиазм по поводу очевидных физических преимуществ Хибин. Несмотря на свое месторасположение в малозаселенной тундре, этот полярный регион находился близко к действующей железной дороге, связывающей его с Ленинградом и Мурманским портом. В 1927 году Кольский полуостров был включен в состав Ленинградской области, и Хибины стали административно подчинены одному из главных регионов страны[270]. Представляется, что горные апатиты становились все более и более ценными. К осени 1929 года геологи полагали, что в Хибинах находилось по крайней мере полмиллиарда тонн апатитовых пород, которые можно было обогатить до более высоких концентраций фосфатов. Согласно выводам Апатитонефелиновой комиссии, хибинские апатиты были и по количеству, и по качеству лучшими в мире[271]. Минерал стали восторженно называть «камнем плодородия», наделяя это неорганическое вещество мощной жизненной силой[272]. Писатель Алексей Толстой позднее высказал мнение, что «будь эти горы из чистого золота, они не были бы так драгоценны»[273].

Чтобы использовать это богатство, ВСНХ[274] официально создал трест «Апатит» для организации промышленной деятельности в Хибинских горах и 13 ноября 1929 года назначил Василия Кондрикова его руководителем[275]. Как и многие люди своего поколения, Кондриков был плохо образованным членом партии, продвинувшимся по карьерной лестнице в годы сталинской революции[276]. Характерно, что однажды он, управляющий предприятием по добыче апатитов, спросил: а что такое апатит?[277]

Во время первых месяцев своего пребывания на новом посту Кондриков выступал за максимально возможное расширение индустриального проекта в масштабе всей Арктики. В декабре 1929 года он вступил в спор по этому вопросу с Михаилом Томским, который в это время возглавлял организацию, курировавшую «Апатит», – Всесоюзное объединение химической промышленности. Будучи противником сталинского плана развития сельского хозяйства и промышленности, некогда очень влиятельный Томский имел теперь плохую репутацию[278]. В дополнение к своим предложениям о постройке горно-обогатительного завода в Хибинах и гидроэлектростанции на реке Нива, Кондриков рекомендовал увеличить добычу до трех с половиной миллионов тонн к концу первой пятилетки. Для выполнения этой задачи требовалось большое количество рабочих, которых, как утверждал Кондриков, можно было привлечь сезонными наборами, а также за счет заключенных, как когда-то при строительстве железной дороги[279]. В противовес умеренным предложениям Томского Кондриков поддерживал сталинистские взгляды на индустриализацию. Он выступал за полномасштабную и агрессивную трансформацию северной природы. Он говорил: «Мы сделали революцию, мы убираем снег и трудности, мы – хозяева жизни… Я максималист: или ничего – или очень крупное хозяйство. Маленького дела в Хибинах не создашь, даже если захочешь. Мы пришли туда не в бирюльки играть. Кольский полуостров должен стать сыном индустрии»[280].

СОЗДАВАЯ ОБРАЗЫ ГОРОДА И ПРЕДПРИЯТИЯ

Большие планы означали большие хлопоты. В последующие пару лет тысячи люди приехали в Хибины; а тем временем архитекторы, плановики, сотрудники предприятия участвовали в обсуждении того, как должен был выглядеть новый объект советской промышленности. В значительной степени их представления подразумевали реорганизацию горной экосистемы. Участники этих обсуждений искали пути встраивания промышленной инфраструктуры в ландшафт, сохраняя при этом его эстетические качества. Отдавая дань уважения горной тундре как привлекательной особенности региона, власти назвали новый город Хибиногорском[281]. Опираясь на общий перечень идеальных черт социалистических городов и нарративы о героическом завоевании Севера, проектировщики колебались между попытками приспособиться к природному окружению и безрассудными решениями, которые, несмотря на заявленные намерения, усложнили жизнь в этой местности.

Во время Великого перелома архитекторы предлагали схемы создания социалистических городов по всей стране. Историки сталинизма часто обращали внимание на идеологические представления и реальные проблемы, с которыми столкнулись строители при реализации градостроительных планов. Некоторые проекты, такие как Магнитогорск и – менее известный – апатитодобывающее производство в Хибинах, были результатом попытки построить промышленные центры в незаселенных местностях. Магнитогорск, как указывает историк Стивен Коткин, стал прямым выражением особой концепции, воплотившей в себе создание с чистого листа городского пространства, зависящего от тяжелой промышленности[282]. В других случаях сталинским проектировщикам пришлось иметь дело с уже существовавшими поселениями. Как указывает Пол Стронски, из‐за фокусирования на промышленном развитии, безусловной веры в марксистскую теорию прогресса и желания установить тотальный контроль над населением, а также из-за бюрократического несовершенства советскому руководству не удалось сделать Ташкент идеальной столицей Средней Азии[283]. Хезер ДеХаан предлагает искать причину не в идеологических препятствиях, а в «материальном факторе», который осложнял советские градостроительные планы в Нижнем Новгороде[284]. Каждый из этих городов, кажется, пошел по знакомому пути неполного и часто бессистемного изменения физической окружающей среды ради выполнения социалистических обещаний.

Эта история разыгралась и в Хибинах. Многие высказывали самые невероятные идеи о том, как можно было улучшить этот арктический ландшафт. Оскар Мунц, ленинградский архитектор, занимавшийся планированием социалистического города в Хибинах, так излагал собственные представления: «Нужно, чтобы человек одновременно с победой над природой и нарушением ее величавого спокойствия сумел согласовать свой труд с ее вечными красотами». Для достижения такой гармонии с природой «дикий, почти необитаемый край надлежит превратить в населенный и обеспечить его населению удовлетворение всех потребностей нормального и культурного существования в своеобразных условиях далекого севера». Мунц детально разрабатывал план организации жилья для рабочих, транспортной инфраструктуры, освещения, отопления, водоснабжения, канализации и различных городских услуг. Он также планировал организацию трех парков в городе для охраны лесных участков, которые могли бы минимизировать шум и пыль от предприятия[285]. Другие описывали, как постройка школ, исследовательских институтов, пионерских лагерей, красных уголков, кино, театров, консерваторий, клубов, библиотек, парков и поликлиник превратит Хибины из темной и бескультурной окраины в процветающий промышленный и культурный регион[286]. По их мнению, именно такие условия были благоприятными для процветания и естественным образом подходящими для коммунистов.

Многие из предложений для Хибиногорска касались особенностей советского градостроительного проектирования, которые были лишь незначительно изменены в соответствии с условиями Севера. Одним из примеров того, как проектировщики не считались с местным ландшафтом, был план Мунца по прокладке крупной центральной дороги, при строительстве которой не учитывалась должным образом топография города[287]. При этом проектировщики признали необходимость корректировки своей программы по озеленению с учетом полярного климата. Признавая сложности выращивания растений на севере, Мунц считал, что в будущем можно было бы высаживать лесные полосы, которые бы соединяли парки города[288]. Задача интродукции растительных культур в Хибины была возложена на ботаника Николая Аврорина, возглавившего только что созданный Полярно-альпийский ботанический сад-институт. Его специалисты изучали особенности северной природы и возможности выращивания различных растений, деревьев и кустарников. Результаты их исследований использовались в озеленении полярных городов в последующие десятилетия[289]. Аврорин видел в этой работе «широкий фронт борьбы за тучные покосы, за невиданные ягодные сады, за прекрасные парки, за здоровую и благоустроенную жизнь трудящихся социалистического севера!»[290]

Геологи и инженеры разделяли рвение ботаников превратить новый город не только в промышленный, но также в научный центр. Им удалось основать Хибинскую горную станцию в составе Академии наук СССР. В дальнейшем станция была преобразована в Кольскую научно-исследовательскую базу, после в Кольский филиал АН СССР и наконец в 1988 году – в Кольский научный центр АН СССР[291]. Многие сотрудники станции в 1930‐е годы искренне верили в возможности использования научного знания о природном мире на практике и видели свою работу частью социалистического строительства в Хибинах[292].

Другие, однако, считали, что Хибины должны были стать туристическим центром. Общество пролетарского туризма и экскурсий, в частности, создало базу на горе Кукисвумчорр и начало организовывать летние туристические походы[293]. Зимой стали проводиться соревнования по лыжам, в частности на таких мероприятиях, как ежегодный Праздник Севера[294]. Для привлечения внимания к Хибинам писатели, пишущие о туризме, часто ссылались на преимущества отдыха на природе в условиях Заполярья. Как писал один из них, «природу Севера не променяю ни на один уголок Кавказа, где, пышно распустив листья, пальмы зовут усталого путника в тень. Здесь гораздо приятнее посидеть у берега реки или, забравшись на одну из высоких гор, действительно с наслаждением отдохнуть после подъема. Это хорошо закаляет и укрепляет организм человека, способствуя сразу по возвращении с экскурсии энергичной работе. С Севера приезжаешь всегда бодрым и сильным»[295]. Чтобы обеспечить посетителей этой жизненной силой, нужно было не просто направить их вверх по склону; для многих это звучало как требование покорить скалистый ландшафт.

Советские пропагандисты часто повторяли фразу «большевики победили тундру», описывая кампанию по развитию этого края[296]. Такая довольно типичная риторика завоевания подразумевала, что сталинская индустриализация должна была помочь покорить природу. Значение этой идеи имело разные стороны. Как я показал на примере строительства железной дороги, агрессивные высказывания о природе громко звучали во время поспешного обращения с физическим окружением и частично были реакцией на неуступчивость материальных характеристик ландшафта. Но в сталинскую эпоху такие аллюзии подавления отсылали не только к военному завоеванию, но и к стратегии достижения целостных отношений с окружающей средой. Через подчинение советские граждане должны были обрести мир с суровым окружением. Как указывал Ферсман, «на пути хозяйственного, промышленного и культурного освоения отдельных территорий лежит прежде всего научное овладение ими, завоевание всех сторон природы, жизни и человека не в отдельности, а в полном охвате всего сложного хозяйственного и социального многообразия их взаимоотношений»[297].

«Апатит» получил основную рабочую силу благодаря раскулачиванию – развернувшейся по всей стране кампании против зажиточных крестьян. Тысячи репрессированных крестьян были отправлены в Хибины, где они внесли вклад в строительство города, добычу минералов и работу обогатительного завода[298]. Трест также рекрутировал специалистов из числа заключенных ГУЛАГа, поскольку, как указывалось в источниках, привлечь их в условия сурового климата с помощью обычных инструментов было крайне сложно[299]. Вынужденные переселенцы всегда описывались как объекты перевоспитания[300]. С этой точки зрения работа в тяжелых северных условиях играла терапевтическую роль, превращая маргинальных членов общества в настоящих советских граждан. Как указывалось в начале книги, описывающей строительство Беломорско-Балтийского канала, «изменяя природу, человек изменяет самого себя»[301]. Это означало, что промышленный потенциал природы мог перековать классовых врагов и позволить им снова стать частью общества.

Принимая решения о будущем города, руководители предприятий и плановые комиссии должны были учитывать специфику окружающей среды. В январе 1930 года состоялась дискуссия о том, где можно было бы расселить около 20 тысяч рабочих. Помимо прочего там обсуждались такие вопросы, как доступ к месту добычи, климатические и топографические условия, организация канализации и водоснабжения. Были обозначены четыре возможных локации: гора Кукисвумчорр, участок близ реки Юкспоррйок, территория рядом со станцией Апатиты Мурманской железной дороги и южная часть озера Вудъявр. Место горной добычи на горе Кукисвумчорр имело особенно плохие климатические условия: здесь постоянно дули сильные ветра и случались сходы снега. Кроме того, там не было возможности организовать систему канализации так, чтобы предотвратить загрязнение реки Вудъявр, которая служила единственным источником воды. Река Юкспоррйок имела схожие проблемы по части канализации, но имела хорошую защиту от ветров. Хотя климат местности около железной дороги был более благоприятным, чем в горах, удаленность от места горной добычи давала ей мало поддержки со стороны принимающих решение[302].

В конечном итоге было решено, что наиболее подходящим местом для строительства города может стать южный берег озера Вудъявр. Хотя местность отличалась сильными ветрами и обильными снегами, там росло много хвойных деревьев; почвы были песчаными, часто светило солнце, и в целом преобладал сухой климат[303]. С этим предложением, однако, не были согласны Академия наук и Колонизационный отдел Мурманской железной дороги. Выступая за то, чтобы основать город в «благоприятных санитарных условиях за счет самоочищающихся способностей воды, почвы и воздуха», эксперты заявили, что выбранная местность создаст огромные проблемы для планирования улиц из‐за крутых склонов, ветров и зеленых зон, предполагавшихся для охраны[304]. Другие предупреждали о возможных проблемах с организацией канализационной системы в городе[305]. Под этим влиянием трест «Апатит» несколько скорректировал планы строительства, однако выбор места так и остался неизменным[306].

Ил. 5. Строительство обогатительной фабрики треста «Апатит» на фоне Хибинских гор. Фото из источника: Брандт В. Ю., Смирнов Г. Ф. Проект обогатительной фабрики для хибинских апатитов и проверка его испытаниями и консультацией в Америке // Хибинские апатиты. Т. 2 / Под ред. А. Ф. Ферсмана. Л.: ОНТИ ВСНХ СССР, 1932.

Выбор месторасположения обогатительного завода оказал влияние на планирование самого Хибиногорска. Комиссия должна была оценить удобство доставки руды с места добычи, обеспечение безопасности во время взрывов в шахтах, качество почв, возможности утилизации отходов, наличие надежного водоснабжения и учесть другие факторы. Изначально комиссия рассматривала три варианта расположения предприятия: у южного склона горы Юкспор; в долине Юкспор на северном берегу озера Большой Вудъявр, а также на его южном берегу. Из всех вышеупомянутых факторов возможность утилизации отходов без загрязнения озера Большой Вудъявр выступала весомой причиной для выбора устья реки Белая как наиболее подходящего месторасположения для предприятия. Планировщики надеялись на то, что озеро будет служить источником воды как для города, так и для предприятия, и при этом хотели минимизировать расходы на очистку озера. В принятой схеме река Белая могла стать своего рода контейнером для промышленных отходов. Сотрудники треста рассчитали максимальное количество отходов, которые можно было сбросить в реку без, как пояснялось, причинения ей ущерба[307].

Такой неэкологичный план решения проблемы отходов не был результатом равнодушного отношения к природе. Напротив, руководители предприятия были твердо убеждены в возможности успешного сочетания промышленного и экологического факторов. Они воспринимали загрязнение реки Белая как временную проблему. Николай Воронцов, глава обогатительного завода, настаивал на том, что в дальнейшем промышленные отходы будут перерабатываться в широкую линейку продуктов, что сократит объемы выбросов в реку[308]. Ученые, выступавшие консультантами треста «Апатит», разрабатывали план так называемого «комплексного использования ископаемого сырья», который должен был позволить минимизировать количество отходов. Ферсман, всегда положительно реагировавший на нововведения, считал, что «это [была] идея охраны наших природных богатств от их хищнического расточения, идея использования сырья до конца, идея возможного сохранения наших природных запасов на будущее», «где не пропадает ни одного грамма добытой горной массы, где нет ни грамма отбросов, где ничто не улетает на воздух и не смывается водами»[309].

ТРУД В ГОРАХ

Сегодня сталинизм больше известен как жесткий режим, нежели как время высокого идеализма. Пытаясь реализовать свои планы по индустриализации Хибин, руководители треста «Апатит» приняли стратегии, которые, казалось, едва ли отражали обещания социализма. Они консультировались у иностранных специалистов по вопросам технологических процессов и старались ориентировать производство на экспорт. Не имея возможности набрать достаточное количество рабочих в арктическую тундру, они все больше зависели от принудительного труда вынужденных мигрантов, которые сильно страдали в этих суровых условиях. Но этот разочаровывающий и двойственный опыт не означал сознательного отказа от надежд на светлое будущее на советском Севере. Он представлял собой вполне ожидаемый результат экономической стратегии, основанной на сочетании холистических представлений и жесткого контроля в отношениях с окружающей средой Хибин. Отрицая обе эти части советской программы, природные особенности горного хребта продолжали демонстрировать свою силу.

Планируя город, руководители проекта столкнулись со значительными неудачами в деле запуска предприятия. В середине первой пятилетки нехватка поставок, финансирования и рабочей силы приводила к остановке предприятий по всей стране. Стремление государства индустриализировать экономику в кратчайшие сроки имело следствием временный паралич производства именно в момент его быстрого роста[310]. Это предсказуемо нанесло удар по «Апатиту». В феврале 1930 года Всесоюзное объединение химической промышленности сократило наполовину бюджет треста на этот год. И хотя позже вышестоящие ведомства отменили эти решения, строительство было отложено[311].

Вопросы о надлежащем процессе обогащения породы послужили причиной этих неустойчивых решений о финансировании. Будет ли завод основан на селективном дроблении или флотации руды? Химики-консультанты треста «Апатит» поняли, что не могут достичь высоких концентраций пентоксида фосфора из руды для производства суперфосфатов путем селективного дробления (метода, при котором использовались только богатые апатитом сегменты добываемого материала, необходимые для изготовления суперфосфата). Обогащение требовало флотации (этот метод включал в себя измельчение крупных блоков добытой руды с последующим разделением жидких фракций)[312]. Хотя горные породы Хибин все так же считались богатством, раскрытие их экономической ценности для сталинской индустриализации оказалось крайне сложной задачей.

Зарубежное влияние также стимулировало дискуссии о способе обогащения. Примерно в то же время, когда иностранные покупатели получили неочищенную партию необогащенной руды и начали отменять свои заказы, Крюгель, немецкий специалист по фосфатам, задался вопросом о том, возможно ли вообще обогащение хибинского апатита в пригодный для использования суперфосфат[313]. На конференции в швейцарском городе Интерлакен в июле 1930 года Крюгель высказал мнение о том, что «очень сомнительно, чтобы те большие надежды, которые Советы возлагают на применение апатита, когда-либо оправдались. Климат местности, где встречаются залежи, неблагоприятен, и люди там едва ли могут жить. По моему мнению, от гордых надежд Советов останется очень мало»[314]. Чтобы решить эту проблему, трест «Апатит» отправил двух инженеров в Солт-Лейк-Сити (столицу штата Юта) для изучения опыта компании, чье производство основывалось на обогащении медной руды флотационным способом. Поездка показала необходимость внести изменения в размер фильтров и позволила представителям «Апатита» закупить требуемое оборудование[315]. Проявляя космополитический дух, который до недавнего времени оставался незамеченным многими исследователями сталинской культуры, советские инженеры настаивали на том, что поездка в Америку помогла им избежать «целого ряда крупных дефектов в работе завода»[316]. Модернизированное предприятие начало работу в сентябре 1931 года и было расширено к 1934 году[317]. Вспоминая скептические высказывания Крюгеля, местная пресса клеймила его как «буржуазного специалиста» и заявляла, что, «преодолевая „неблагоприятный климат“, мы успешно овладеваем природными богатствами, таящимися в землях заполярного круга. Мы на Крайнем Севере строим крупнейшую горно-химическую промышленность»[318].

Горная добыча в Хибинах начиналась довольно хаотичным образом. Небольшие группы геологов и инженеров приступили к разработке породы еще до того, как в конце 1929 года «Апатит» открыл производство. Когда рабочие начали устанавливать базовое оборудование в юго-западной части Кукисвумчорр в следующем году, обнаружились неожиданные проблемы. По словам Кондрикова, это практически парализовало весь Хибиногорск. По плану предприятие должно было начать промышленные работы с наземных операций у Кукисвумчорра и позже продолжить подземные. Однако приспособления, которые инженеры установили для подачи сырья с горы, не имели достаточно крутых наклонов для того, чтобы апатитонефелиновая руда могла эффективно спускаться вниз. Используемый угол наклона подходил для производства угля и железа, но не для этой руды. Кондриков писал, что «вся работа треста без достаточно уточненной схемы летом 1930 года была своего рода „университетом“ для познания особенных свойств апатитовой руды, главным образом в области ее спуска из забоев на погрузочные эстакады». Чтобы выполнить план в 1930 году, «Апатит» заставлял заключенных работать кувалдами и использовать оленей для доставки сырья со склонов гор[319]. В дальнейшие два года ситуация улучшилась благодаря частично внедренной механизации, в том числе за счет использования буров, работавших на сжатом воздухе. К этому времени трест начал подземные работы, добыв около миллиона тонн сырья к концу 1932 года[320].

Ил. 6. Руководители треста «Апатит» экспериментируют со скатами (слева Василий Кондриков, справа Александр Ферсман). Фото из источника: Чистяков А. И. Развитие и организация горных работ по добыче апатита // Хибинские апатиты. Т. 2 / Под ред. А. Е. Ферсмана. Л.: ОНТИ ВСНХ СССР, 1932.

Вряд ли стоит напоминать читателю о том, что рабочие трудились в полярных горах в очень трудных условиях. Из-за частых снегопадов и небольшого количества света зимой был введен трехсменный режим работы, при котором каждая смена длилась 24 часа. Каждую весну абразивные и легко раскалывающиеся скалы часто падали вниз, создавая угрозу безопасности шахтеров, трудившихся внизу. И действительно, по крайней мере двадцать семь рабочих погибло на рабочем месте в период между 1930 и 1934 годами[321]. Советские идеологи пытались скрыть эти мрачные факты и создавали картину триумфа Советского Союза, делая акцент на опасности условий работы на Севере. Как писал поэт Лев Ошанин, рассказывая о рабочих на руднике у Кукисвумчорра: «Развернутый ветер идет по уступам, / Гремя на площадках, по склонам скользя. / И можно замерзнуть под волчьим тулупом, / Но просто стоять перед ветром нельзя. / Он мрачен – забой, он размаху не дал бы, / Он рад бы тебя схоронить под собой, / Но взмахами черной каленой кувалды / Ребята всю смену кромсают забой»[322]. В этом отрывке сильный ветер и мороз помогают рабочим становиться настоящими героями сталинской индустриализации.

Конечно, Ошанин имел в виду не всех рабочих Хибин, а только тех, кого рекрутировал на работу трест «Апатит». Руководство последнего хотело найти высококвалифицированных специалистов, которые бы полюбили регион и остались бы там жить[323]. Но индустриализация привела к нехватке рабочей силы по всей стране, и «Апатит» оказался в очень трудных условиях. Тяжелый климат, удаленность и недостаток жилья и бытового обслуживания выступали не в пользу привлечения рабочих на Север. Как указывалось в одном из отчетов, из‐за «отдаленности и природной дикости» было невозможно развивать этот край «за счет найма свободной рабсилы»[324]. Некоторые высококвалифицированные рабочие приезжали в Хибины, в том числе мобилизованный коммунистический отряд, направленный из Ленинграда. Однако многие, столкнувшись с местными условиями, почти сразу уезжали назад[325]. В итоге, несмотря на то что «Апатит» рассчитывал, что к концу 1931 года будет рекрутировано 9500 рабочих, реально к концу октября эта цифра была вдвое меньше[326]. Такое положение дел означало, что судьба проекта в Хибинах будет зависеть от вынужденных переселенцев, в частности от раскулаченных крестьян, сосланных на Север.

Ссылка раскулаченных в качестве спецпоселенцев в Хибины была плохо продуманным мероприятием. Коллективизация и масштабное раскулачивание зимой 1929/1930 года лишили собственности огромное количество сравнительно богатых крестьян, которые были отправлены в ссылку. ОГПУ начало политику переселения «кулаков» на Север, имея очень туманное представление о том, как использовать их в качестве рабочей силы для эксплуатации природных ресурсов в удаленном регионе[327]. Почти тысяча человек прибыла в Хибины в середине марта[328]. Вскоре после этого глава ОГПУ Генрих Ягода выдвинул предложение превратить эти удаленные территории в относительно постоянные колонизационные поселения. Переселенные крестьяне должны были работать на лесозаготовках, в сельском хозяйстве и горной добыче, помогая в сжатые сроки колонизировать Север[329]. Как и ранее при строительстве Мурманской железной дороги, возможности использования труда заключенных позволяли государству заселять Кольский полуостров намного быстрее, чем с помощью привлечения туда добровольцев. В начале 1930‐х годов в общей сложности около 45 000 спецпоселенцев прибыло на Кольский полуостров, население которого выросло более чем в два раза по сравнению с 1926 годом. Все эти бывшие крестьяне, за исключением нескольких тысяч, работали на производстве апатита[330].

Формально спецпоселенцы занимали среднее положение между обычными гражданами и заключенными лагерей, имея ограничения в передвижении и правах, но работали за сдельную плату и имели возможность пользоваться элементарными материальными удобствами. В самих поселениях не было охраны, однако спецпоселенцы должны были регулярно отмечаться в спецорганах. Летом 1931 года трест «Апатит» подписал договор с ОГПУ, согласно которому предприятие должно было поставить до 15 000 спецпоселенцев, обеспечив их провизией и заработной платой (за исключением 15%, которые выплачивались лагерной администрации). Кроме того, оно брало на себя ответственность за обеспечение их жилищными условиями, медицинским обслуживанием и предоставляло возможности обучения. Чтобы сделать труд этих бывших крестьян продуктивным, трест должен был обучать их строительству, технологии добычи полезных ископаемых, работе на промышленном предприятии и другим навыкам. ОГПУ выделяло средства на отопление, освещение и некоторые коммунальные услуги. Более жесткой частью договора были условия, касающиеся проживания и мобильности. Так, спецпоселенцам было запрещено уходить в отпуск; они должны были жить в отдельных выделенных домах и районах; не могли занимать административные должности без разрешения комендатуры ОГПУ, а также подчинялись коменданту в дисциплинарных вопросах[331].

Переселенцы прибывали в Арктику практически из всех регионов СССР, однако большинство из них приехало из Ленинградской области и Урала. В конце октября 1931 года спецпоселенцы составляли 69% населения Хибин, и 52% и 26% взрослого населения соответственно было из этих двух регионов. Большинство приезжали семьями: 49% переселенцев были женщинами, 32% были детьми до 16 лет[332]. При этом переселенцы приезжали без своего скота, конфискованного властями. Условия в Хибинах были очень тяжелыми даже для тех, кто привык к долгим и снежным зимам в Ленинградской области и менее крутым, но все же горным ландшафтам Уральского региона. Эта скалистая полярная тундра имела мало общего с деревнями умеренных широт. Один из переселенцев из южноуральской деревни так описывал свои первые впечатления от Хибин: «Осмотрелись – кругом горы». Он также рассказывал, что зимой одежда примерзала к тканевым палаткам, в которых спал он и его семья[333].

Спецпоселенцы селились в лагерях за пределами Хибиногорска. Многие из спецпоселений располагались высоко в горах около мест добычи и в долинах вдоль недавно построенной железной дороги, обслуживающей Хибины. Они находились далеко от южной части озера Большой Вудъявр, выбранной для строительства там социалистического города, где проживали администрация «Апатита», рекрутированные рабочие и специалисты предприятия[334]. Хибины отличались от изолированных поселений в лесных районах, куда наиболее часто отправляли спецпоселенцев. Крупный проект строительства нового промышленного города требовал более продуманной политики интеграции вынужденных и рекрутированных рабочих. Со временем все больше спецпоселенцев оседали именно в самом городе[335].

После долгой поездки на поезде и улаживания бюрократических и организационных вопросов прибывшие рабочие сталкивались с жилищной проблемой. Первое время почти все спецпоселенцы были расселены в палатках и самодельных бараках из тонких досок, называемых шалманами[336]. Один раскулаченный вспоминал, что тысячи человек спали «под свист бешеного северного ветра, под завывание пурги да под плач собственных малолетних детей, дрожащих от холода в брезентовых палатках, в тесовых трудно отапливаемых шалманах»[337]. В конце 1930 года местный инспектор по жилищным и коммунальным санитарным условиям тревожно докладывал, что использование «шалманов, землянок и палаток, представляющих суррогаты жилья, в условиях полярной зимы недопустимо». Несмотря на заключения проверок, палатки и шалманы использовались годами, хотя и не были подходящими для длительного проживания в условиях горной местности с долгими и суровыми зимами[338].

Такая организация расселения приводила к крайне тяжелым условиям жизни переселенцев. Холодные и густонаселенные помещения были настоящим кошмаром с точки зрения санитарных условий. Врачи Хибиногорска советовали ограничить число жителей палаток до 45 человек после обследования одного из спецпоселений в сентябре 1931 года. «Загрязненность поселка нечистотами, скученность, отсутствие элементарного бытового инвентаря и нечистоплотность являются, несомненно, благоприятной обстановкой для развития заболеваемости»[339]. Спецпоселенцы в деталях вспоминали эти трудности сталинистской экосистемы: «Только успевай на ночь место занять. А припозднился – будешь спать с краю, на холоде. Тиф валил людей, только из нашего шалмана умерло 20 детей. Я ползала среди больных, в холоде, грязи»[340]. Другой вспоминал: «Сколько было человек в этом бараке – трудно ответить. О гигиене нечего было думать. Начались болезни, каждое утро выносили мертвых»[341]. Как и в других спецпоселениях Севера, в Хибинах были распространены тиф, туберкулез и корь[342]. Также были распространены болезни, вызванные скудным питанием, такие как цинга и рахит[343]. Спецпоселенцы болели особенно часто, так как их снабжали продуктами питания, предоставляли жилища и медицинские услуги по остаточному принципу. В результате в первые несколько лет уровень смертности среди них был существенно выше, чем среди рекрутированных рабочих[344].

Несмотря на все лишения, некоторые вынужденные переселенцы позднее с гордостью описывали свой вклад в преобразование Хибин: «Работали днями на совесть: провели дороги, построили город, добывали апатит, перерабатывали его на выстроенной нами обогатительной фабрике, боролись со снежными заносами, и все это было сделано больше руками кулаков»[345]. Руководство «Апатита», однако, имело другое представление. Вместо этого оно возмущалось низкой производительностью труда этих неквалифицированных крестьян-мигрантов, которые обычно привозили с собой все свои семьи[346]. Как раздраженно писал Кондриков, «меня не волнует то, что эти крестьяне умирают, как мухи. Но если бы они работали как свободные рабочие, я мог бы построить три города вместо одного»[347].

ИЗМЕНЕННАЯ ЭКОСИСТЕМА

Несмотря на многочисленные трудности, невыносимые условия и сопротивление грандиозным планам со стороны природы, советской власти удалось индустриализировать Хибинские горы. В течение второй пятилетки (1933–1937 годы) «Апатит» наращивал объемы добычи апатитонефелиновой руды и производил все больше апатитовых концентратов. К 1934 году прекратились закупки в Марокко, поскольку «Апатит» уже поставлял три четверти объемов сырья на советские заводы, производящие удобрения[348]. Хибиногорск превратился в город более чем с 30 тысячами жителей к 1935 году. Тогда же партийная организация предложила переименовать город в Кировск, в честь недавно убитого партийного деятеля Сергея Кирова[349]. Такой стремительный промышленный рост изменил экологические условия и экосистему в горах. Новые жители региона вырубали деревья и занимались сельским хозяйством. Экономическая активность приводила к загрязнению воздуха и воды, и новые власти должны были устанавливать очистные сооружения. Переселенцы сталкивались со стихийными бедствиями и боролись с болезнями, распространение которых объяснялось спецификой местных условий. Все это было следствием противоречий в отношениях сталинизма и природы.

Большие участки лесов в долине Хибин были уничтожены. Это экологическое изменение подразумевало не только то, что новые экономические задачи оказывались более трудными из‐за нехватки природного сырья, но и то, что увеличивалась ценность древесины и повышалось значение пожаров и пыли в местных повседневных практиках. По мере того как древесины становилось все меньше, планы по сохранению лесных массивов в виде парков отходили на второй план[350]. Частые пожары вдоль Мурманской железной дороги и в самом городе вместе с интенсивными вырубками близ озера Малый Вудъявр делали проблему снабжения сырьем все более острой[351]. Поскольку деревья на Кольском полуострове имеют небольшой диаметр, город снабжался древесиной для строительства из Архангельска[352]. Еще одной угрозой для окружающей среды Хибин стал ввод апатитового предприятия. Пыли с производства, разлетавшейся по городу, было так много, что зачастую не было видно солнечного света[353]. Согласно данным за 1935 год, слой пыли лежал на крышах домов; пыль была причиной гибели хвойных деревьев. Санинспектор В. Е. Лебедева, присланная в Хибины, предложила установить на предприятии новые электрические фильтры и озеленить территорию, чтобы улучшить качество воздуха. По ее мнению, именно предприятие было причиной основных проблем в городе[354].

Проблемой была не только нехватка древесины. Как писало руководство треста «Апатит» в 1931 году, «к сожалению, на Кольском полуострове до сих пор не найдено крупных запасов известняка, мало сравнительно древесины, оборот возобновляемости которой достигает здесь до 200 лет, и в большом дефиците до самого последнего времени была глина»[355]. Компания отчаянно искала возможности компенсировать недопоставки, в частности используя горную породу хибинит в качестве дешевого заменителя цемента и кирпича[356].

Государство снабжало население продуктами питания и одеждой за счет поставок из других регионов. Местные власти открыли несколько магазинов и пунктов общественного питания, где обслуживалось большинство населения[357]. «Апатит» сочетал использование принудительной рабочей силы с проведением исследований, в том числе в рамках создания совхоза «Индустрия» для производства продуктов питания. В течение первых лет «Индустрия» занималась осушением сотен гектаров болот, трансформируя хибинский ландшафт. Там «Индустрия» высаживала картофель, овощи и корнеплоды, а также траву для домашнего скота, лошадей, свиней, овец и коз. Несмотря на успехи, некоторые животные погибали зимой из‐за плохих условий содержания. Совхоз «Индустрия» производил молоко, мясо и овощи, но не выращивал зерно. Развивать сельское хозяйство в условиях Севера было очень сложно.

Многие переселенцы пытались использовать дополнительные возможности поиска продуктов питания. Они ловили рыбу в ближайших озерах и реках и собирали грибы и ягоды летом. Один спецпоселенец вспоминал, что его семья смогла выжить в сложных условиях благодаря рыболовству. В Хибинах его отец регулярно занимался ловлей рыбы, однако некогда большие уловы в реке Белой становились существенно меньше[358]. Действительно, загрязнение воды в Хибинах приводило к сокращению популяций рыбы.

Сточные воды сбрасывали как промышленные предприятия, так и коммунальные хозяйства. Отсутствие качественной системы очистки и канализации приводило к постепенному отравлению Хибин. Хозяйственники пытались найти возможности очистки водоемов, но средств на выполнение этих задач не хватало. Предложенные схемы, впрочем, не были внедрены. В 1930 году санинспектор писал о водоемах Хибин, указывая на то, что специфика горного рельефа не позволяла организовать эффективную систему защиты от загрязнений. Он заметил, что можно «все наличные источники водоснабжения считать уже теперь в большей или меньшей степени загрязненными» продуктами человеческой жизнедеятельности. Новые жители региона использовали воду из ближайших водоемов для питья, приготовления пищи, стирки белья, мытья и тушения пожаров. Грязная вода из прачечных, бань и других хозяйственных построек поступала в водоемы и не позволяла снабжать поселения чистой водой[359].

Пытаясь бороться с заболеваниями, вызванными потреблением загрязненной воды, местное руководство ограничивало нормы использования воды. Таким образом, оно пыталось применять регулирование социальных практик для решения экологических проблем. Летом 1931 года городской совет Хибиногорска постановил создать пятиметровую зону вокруг озера Большой Вудъявр, где была ограничена хозяйственная активность и были приняты меры по сохранению этого водоема[360]. Последовавшее за этим постановление запрещало организацию свалок. Также запрещалось строить столовые, бани и другие постройки в выделенной зоне. Наконец, практически полностью было запрещено использовать воду из водоемов. Была распространена целая сотня бумажных копий этого постановления, выпущенных горсоветом[361].

Полагаясь на ограничительные меры, власти откладывали ввод очистных сооружений, систем канализации и централизованного водоснабжения. В конце 1930 года «Апатит» все еще намеревался начать строительство этой инфраструктуры в следующем году, чтобы сделать источником питьевой воды реку Лопарка, в то время как озеро Большой Вудъявр должно было снабжать водой только предприятие[362]. Поскольку трест не успевал выполнить плановые показатели на 1931 и 1932 годы, строительство надежной системы водоснабжения постоянно откладывалось[363]. Городские власти, впрочем, начали хлорирование питьевой воды, однако это не препятствовало тому, что озера Большой Вудъявр и река Белая все больше превращались в загрязненные водоемы еще до того, как промышленное загрязнение стало реальной проблемой[364]. Киров так описывал положение дел в 1934 году: «В Хибиногорске и его поселках совершенно отсутствует канализация, не имеется самостоятельной системы городского водоснабжения – питание города производится неочищенной водой из озера Большой Вудъявр через насосную станцию промышленного водоснабжения. Дальнейшее откладывание первоочередного строительства и канализации может повести население к массовым заболеваниям эпидемического характера»[365]. Строительство этой инфраструктуры началось в следующем году, однако завершена установка системы канализации была только к концу 1930‐х годов[366].

Обогатительный завод также был крупным источником загрязнения рек и озер в Хибинах. Неочищенные сточные воды содержали множество «смолистых веществ и керосина», которые «могут портить воду озера и погубить имеющуюся там рыбу»[367]. Стоки приводили к нехватке кислорода в воде, что негативно влияло на популяции речных и озерных рыб, в частности лосося. Нефелиновые отходы буквально окрасили реку Белая в белый цвет и все больше загрязняли озеро Имандра. Имеющееся очистное оборудование не справлялось с загрязнением от производства[368]. К концу десятилетия Фридолин, ранее изучавший насекомых в Хибинах, докладывал, что «фабричные сточные воды и обильное осаждение тонкой пыли размельченного апатита настолько изменили характер прежде совершенно чистого, типичного горного озера Большой Вудъявр, на берегу коего расположен город Кировск, что прежде водившиеся рыбы больше уже там не живут»[369].

Здесь стоит напомнить читателю, что руководство треста «Апатит» планировало минимизировать вредные влияния нефелиновых отходов за счет их переработки. Согласно плану Ферсмана, все отходы производства могли быть вторично использованы с минимальным загрязнением для изготовления востребованных материалов. Само предприятие активно продвигало эту идею, лоббируя строительство около Кандалакши нового завода по переработке нефелиновых отходов в алюминий[370]. Алюминий в СССР производили в основном из боксита, однако советские геохимики были уверены, что нефелин мог служить ему качественной заменой[371]. Умоляя Сталина поддержать инициативу, один химик, работавший в тресте, обосновывал значимость комплексного использования минералов Хибин, предложенного Ферсманом в качестве способа безотходного производства[372]. В 1932 году переработка нефелиновых отходов была частично запущена, однако на производство не хватало средств, а планы постоянно корректировались. Руководство советской алюминиевой промышленности выступало против этого проекта, особенно после обнаружения в середине 1930‐х годов новых крупных запасов боксита на Урале. В итоге строительство нефелиноперерабатывающего производства затянулось до начала войны, которая отодвинула планы[373]. Откладывание проекта означало, что сам материал – нефелин, получаемый в Хибинских горах, – играл роль, отличную от той, которую ему предписывали. Он не был полезным материалом, но был потенциальной угрозой, фактором, приводящим к загрязнению местных водоемов[374].

Основная дискуссия по поводу промышленного загрязнения города развернулась в начале 1935 года, когда власти решили увеличить население Кировска и рабочих поселков у Кукисвумчорра и Юкспоррйок до 68 тысяч человек[375]. Лебедева писала, что экспериментальный фосфорный завод у Юкспоррйок (местности, которая не была выбрана для строительства обогатительного завода) серьезно отравлял воду и воздух. Теперь отходы поступали прямо в озеро Большой Вудъявр, а выделявшиеся газы, такие как оксид углерода, угрожали здоровью людей[376]. В марте 1935 года инженер теста «Апатит» заметил зловонный запах от воды в районе Юкспора. После того как проведенные им исследования показали наличие в воде ядовитого фосфина, он призвал руководство немедленно принять меры по уменьшению уровня загрязнения воды[377].

В течение нескольких последующих недель обеспокоенность качеством питьевой воды и загрязненности воздуха в городе была особенно большой. 8 апреля местные партийные руководители и руководство предприятия пригласили ученых к обсуждению проблемы загрязнений, вызванных производством фосфора. Один из них представил результаты исследования, показавшего, что сточные воды фосфорного завода действительно загрязняли Большой Вудъявр. Хотя текущие уровни загрязнения казались безопасными, предприятию необходимо было срочно очистить промышленные стоки фосфорного завода и добавить в воду фтор, который может окислять и стабилизировать фосфорные вещества[378]. Участвовавший в этом собрании санинспектор также заострил внимание на проблемах, вызванных выделением пыли обогатительной и фосфорной фабриками. Он заявил, что частицы этой пыли могут вызывать туберкулез, и посоветовал улучшить систему вентиляции на предприятиях. Его заключение было неутешительным: «Если мы не примем санитарных мер, то все будет отравлено»[379].

Однако большинство участников апрельской встречи не видело в этом большой проблемы. Один из выступавших чиновников, некто Исаков, жаловался на то, что на фоне всеобщей паники круглосуточно получал звонки по поводу загрязнения воды фосфором. Он обвинил местное общество краеведения в раздувании проблемы качества воды и заявил, что публичное ее обсуждение до официального окончания государственной проверки было политически опасным и неправильным. При этом, однако, он ссылался на свои наблюдения: «Но пока питание водой из Б. Вудъявр в отношении отравления, по-моему, опасности не представляет, народ пока не травится, за последние два года смертность у нас не увеличилась, а наоборот, рождаемость увеличилась по сравнению со смертностью»[380]. Технический директор обогатительного завода в Апатитах использовал схожую тактику, пытаясь преуменьшать последствия загрязнения воздуха. Так, он заявил, что не чувствовал неприятного запаха в течение четырех лет своего пребывания в Хибинах, в том числе в первые два года, когда еще не были установлены фильтры[381]. Кондриков соглашался с этим мнением, считая, что пылеулавливающие фильтры, установленные «Апатитом», были более эффективными, чем ожидалось.

Директор предприятия также высказался по поводу вопроса о фосфине, допуская, что он мог иметь последствия для водоснабжения: «Ну, знаете, авось провалится Кольский полуостров, и апатит мы тогда добывать не будем. Давайте показатели. Если вы сами не понимаете, то нужно поставить вопрос перед авторитетной комиссией, а не клясться всеми богами, не клясться на всех перекрестках, а надо как следует проверить все анализы, а не говорить на авось, потому что на авось нам ни одной копейки не дадут»[382]. Кондриков мастерски использовал ситуацию, ссылаясь на отсутствие экспертизы как на аргумент против организации специальной системы охраны окружающей среды. Хотя «Апатит» решал проблемы загрязнения в течение следующих нескольких лет, организовывая кампании по озеленению и сократив выбросы пыли от обогатительных фабрик, фосфорный завод продолжал работу[383].

В конце 1935 года Кировск столкнулся с еще одной проблемой, которая могла привести к серьезным изменениям окружающей среды в горах. Несмотря на экспертные заключения о возможном сходе лавин, чиновники решили построить жилые дома прямо у горы Юкспор и при этом лишь достаточно скудно вложиться в метеорологическую службу. Эти решения создавали огромные риски для рабочих. В ночь на 5 декабря большая лавина разрушила два здания, и 89 из 249 жителей погибли, включая 46 спецпоселенцев[384]. Несколько лет спустя другая лавина унесла жизни 21 шахтера. Руководство шахты не смогло выполнить инструкцию и эвакуировать рабочих из столовой, расположенной у горы, когда скорость ветра достигала более 10 метров в секунду. Следуя логике сталинского террора, участники партийного собрания упоминали, что враги распространяли слухи о том, что большевики якобы намеренно убили людей[385].

После этих печальных событий руководство треста приняло некоторые меры. Так, стали использовать контрольные взрывы для предупреждения схода лавин, были введены новые требования безопасности труда для горняков, и, наконец, была закрыта ловчорритовая[386] шахта в горе Юкспор. Город выделил больше средств на строительство каменных зданий и четырехметровых стен, защищавших поселения от природных катастроф. Местные ученые приняли участие в создании метеорологической станции на Юкспоре, провели конференцию по этой теме, исследовали морфологический состав снежного покрова и постарались выяснить, в каких местах сход лавин был наиболее вероятным[387]. В общем и целом эти меры сделали Хибины более безопасным местом для человека, однако внезапно сходившие с гор лавины оставались существенной проблемой, разрушая здания и увеча людей.

Благодаря принятым мерам регион в течение 1930‐х годов стал более подходящим для жизни людей, животных, бактериальных патогенов и овощных культур и менее подходящим для рыбы и лесов. Распыленные частицы и жидкий ил, поступающие с гор, опустошали реки и озера, загрязняя их химическими веществами. Снежные лавины с гор угрожали людям. Но благодаря хаотичному строительству домов, сельскохозяйственных ферм, шахт и защитных сооружений горы стали средой обитания Homo sapiens, который был вынужден мириться с капризами северной природы. Сталинизму не удалось ни преодолеть трудности и ограничения, устанавливаемые тундрой, ни создать идеальные места проживания людей в гармонии с природой. Однако ему удалось преобразовать окружающую среду Хибин в нечто беспрецедентное.

СТЕРЖЕНЬ РАЗВИТИЯ

События начала 1930‐х годов не только изменили Хибины, но и заложили основу для масштабной промышленной деятельности на всем Кольском полуострове. Если строительство Мурманской железной дороги позволило интегрировать регион в социально-экономическую жизнь страны, то организация фосфатного производства отчетливо показала, что северо-запад России был подходящим местом для масштабного развития тяжелой промышленности. Деятельность треста «Апатит», служившего локомотивом промышленных проектов в Хибинах, заложила основу для превращения Кольского Севера в один из самых развитых регионов Арктики. В 1930‐е годы население Кольского полуострова выросло почти до 300 тысяч человек. Рыбохозяйственная деятельность также существенно расширилась – в частности, был создан Северный флот на Баренцевом море. Также коридор вдоль озера Имандра стал промышленным районом, где концентрировались горная добыча, цветная металлургия, гидроэнергетика и химическое производство. «Апатит» занимался планированием многих инициатив для развития Севера и непосредственно занимался реализацией многих из них. Трест составлял планы строительства алюминиевого завода в Кандалакше и координировал строительство гидроэлектростанций на реках Нива и Тулома в первые годы советского проекта развития Севера. Так, трест начал строительство «Североникеля» – огромного комбината на западном побережье озера Имандра, позднее была основана новая компания «Кольстрой»[388]. Василий Кондриков был у руля многих организаций.

Сталинский террор 1937–1938 годов стал тяжелым временем для быстро развивавшегося промышленного центра на Севере. Периодические чистки членов партии превратились в настоящую охоту на неблагонадежных. Многие руководители промышленности, военного сектора и правительства, а также национальные меньшинства и бывшие кулаки обвинялись в контрреволюционной деятельности[389]. Кондриков был арестован и расстрелян НКВД в 1937 году. Его обвинили в недостатках планирования, недостойном поведении, превышении полномочий и даже в поддержке проекта переработки нефелиновых отходов в алюминий. Многие другие чиновники, занимавшие руководящие посты в «Апатите» и горсовете Кировска, также были репрессированы[390].

Еще одно испытание для города пришлось на военные годы. В первые два года, когда положение СССР в войне с Германией было крайне сложным, большинство населения и значительная часть промышленной инфраструктуры были эвакуированы из Кировска. «Апатит» начал производить химические материалы, использовавшиеся для вооружения армии[391]. Местные власти также мобилизовали озера Хибин, поставив задачу не просто сохранить их от разрушительных военных действий, но и использовать их как посадочную площадку для самолетов зимой[392].

После войны «Апатит» провел модернизацию предприятий; к этому времени жители Кировска вернулись из эвакуации. Тогда стали очевидными экологические проблемы, схожие с трудностями 1930‐х годов. Загрязненная вода и воздух негативно влияли на здоровье людей. В ходе военных действий была разрушена система канализации в городе, однако ее восстановление не было первостепенной задачей – главным было достижение довоенного уровня производства. В 1948 году очистные сооружения все еще не были переоборудованы, и «спуск сточных вод производится в водоемы, не имеющие питьевого значения»[393]. Сточные воды обогатительной фабрики все еще проходили только процесс осветления с использованием коагулянтов для сгущения веществ вместе, а затем вода через стандартные фильтры сливалась в реку Белую, не очищаясь полностью. В 1957 году было открыто первое хранилище отходов, позволившее отводить некоторый объем сточных вод[394]. Пыль также продолжала оставаться основной причиной респираторных и других заболеваний горняков и жителей поселений вблизи предприятия. Хотя после замены неисправных электрофильтров и других мер количество выбросов пыли сократилось с 58,5 тонны в день в 1954‐м до 4,4 тонны в день в 1961 году, процент заболеваемости в районе непосредственной близости к производству оставался высоким. Как писал в это время корреспондент «Полярной правды»: «Особенно сильно загрязняется атмосферный воздух в Кировске»[395]. Соглашаясь с критикой первоначальных проектов городской застройки, глава «Апатита» теперь заявлял, что «при разработке генерального плана города Кировска в 1930 г. не была предусмотрена необходимая санитарно-защитная зона для комбината „Апатит“»[396].

После смерти Сталина руководство предприятия признало ограничения сталинской модели освоения Хибин и приняло новую стратегию для расширения там промышленной активности. В частности, были открыты новые шахты, построено дополнительное обогатительное оборудование, а также принято предложение заложить еще один город, получивший название Апатиты[397]. Благодаря расположению на юго-западе от железной дороги в городе Апатиты, официально основанном в 1966 году, был более мягкий климат, чем в Кировске. Апатиты также был крупнее, и в его границах удалось сохранить девственные леса[398]. Основным способом привлечения рабочей силы в регион было теперь не принуждение, а финансовый фактор[399]. Новый подход к освоению Севера способствовал значительному росту производства. В середине 1960‐х годов «Апатит» заготавливал и обогащал ежегодно столько же руды, сколько было получено за все 1930‐е годы. В следующее десятилетие этот показатель почти удвоился (см. таблицу 1).

Таблица 1. Объемы производства в «Апатите», приведенные в отчетах (в тысячах тонн)

Примечание: некоторые из цифр даны с указанием «более чем» и «почти». Они отражают общую тенденцию и не являются абсолютно точным показателем объема производства. По данным компании «ФосАгро», наследницы треста «Апатит», в период между 1929 и 2013 годами в Хибинах было добыто более чем 1,86 млн тонн руды, 649 млн тонн апатитового и 66,8 млн тонн нефелинового концентратов: www.phosagro.ru/about/holding/item49.php#tab-activity-link (дата обращения: 4 июня 2014 года). В настоящее время (27 июля 2023 года) на этом сайте указаны следующие цифры: добыто и переработано более 2,1 млрд тонн руды, выпущено более 725 млн апатитового и 75 млн тонн нефелинового концентратов. – Прим. ред.

Источники: Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах: История открытого акционерного общества «Апатит» (1929–1999). М.: Изд. дом «Руда и металлы», 1999. С. 44–66, 74, 78–82, 102, 173, 192, 193, 201, 213; Владимиров П. В., Морев Н. С. Апатитовый рудник им. С. М. Кирова. Л.: [б. и.], 1936. С. 3–4; Кировск в документах и фактах, 1920–1945 гг. Хрестоматия / Ред. М. Д. Петрова, С. М. Салимова, Т. И. Подгорбунская. Кировск: Апатит-Медиа, 2006. С. 119.

После начала промышленной экспансии жители Хибин стали иначе воспринимать свои отношения с природным миром. Как показывает в своих исследованиях социолог Алла Болотова, люди, проживавшие в Кировске и Апатитах, не просто впитывали советский дискурс о покорении тундры. Вместо этого многие стали рассматривать «природу» как особый «ландшафт задач» для отдыха. Опираясь на теорию Тима Ингольда, Болотова определяет «taskcape» как пространство, через которое «преобладающий тип деятельности на территории с выраженными целями и задачами сильно влияет на восприятие человеком окружающей среды». Для городских жителей Хибин территория вне урбанизированного и промышленного центра стала основным пространством для досуга. Они часто связывали отдых с активностью за пределами города, которая включала в себя многообразные практики: катание на лыжах зимой, шашлыки весной, походы в горы и поездки на дачу, собирание грибов и ягод, охоту и рыбалку[400]. В 1960‐е и 1970‐е годы все больше людей воспринимало горы как место для отдыха. Кировск стал одним из основных горнолыжных курортов в СССР, куда приезжали тысячи туристов ежегодно.

Руководство предприятия пыталось решать некоторые экологические проблемы за счет внедрения новых технологий или просто переносило производство в новые места[401]. Эти решения были негласным признанием того, что первоначальным надеждам на гармоничные отношения человека и природы в Хибинах так и не удалось сбыться. «Апатит» продолжил совершенствовать систему очистки в 1960‐е годы, хотя и не всегда эффективно[402]. Позднее была введена система использования очищенной воды для обогащения, что означало уступку природе. Внедрение новой технологии позволило снизить как объемы потребления свежей воды, так и сбросы сточных

вод[403]. В конце 1970‐х годов руководство треста «Апатит» признало, что выбросы в воздух и водоемы с обогатительной фабрики в Кировске были «несовместимы с действующим законодательством об охране природы», и решило закрыть это «морально и физически устаревшее» предприятие. Как заявил директор завода, горный рельеф Хибин не позволял модернизировать оборудование[404].

Тем не менее экологические проблемы, вызванные промышленным развитием региона, оставались более заметными, чем эти меры. С годами количество отходов для переработки возрастало, пыли становилось все больше, разрезы в горах делались все более глубокими. Все это приводило к расширению промышленного ландшафта в Хибинах более чем до 50 квадратных километров[405]. Критические статьи в местной печати, обличавшие производственные отходы как серьезного врага кольских водоемов, имели мало влияния на ситуацию[406]. В конце 1970‐х годов предприятие заявило, что «все остальные поверхностные водные объекты», кроме озера Имандра, «для целей водоснабжения не пригодны, т. к. загрязнены сбросом сточных вод»[407]. Кроме того, даже на ограниченном участке озера Имандра – Белом заливе – уже накопился нефелиновый слой осадков глубиной до восьми метров. Он делал воду менее прозрачной, наносил ущерб рыболовству и негативно влиял на зоопланктон. Одной из причин загрязнения Имандры было то, что переработка нефелина отставала от производства. Отходы оставались неиспользованными с экономической точки зрения, попадая в водоемы и пагубно влияя на качество воды или заполняя хранилища, которые сами по себе представляли собой угрозу для экологии[408].

Будучи пионером масштабной индустриализации Кольского Севера, Хибины стали местом непрерывной трансформации местной природы в течение второй половины XX века. Экологические последствия позднесоветского промышленного развития затмили собой агрессивное и полное оптимизма вторжение туда сталинизма. В некотором смысле экологические проблемы, нарушавшие целостность экосистемы, оказывались теперь более серьезными, чем угроза здоровью человека. Такие изменения происходили в никелевой промышленности, в то время как оленеводческие хозяйства в тундре существенно разрослись в послесталинский период. Позднесоветская экосистема заменила сталинистскую.

Глава 4

В ГЛУБОКОЙ ТУНДРЕ

В самый разгар хрущевской оттепели Владимир Чарнолуский, исследователь саамского фольклора и оленеводства, наконец вернулся на Кольский Север. Как и многие другие участники процесса преобразования этого края, этот исследователь саамского фольклора и экономики оленеводства Кольского полуострова перенес годы государственных репрессий. Но в отличие от многих, кому повезло меньше, он выжил в ГУЛАГе и прожил достаточно долго для того, чтобы на пенсии вернуться к своему раннему увлечению наукой. Кольский полуостров во время его посещения в 1961 году уже значительно отличался от того, каким он его впервые увидел в 1920‐х годах, когда он был молодым этнографом[409]. Города и заводы теперь заполнили уже совершенно советский ландшафт. Даже мигрирующие олени претерпели революцию.

Во время поездки Чарнолуский посетил Лапландский заповедник, основанный для сохранения популяции дикого оленя. Еще совсем недавно кольские саамы главным образом охотились на оленей, а не разводили их. Действительно, это недалекое прошлое было частью того, что привело его в Лапландский заповедник: «Невозможно было отделаться от мысли, что именно здесь должен сохраниться в неприкосновенности дикий олень, его образ жизни, а в сознании саамов – легенды о диком северном олене»[410]. Однако на территории заповедника жило всего несколько саамов, которые могли бы передать Чарнолускому знания об этой культуре. Фактически саамские оленеводы колхоза «Красное Пулозеро» были в то время вытеснены из заповедника, поскольку они были основной группой, которая подозревалась в браконьерстве. Что же стало причиной изоляции этих «оленных людей» от диких существ, на которых они когда-то охотились? Более того, следует для начала задаться вопросом: что же превратило их в практиков крупномасштабного оленеводства?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо посмотреть в глубь изменений Крайнего Севера в советский период. Одновременно со строительством предприятий тяжелой промышленности и городов, таких как Кировск и Апатиты, произошел стремительный рост популяций дикого и домашнего оленя. На первый взгляд может показаться странным то, что развитие Севера подразумевало развитие оленеводства и одновременно охрану диких животных. В конце концов, многие ученые описывают охрану природы и кочевничество как препятствие для сталинских плановиков. При более пристальном рассмотрении ситуация оказывается еще более странной. Вопреки распространенным представлениям, оленеводство на Кольском полуострове не было ни пережитком домодерного прошлого, ни традицией, разрушенной государственным вмешательством. Напротив, именно советский режим помог превратить эту территорию в центр «промышленного» и «социалистического» оленеводства. Большинство коренных жителей этой земли до сих пор практиковали смешанный тип хозяйствования, включающий охоту, рыболовство и мелкомасштабное разведение животных вместо крупномасштабного оленеводства[411]. Внедряя монокультуру как технологию управления, власти использовали оленей для реорганизации сельской экономики и упорядочения этнических отношений между нерусскими сообществами. Я утверждаю, что эта тактика помогла распространить советскую власть в самые отдаленные уголки тайги и тундры полуострова.

Повышение значения оленей в советском хозяйстве зависело от различных форм экологического знания. Доминирующие экономические представления о мире природы как о чем-то, что можно осваивать, подавлять, завоевывать и гармонизировать, нашли свое выражение в противоположных друг другу способах понимания животных и их среды обитания. В частности, некоторые реформаторы восприняли более жесткое направление советского мышления об окружающей среде, поскольку стремились сделать этнические, экономические и экологические переплетения более отчетливо видными, «удобочитаемыми», то есть схематичными, и для этого уделяли первоочередное внимание оленю. В то же время другие занимали более осторожную позицию, предлагая вдумчиво исследовать место животных в кольском ландшафте. В совокупности обе формы знаний способствовали экологическому результату, при котором стада оленей выросли в численности и значении.

По определению Джеймса Скотта, удобочитаемость, схематичность[412] – это инструмент, с помощью которого государства манипулируют обществами и природой. Схематичное знание функционирует благодаря стандартизации, упрощению, классификации, абстрагированию и приданию «рациональности» трудным для понимания и не поддающимся упрощению явлениям, что позволяет осуществлять государственное управление и контроль. Скотт приводит в пример заботливое выращивание лесов, создание больших водохранилищ при строительстве плотин, а также использование монокультур в сельском хозяйстве как экологические примеры того, как современные правительства во всем мире полагаются на схематичные знания[413]. Ученые, государственные деятели и сельские жители обладали похожими практическими знаниями, позволяющими реформировать даже самые отдаленные уголки Кольского полуострова. За годы существования советской власти они применяли эти знания для строительства оленеводческих колхозов, создания заповедников для защиты дикого оленя, поддержания практик одних этнических групп за счет практик других, поощрения исключительно производства оленины среди местных представителей национальных меньшинств, а также объединения многочисленных колхозов в государственные совхозы. Несмотря на то что единообразные и жесткие рамки, которые они навязывали, искажали беспорядочную реальность, такая схематичность обеспечивала пространство для оленей в индустриальной Арктике.

В отличие от схематичного, «понимающее» (основанное на разуме. – Прим. ред.) экологическое знание[414] предполагает понимание конкретных животных и окружающей среды через практическое, коммуникативное и осязательное взаимодействия. Дэвид Андерсон развивает это понятие на примере этнографического исследования эвенкийских оленеводов, которые «действуют и передвигаются по тундре таким образом, который позволяет им осознавать, что животные и сама тундра реагируют на их действия»[415]. Расширяя теорию Андерсона, Тим Ингольд обсуждает «понимающую экологию» как «знание неформального, несанкционированного вида, передаваемое в контекстах, выходящих за рамки его практического применения. Напротив, оно основано на чувствах, состоит из навыков, чувствительности и ориентации, которые развились в результате длительного опыта проживания чьей-то жизни в определенной среде»[416]. Такая экологическая интуиция позволяла людям, тесно общавшимся с оленями, взаимодействовать с животными как с живыми существами, с которыми они поддерживали взаимные отношения. Обращаясь к опыту пастбищного животноводства среди коми и ненцев, антропологи Кирилл Истомин и Марк Двайер показывают, что олени и оленеводы проходили путь «взаимной поведенческой адаптации», постепенно научаясь тому, как лучше реагировать на изменения в поведении друг друга[417]. Способность оленей к пониманию означает, что они не просто ограничивали, вдохновляли и определяли экономическую деятельность в регионе, как неодушевленные объекты типа снега, апатитов и климатических явлений, таких как ветер и низкие температуры. Копытные также реагировали на планы управления ими посредством преднамеренного поведения, как подчинения, так и уклонения.

«Понимающая» экология была свойственна не только оленеводческим сообществам и дикой северной природе. Государственные реформаторы и ученые также извлекали пользу из практических навыков, тесных взаимодействий и интуитивных соображений, которые давали информацию, необходимую для преобразования экономики Кольского оленеводства[418]. Они все больше осознавали необходимость учитывать этнические различия в техниках оленеводства, проводя время в тундре среди саамов, коми, ненцев и русских. Сталкиваясь с социальными и экологическими проблемами при организации колхозов, партийные активисты использовали недавно приобретенные новые знания для поиска решений. Ученые, занимавшиеся охраной природы, объединили знания коренных народов с собственными знаниями о диких северных оленях и выработали основанную на их личном опыте эмоциональную предрасположенность к этому особому существу. Например, Олег Семенов-Тян-Шанский – ботаник, который принимал Чарнолуского в Лапландском заповеднике в 1961 году, – чувствовал себя глубоко привязанным к животным. Выступая за введение жестких сезонных ограничений в охоте на диких северных оленей, он шел гораздо дальше абстрактного обращения к репродуктивному циклу этого вида и осуждал отстрел тельных самок на третьем триместре беременности как откровенное «варварство»[419].

История о том, как кольский олень стал советским, – это история о многочисленных изменениях и поворотах в судьбе этого животного. Она начинается задолго до революции, когда переселенцы из бассейна реки Печоры фактически уничтожили оленеводство на Кольском полуострове, положив начало спорам о национальном вопросе и сельском хозяйстве на досоветском Севере. Эти споры существенно трансформировались в 1920‐е и 1930‐е годы, когда защитники национальных меньшинств, сторонники модернизации сельского хозяйства и экологи, выступавшие за охрану природы, столкнулись в вопросе о судьбе популяций оленей. Радикальные и в некоторой степени насильственные решения этого вопроса включали в себя объявление скотоводческих практик народа коми саамскими и, что еще более важно, советскими. Вскоре после этого стал очевидным конфликт между последствиями успешного восстановления популяции дикого оленя и интересами оленеводов, объединенных в колхозы. Это напряжение сыграло роль в принудительном переселении в 1960‐х и 1970‐х годах животных и оленеводческих общин в два компактных центра кольского оленеводства. Несмотря на относительно недавнее зарождение кольского оленеводства и резкие изменения, которые произошли с ним с тех пор, оно все чаще стало представляться как традиционный источник средств к существованию саамов в позднесоветский и постсоветский периоды. Такой неотрадиционализм представляет собой потенциальный источник политического капитала кольских саамов, несколько затушевывающий факт прочного закрепления оленеводства в экономике региона еще в советское время. С распадом Советского Союза кольское оленеводство потеряло поддержку государства и в 1990‐е годы пришло в упадок.

ВРЕМЯ ПАСТОРАЛИЗМА ПРИШЛО[420]

Тысячелетиями олени были одними из самых крупных представителей мегафауны млекопитающих на Кольском полуострове. Северный олень (Rangifer taranda, или карибу, как их называют в Северной Америке), численность которого в циркумполярной Арктике исчисляется миллионами, представляет собой животное среднего размера с густым мехом и ежегодно сбрасываемыми рогами. Олени обладают мощными широкими копытами, которые позволяют им раскапывать глубокий снег в поисках растительности, в основном лишайников и мхов, растущих в скалистом арктическом ландшафте. Олени также инстинктивно формируют мигрирующие стада, которые обеспечивают им защиту от хищников и позволяют преодолевать огромные расстояния в поисках пастбищ. По мере отступления ледников в конце последнего ледникового периода олени мигрировали из центра Евразии и Северной Америки на север. По всей видимости, они начали появляться на Кольском полуострове примерно 9000 лет до н. э., тогда же за этими животными последовали туда и первобытные охотники культуры Комса[421].

Предки той группы, которую мы теперь называем саамы (согласно более ранней терминологии – лапландцы, или лопари), предположительно появились в этом регионе после 2000 года до н. э., хотя некоторые исследователи утверждают, что саамы произошли от более древних обитателей этих мест. Они говорили на диалектах финно-угорского языка, общего для других, более многочисленных саамских групп в Северной Скандинавии. На протяжении почти всей своей истории саамы и поморы – говорившие на славянском языке жители Терского берега, заселившие его приблизительно с начала XIII века[422] – в основном жили за счет рыболовства. Обе группы также охотились на диких оленей и содержали небольшое число одомашненных особей в качестве тягловых животных, имевших важное значение для разного рода вспомогательной деятельности. Отчасти из‐за того, что саамы жили дальше от берега, они отводили оленям более значительную роль в культуре и духовных верованиях, чем поморы. Необходимость охотиться на оленей также сформировала саамскую систему территориальной организации. Нечетко определенные погосты (волости) часто включали различные сезонные поселения родственных групп, а также территории, официально принадлежавшие православной церкви и имперскому правительству. Эти погосты не имели четких границ и зачастую представляли собой сезонные поселения родственных групп на территориях, официально принадлежавших православной церкви или находившихся под государственным управлением[423].

Одомашнивание оленей зависело от глубокого понимания животного человеком и от положительных реакций оленя на заботу, предлагаемую людьми. Северные сообщества по всей Евразии первыми изобрели методы приручения дикого оленя, чтобы использовать его для транспортировки, получения молока и в качестве приманки на охоте. Представляется, что селекционное разведение, обычно применявшееся в разведении животных, не было основным способом разведения оленей у этих сообществ. Напротив, они приручали оленя, заставляя его менять поведение и идти на контакт с людьми. К XVII–XVIII векам некоторые группы уже умели управлять пастбищами, миграциями и репродуктивным поведением целых стад и тем самым заложили основу пасторализма (оленеводства). Те, кто ухаживал за оленями, начали вести более кочевой образ жизни, чтобы приспособиться к неизменному стадному инстинкту одомашненных животных[424].

В конце XIX века кольские саамы по-прежнему больше полагались на рыболовство и охоту на дикого северного оленя, чем на получение продукции от домашних оленей. Такая модель поддержания жизни заметно отличала их от саамского населения северной Норвегии, Швеции и Финляндии, которое уже обладало хорошо развитой оленеводческой экономикой[425]. Этнограф Николай Харузин указывал на то, что сокращение поголовья дикого оленя на Кольском полуострове приводило к постепенному упадку охотничьего хозяйства. Он отмечал, что «теперь нахождение дикого оленя крайняя редкость», и «не только лопари, но и все русские жители в один голос говорят, что лопари беднеют оленями». Реагируя на нехватку ресурсов, кольские саамы после 1860‐х годов начали увеличивать поголовье оленей[426]. Но они по-прежнему организовывали свое оленеводство так, чтобы оставалось время на рыбную ловлю, другие возможности пропитания. Большинство саамских семей на Кольском полуострове содержали от 15 до 19 оленей. Они выпускали их на свободный выпас летом и снова собирали осенью. Из-за топографических особенностей полуострова траектории передвижения оленей в его западной и восточной частях сильно отличались[427].

Дикий олень занимал в то время особое место в духовной жизни кольских саамов. Хотя формально саамы были несколько веков назад обращены в православие и в конце XIX века регулярно посещали богослужения, они прочно верили в шаманов, колдунов, сакральную роль скальных образований и духов животных[428]. Одним из важных ритуалов было принесение в жертву дикого оленя под руководством местного шамана и вывешивание его рогов на крышах жилищ[429]. Кроме того, среди кольских саамов ходили легенды о чудесном олене-оборотне по имени Мяндаш, который умел перемещаться из мира людей в нечеловеческий мир. В этих историях использовалась способность Мяндаша превращаться из дикого оленя в человека и таким образом связывать разделенные земли саамов и оленей с царствами живых и мертвых[430]. Помимо прочего, такие мифы и ритуалы, которые ставили оленей в центр повествования, отражали осознание саамами активной роли этих существ в их жизни.

На другой стороне Архангельской губернии, в бассейне реки Печоры, у народа коми существовала совершенно другая оленеводческая экономика, да и экология там была другой. Ненцы (или самоеды)[431], практиковавшие пасторализм, начали держать большие стада оленей достаточно рано и научили этому мастерству коми-ижорских (далее коми) переселенцев, появившихся здесь в XVI веке[432]. Активно собирая с охотников меха и торгуя ими с русскими купцами, коми взяли на вооружение рыночные экономические практики и в своем оленеводстве. Зажиточные коми держали большие стада, нанимали пастухов, продавали оленей и в общей сложности имели почти в двадцать раз больше оленей, чем саамы. Практики миграции их оленей также отличались от саамских. В отличие от копытных Кольского полуострова, живших на ограниченной и существенно облесенной территории, олени Печоро-Ижемского бассейна ежегодно преодолевали по просторам тундры сотни километров. Оленеводы-коми также обращали больше внимания на защиту оленей, чем кольские саамы: они охраняли животных во все времена года, в том числе во время летнего выпаса. Крупномасштабное скотоводство также привело к росту нагрузки на окружающую среду, такой как разрушение лишайниковых пастбищ и вспышки эпизоотий. Столкнувшись с этими проблемами, некоторые коми начали искать новые земли для выпаса[433].

В 1880‐е годы группа коми из Ижмы пришла на Кольский полуостров. Испытывая трудности, вызванные сокращением поголовья, они узнали о том, что на полуострове находились большие площади лишайников, а уровень заболеваемости оленей был низким. Согласно антропологу Николаю Конакову, мигранты из числа коми стремились найти похожие условия, которые позволили бы им вести привычное хозяйство. Из-за своей географической удаленности от других земель коми и непохожего климата Кольский полуостров лишь частично подходил под эти условия. Это было причиной, по которой многие коми-оленеводы с небольшими стадами отказывались от переселения. Тем не менее два зажиточных оленевода Иван Терентьев и Поликарп Рочев выделили несколько тысяч домашних оленей для переселения группы из шестидесяти пяти человек, включавшей нескольких оленеводов-ненцев. Они покинули бассейн Печоры и Ижмы осенью 1883 года и следующей весной прибыли на полуостров. Через несколько лет после переселения семьи коми и ненцев осели в небольшом саамском поселении Ловозеро. Масштабная вспышка среди оленей на землях коми сибирской язвы в 1896 году заставила многие другие семьи последовать примеру первых переселенцев[434].

Коми принесли на Кольский полуостров практики крупномасштабного оленеводства, что в целом способствовало резкому увеличению численности там оленей. К началу Первой мировой войны поголовье домашних оленей в этом регионе выросло более чем в семь раз. Коми-оленеводы продолжали использовать многие из своих традиционных методов пастбищного оленеводства, некоторые из которых противоречили саамской практике. В частности, саамы предпочитали отпускать оленей на летний выпас, в то время как коми смотрели за ними в течение всего года[435]. Вражда между группами стала особенно напряженной, когда некоторые саамы обвинили коми в краже свободно пасущихся саамских оленей и их клеймении собственными клеймами. Саами также выступали против того, чтобы коми пасли своих животных на лишайниковых пастбищах, специально оставленных ими про запас[436].

Сталкиваясь с конкуренцией со стороны коми и исчезновением популяции дикого оленя для охоты, некоторые группы саамов изменили свои практики оленеводства. Они стали держать более крупные стада, строить заборы на пастбищах для летнего выпаса и более тщательно следить за тем, чтобы все животные были согнаны в одно место перед осенней перегонкой с пастбищ[437]. Эти изменения ознаменовали переход кольских саамов к пасторализму. Стоит также отметить, что государство до революции практически не играло никакой роли в этих процессах и происходившие изменения в кольском оленеводстве были результатом применения знаний местных жителей для адаптации к меняющимся экологическим условиям. Однако, несмотря на все эти перемены, один исследователь накануне Первой мировой войны утверждал, что «вообще лопари Кольского полуострова не являются оленеводами в истинном смысле этого слова»[438].

ПОЗДНЕИМПЕРСКИЕ СПОРЫ

Царские чиновники, ученые, журналисты и краеведы-энтузиасты из других частей Архангельской губернии реагировали на развитие оленеводческих хозяйств саамов, коми, ненцев и поморов посредством различных предложений, касающихся их реформирования. Они отбирали многие из идей о будущей роли животного в тундре и тайге, используя оптику национальной принадлежности. Более технократически настроенные деятели последних десятилетий Российской империи фантазировали о потенциале расширения оленеводства на основе опыта коми. Другие откликались на славянофильские настроения и искали способы сделать суровые земли Крайнего Севера более пригодными для жизни этнических русских, заменив оленей на скот из внутренних регионов страны.

В своем экономическом обзоре северо-запада России (1897) архангельский губернатор Александр Энгельгардт оценил этническую организацию кольского оленеводческого хозяйства. Мимолетное летнее знакомство с Кольским полуостровом подтвердило его предвзятые стереотипы о том, что саамы выглядят как «гномы» и находятся на пути к вымиранию. Он критиковал их за то, что они были плохими оленеводами и не заботились об увеличении поголовья своих стад. По его мнению, они растрачивали богатые природные ресурсы государственных земель, позволяя своим оленям совершенно свободно пастись летом. В отличие же от саамов недавно переселившиеся туда коми «ведут олений промысел правильно и толково оберегают оленей от нападения хищных зверей»[439].

Десятилетие спустя другой автор, писавший под псевдонимом В-р, описывая оленеводческую экономику, рисовал нескольку иную иерархию национальностей в регионе. После наблюдения за тем, как разные группы населения ухаживают за транспортными животными, он перевернул установленный порядок и поставил русских поморов ниже других национальностей. Он раскритиковал чрезмерную эксплуатацию силы оленей некоторыми кольскими оленеводами: «Эта беспечность очень вредна и убыточна, но хуже всего то, что этою беспечностью проникнута жизнь не только дикарей или полудикарей, но и русского крестьянина, которые на Кольском полуострове почти лишены культурных влияний». В подобном истолковании как экологические, так и социальные особенности региона способствовали потере поморами своего якобы высшего статуса и свидетельствовали об острой необходимости реформ. В-р считал, что при «более рациональном использовании богатств окружающей природы» можно было вести оленеводство более прибыльно[440]. Под «большей рациональностью» он, как и Энгельгардт, имел в виду внедрение рыночно ориентированных методов оленеводства и землепользования, принятых у коми.

В годы, непосредственно предшествовавшие началу Первой мировой войны, среди специалистов в других районах Архангельской губернии возникало несколько отличное от описанного выше экологически обусловленное видение народного хозяйства Севера. Начальник Печорской естественно-исторической станции Андрей Журавский описывал оленеводство как продуктивную деятельность, требовавшую минимальных затрат труда, но и одновременно препятствовавшую правильному выращиванию сельскохозяйственных культур. Оценивая, что оленеводство могло давать до 800% прибыли в течение пяти лет, он подчеркивал то, что коренные жители в целом были хорошо обеспечены экономически. Такую оценку тундрового природопользования разделяли и другие деятели, писавшие об оленеводстве Архангельской губернии и Кольского полуострова. Как писал один из них, «получая все от тундры и ничего от человека, олень дает человеку все»[441]. Именно легкость ведения оленеводческого хозяйства, а не нехватка культуры не позволяла обрабатывать северные земли под посевы.

Настоящий интерес Журавского к оленям возник из его желания распространить традиционное российское сельское хозяйство на тундровые земли оленеводов. Веря в превосходство русских «познаний» над «западноевропейской наукой» в деле освоения «первобытного ландшафта» Севера, он, очевидно, считал, что «полярная тундра – это обыкновенная пустошь, мимо, т. е. поверхностно заболоченная легко обратимая в луг». Единственной проблемой было то, что мигрирующие олени вытаптывали тундровые мхи, препятствуя регенерации пастбищных угодий, которые могли бы использоваться для выпаса менее мобильного скота и поддержания плодородия почв, необходимого для выращивания сельскохозяйственных культур. Журавский был уверен в том, что, «где бы ни осел выселенец, там через 2, 3–4 года на местах бывших „болот“ (тундры), появляются роскошные луга»[442]. Представление о том, чтó русские могли и должны были принести в свои национальные сельскохозяйственные навыки в экосистемы тундры, было отражением позднеимперских попыток поощрять колонизацию земель на южном фронтире и высаживать леса в степи. Многие националисты считали, что русификация негостеприимной природной среды могла бы придать пестрой империи бóльшую связность и единообразие[443]. Неудивительно поэтому, что такие деятели, как Журавский, включали пример с оленями в обсуждение более широких вопросов об этническом составе Севера. Как утверждают Джейн Костлоу и Эми Нельсон, «русская культура характеризуется поглощенностью вопросами идентичности, маргинализации и уникальности, которые расширяют базовую озабоченность „животным как другим” до более широких моделей (человеческого) самоопределения»[444].

Защитники техник оленеводства, принятых у коми, В-р и Сергей Керцелли, которые, вероятно, являются одним и тем же человеком, критиковали Журавского. Они обвиняли его в преувеличении простоты оленеводческого пасторализма и в обращении к псевдонауке при изучении ландшафтов тундры. В-р, в частности, указывал, что Журавский пренебрегал ветеринарными данными, и обвинял последнего в распространении ложной идеи о том, что оленеводство было безоговорочно выгодным[445]. В свою очередь, Керцелли полемически высмеивал позицию Журавского и оспаривал его представления о тундровых ландшафтах и об их изменчивости, в частности опровергая исторические и современные примеры, которые приводил его противник, чтобы доказать существование лугов в регионе. Керцелли также утверждал, что тундра была менее болотистой, чем думал Журавский, и отрицал, что олени вытаптывают мхи, а также показывал, что для развития сельского хозяйства в регионе потребовалось бы огромное количество навоза в качестве удобрения. В целом, подчеркивая сравнительную неизменность тундры, Керцелли считал ее наиболее подходящей для оленеводческих практик коми[446].

Несмотря на расхождения в представлениях о национальной политике и моделях экономического развития, обе точки зрения сходились в том, что существующие практики оленеводства кольских саамов нуждались в изменениях. Лишь немногие представители образованного общества верили, что саамы смогут избежать потери своей культурной самобытности. Работавший в Арктике океанограф Владимир Визе[447] писал в январе 1917 года, что «процесс „обрусения“ и заражения русских лопарей новыми интересами идет весьма быстро, с проведением Мурманской железной дороги еще ускорится, почему и следует принять, что недалеко то время, когда предания старины совершенно изгладятся в памяти русских лопарей»[448]. Чувство, что традиционные знания, присущие этому исторически определенному «другому», безвозвратно исчезают, вдохновило журналистов и исследователей собирать фольклор кольских саамов и писать этнографические работы[449]. Собранная информация вскоре окажет влияние на раннесоветские практики преобразований самых отдаленных уголков этого края. Но если бы русский национализм Журавского победил, оленеводство могло бы быть полностью заброшено в пользу экспериментов с традиционно славянскими формами сельского хозяйства.

ПОДДЕРЖИВАЯ СААМСКОЕ ОЛЕНЕВОДСТВО

Так случилось, что многие сторонние эксперты и реформаторы встали на сторону саамских оленей после большевистского захвата власти. Они надеялись повысить статус национальных меньшинств в рамках советского социалистического эксперимента. Некоторые теперь утверждали, что саамские методы использования земли были наиболее подходящими для региона, в то время как другие все еще настаивали на преимуществах оленеводства коми. Одновременно с кампанией по защите дикого оленя в 1920‐е годы новые власти и этнографы, приезжавшие на Север, пытались помочь саамам в развитии местной экономики на основе оленеводства. После нескольких довольно благоприятных лет в начале XX века кольские олени существенно пострадали от войн и революций в России. Общая численность домашних оленей в регионе сократилась примерно с 74–81 тысячи особей в 1914 до 23 тысяч в 1923 году. В целом саамы потеряли в общей сложности до 75% своих стад (см. таблицу 2)[450].

Таблица 2. Количество одомашненных оленей в Мурманском регионе (согласно отчетам)

Примечание: Н. Д. Конаков и Т. А. Киселева приводят разные цифры за 1914 год.

Источники: Макарова О. А. Дикий северный олень Кольского полуострова в конце XX – начале XXI в. // Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 4. С. 43; Konakov N. D. Ecological Adaptation of Komi Resettled Groups. Arctic Anthropology. 1993. Vol. 30. № 2. P. 98–99; Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. М.; Л.: Государственное издательство сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931. С. 10–11; Бунаков Е. В. Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа // Советское оленеводство. 1934. № 4. С. 125; Киселева Т. А. Влияние социально-экономических факторов на развитие оленеводства Кольского полуострова в 1900–1980‐е годы // Вопросы истории Европейского Севера (Проблемы экономики и культуры XX в.). Петрозаводск: Петрозаводский государственный университет, 1994. С. 72; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы: История, экономика и культура. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1987. С. 119.

Геоботаник Герман Крепс в этот период также обнаружил упадок поголовья оленей (см. таблицу 3). Он называл много причин, среди которых было разрушение традиционных миграционных маршрутов стад из‐за строительства Мурманской железной дороги, возросшая конкуренция со стороны домашних оленей, а также обычные циклы роста и падения численности, которые происходили по мере того, как дикие олени выедали доступные лишайниковые пастбища[451].

Таблица 3. Количество диких оленей в западной части Мурманского региона (согласно отчетам)

Источники: Макарова О. А. Дикий северный олень Кольского полуострова в конце XX – начале XXI в. // Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 4. С. 43; Дюжилов С. А. «Архипелаг Свободы» на Мурмане (вторая половина 1920‐х – 1930‐е гг.) // Живущие на Севере: Образы и реальности / Под ред. П. В. Федорова и др. Мурманск: МГПУ, 2006. С. 95; ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 111. Л. 25; Д. 231. Л. 32.

Восстановление численности домашних северных оленей в 1920‐х годах сопровождали лишь незначительные политические вмешательства. Чтобы помочь оленеводству восстановиться после военного опустошения, новые кредитные кооперативы, опиравшиеся на государство, выдали субсидии в виде займов почти половине оленеводов[452]. Правительство также создало около села Краснощелье Мурманское оленеводческое опытное хозяйство в качестве опорного пункта для изучения использования пастбищ, методов кормления, различий между породами и методов выпаса и с целью защиты от хищников[453]. Вероятно, благодаря государственной поддержке или, скорее, регулированию популяционной динамики поголовье домашнего оленя с 1923 по 1929 год удвоилось (см. таблицу 2). В этот период кольские оленеводы начали экспортировать оленину и оказывать транспортные услуги покорителям Севера[454]. Геологи-разведчики, строители и горняки также использовали тягловых оленей в Хибинских горах для перевозки руды и других материалов из труднодоступных мест[455].

Журналисты и руководители все больше говорили о потенциале оленеводческого пасторализма, поставленного на службу кольской экономике. Керцелли продолжал защищать «промышленное оленеводство» коми, а не саамов, поскольку оленеводство у саамов «может быть отнесено к подсобному оленеводству охотничьих и рыболовных племен». Если бы все оленеводы, говорил он, ухаживали за большими стадами и круглогодично следили за ними, как коми, то поголовье домашних оленей в СССР могло бы достигнуть 15–20 миллионов животных[456]. Авторы, писавшие тексты для широкой публики, называли оленя «золотом тундры» и заявляли, что «нет в природе животного более продуктивного в промышленном отношении, чем олень»[457].

Тем временем Крепс выступил с проектом организации природного заповедника, который должен был помочь восстановить сокращающуюся популяцию диких северных оленей[458]. Вместе с Федором Архиповым, саамским охотником, который умел различать дикого и домашнего оленя на расстоянии, Крепс в 1929 году организовал учет популяции оленей, который показал, что только 99 диких оленей осталось в западной части Кольского полуострова[459]. Поскольку существовавшие запреты на охоту невозможно было обеспечить охраной, «единственной действительной мерой для охраны дикого оленя» было создание ограниченной территории примерно в 200 тысяч гектаров, на которой была бы запрещена любая хозяйственная активность. Заповедник имел «целью не только охрану какого-либо одного животного, но и сохранение в естественной неприкосновенности целого географического ландшафта». Чтобы доказать важность такого заповедника, Крепс ссылался как на его научную ценность, так и на его значение в будущем и для охоты, и для развития оленеводства[460]. Советские власти поддержали проект, и 17 января 1930 года Лапландский заповедник был официально открыт[461].

Но и мечты об экономическом развитии оленеводства, и усилия по сохранению дикого оленя не привлекали внимания к этому животному так, как это делала советская национальная политика. Как постколониальная и, по ее собственному признанию, не вполне имперская империя, СССР был помешан на национальном строительстве как способе практической реализации социализма. На Севере он стремился сделать обитателей тундры и их экосистемы достаточно понятными, «хорошо очерченными», поддерживая отдельные этнические группы и связанных с ними животных на определенных территориях. Эта попытка критически зависела от получения экологической и этнографической информации, основанной как на практическом опыте, так и на обобщающих теориях.

Исторические исследования, посвященные национальному вопросу, показывают, насколько важны были советские обязательства, поддерживающие самоопределение народов, в частности с точки зрения опоры на территориальные единицы, призванные сделать население национальным по форме, но социалистическим по содержанию. Это объясняло веру управленцев в то, что поощрение этнической самобытности было временной, но исторически обоснованной мерой, направленной на культурное и экономическое развитие страны. Особые возможности для членов групп национальных меньшинств сосуществовали наряду с репрессиями по отношению к слишком откровенному подчеркиванию национальности. Некоторые ученые рассматривают эти меры как последовательную политику, разработанную и осуществленную советскими институциями, в то время как другие указывают на то, как производство знаний сформировало реакцию большевиков на их имперское господство[462]. Как государственные институты, так и этнографическое знание играли взаимосвязанные и определяющие роли в судьбе кольского оленя.

Советское государство поместило саамов, так же как ненцев и еще двадцать одну этническую группу, в категорию «малые народы Севера». Это определение означало, что они были поставлены на низшую ступень эволюционной шкалы национальных меньшинств. Оно также объединяло их более тесно с сообществами охотников и собирателей, чем с кочевыми пасторалистами. Реформаторы предлагали программы, направленные на то, чтобы помочь этим группам быстро преодолеть предполагаемую крайнюю отсталость, с тем чтобы они могли быть полностью инкорпорированы в современное социалистическое государство. Как писал Анатолий Скачко, глава Комитета Севера при ЦИК (официально Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК), «малым народам Севера, чтобы сравняться с передовыми нациями СССР, предстоит в эти десять лет пройти тот процесс развития, который русский народ проходил тысячу лет, ибо Киевская Русь тысячу лет тому назад уже стояла на более высокой ступени культуры, нежели малые народы Севера в настоящий момент»[463].

Ни русские поморы, ни коми не были включены в категорию малых народов Севера; их не рассматривали как коренное население Кольского полуострова. В отличие от имперского периода, когда поморы были в центре споров о путях развития Севера, в советский период им не было оказано существенной поддержки по этническому признаку. Более того, государство оказывало поддержку промышленному рыболовству, которое и ранее угрожало традиционным рыболовным практикам поморов[464]. Коми, хотя и были коренной группой на Севере и занимались оленеводством, имели статус близкий к другим более крупным национальностям. В результате административных преобразований 1920–1930‐х годов была создана сначала Автономная область Коми (1921), а позже Коми Автономная Советская Социалистическая Республика (1936). Имея свою территорию и более высокий статус среди советских национальностей, кольские коми получали меньше институциональной поддержки и даже интереса со стороны этнографов[465].

Вместо этого руководители и исследователи в основном сотрудничали для того, чтобы поднять жизненный уровень и ассимилировать кольских саамов. Мурманское отделение Комитета Севера под руководством Василия Алымова занималось вопросами повышения экономического и культурного уровня «малых народов» в регионе[466]. В 1927 году государственное Русское географическое общество выделило деньги на проведение так называемой Лопарской экспедиции, в которой полевая работа проводилась для оценки физико-антропологических особенностей, здоровья, культуры и экономических условий жизни саамов[467]. Владимир Чарнолуский был главным этнографом в этой экспедиции. Чтобы лучше понять особенности материальной жизни и фольклора саамов, он провел много месяцев, живя среди них. Опыт этой экспедиции вызвал у него особую симпатию к саамским общинам и желание помочь им своими исследованиями[468]. Основываясь на этом этнографическом исследовании и беседах с местным населением, Мурманское отделение Комитета Севера разработало планы для двух саамских районов на востоке и западе Кольского полуострова[469].

Ил. 7. Оленеводы Кольского полуострова. Фото из источника: Золотарев Д. А. Лопарская экспедиция. Л.: Изд. Государственного Русского географического общества, 1927.

Олень при этом находился в центре планов этнических реформ. И Алымов, и Чарнолуский верили в то, что продуманный контроль над лишайниковыми пастбищами помог бы саамам, позволив им увеличить поголовье оленей. Мурманское отделение Комитета Севера разработало программу землеустройства, чтобы попытаться исправить экономику кольского оленеводства[470]. Землеустройство включало анализ ландшафтов для оценки наличия и видового разнообразия лишайников с той целью, чтобы выяснить оптимальное расположение сезонных пастбищ и путей миграции, определить количество оленей, которые могут жить на определенных территориях, и выполнить ряд других задач по созданию основы для экономической и административной реформы[471]. Это также дало возможность предотвратить использование саамских пастбищ оленеводами-коми[472].

Со своей стороны, Чарнолуский написал этнографическую работу, которая явно превозносила саамское отношение к оленям и земле. Он намеренно выбрал в качестве главной географии исследования восточную часть Кольского полуострова, которая в наименьшей степени находилась под влиянием оленеводства коми и ненцев[473]. Внимательно относясь к значению рыболовства и охоты в экономике саамов, Чарнолуский все же подчеркивал важнейшее место оленя: «Олень в быту лопаря – все: и пища, и средство передвижения, и источник побочных заработков». Он также доказывал, что саамские методы выпаса, отличавшиеся от методов коми, были более подходящими для Кольского полуострова. Кольские саамы испытывали «глубокое негодование» приемами «использования ягеля, применяемы[ми] ижемцами», потому что они без необходимости вытаптывали и уничтожали пастбища в результате чрезмерного выпаса оленей. Согласно Чарнолускому, саамы сочувствовали «совершенно условному обозначению естественными признаками пределов некоторых участков земли (вообще земли, никому не принадлежащей), необходимыми во избежание смешения стада». Описывая свое видение того, как можно было бы улучшить кольское оленеводческое хозяйство, Чарнолуский настаивал на том, что к «расчетливому ведению стада» у коми и ненцев нужно было бы добавить методы саамов, «бережно относящихся к пастбищам своего края, которые гибнут на наших глазах»[474].

Геоботаник Александр Салазкин из Мурманского отделения Комитета Севера также считал, что саамские практики выпаса были лучше, чем у коми. Его детальное исследование флоры кольских земель показало, что оленеводы использовали только четверть всех доступных ресурсов. Но «несмотря на далеко неполное использование кормовых ресурсов, наблюдается местами пастбищная теснота». Большая часть проблем крылась в том, что «ижемско-ненецкая система пастьбы в стадах в течение всего года совершенно не отвечает особенностям местных ягельных пастбищ и весьма вредно отражается на их состоянии во время летней пастьбы». Экология Кольского полуострова отличалась от условий тех мест, где коми первоначально развивали оленеводство. Хотя в регионе было много лишайников, они в основном росли в лесу, а не в тундре. Салазкин указывал, что обилие земель, покрытых лесом, делало кольскую среду более подходящей для саамских методов выпаса, в том числе свободного выпаса оленей в летнее время. Акцентируя внимание на правильных методах питания оленей, Салазкин, как и Чарнолуский, утверждал, что историческая саамская практика оленеводства может стать подходящей основой для развития «социалистического оленеводства»[475].

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ ОЛЕНЕЙ

Масштабная сельскохозяйственная реформа столкнулась с этнической политикой в тундре. Начиная с конца 1920‐х годов советское руководство настаивало на коллективизации оленеводческого пасторализма. Какой бы спорной, запутанной и жестокой ни была коллективизация, эта политика преуспела в том, чтобы сделать оленеводческую экономику более понятной и управляемой для государства в качестве сельскохозяйственной деятельности. В этом смысле коллективизация позволила распространить государственный контроль на самые отдаленные уголки, а также сконцентрировать средства к существованию в сельской местности преимущественно в форме одного вида млекопитающего.

В первую очередь коллективизация была программой, ориентированной на установление централизованного контроля над производством продуктов питания. В большинстве случаев она включала реорганизацию крестьянских хозяйств, занимавшихся выращиванием сельскохозяйственных культур и животноводством, ради улучшения возможностей государства по приобретению зерна и придания социалистического окраса крестьянству. Как видно на примере спецпоселенцев в Хибинах, классовая война против зажиточных крестьян (раскулачивание) была неотъемлемой частью коллективизации и завершилась экспроприацией земель, собственности и скота в пользу коллективных государственных хозяйств. Хотя в теории крестьяне из бедных и средних слоев населения должны были добровольно создавать колхозы или вступать в них, на практике многие из них были принуждены к этому партийными активистами[476]. Вместо того чтобы поддержать сельскую экономику, коллективизация нарушила производство зерна на ближайшую перспективу и вызвала широкое недовольство среди крестьянства. Однако заложенная коллективизацией институциональная структура в дальнейшем стала моделью советского сельского хозяйства.

Чтобы провести коллективизацию на Кольском полуострове, государственные руководители и консультировавшие их специалисты поставили в план астрономическое увеличение масштабов оленеводства. Согласно этим планам, олени должны были использоваться для производства мяса, молока и шкур с целью накопления капитала, а не просто для обеспечения продовольствием и одеждой местного населения. Повышение показателей производства мяса требовало увеличения количества оленей и больших размеров стад. Некоторые «реформаторы» хвастались, что запасы лишайников в Мурманском регионе могли прокормить до 300 тысяч оленей, и даже Алымов соглашался, что «многочисленность малооленных хозяйств» сдерживала темпы роста домашнего оленеводства[477]. Чтобы достичь десятикратного увеличения продуктивности кольского оленеводства, первоначальный план коллективизации предполагал объединение к 1933 году 91% хозяйств в 14 колхозов и организацию одного совхоза[478]. Первые планы по организации совхоза предполагали, что в нем будет 50 тысяч оленей, что соответствовало численности всех особей на полуострове в это время[479].

Государство также старалось контролировать передвижение оленеводов и оленей. Один исследователь оленеводства выражал распространенное советское пожелание превратить кочевые народы в оседлых животноводов, чья профессия, в отличие от образа жизни, требовала бы некоторых сезонных перемещений: «Мы считаем, что наиболее прогрессивной и соответствующей интересам социалистической реконструкции оленеводческого хозяйства является система круглогодовой стационарной пастьбы, при условии увеличения размеров стада и организации постоянного окарауливания их»[480]. И хотя руководители признавали, что оленям необходимо кочевать во время выпаса, они хотели использовать коллективизацию для ограничения мобильности и переселить общины коренных жителей Севера, чтобы ими легче было управлять.

В то же время некоторые местные эксперты предпочитали использовать знания об окружающей среде Кольского полуострова, полученные на местах, с тем чтобы смягчить правительственные планы. Настаивая на том, что «наблюдения лопарей над погодой и географическими явлениями в тундре» и «над жизнью и привычками дикого и домашнего оленя» могли быть полезны советской науке, Чарнолуский описал «местное знание» так называемых «знатских» оленеводов в восточной части полуострова[481]. Опираясь на некоторые биологические аспекты исследований Чарнолуского, в том числе его классификационную систему разных типов оленей, один партийный деятель предложил ввести модель многоотраслевого оленеводства. Он утверждал, что «эксплуатация стада давала бы гораздо большие результаты, если бы часть его специально подобранных и подходящих для этой цели оленей культивировалась на мясо, другая часть – на шкуры, третьи были бы выделены как молочный скот, четвертые употреблялись бы как ездовые и т. д.»[482] Алымов дополнительно попытался использовать эти знания, утверждая, что «каждое оленеводческое селение, каждый погост требуют, при организации колхозов, своего особого подхода». Он считал, что для увеличения численности домашних оленей оленеводческие сообщества в первые годы коллективизации должны были уменьшить число забиваемых оленей, сократить экспорт оленины и больше полагаться на дополнительные источники пропитания, такие как занятия рыболовством и охотой[483]. Частично в ответ на все эти опасения Мурманский Комитет Севера разработал сокращенный план для совхоза, который требовал завоза меньшего количества оленей из других частей страны и тем самым снижал вероятность заболеваний среди животных[484].

Эти исследователи и преобразователи региона сыграли менее похвальную роль, позволив этническим различиям в оленеводческой экономике Кольского полуострова влиять на классовую политику. Сторонники такого подхода в Комитете Севера первоначально пытались обойти классовые различия в общинах коренных народов, ассоциируя их с примитивной коммунистической стадией развития. Однако они уступили позиции после того, как это понятие подверглось нападкам. Затем частью выбранной ими стратегии в Мурманском крае стала помощь в создании отдельных колхозов для саамов, ненцев и коми[485]. Начиная с 1928 года несколько саамских семей вошли в малые колхозы, включая рабочий кооператив «Саам» Воронинского погоста и «Оленевод» (позднее «Красная тундра») Семиостровского погоста[486]. Эти колхозы в основном существовали на бумаге и окончательно развалились после того, как оленеводы покинули места зимней стоянки весной. Тогда же власти отказались от этнического принципа в формировании коллективных хозяйств в этом регионе[487]. Пытаясь отстоять постепенные реформы, Скачко предложил также схему, которая отрицала классовое расслоение среди охотников и рыбаков, но при этом признавала существование кулаков среди оленеводов[488]. Так, те, кто владел большим числом оленей, чем предписывалось государством, объявлялись кулаками[489]. На практике это означало следующее: то, за что раньше оленеводов уважали, теперь становилось опасным.

Симпатизировавшие кольским саамам подчеркивали, что кулаками были преимущественно коми. Мурманское отделение Комитета Севера собирало информацию о классовом составе меньшинств, которая использовалась для раскулачивания на полуострове. Хотя Алымов не был согласен с классовым подходом к местным этническим группам, считая, что середняки были гетерогенной группой, доходы которой было трудно оценить, он был вынужден уступить. Используя собранные им данные, Алымов показал, что коми владели более крупными стадами и имели больше наемных рабочих (см. таблицу 4). Он по-прежнему поддерживал саамские методы оленеводства и выражал «единогласное мнение» «лапландцев и их русских соседей» о том, что зажиточные коми, владевшие 600–700 оленями, систематически вредили их стадам[490]. Эта критика оленеводов-коми с развертыванием коллективизации становилась все более яростной. Алымов докладывал, что все чаще слышал жалобы саамов о том, что происходило «самовольное занятие крупными оленеводами, преимущественно ижемцами, лопарских пастбищ», и призывал Мурманский исполнительный комитет «поставить, для срочного разрешения, вопрос о запрещении самовольного занятия оленьих пастбищ крупными стадами и о запрещении самовольного переселения оленеводов на уже освоенные места»[491].

Поэтому среди кольских оленеводов топор классовой войны сильнее всего обрушился на коми. Большинство из тех, кто был объявлен кулаком во время коллективизации 1930‐х годов, принадлежали к этому народу[492]. В одном случае конфликт между коми и саамами в колхозе «Красная тундра» в Ивановке обернулся трагедией для потомков основателя деревни Ивана Артиева, оленевода-коми, пришедшего в этот край в XIX веке[493]. Власти объявили нескольких представителей семьи Артиевых кулаками, арестовали их, отобрали у них животных и исключили из колхоза[494]. Как раз в это время Чарнолуский продолжал жаловаться на доминирование коми в Комитете Севера, протестуя против того, что «труд распределялся неправильно – лопарская группа несла большую тяжесть и выполняла более трудные, чем другие, работы» в «Красной тундре»[495]. В то же время коллективизаторы объясняли некоторые проблемы, с которыми они сталкивались, как раз этническими конфликтами. Пытаясь объяснить, почему в колхозе в Ловозеро было мало саамов, один автор ярко продемонстрировал существование атавистических национальных антипатий: «Лопари, с молоком матери всосавшие ненависть к великодержавной в условиях Кольского полуострова ижемской народности, не понимают, что среди ижемцев есть батраки, бедняки, середняки и хищные ростовщики, воры и эксплуататоры-кулаки»[496].

Таблица 4. Количество оленей, принадлежавших разным этническим группам, населявшим Кольский полуостров в 1926 году (по данным В. Алымова)

Источник: Федорова Е. В. Мурманский комитет Севера // Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 4. С. 59.

Помимо разжигания межнациональной розни во время коллективизации, реформаторы неуклюже применяли политику, идущую от центра, к северному ландшафту. До 62,5% кольских оленеводческих хозяйств было временно коллективизировано к зиме 1930 года, до того как многие хозяйства вышли из колхозов весной[497]. Показателен в этом отношении опыт Ивана Пенькова, государственного управленца, работавшего в «Красной тундре». Будучи главой колхоза, Пеньков пытался использовать систему оплаты и инвестиций, принятую в сельскохозяйственных общинах в других районах страны. В специфических условиях арктической оленеводческой экономики эта политика просто разозлила население, и вскоре он столкнулся с угрозами, которые списал на сопротивление кулаков. Пеньков также не нашел достаточно отзывчивых организаций в Мурманске, и когда попытался достать материалы для чумов оленеводов, то столкнулся с необходимостью вести многочисленные переговоры, упрашивать и заключать сделки со снабжающими структурами[498]. Более того, один специалист высмеял весьма распространенное мнение о том, что оленеводство может процветать везде, где есть достаточно пищи, ехидно говоря: «В Африке тоже есть кормовая база, там прекрасно себя чувствуют жирафы, но оленей там нет и, наверное, не будет»[499]. Предостережения некоторых членов Комитета Севера об опасности завоза животных извне тоже оказались пророческими. Закупив большое количество оленей, колхозы столкнулись со вспышкой копытной болезни (некробактериоза), приведшей к гибели многих животных. В самом деле, трудности, которые сказались на выживании поголовья оленей в ходе коллективизации, подорвали экономическое обоснование политики. Так, несмотря на то что в 1932 году около 40% хозяйств и 75% оленей Кольского полуострова принадлежало колхозам и совхозам, численность домашних оленей после этого года снизилась до уровня, отмечавшегося перед коллективизацией (см. таблицу 2)[500].

Взаимодействие с оленями и социальные связи между оленеводами определили то, как эти сообщества сопротивлялись коллективизации и раскулачиванию. По всей стране жители села забивали и употребляли в пищу животных, подлежащих государственной экспроприации, а иногда оставляли туши гнить, только бы не дать властям нажиться на политике, которую они осуждали как второе крепостное право[501]. Голод 1932–1933 годов заставил некоторых прибегнуть к этой тактике от отчаяния, но такие эпизоды убийства животных, как показали историки Линн Виола и Шейла Фицпатрик, были формой сопротивления[502]. Советские исследователи обвинили кулаков в саботаже, приведшем к потере в течение 1932 года около 7500 кольских оленей[503]. В одном из случаев Кондрат Архипов, саам из Пулозерского района, был объявлен кулаком и колдуном, который воровал и сжигал чужих оленей. Подробности его задержания и суда, впрочем, больше указывают на сплоченность общины и его отцовское положение в саамском обществе, чем на статус классового изгоя. Архипов месяцами скрывался от властей, и местные жители, которые, вероятно, знали его приблизительное местонахождение все это время, выдали его только под принуждением[504]. В другом случае государство обвинило шесть человек из колхоза «Тундра» в убийстве по крайней мере 144 оленей, принадлежавших другим оленеводам. Власти хотели представить эти действия как эксплуатацию со стороны кулаков, но все оленеводы считались представителями низшего класса. Более того, двое из них даже начали процесс вступления в Коммунистическую партию.

Помимо этого, оба описанных выше случая сопротивления включали сомнительные способы обращения с самими животными. Саамы ставили индивидуальные клейма на оленей, чтобы отличать своих животных, которые нередко паслись вместе с другими. Архипов якобы отказался позволить другим людям искать в его стаде оленей с их ушными клеймами, в то время как шесть оленеводов из «Тундры» пытались вырезать новые ушные знаки на украденных оленях, чтобы сделать их похожими на своих собственных животных[505]. Только те, кто хорошо знал тонкости отношений между саамами и оленями, могли использовать такую тактику. Хотя такие акты сопротивления приводили к неудачам и задержкам, они в конечном итоге не остановили вторжение государства в сферу оленеводства.

ТРУДНОСТИ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ

В течение последующих нескольких десятилетий усилия по реформированию кольского оленеводства, так же как и сельского хозяйства в целом, затихли. Время, политические компромиссы и восстановление численности стад дикого и домашнего оленя позволили советскому режиму формально интегрировать этот удаленный регион в свою систему. Однако серия разрушительных кризисов, связанных с террором, войной и ослаблением интереса к охране природы, поставила под сомнение роль оленей в сельской экономике Кольского полуострова. Эти испытания могли привести к тому, что развитие региона совсем бы потеряло оленеводческое направление. Только возвращение внимания правительства к развитию крупномасштабного скотоводства в послесталинскую эпоху предотвратило такой исход.

Коллективизированное оленеводство постепенно укоренилось после первоначального напора времен Великого перелома. Хотя советские источники заявляли, что все оленеводы Кольского полуострова были объединены в колхозы к концу 1930‐х годов, более надежно было бы предположить, что это произошло только в период послевоенного восстановления[506]. Коллективизация привела к созданию своеобразной индустриализированной оленеводческой экономики, в которой численность оленей и количество произведенной оленины служили главными критериями успеха. Она также привела к росту числа огороженных пастбищ, зависимости от таких методов, как землеустройство (для максимально эффективного использования земли), сужению маршрутов миграций и замене традиционной системы погостов новым административным делением[507].

Власти также ввели новые формы контроля, включая печально известный и недостоверный способ подсчета численности оленей два раза в год, проводившийся после периода родов весной и после ежегодного забоя оленей в начале зимы[508]. Внутри каждого колхоза оленеводы были разделены на бригады, которые ухаживали за стадами, объединявшими как колхозных, так и личных оленей. Личные животные на Севере имели примерно такое же значение, как и личные подсобные участки, которые крестьяне сохраняли в частном пользовании под сады и огороды в более умеренных широтах[509]. В колхозах оленеводы должны были следить за оленями круглый год, отказавшись вынужденно от традиционного саамского метода свободного летнего выпаса в пользу практик оленеводства у коми[510].

В целом ориентация на создание крупномасштабного оленеводства означала, что многие саамы уже не могли знать индивидуально каждого животного, как это чаще всего было в ранние периоды. Изменения также привели к тому, что вошедшие в колхозы оленеводы оказались обособлены от других членов сообщества. Только оленеводы-мужчины и несколько работников на местах стоянок (как правило, жены старших оленеводов) передвигались по тундре; многие саамы, включая семьи оленеводов, теперь оставались круглый год в поселках[511].

При этом во второй половине 1930‐х годов число диких и домашних оленей выросло. К 1937 году количество домашних оленей в Мурманской области более чем оправилось от разрушительных последствий коллективизации и, по сообщениям, достигло 76 918 голов (см. таблицу 2). Не до конца ясно, способствовала ли этому росту советская политика продуктивизма[512]. По крайней мере, новое предписание, обязывавшее часто сообщать о размерах стад, давало властям данные, на которые можно было полагаться. Лапландский заповедник сыграл более очевидную роль в восстановлении популяции диких северных оленей. В его функции входила охрана оленей от хищников и развитие исследовательской программы изучения экологии. Крепс писал Чарнолускому в 1931 году, что популяция диких оленей возросла в полтора раза. Устойчивый рост продолжался до конца десятилетия, когда число оленей достигло 900 (см. таблицу 3). Поскольку дикие олени мигрировали за пределы заповедника, ученые стали лоббировать вопрос о его территориальном расширении[513]. Согласившись увеличить площадь заповедника в начале 1941 года, чиновники заявили, что «в связи с увеличением поголовья диких северных оленей и лося в Лапландском заповеднике недостаток кормовых ресурсов вызвал перемещение станций этих животных за пределы заповедника, в районы Монче Тундры, где они лишены эффективной охраны от браконьерства»[514].

Однако очередное насильственное вмешательство остановило рост оленеводческого хозяйства. Перед новой волной террора в 1937–1938 годах этнографы продолжали свою деятельность с целью развития саамской культуры и выступали за создание автономного саамского региона в западной части Кольского полуострова[515]. Серия арестов в рамках кампаний против финнов в Карелии остановила эту активность[516]. Советские массовые операции планировались с охватом определенных групп – бывших кулаков, уголовников, антисоветских элементов и представителей отдельных национальностей, которые, как считалось, несли потенциальную военную угрозу для страны – с целью проведения арестов и последующего уничтожения по квотам. Эти акции выкорчевывали и подрывали многие из классовых и этнических различий, поддержание которых ранее поощрялось государством.

В 1938 году сотрудники государственной безопасности обвинили кольских оленеводов и тех, кто поддерживал саамскую культуру, в участии в заговоре финских фашистов и карельских националистов с целью присоединения Кольского полуострова к Финляндии. Частью этого заговора объявлялось создание независимого саамского государства, которое должно было помочь расширению Великой Финляндии в сторону Урала. Алымов, согласно сфабрикованному делу, должен был стать президентом, а Салазкин – военным министром. Игнорируя этнические различия в среде кольских оленеводов, секретные службы обвинили коми в продвижении «саамского национализма». Несколько представителей коми, ранее подвергшиеся репрессиям как кулаки, теперь лишились жизни из‐за обвинения в саамском сепаратизме. На деле менее половины из около 30 человек, репрессированных за контрреволюционную деятельность в качестве «саамских националистов», были собственно саамами; многие из них были этническими коми и ненцами. По крайней мере 18 из них были оленеводами. 22 октября 1938 года 15 человек, включая Алымова, Салазкина, нескольких саамов, коми и русских, были расстреляны[517].

Некоторые обвинения были связаны с особенностями оленеводства и землепользования. Репрессированные были обвинены во вредительстве и уничтожении лишайников, оставлении оленей без присмотра и убийстве оленят. Под пытками во время допросов Алымов подтвердил, что «эти мои указания выполнялись каждое лето, особенно в 1935–1937 годах выгорела в тундре большая площадь ягеля, сократились колхозные пастбища, в оленьих стадах из‐за недостатка кормов происходил значительный падеж оленей». Ведь ягель «после пожара вырастает только через 30 лет». Он также признал, что заговорщики намеренно распространяли оленью болезнь («копытку»), ежегодно убивавшую около 25 000 животных[518]. Эти насильственно полученные признания больше говорят о беспокойстве государства по поводу его неспособности полностью управлять окружающей средой на Кольском полуострове, чем об актах вражеского саботажа. Естественные пожары часто случаются в таких регионах, а регулирование пастбищ колхозами до создания эффективной системы пожарной безопасности только препятствовало деятельности оленеводов. Распространение копытной болезни также было предсказуемым следствием роста числа оленей при отсутствии соответствующего ветеринарного ухода.

Вопросы оптимальной экологии оленеводства также сыграли роль в кампании против Крепса в Лапландском заповеднике. Вопреки своим первоначальным заявлениям о пользе сохранения диких оленей для разведения одомашненных оленей, Крепс выступал теперь за изоляцию популяций диких и домашних оленей друг от друга и подчеркивал возможность охоты на дикого северного оленя в будущем в качестве основной экономической пользы от охраны природы[519]. В сентябре 1933 года его взгляды были раскритикованы руководителем треста «Апатит» Василием Кондриковым, считавшим, что «дикие олени – хорошая вещь, но я должен сказать, что т. Крепс со своими дикими оленями должен быть еще более сближен с практикой», включая коллективное ведение сельского хозяйства[520]. Позднее, в 1937 году, один корреспондент писал, что исследовательская программа Лапландского заповедника не была направлена на восстановление лишайников, уничтоженных пожарами, и обвинял Крепса в том, что тот призывал уничтожать диких северных оленей. Эти обвинения основывались на наблюдениях Крепса о том, что дикий олень способствует «одичанию домашних оленей», поскольку он генетически от них не отличается, и его присутствие «может сорвать работу по избавлению домашних оленей от оводов и потому в оленеводческих районах остается вредным»[521]. Из-за таких обвинений Крепс был снят с должности и был вынужден покинуть заповедник[522].

Вторая мировая война стала еще большим испытанием для кольских оленей, чем сталинский террор. Больше тысячи оленеводов были призваны в армию и оставили своих животных. Более того, свыше шести тысяч оленей были отправлены на финский фронт для транспортировки грузов и заготовки на мясо[523]. Санкционированная государством интенсивная охота вызвала серьезное сокращение численности оленей на Кольском полуострове, практически исчезнувших в Карелии, с 70 300 особей в 1940 году до 42 900 особей в 1945‐м (см. таблицу 2)[524]. Численность диких оленей в западной части полуострова сократилась с 900 в 1940 году до 380 в 1948 году (см. таблицу 3). Агрессивная охота, очевидно, влияла на психологию животных. Артамон Сергин, саам, охранявший оленей в Лапландском заповеднике, писал в своем дневнике в феврале 1942 года о том, что его беспокоило «необычайно тревожное поведение диких оленей». «Сейчас дикие олени стали очень быстро ходить, если спугнешь – они идут тридцать километров и не едят, а прямо идут. Если где на тропе останется один-два оленя, то потом пойдут вдогонку и спугнут стадо»[525].

По мере завершения войны центральные партийные и хозяйственные организации стремились усилить на Севере местное снабжение продовольствием, добиваясь нового расширения кольского оленеводства и дальнейшего развития полярного сельского хозяйства[526]. Тем не менее именно действия скотоводов, вероятно, внесли больший вклад в послевоенное восстановление поголовья оленей, чем новые политические вмешательства.

Последний вызов состоянию популяций северного оленя на Кольском полуострове был брошен в связи с упразднением природных заповедников. В 1951 году правительство сократило охраняемую территорию с 12 млн 600 тыс. гектаров до 1 млн 384 тыс. гектаров и закрыло 88 из 128 заповедников, включая Лапландский[527]. Экологические историки высказывают разные точки зрения на эти события. С одной стороны, Дуглас Винер считает упразднение заповедников следствием восхождения к вершине влияния агронома-шарлатана Трофима Лысенко и влияния его прометеевских взглядов на природу[528]. Известный своими атаками на генетиков и других ученых, Лысенко фактически исказил вполне разумную программу по посадке деревьев, превратив ее в абсурдный и нереалистичный сталинский план преобразования природы[529]. С другой стороны, Стивен Брейн утверждает, что Министерство лесного хозяйства, под контроль которого были переданы многие территории закрытых заповедников, фактически не было заинтересовано в их экономической эксплуатации. Напротив, оно хотело расширить собственную программу по сохранению лесов[530].

Что бы ни стояло за ликвидацией заповедников – бюрократическая борьба или растущее влияние одного отвратительного агронома, – руководство Лапландского заповедника отреагировало на это решительно. Олег Семенов-Тян-Шанский и сотрудники заповедника сначала делали все, чтобы не допустить его закрытия. Затем они смогли добиться его повторного открытия в 1957 году и восстановить его деятельность[531].

Вынужденный перерыв в охране природы оказался менее страшным для популяции дикого оленя, чем опасались ученые. Хотя на территории бывшего заповедника была начата заготовка древесины и, как можно предположить, треть лесов сгорела (что привело к уничтожению больших участков лишайников), число диких оленей там существенно выросло (см. таблицу 3)[532]. Всякое хищничество, которое там имело место, не могло затмить начавшийся цикл роста популяции животного. Государственные охотничьи инспекторы во время закрытия заповедника стали использовать аэрофотографию для оценки популяционной численности оленей. Этот метод вскоре после повторного открытия заповедника позаимствуют ученые[533]. Аэрофотография заменила более ранние методы подсчета, основанные на практических знаниях и умениях оленеводов. Вместе с тем были утрачены навыки различения между дикими и домашними оленями, прибивавшимися к диким стадам[534]. Вскоре, однако, эти группы животных станут держать еще дальше друг от друга.

УКРУПНЕНИЕ

Ловозеро стало центром «саамского оленеводства» Кольского полуострова только после смерти Сталина. Приезжающих туда туристов сегодня встречают стандартные советские пятиэтажки наряду с квазимодернистскими строениями, в частности со зданием гостиницы, построенной в виде вигвама, а также изображенный в соцреалистической стилистике олень на вывеске при въезде в город. Невозможно не обратить внимания на поразительный контраст между идентичностью этого места как оленеводческой деревни и городской архитектурой, украшающей ее улицы. Там также можно встретить множество указаний на саамскую культуру, таких как Музей истории кольских саамов и Национальный культурный центр, которые подчеркивают статус Ловозера как родины традиций саамов и их оленей[535]. Тем не менее все это не дает полного представления об этом месте.

Ил. 8. Саамский национальный культурный центр в Ловозеро. Фотография автора.

Старое, но среднее по размерам поселение саамов, возникшее еще в XVI веке, Ловозеро впервые стало местом крупномасштабного оленеводства в связи с миграцией сюда оленеводов коми в конце XIX века. Во время коллективизации хозяйства в организованном тут колхозе «Тундра» преобладали коми[536]. В 1960‐е годы в Ловозеро переместили 435 саамов из расселенных деревень, что в два раза увеличило их численность[537]. Как указывают Наталья Гуцол, Светлана Виноградова и Антонина Саморукова, «сегодняшняя роль Ловозеро как этнического и оленеводческого центра Кольского полуострова является результатом исторических, политических и социально-экономических процессов и событий, происходивших в Мурманском регионе в течение XX столетия»[538].

Советская политика «высокого модернизма» привела к концентрации саамов в урбанизированной деревне в результате так называемого укрупнения колхозов[539]. В то время как коллективизация расширила наблюдение и контроль над тундрой, частично за счет того, что приоритет в хозяйствовании был отдан одному конкретному животному, объединение множества коллективных хозяйств в несколько государственных совхозов еще больше изолировало этнические меньшинства от исторически важных практик природопользования. К тому же территория оленеводства уменьшалась из‐за строившихся энергетических, промышленных, природоохранных и военных объектов. Через сам этот процесс сокращения пространства и доступа к другим природным ресурсам укрупнение еще больше усилило значение крупномасштабного оленеводства для коренных северных народов Кольского полуострова. В некотором смысле результатом стал арктический эквивалент глобальной экспансии монокультуры и одомашненной фауны, произошедшей в XX веке[540]. Укрупнение стало апогеем советской кампании по управлению территориями путем концентрации на одном биологическом виде.

После десятилетий сосредоточенности на развитии тяжелой промышленности, которая оставляла развитие сельской экономики в небрежении в 1950‐е годы, советское правительство запустило различные программы для повышения производства зерна и производительности сельского хозяйства в целом. Самой известной из них была хрущевская кампания освоения целины, которая превратила миллионы гектаров нераспаханных степей в сельскохозяйственные угодья. Хрущев также расширил выращивание кукурузы в качестве кормовой культуры[541]. Ко всему прочему, он также продолжил сталинскую политику укрупнения коллективных хозяйств: в 1950 году их общее число в СССР сократилось вдвое, а в течение 1953–1958 годов – еще на четверть[542]. Это стремление к ликвидации и объединению мелких производителей сельскохозяйственной продукции распространилось и на 1960‐е годы: в частности, власти использовали результаты переписи 1959 года, подготовив список 580 тысяч «неперспективных» деревень для ликвидации. Общей была идея о том, что в каждом регионе нужно оставить только два укрупненных аграрных города[543].

Укрупнение привело к существенному сокращению числа оленеводческих предприятий на Кольском полуострове с чуть более дюжины накануне войны только до двух государственных совхозов к концу советского периода[544]. Проведение этой политики было обусловлено многими факторами. Во-первых, укрупнение было направлено на повышение производительности и прибыльности оленеводческой экономики путем расширения масштабов деятельности. Коллективные хозяйства, испытывавшие экономические трудности, часто упразднялись и далее объединялись с более успешными. Так, колхоз «Вперед» в Чудзьявре, который по большей части был убыточным с момента своего основания в 1939 году, в 1959 году был упразднен. Восемнадцать хозяйств из бывшей саамской общины, выдворенной в 1930‐е годы с острова Кильдин, были перемещены в Ловозеро. Оленеводы и олени колхоза «Вперед» были присоединены к колхозу «Тундра». Со временем, впрочем, экономические соображения стали играть все меньшую роль. В 1969 году колхоз «Большевик» в Варзино, регулярно в течение 1950‐х и 1960‐х годов выполнявший план, был также присоединен к «Тундре»[545].

Поиск территорий для новых промышленных и военных объектов также влиял на планы переселения. Строительство гидроэлектростанций потребовало переселения нескольких небольших оленеводческих деревень. В начале 1960‐х годов успешный колхоз «Доброволец» (до 1937 года это был кооператив «Саам») был перемещен из Вороновского погоста в Ловозеро, где был слит с «Тундрой». Это было сделано для того, чтобы деревня, включая старое саамское кладбище, могла быть затоплена водохранилищем Серебрянской ГЭС[546]. Сходным образом жители деревни Чальмны-Варрэ (Ивановки) были переселены в находящееся неподалеку Краснощелье в 1960‐е годы, после того как власти решили затопить деревню с целью строительства электростанции на реке Поной. Колхоз «Красная тундра» был соединен с одной из деревень и в итоге стал совхозом имени В. И. Ленина[547]. Более того, расширение присутствия советских вооруженных сил на полуострове в годы холодной войны в целом привело к появлению более жестких границ между гражданскими и военными территориями. Целые районы, где раньше бродили олени, стали закрытыми зонами, используемыми советским военно-морским флотом, и местом расположения объектов, обслуживающих ядерный арсенал страны[548].

Местные защитники природы также поддерживали переселение оленеводов подальше от диких животных, которых они хотели охранять. В течение нескольких лет между оленеводами колхоза «Красное Пулозеро» и учеными, работавшими в Лапландском заповеднике, развивался конфликт. Оленеводы были недовольны тем, что не могли пользоваться ресурсами и землей заповедника, в то время как ученые считали оленеводов и их животных угрозой для диких оленей. В 1949 году Семенов-Тян-Шанский обвинил колхозников «Красного Пулозера» в нелегальной охоте и убийстве в предыдущие годы около 50 оленей[549]. Во время другого инцидента в 1960 году пулозерские оленеводы заявили, что 400 одомашненных оленей убежали на территорию заповедника. Они намеренно пришли в заповедник для выяснения этого вопроса, когда Семенова-Тян-Шанского там не было. Зайдя в заповедник вместе с одним из егерей, эта группа оленеводов убила четырнадцать оленей. Вместо того чтобы проверить ушные клейма на животных, чтобы убедиться, что они принадлежат оленеводам, егерь постарался замять эту историю. Семенов-Тян-Шанский пришел в ярость, узнав об этой истории, и назвал «пастухов Пулозерского колхоза» «основными браконьерами на территории заповедника»[550]. Потерявшие значительное число своих оленей в конце 1950‐х годов пулозерские оленеводы не могли смириться с таким сопротивлением. В 1961 году пулозерский совет решил «принять все меры к розыску отколовшихся оленей и произвести обстрел в районе Лапландского заповедника»[551].

Поведение оленей сыграло большую роль в этом конфликте. Дикие и одомашненные олени западной части полуострова боролись за кормовую базу. В послевоенные годы в поисках лишайников дикие олени ушли за пределы Лапландского заповедника на пастбища, где паслись одомашненные олени. В свою очередь, одомашненные олени стали приходить на территорию заповедника[552]. Более того, смешение диких и одомашненных оленей создавало проблемы для тех, кто пытался охранять, пасти и охотиться на них. Дикие животные, прибившиеся к стадам одомашненных оленей, были менее послушными и осложняли контроль над стадом. Одомашненные олени, сбегавшие к диким, ставили под сомнение научную чистоту кампании защитников природы по строгому сохранению отдельного вида фауны и угрожали распространением болезней среди охраняемых оленей. Борьба за лишайники и проблемы, создаваемые смешиванием оленьих стад, существенно осложняли развитие оленеводческой экономики в соседстве с чувствительной популяцией диких северных оленей[553]. В конечном итоге в этом противостоянии верх одержали дикие северные олени. Власти закрыли колхоз «Красное Пулозеро» и перевели его животных на Мурманскую оленеводческую опытную станцию[554].

Хотя в СССР в 1960‐х годах все решения принимались сверху вниз, оленеводческие сообщества внесли свой вклад в укрупнение и постарались получать от него хоть какую-то выгоду. Например, перед переселением многие члены колхоза «Большевик» выступили за его расформирование, проголосовав за это решение с перевесом голосов, хотя и не единогласно. Они ссылались на нехватку снабжения и обеспечения электричеством деревни, а также на ее удаленность от объектов инфраструктуры и на то, что многие молодые люди уже уехали из Варзино. Когда дело дошло до того же вопроса с принимающей стороны, члены колхоза «Тундра» выразили недовольство ограниченностью пастбищ для оленей. Как заявлял колхозник В. А. Подоляк, «самый сложный вопрос с пастбищами для оленей. У нас и так мало зимних пастбищ, а надо еще разместить трехтысячное стадо»[555]. В конечном итоге колхоз «Тундра» согласился присоединить к себе колхоз «Большевик» на том условии, что его пастбища будут возвращены от колхоза имени В. И. Ленина, куда они были переданы ранее, и что колхозникам «Тундры» будет разрешено первыми заселять любые построенные новые дома раньше мигрантов. В начале процесса расселения колхоза «Доброволец» колхозники добились от только что построенной ГЭС оплаты расходов на переселение и строительство двух новых жилых домов в Ловозере. Однако планы строительства были провалены, и многие бывшие члены «Большевика» остались на годы без обещанного жилья[556].

В конечном итоге укрупнение привело к изменению тундры. На пике советской индустриализации укрупнение имело своим итогом организацию в 1970‐е годы на Кольском полуострове всего двух совхозов – «Тундры» в Ловозере и совхоза имени В. И. Ленина в Краснощелье. Оба представляли собой крупные централизованные государственные предприятия, в которых работали саамы, коми, ненцы и русские. Другим итогом стало сокращение территории выпаса оленей, при этом их поголовье не уменьшилось. Колхозы «Доброволец», «Вперед» и «Большевик» потеряли 120 тысяч гектаров при присоединении к «Тундре»[557]. В то же время численность одомашненных оленей на Кольском полуострове в 1971 году достигла своего пика, составив 82 832 особи (см. таблицу 2). Отношения оленеводов с окружающей средой также изменились. В течение 1930–1950‐х годов рыболовство и охота оставались важными, если не главными видами активности оленеводческих сообществ. Для жителей Варзино, в частности, ловля семги в реках Семиостровского района была более важным занятием, чем оленеводство[558]. Укрупнение отдалило малые кольские сообщества от традиционных мест рыболовства и охоты, в то время как лишь один съедобный организм приобретал все большее значение – северный олень.

СОВЕТСКАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ И ГЛОБАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

«В каменный век нас не загонишь!» – заявил один кольский оленевод после распада СССР[559]. Этот рассерженный житель тундры выступал против попыток сохранить традиции местных сообществ, симпатизируя, как и многие, позднесоветским практикам пасторализма. Совхозы 1970–1980‐х годов заложили в кольскую оленеводческую экономику относительно устойчивый набор практик. Олени служили по назначению – для интеграции отдаленных районов в состав советского государства, и многие скотоводы наслаждались безопасностью и социальными благами позднего социализма. Перестройка и затем распад СССР вынудили начать переориентацию в сторону международных рынков и навстречу группам активистов. Эти события привели к очередному витку разрушительных реформ. Несмотря на то что олени сохранили центральную роль в придании отдаленным территориям понятного для внешнего мира значения, изменения постсоветских десятилетий ставят теперь будущее кольского оленеводства под вопрос.

В отличие от колхозов, где все члены несли ответственность за риски сельскохозяйственного производства (и в теории могли получать свою выгоду), совхозы сделали оленеводов государственными работниками с гарантированной зарплатой. Государство брало на себя ответственность за поддержание рентабельности совхоза «Тундра» и совхоза имени В. И. Ленина, обеспечивая их займами и субсидиями. Действительно, хотя эти хозяйства не смогли принести выгоду государству, оленеводы получали более высокие зарплаты, чем средние по стране. Выплачивая суммы лишь раз в год, государство вычитало стоимость закупок из заработной платы и начисляло премии за выполнение производственных планов. Каждая бригада совхоза состояла примерно из двенадцати оленеводов, которые ухаживали за несколькими тысячами животных и содержали базы в тундре для выпаса. Оленеводы все больше использовали современное оборудование, такое как снегоходы, радио, вертолеты и вездеходы, хотя сани с оленьими упряжками, лассо и собаки продолжали играть важную роль. Разделение пастбищ между бригадами позволяло создавать устойчивую кормовую базу для всех оленей. Большинство заготовленной оленины отправлялось на Мурманский мясокомбинат для производства колбас. «Тундра» и совхоз имени В. И. Ленина также продавали шкуры и рога для изготовления сувениров, одежды и эликсиров на экспорт[560].

Оленеводы искали новые способы отношений с оленями в условиях совхозов. Медленно, но верно после Великой Отечественной войны разные оленеводческие хозяйства отказались от практики круглогодичного слежения за оленями и вернулись к свободному летнему выпасу. Эта саамская практика стала стандартной после укрупнения[561]. Каждая бригада была ответственна за большее количество оленей, чем даже во времена колхозов, так что возможности взаимодействия с каждым отдельным животным уменьшились. Отел оленей происходил весной, в это время пастухи направляли матерей к лучшим местам выпаса, помогали защищать телят и клеймили уши новорожденных. После того как осенью возвращались морозы, оленеводы собирали оленей в загоны, подсчитывали их и забивали старых животных. Бóльшую часть года оленеводы проводили в поселках городского типа Ловозеро и Краснощелье или ловили рыбу и охотились (часто нелегально) вдалеке от стад. Совхозная система также изменила отношения скотоводов с их личными оленями. С одной стороны, эти животные становились особенно важными, потому что приносили больше прибыли владельцу, чем совхозные олени. С другой стороны, оленеводы видели своих животных еще реже. Только во время сезонного забоя они проверяли клейма на ушах животных. Большая часть забитых оленей принадлежала совхозу, но все личные животные засчитывались за владельцем[562].

В то время как кольские оленеводы наслаждались относительными и часто парадоксальными преимуществами позднего социализма, они стали свидетелями растущего интереса к оленям и саамской этнической принадлежности как к региональным символам. Некоторые из этих представлений уходили корнями в 1930‐е годы, когда стал проводиться Праздник Севера с гонками на оленьих упряжках. К 1960–1970‐м годам эти соревнования стали одними из самых популярных зрелищ на спортивном фестивале. Спортсмены и животные обычно были одеты в наряды и имели украшения коренных народов, а для участия в некоторых соревнованиях специально требовались саамские сани[563]. Писатели и художники в этот период также все чаще прославляли саамский фольклор, в котором часто затрагивалась тема оленей и встречались такие фразы, как «мы оленный народ»[564]. Один из промышленных городов, основанных после войны, даже был назван Оленегорском[565].

В середине 1980‐х годов люди, продвигавшие традиционный способ жизни кольских саамов, стали все больше ориентироваться на зарубежные страны и мыслить более политически. Сначала некоторые из них усилили контакты с саамскими сообществами в Скандинавии, участвуя в финансируемых из-за рубежа программах восстановления межэтнических контактов. В новых политических условиях, делающих возможной оппозиционную политику, национальные активисты на Кольском полуострове сформировали общественное движение, направленное на защиту саамской культуры. В 1989 году они создали Ассоциацию кольских саамов, которая позже присоединилась к Союзу саамов – международной организации, выступающей за интересы своих членов. Многие из тех, кто стал участвовать в саамской политике, происходили из более образованной городской части населения. Большинство из них были женщины, и лишь некоторые были оленеводами[566].

Попытки сохранить дикого оленя также приобрели международное измерение. Загрязнение от комбината «Североникель» в 1970‐е и 1980‐е годы уничтожило растительность на некоторых участках Лапландского заповедника, и популяция дикого оленя сократилась (см. таблицу 3). В ответ на это советское правительство почти удвоило общую площадь территории заповедника в 1983 году, увеличив площадь потенциальных пастбищ[567]. Также в феврале 1985 года ЮНЕСКО объявило Лапландский заповедник биосферным[568]. После того как государственное финансирование природоохранных мер серьезно сократилось в 1990‐е годы, ООН и новая транснациональная корпорация «Норильский никель» стали играть огромную роль в охране дикого оленя. Финансируя новую инфраструктуру для туристов и предоставляя рекламные материалы, «Норильский никель» перевел внимание на северного оленя как на символ этих мест, спрятав за ним историю загрязнения окружающей среды, связанную с работой комбината[569]. В одной детский книге, выпущенной компанией в 2000‐е годы, девочка и мальчик искали пропавшего оленя Деда Мороза на территории Лапландского заповедника и называли никелевое производство «главным Хранителем Природы»[570].

В еще большей степени, чем в случае с охраной природы, распад СССР в конце 1991 года вывел кольское оленеводство на новый путь перемен. Новое правительство президента Бориса Ельцина отреагировало на острый экономический кризис в России при помощи шоковой терапии, направленной на быстрый переход страны от социализма к капитализму, – это был настораживающий поворот, напоминавший сталинскую кампанию по построению социализма в одной стране во время первой пятилетки. Неолиберальный подход к преобразованию России в страну с рыночной экономикой включал в себя быструю приватизацию, дерегулирование цен, сворачивание программ государственного субсидирования и нарастающую открытость внешней торговли. Эти меры предсказуемо привели к обнищанию и лишению влияния большой массы людей на фоне предпринятых руководством страны попыток ввести демократическую форму правления. Судьба сельскохозяйственных владений и имущества в ходе этих реформ оказалась в зависимости от юридических и практических сложностей, связанных с распределением прав и моральными переживаниями в обществе из‐за перераспределения собственности[571]. Одним из результатов этих напряженных отношений стало то, что в некоторых секторах, например в кольском оленеводстве, постсоветские реформы позволили сохраниться важным элементам системы совхозов.

В 1992 году российское правительство позволило приватизацию кольских совхозов «Тундра» и имени В. И. Ленина с превращением их в общества с ограниченной ответственностью, где большинство акций стало принадлежать их работникам и руководителям. Совхоз имени В. И. Ленина позже был переименован и получил свое первоначальное название «Оленевод». Члены обеих организаций в 1998 году выступили за преобразование их в сельскохозяйственные производственные кооперативы. Новый статус позволил облегчить кредитные обязательства и налогообложение. Юридически эти кооперативы имели приоритетом не прибыль, а организацию взаимовыгодной деятельности; в то же время их устав требовал, чтобы каждый из их членов работал, а кооперативы платили за это зарплату вместо дивидендов, перекладывая при этом часть долговых обязательств на членов этих организаций[572]. Поскольку кооперативы во многом основывались на сочетании частного и коллективного владения оленями, «Тундра» и «Оленевод» после приватизации напоминали старые совхозы. Юлиан Константинов и Владислава Владимирова называют продолжение связанных с совхозами повседневных экономических практик и структур «совхоизмом» и утверждают, что для кольских оленеводов это была «гораздо более устойчивая традиция, чем все, что было раньше». Повседневные экономические практики и структуры были во многом схожими с теми, что были приняты в совхозах. Они считают, что для кольских оленеводов это было «в большей степени устойчивой традицией, чем откатом назад»[573].

Сотня или около того оленеводов, работавших в кооперативах в 1990‐х и 2000‐х годах, работали в привычном стиле крупномасштабного оленеводства. Иногда в конце года они отправлялись в тундру, где отлавливали и убивали некоторое количество кооперативных и личных оленей. В отличие от оленеводов Сибири кольские оленеводческие кооперативы имели преимущество в виде доступа к скандинавским рынкам для сбыта оленины. Шведская фирма «Норфрюс-Поларика» заменила Мурманский мясокомбинат, став единственным покупателем кольской оленины. Этот источник дохода, а также способность оленеводов эффективно использовать природные ресурсы тундры в критические моменты помогли выжить поселкам Ловозеро и Краснощелье[574].

Однако обнищание довольно тяжело отразилось на кольском оленеводстве. Все меньше и меньше людей выказывали желание становиться оленеводами. Те же, кто вступал в кооперативы, часто имели меньше непосредственного опыта обращения с оленями и, следовательно, не обладали такими же глубокими знаниями о кольской окружающей среде, как предыдущие поколения. Зарплаты часто не выплачивались, что было весьма распространенной практикой в то время во всей стране. Наблюдалась нехватка рабочей силы, размер заработной платы был недостаточен, бригады продолжали сокращать взаимодействие с оленями. В конце 1990‐х годов работники «Оленевода» перестали клеймить оленят весной. Вместо этого они убивали некоторое количество более старых оленей, а новорожденных оленят просто оставляли на растерзание[575]. Очевидно, стадо было уже слишком большим для немногочисленных пастухов, оставшихся в бригаде. В «Тундре» зимний сгон и забой оленей смещались на все более и более позднее время, из‐за чего откладывались отелы. Оленеводам было гораздо сложнее пасти животных в лесной зоне и сгонять их в стада до того, как животные сбегали на побережье для летнего выпаса[576]. Со временем это уменьшение контакта привело к тому, что оленей без клейм становилось все больше. Кроме того, одомашненные стада начали все больше вести себя как дикие[577].

Рыночные реформы также способствовали еще большему изолированию оленеводов от рыболовных угодий. Теперь не государство, а международные компании и местные чиновники, вовлеченные в нелегальные операции, ставили препятствия местному населению в части использования водоемов в восточной части Кольского полуострова. Хотя период укрупнения привел к отдалению местных сообществ от рыболовства, многие тем не менее продолжали ловить лосося, когда появлялась такая возможность. В 1990‐е годы местные чиновники договорились выделить участки рек Варзины, Поноя и Лумбовки для зарубежных туристических компаний, таких как «Кола Салмон Маркетинг» из США и «Нэйче Анлимитед» из Финляндии. Эти компании рекламировали свои туры для ловли лосося, нарочито подчеркивая, что местные жители не допускались там к рыболовству. Жители Ловозера и Краснощелья отвечали критикой на нововведения[578]. Они спрашивали: «Почему местные жители должны ловить рыбу как воры в своей собственной реке, в то время как иностранцам можно все?»[579]

Вызывающим не меньшие споры стал для оленеводов всплеск активности, связанной с правами коренных народов. По всей России в 1990‐е годы представители «малых народов Севера» вступали в активные группы, занимавшиеся поддержкой и продвижением этнических меньшинств[580]. Становясь все более независимыми и заметными, кольские активисты-саамы поддерживали политическую повестку, заимствованную у коллег из западных стран. Некоторые явно поддерживали «неотрадиционные» альтернативы крупномасштабному оленеводству советского времени. Согласно этнографу Александру Пику, неотрадиционализм отрицал государственную модернизацию «в пользу юридической защиты людей Севера, экономической свободы, культурного развития и самоуправления». Он пояснял, что «неотрадиционалистская экономка северных коренных сообществ предоставляет возможность для комбинирования традиционного землепользования, натурального хозяйства и рыночных отношений, с одной стороны, с поддержкой государства и компенсацией от добычи нефти, минералов, леса и других природных ресурсов Севера, с другой стороны»[581]. Подобная модель предусматривает отношение к оленеводству скорее как к традиции, которую стоит сохранять, чем как к отрасли производства.

Поддерживаемые иностранцами сторонники реформ кольского оленеводства в неотрадиционалистском ключе часто смешивали декларируемый акцент на использовании местных знаний коренных народов с обобщениями, которые плохо соответствовали местным условиям. Некоторые даже призывали к развитию системы оленеводства, похожей на практику скандинавских саамов[582], но такая практика не имела прецедентов на Кольском полуострове[583]. Один проект 1990‐х годов, финансируемый из международных источников, был направлен на применение к хозяйству кольских саамов совместного управления по канадскому образцу, которое было бы направлено на демократизацию природопользования путем «объединения коренной культуры экологически мудрого отношения к дикой природе… с научными знаниями»[584]. Алексей Лапин, саам из Ловозера, также пытался в 2003 году создать частную оленеводческую коммуну, называвшуюся Кеддък. Пользуясь финансовой и административной поддержкой датской неправительственной организации «Инфонор», Лапин в своем проекте предполагал развивать традиционное оленеводство, базирующееся на саамских практиках[585].

Ни одна из этих попыток не была успешной. Они не только не получили поддержки многонационального населения, которое было связано с кольским оленеводством, но и вызвали резкое неодобрение со стороны многих оленеводов. Как это отражено в приведенном выше высказывании одного оленевода о «каменном веке», зарабатывавшие в 1990‐е и 2000‐е оленеводством на жизнь часто сохраняли приверженность советскому модернизму. Они критиковали саамский активизм как возврат к примитивизму и рассматривали его как морально скомпрометированный и коррумпированный отчасти из‐за его новизны и зарубежных связей[586].

В течение последнего десятилетия кольские оленеводы столкнулись с новыми вызовами и возможностями. Они начали адаптироваться к потеплению климата, сдвигая сроки убоя далее в зиму и пытаясь изменить время и место выпаса оленей[587]. Браконьерство в эти годы стало более распространенным, нанося урон и так сокращавшемуся поголовью кольских домашних оленей. В то время как агрессивная политика российского правительства в отношении иностранных неправительственных организаций набирала обороты, мурманские региональные власти начали финансировать новый поворот в хозяйственной жизни саамских оленеводческих общин[588]. Только время позволит сказать, будет ли этот поддерживаемый государством неотрадиционализм более успешным, чем международные усилия, и останется ли олень важным сельскохозяйственным животным в регионе. Возможно, XX век был временем апогея в истории оленеводства на Кольском полуострове – как и в случае с производством никеля и сопутствующим ему загрязнением.

Глава 5

УРОДУЯ ШРАМАМИ КРАСОТУ ОКРЕСТНОСТЕЙ

Призывая саамов заниматься другими видами экономической активности помимо оленеводства, Николай Воронцов писал в 1935 году: «Монча – слово лопарское. В переводе на русский означает красивая». Эти слова должны были служить вдохновением для наименования нового города никелевого производства Мончегорском. Выходец из Хибин, Воронцов теперь работал руководителем строительства завода «Североникель». Подтверждая то, что оптимизм в отношении окружающей среды пережил события Великого перелома, он убеждал читателей газеты: «Это поистине красивый край, пересеченный горными хребтами, имеющий массу красивых озер, речек, берега и долины которых покрыты прекрасным лесным массивом из сосен, елей и березы. Здесь прекрасный мягкий климат, замечательные условия зимнего лыжного и конькобежного спорта, а летом для парусного и гребного. Наша задача – сохранить эту исключительную природу района, создать хорошие условия жизни и работы, создать условия для отдыха людей»[589]. Десятилетия спустя, когда производство разрослось, а страна, которая его построила, развалилась, в общественном дискурсе стал преобладать более пессимистичный взгляд на природу. «Если вы когда-либо хотели увидеть ад, – было написано в одном из путеводителей для иностранных туристов в 2000 году, – вам стоит посетить Мончегорск»[590].

Как и почему это произошло? Почему город, обслуживающий никелевую промышленность на далеком Севере, несмотря на попытки планировщиков и чиновников сохранить его красивую природу, стал местом экологической трагедии? Если оставить в стороне пропагандистские намерения Воронцова и иронию упомянутого выше путеводителя, можно увидеть контраст между надеждами и долгосрочными результатами советского проекта на Севере. Горная добыча и выплавка цветных металлов загрязняли водоемы и почвы, уничтожали растительность и влияли на здоровье людей больше, чем производство апатита. Высокие концентрации никеля, меди, диоксида серы и других химикатов повышали кислотность вод местных водоемов и изменяли химический состав почв рядом с предприятием «Североникель» в Мончегорске и «Печенганикель» в городах Никеле и Заполярном[591]. Загрязнение превратило территории около никелевого производства в голые ландшафты, где можно было встретить лишь редкие мертвые кустарники и деревья, выступавшие из отравленной почвы. К концу века площадь лесов, которым был нанесен заметный урон, составляла примерно 39 тысяч квадратных километров, в то время как полностью уничтожено было 600–1000 квадратных километров леса[592]. Многие дети в Мончегорске и почти половина населения Никеля страдали респираторными заболеваниями[593].

Но как объяснить причины и особенности таких экологических и социальных последствий для Кольского полуострова? Сразу после распада СССР Мюррей Фешбах и Альфред Френдли предсказывали: «Когда историки оценят опыт СССР и советского коммунизма, они смогут утверждать, что это был экоцид»[594]. Были ли они правы? Подавляющее большинство авторов согласны с тем, что советская политика была крайне опасной для окружающей среды. Даже те, кто дает более умеренные оценки экологических последствий советской власти, признают, что многие практики были разрушительными[595]. Не только на Севере, но также и по всей стране тяжелая промышленность загрязняла почвы, воздух и водоемы так активно, что, кажется, термин экоцид является самым правильным для советского контекста. Попытки контролировать природный мир также имели катастрофические последствия, такие как чернобыльская трагедия, высыхание Аральского моря и загрязнение Байкала.

Ученые по-разному объясняли причины экологических проблем в СССР. Одни ставили во главу угла перегибы советской политики, другие делали акцент на влиянии глобальной мировой капиталистической системы, третьи – на опасности авторитарного правления. Хотя все эти представления основывались на фактах невероятно высокого уровня промышленного загрязнения в СССР, никто из исследователей не смог глубоко изучить причины. Некоторые считают, что проблемы скрывались в недостатках советской командной экономики. Они утверждают, что ориентация на показатели, неэффективность управления и невнимательность к происходившему в рыночной экономике стали причиной экологической деградации[596]. Так, Анн-Мари Сэтре Оландер использует подход Корнаи, объясняя особенности отношения с окружающей средой в условиях экономики дефицита. По мнению Корнаи, то, что руководители предприятий удерживали ресурсы, скрывали реальные мощности в государственных социалистических экономиках, приводило к хроническому дефициту и нестабильному производству. Оландер считает, что советское экологическое регулирование не было приоритетным в бюджете страны и непропорционально вкладу работало только для небольших предприятий с ограниченными технологическими мощностями. В итоге крупные предприятия, представлявшие собой источник загрязнения, не имели лимитов выбросов[597]. Исследование Фионы Хилл и Клифорда Гэдди посвящено экономико-географическому наследию, доставшемуся России от советской системы планирования, в котором они видят серьезное препятствие для развития страны. Игнорируя цену строительства крупномасштабного производства в условиях Севера, советские планировщики индустриализировали такие трудные с точки зрения экономического развития территории, как Кольский полуостров. Хилл и Гэдди также обращали внимание на то, что наименее развитые регионы становились наиболее загрязненными зонами страны[598].

Этому представлению противоречат выводы широкого круга исследователей, использующих мир-системные подходы политических экологов, а также «зеленых» марксистов, которые указывали на то, что именно гегемония капиталистической системы в современном мире была причиной экологических бедствий на планете, включая коммунистические страны[599]. В этом смысле социалистические экономики во многом следовали капиталистической логике аккумуляции богатств правящими элитами и превращения природы в товар. Соревнование Востока и Запада в условиях холодной войны также создавало определенное давление на советское руководство, которое было вынуждено сфокусироваться на увеличении промышленных мощностей за счет экологии, которая должна была быть подчинена социалистическим принципам. Арран Гаре резюмирует эту политику так: советская «командная экономика продолжает линию капитализма по доминированию над людьми и природой, но в более экстремальной версии»[600].

Другой перспективой для исследователей является не экономика, а политика. Конкретнее, авторитарное правление в России и СССР во многом объясняет неспособность защитников окружающей среды хоть сколько-то влиять на государственную политику. Два наиболее известных экологических историка России – Дуглас Винер и Пол Джозефсон – придерживаются этой точки зрения. В своем сравнительном исследовании «Ресурсы при разных режимах» Джозефсон подчеркивает предрасположенность авторитарных режимов, таких как СССР, нацистская Германия, коммунистический Китай и управляемая военными Бразилия, к «масштабным геоинженерным проектам, меняющим внешность земли и ее рек», как способу увеличить контроль над окружающей средой[601]. Винер, в свою очередь, подчеркивает авторитарные традиции в российской истории, во многом ответственные за «отравленные земли, отравленный воздух и отравленную воду, с которыми мы имеем дело сегодня». По его мнению, отношение страны к природным ресурсам долгое время страдало от хищнических практик милитаристского государства, заточенного на взимание дани, которое сначала проявлялось в заявлении московских царей о том, что вся земля является их вотчиной, и затем нашло свое продолжение при последующих режимах, включая советский и постсоветский[602].

Случай кольской никелевой промышленности предлагает альтернативный ответ на вопрос о том, почему советский режим был разрушительным для природы. Помимо капитализма, коммунизма и авторитаризма, важную роль в превращении «Североникеля» и «Печенганикеля» в серьезных загрязнителей в 1970–1980‐е годы сыграл международный фактор. Я утверждаю, что специфика позднесоветской эпохи сделала производство угрозой окружающей среде. До конца 1960‐х годов советское никелевое производство нанесло огромный урон окружающей среде. В 1970‐е годы увеличение нагрузки на окружающую среду со стороны промышленного роста в сочетании с изменениями в глобальной экономике стало новым вызовом для советской системы. Советские промышленники стремились преобразовать природу в кратчайшие сроки и поощряли экстенсивный рост промышленности. Тем не менее этот подход был менее эффективным с точки зрения экономики, чем раньше. Так, хотя никелевое производство стало главным триггером экологических проблем, советские предприятия не могли адаптировать технологии, которые сократили бы выбросы, но продолжали делать производство приоритетной задачей. Однако материальный мир все так же вмешивался в советские планы, в частности в схемы очистки промышленных загрязнений.

Поэтому не только постоянные особенности командной экономики, хищнический характер капитализма и безгласие граждан, живущих при авторитарном режиме, были причинами появления промышленных шрамов на красивых северных ландшафтах. Столкновение интересов экономической экспансии и природных особенностей региона стало причиной превращения никелевых предприятий в источник страшного загрязнения. Все это происходило в период развития экологического движения в других странах, которое заостряло внимание на экологических последствиях промышленного развития.

Последующая история загрязнения среды от никелевого производства показывает то, как менялись отношения природы и общества и как эти отношения определяли особенности производства цветных металлов на Кольском полуострове. На каждом этапе своей истории кольское никелевое производство было связано с процессами глобальной экономики, но одновременно преследовало свои цели в отношении экологии. Никелевое производство было впервые запущено в середине 1930‐х годов как часть автаркической экономики. Накануне Второй мировой войны никелевое производство стало обслуживать военный сектор. В течение первых десятилетий холодной войны оно было сосредоточено на экстенсивном росте производства, в целом свойственном экономике Европы и США. Постоянное расширение производства стало причиной серьезного урона кольской природе. В 1970‐е и 1980‐е годы, когда кольские никелевые предприятия пытались адаптироваться к вызовам экономической глобализации, загрязнения достигли критического уровня. С распадом СССР «Печенганикель» и «Североникель» стали частью влиятельной транснациональной корпорации, продолжая оставаться серьезным источником загрязнения, впрочем, более ограниченного, чем ранее.

АВТАРКИЯ, ИДЕАЛИЗМ И ПРИНУЖДЕНИЕ

Еще до того как была выпущена первая партия никеля в феврале 1939 года, газеты писали о триумфе новой промышленности на Кольском Севере. «За годы второй сталинской пятилетки в глухой и дикой тундре Кольского полуострова, на далекой окраине Заполярья вырос новый город Мончегорск. В результате упорной и настойчивой работы геологоразведчики открыли огромнейшие запасы медно-никелевых руд, вполне обеспечивающих комбинат на несколько десятков лет рудой»[603]. Энтузиазм в отношении возможностей переустройства тундры отсылал к дискуссиям о промышленном потенциале Хибин, разгоревшимся несколькими годами ранее. Неудивительно, что при строительстве никелевого производства государственные плановики поддержали сталинский подход к природе. Они снова пытались одновременно доминировать над природой и подчеркивать ценность окружающих ландшафтов ради самодостаточного производства ценного продукта.

Собственно, до того как было объявлено о «строительстве социализма в отдельно взятой стране», в России не было своего никелевого производства. В течение небольшого периода в 1870‐е годы царское правительство добывало сырье и производило никель на Урале. Вскоре, впрочем, государство стало импортировать этот металл из французской колонии Новая Каледония в южной части Тихого океана[604]. С началом первой пятилетки в 1928 году СССР вернулся к производству никеля на Урале. Геологи активно занимались поиском новых возможных залежей сырья: его ценность повышалась потому, что этот металл мог использоваться как антикоррозийный материал для сплавов[605]. Никель в целом является одним из относительно распространенных элементов, однако редко доступен в избытке в одном конкретном месте. Существует два основных вида месторождений: латериты, которые можно обнаружить в центральных широтах, и сульфиды, смешанные с медью и кобальтом, которые в северных регионах встречаются в основном глубоко под землей. В конечном итоге некоторые запасы сульфидов были найдены на Кольском полуострове.

Летом 1929 года географ Гавриил Рихтер и геоботаник Герман Крепс прибыли с экспедицией в Монче-тундру на запад от Имандры. Одной из целей этого путешествия было установление границ Лапландского заповедника, но во время поездки было сделано случайное и вместе с тем судьбоносное для заповедной зоны открытие. Рихтер взял пробы заинтересовавшей его горной породы, на которую странным образом реагировала стрелка его компаса. Химический анализ породы показал, что эта металлическая руда с магнитными свойствами содержала вкрапления никеля[606].

В течение последующих лет ученые активно исследовали Монче-тундру. Во главе с геохимиком Александром Ферсманом они смогли продвинуться к западу от Имандры. В большей степени они полагались на гостеприимство и знания одной жившей там саамской семьи, а также на возможности использования услуг саамов по транспортировке. Первые поисковые работы оказались не очень успешными, не дав достаточно полного представления о запасах никеля и меди, к тому же было неясно, какой способ выплавки руды был бы наиболее эффективным[607]. Из-за этого строительство производства откладывалось. Первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Киров успокаивал встревоженного Ферсмана тем, что «нет такой земли, которая бы в умелых руках при советской власти не могла быть повернута на благо человечества»[608]. Уверенность Кирова в данном случае оправдалась. Оценки запасов никеля в месторождениях Монче-тундры Нюдуайвенч, Сопчуайвенч и Кумужья выросли к 1934 году в пять раз, и вскоре после этого инженеры придумали способ обогащения низкосортной руды[609]. Когда эти проблемы были решены, местные руководители стали лоббировать строительство завода «Североникель»[610].

Изменения советской и международной экономики также повлияли на выбор чиновников в пользу строительства никелевого производства на Кольском полуострове. В то же самое время, когда ученые открыли никель в Монче-тундре, были найдены огромные запасы сульфидов никеля недалеко от Норильска[611]. Надеясь на ценовое преимущество за счет эффекта масштаба, власти пытались скоординировать строительство никелевых предприятий в разных частях страны, включая Монче, Норильск и Орск. Они хотели сэкономить на транспортных расходах и поэтому решили построить первое предприятие на Кольском полуострове, несмотря на то что большие запасы никеля были обнаружены в Норильске[612]. Советские плановики также реагировали на растущий в 1930‐е годы спрос на никель на мировом рынке после резкого падения цен в 1920‐е годы[613]. В этот период на никелевом рынке доминировала, владея 90 процентами всех известных запасов этого ресурса, Международная никелевая компания Канады. В 1934 году она также решила увеличить добычу и производство в районе Петсамо (Печенги) в северной Финляндии – территории, расположенной недалеко от Монче-тундры и до Первой мировой войны принадлежавшей Российской империи. В дальнейшем по итогам Второй мировой войны эта территория вошла в состав СССР. Руководители советских промышленных министерств не видели препятствий для строительства предприятия неподалеку от Печенги[614].

Таким образом, вместо того чтобы доказывать невосприимчивость коммунистических экономик по отношению к рынку, создатели советской никелевой промышленности действовали в тесной связи с трендами развития капиталистического мира. Правительство СССР не полагалось на экономическую автаркию, поскольку марксистская идеология требовала равномерного географического распределения промышленных мощностей, не считаясь с затратами, как это показали Гэдди и Хилл[615]. Как продемонстрировали Оскар Санчез-Сибони и Микаэль Дохан, сталинское руководство отвернулось от внешней торговли в сторону самоизоляции в 1930‐е годы скорее из‐за отсутствия альтернативных путей экономического развития, нежели из‐за следования долговременным политическим предпочтениям[616]. Теоретик в области экономики Карл Поланьи отмечал это в 1940‐е годы, утверждая, что «социализм в отдельно взятой стране был обусловлен неспособностью рыночной экономики обеспечить связи между всеми странами; в этом смысле российская автаркия была всего лишь преходящей стадией капиталистического интернационализма»[617]. Иными словами, автаркия была вызвана глобальным экономическим контекстом 1930‐х годов в целом.

Итоговое решение о строительстве в Монче-тундре было принято весной 1935 года. Василий Кондриков, в этот период возглавлявший «Апатит» и его подразделение «Североникель», и Валерий Языков, возглавлявший организацию, курировавшую никелевые и оловоплавильные предприятия, писали 26 марта 1935 года наркому тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе о сроках строительства и стоимости проекта[618]. 29 апреля Орджоникидзе распорядился начать строительство. Его распоряжение в целом представляло собой первоначальный план с немного урезанным бюджетом и назначение другого чиновника «Апатита», Николая Воронцова, руководителем строительства[619]. Согласно распоряжению, новый завод «Североникель» к концу 1937 года должен был производить три тысячи тонн никеля и столько же меди и в 1938 году увеличить объем до десяти тысяч тонн[620].

Так же как при осуществлении проекта в Хибинах, планировщики кольских никелевых предприятий провозглашали надежду на будущую жизнь местных жителей в гармонии с окружающей средой. Они назвали новый промышленный город Мончегорском и регулярно подчеркивали, что «Монче» на саамском языке означает «красивый»[621]. Один журналист так объяснял в 1936 году роль человеческой деятельности в облагораживании этого ландшафта. «Была дикая безлюдная тундра. Веками сюда никто не приходил. Тундру окружали высокие горы, и никто не знал, какие богатства они хранят. Но пришли большевики и разгадали тайны гор. И теперь не узнать Монче-тундры. Она стала действительно красивой. Пока еще эта красота заключается не в стройных фабричных корпусах и не в ровных проспектах и площадях. Эта красота в большой созидательной работе, которую начали и настойчиво ведут большевики»[622]. Эта «творческая работа», пояснял автор, должна была стать обязательным условием того, чтобы люди смогли жить в таком месте.

Планировщики Мончегорска и «Североникеля» попытались реализовать свои холистические представления об отношениях с природой на практике. Кондриков заявлял о полученном им уроке в Хибинах и предлагал сохранить некоторые старые леса в городе в виде парков[623]. Главный архитектор Мончегорска Сергей Бровцев включил в план зеленые зоны вдоль улиц и максимально увеличил «присутствие» видов на горы[624]. Местная печать восхваляла эти действия: так, газета «В бой за никель» писала, что «в летнее время город окунется в зелень лесов. Это будет город-сад»[625]. Выбирая место для строительства нового «социалистического города», планировщики также рассматривали особенности организации промышленных и городских хозяйств, транспортной системы, водоснабжения и канализации. Они, в частности, хотели защитить некоторые водоемы от загрязнения. Дискуссии вызвал вопрос об использовании озера Лумбовка в качестве источника питьевой воды и водоснабжения предприятия[626]. Архитекторы также уделили особое внимание вопросу о чистоте воздуха. Расположение города было выбрано так, чтобы дым, пыль и выбросы диоксидов не переносились ветром в жилую зону. Стремление защитить город от выбросов привело в последующие годы к успешной организации зеленых участков внутри Мончегорска, хотя загрязнение фактически уничтожило растительность к югу от предприятия[627].

Некоторые руководители «Североникеля» более высокого ранга также поддерживали ввод системы очистки воды. Ферсман предлагал реализовать комплексное использование природных ресурсов в никелевой промышленности – эта схема подразумевала полную переработку промышленных отходов[628]. В 1940 году в дискуссии об отходах он признавал, что «особенно остро стоит вопрос охраны минерального сырья и природы, окружающей район в области Мончи. Прежде всего, на очереди стоит вопрос о борьбе с потерями ряда полезных веществ – никеля в боковых породах, кобальта в шлаках, селена в илах и шлаках, но наибольшее внимание должно быть обращено на обезвреживание и использование отходящих сернистых газов с превращением их в серную кислоту»[629]. Михаил Царевский, директор предприятия в конце 1930‐х – начале 1940‐х годов, соглашался с тем, что «нам нужно создать такие условия работы, чтобы каждый вид отхода находил свое применение»[630]. Ученые и специалисты также признавали важность богатого серой пирротина Монче-тундры как источника востребованной серной кислоты[631]. Вскоре после того, как «Североникель» начал выплавлять металл, работники кольских предприятий начали планировать преобразование переработки сернистых газов, выделяющихся при выплавке металла, в серную кислоту. Это была мера, которая также могла бы позволить решить проблему кислотных осадков[632].

Однако вопреки всем этим планам строптивая природа, хаотичное планирование и использование принудительного труда приводили к созданию ужасающих условий для тех, кому пришлось жить в этом новом промышленном комплексе. Даже вольнонаемные рабочие поначалу жили в густонаселенных временных жилищах в антисанитарных условиях. Отчасти сильные снежные заносы и наводнения во время весенних оттепелей приводили к задержкам строительства зданий в Мончегорске и горных поселков в Сопче и Нуде[633]. Один из представителей партийной организации привел в августе 1936 года довольно печальные детали: «В бараках и палатках живет 75% всех рабочих в тесноте, в грязи, с детьми… Не редки случаи, когда рабочие спят в лесу под деревьями, потому что в палатках нет места»[634]. Мурманский историк Алексей Киселев также вспоминал, что эпидемия коснулась и его семьи, приехавшей в Мончегорск в 1935 году[635].

Враждебность окружающей среды стала причиной быстрого оттока вольнонаемных рабочих и способствовала распространению пьянства и беспорядков[636]. В мемуарах можно встретить упоминания о незаконных вырубках и поджогах леса. Так, в одном случае было сожжено около 900 гектаров леса на территории, регулярно страдавшей от пожаров из‐за отсутствия противопожарной инфраструктуры[637]. Влияние поджогов и рубок, однако, было меньшим злом в сравнении с трудными условиями жизни в северной природе.

Значительная часть новых жителей Монче-тундры в середине 1930‐х годов – заключенные ГУЛАГа. Некоторые были спецпоселенцами, переброшенными из Кировска и других мест, в то время как другие были приписаны к восьмому отделению Беломорско-Балтийского канала, базировавшемуся в Мончегорске, или четырнадцатому отделению, занимавшемуся строительством железнодорожного участка для соединения нового города с основной железной дорогой[638]. К концу 1935 года около 6000 из 10 000 рабочих «Североникеля» были заключенными ГУЛАГа, а в 1937 году прибыли еще 5000 заключенных со строительства Беломорканала[639]. Как вспоминал один из участников событий тех лет, на строительстве приходилось терпеть «издевательство, холод и голод». Киселев описывал, что «дикость и серость заполярного ландшафта, безлюдность и хилость растительности, свинцовое холодное небо и вечные штормовые ветры одних ошеломляли, других подавляли»[640]. Насильно перемещенные репрессивным государством заключенные должны были выживать в Монче-тундре.

Как трудоемкость добычи металлов, так и насильственный и бессистемный подход к развитию Севера не позволили наладить никелевое производство. В 1936 году серьезные задержки поставок нарушили планы строительства железнодорожной ветки между Мончегорском и Оленьей. Возведение промышленных объектов для горной добычи и выплавки металла и поиск новых месторождений также откладывались[641]. Задержки привели к тому, что в 1937 и 1938 годах «Североникель» не смог произвести металл, как изначально планировалось. Вопреки представлению геологов и экономистов, горы в Монче-тундре содержали меньше никеля и меди[642]. Имея в распоряжении только руду со слабой концентрацией полезного компонента, «Североникель» был вынужден добывать породы в бóльших объемах и вкладывать усилия в дорогостоящий и энергоемкий процесс плавки металлов[643].

Объясняя эти и другие трудности, партийные чиновники и местные служащие ссылались на бесхозяйственность. Летом 1936 года комиссия ленинградского отделения партии написала едкий доклад с обвинениями в адрес руководства «Североникеля». Там они указывали на недостатки в обеспечении рабочих жильем, невыплату зарплат, задержки в выполнении производственных планов и частый невыход на работу руководства «Североникеля»[644]. Этот доклад стал началом регулярных обвинений руководящих лиц предприятия. Воронцов, уехавший с Кольского полуострова после сердечного приступа в ноябре 1935 года, смог спастись от террора. Однако вскоре после самоубийства Орджоникидзе в феврале 1937 года многие руководители были арестованы и казнены по надуманным обвинениям в «контрреволюционной» деятельности[645].

На пике репрессий были открыты новые месторождения, давшие толчок развитию кольской никелевой промышленности. В 1937 году исследователи нашли залежи сульфидов с более чем пятипроцентным содержанием никеля в Ниттисе-Кумужье. Новые руководители «Североникеля» быстро изменили планы, переместив добычу на новое месторождение. Богатое рудой месторождение в Ниттисе позволило стабильно добывать никель в течение двух лет и разработать менее сложные схемы плавки для того, чтобы открыть производство в 1939 году[646]. В тот год «Североникель» произвел 1597 тонн никеля и 571 тонну меди и добыл 94 032 тонны руды[647].

С точки зрения экологических последствий развития никелевой промышленности в 1930‐е годы, можно утверждать, что «Североникель» нанес огромный урон экосистеме, впрочем, несравнимый с уроном в более поздние десятилетия. Это было время, когда люди испытали на себе в полной мере всю тяжесть советского наступления на природу Монче-тундры как вследствие контакта с вредными веществами, поступавшими в окружающую среду, так и вследствие непосредственного загрязнения мест производства. В то же время как производство, так и загрязнение в это десятилетие были довольно незначительными[648]. В этот же период никелевое производство в Новой Каледонии наносило больший вред окружающей среде, выпуская огромное количество серных отходов. С такими же последствиями масштабного промышленного производства столкнулся в конце 1880‐х годов округ Садбери в Канаде[649]. Деятельность «Североникеля» мешала проекту сохранения Лапландского заповедника: вначале, после открытия новых месторождений, в 1930 году были сделаны попытки изменить границы охраняемой территории, затем в 1939 году в охраняемой тундре Чуна были проведены геодезические работы[650]. Хотя выбросы предприятия не нанесли урона заповедной территории, нельзя говорить о том, что действия предприятия были успешными с точки зрения экологии. Они, скорее, указывают на то, что плановики не были способны запускать промышленное производство в желательные сроки. Тем не менее сталинская автаркия сама по себе не причинила масштабного вреда Монче-тундре.

НИКЕЛЬ КАК МЕТАЛЛ ВОЙНЫ

Хотя никелевое производство вряд ли может рассматриваться как важное для военного производства, писала газета «Уолл Стрит джорнэл» в 1935 году, «нет сомнений в том, что война значительно увеличит спрос на этот металл»[651]. Советские лидеры разделяли эти ожидания американских журналистов[652]. Перед началом войны они включили кольское никелевое производство в военно-промышленный комплекс страны. Геополитические и военные интересы, таким образом, сделали этот металл особенно важным материалом. Поэтому вместо того, чтобы использовать добычу никеля, меди и кобальта в качестве сырья для развития внутренней экономики или, наоборот, продавать эти все более востребованные ресурсы, руководство страны использовало их для производства вооружения.

Всего лишь через несколько месяцев после того, как «Североникель» начал производство никеля, началась война. С приходом к власти в Германии нацистов в 1933 году советско-германские отношения стали напряженными. Советское правительство пыталось вести переговоры с Финляндией в 1938 году, вместе с тем давая понять, что СССР был готов нанести превентивный удар в случае конфликта. Геополитические планы радикально изменились после подписания советско-германского пакта о ненападении в августе 1939 года и начала Второй мировой войны в Европе через несколько недель после этого. Пакт отсрочил вторжение Германии в Советский Союз; также он включал в себя секретный протокол, согласно которому Финляндия, Прибалтика и части Польши и Румынии вошли в советскую зону влияния. Советское правительство довольно быстро попыталось использовать новые возможности и в сентябре 1939 года одновременно с нацистской Германией организовало вторжение в Польшу, а также в октябре того же года потребовало территориальных уступок от Финляндии. Итогом отказа правительства Финляндии выполнять советские требования стала советско-финская, или Зимняя, война, начавшаяся в конце ноября 1939 года и длившаяся до середины марта 1940 года. В итоге СССР получил большую территорию около Ладожского озера и регион Салла. Кроме того, в состав Советского Союза полностью вошел полуостров Рыбачий[653].

Зимняя война в большой степени повлияла на тяжелую промышленность Кольского полуострова. Беспокоясь о том, что стратегическая промышленность располагалась на пограничной с Финляндией территории, Сталин распорядился передать «Североникель» из подчинения Наркомату тяжелой промышленности в подчинение НКВД[654]. Советское руководство также отреагировало на решение, принятое британскими компаниями после подписания пакта Молотова – Риббентропа прекратить поставки Советскому Союзу кобальта из Южной Африки[655]. В Норильске никелевое производство с самого начала входило в ведение НКВД; поэтому передача «Североникеля» этому наркомату была лишь отражением общей советской политики управления промышленными объектами, расположенными в удаленных районах[656].

В связи с этими изменениями промышленное производство завода теперь стало рассматриваться в качестве «выполнения ответственного государственного задания по обороне страны»[657]. НКВД обеспечил предприятие ресурсами, необходимыми для выполнения производственных планов, в том числе существенно увеличив число заключенных Мончелага, работавших в «Североникеле»: в течение 1940 года их количество выросло с 3120 до 14 735[658]. Помогая в снабжении предприятия, НКВД требовал повышения квот на никель и медь, производимых в Норильске[659]. Тогда же глава НКВД Лаврентий Берия обязал «Североникель» сделать приоритетным производство кобальта для военных нужд[660]. Он выслал письменные предупреждения руководству предприятия в лице Царевского и Ивана Береснева, где указал, что им грозит от пяти до восьми лет тюрьмы в случае невыпуска продукции надлежащего качества, и лично пообещал расстрелять их в случае задержек производства кобальта. Руководители «Североникеля» смогли выполнить обязательства до того, как началась эвакуация производства в июне 1941 года, избежав таким образом наказания[661].

Однако «Североникель» продолжал недовыполнять планы, заключенные ГУЛАГа часто способствовали остановкам производства и пытались сбежать. Более того, руководство НКВД обнаружило неспособность контролировать природные факторы, негативно влиявшие на жизнь заключенных. Выполнение норм снабжения продуктами питания и обеспечения жильем было одной из главных проблем; кроме того, руководство игнорировало плохие санитарные условия, что приводило к вспышкам эпидемий и распространению заболеваний среди заключенных. Плохие условия жизни снижали продуктивность принудительного труда и уменьшали значение этого производства для военной отрасли[662].

Пока советские власти вели борьбу в Мончегорске, Зимняя война стала причиной реальных военных действий в районе никелевых месторождений в Печенге (Петсамо). Печенга была частью Российской империи до 1920 года, войдя после этого в состав Финляндии, которая получила выход к незамерзающему порту на берегу Арктического океана и источник для добычи металлов[663]. Согласно заключенному с Финляндией контракту, компания «Инко» получала доступ к месторождениям и была обязана вернуть их назад в случае войны. Вторжение Красной Армии в Печенгу во время Зимней войны стало причиной изменений прав собственности месторождений. Подразделение компании «Инко», «Монд Никель Кампани», еще не начало разработку месторождений в Печенге, несмотря на проведенные геологические изыскания, начатое масштабное строительство и спрос на сырье со стороны европейских стран[664].

Военные планы влияли на интересы разных стран в отношении Печенги. В конце Зимней войны в марте 1940 года СССР вернул бóльшую часть Печенги Финляндии, чтобы избежать конфликта с британскими и канадскими акционерами, хотя и отправил при этом туда специалистов «Североникеля» для исследования территории. Дождавшись окончания войны, Германия заключила торговые соглашения с Финляндией, чтобы вместо союзных держав Антанты получить контроль над никелевыми месторождениями. Советское правительство в июне 1940 года предприняло запоздалые попытки противостоять этим перестановкам, потребовав передать ему печенгские месторождения, однако не смогло остановить переход их к Германии и начало экспорта никеля из Печенги в Киркенес в конце этого же года[665]. Все это привело к тому, что печенгский никель во время войны стал сырьем для нацистской военной экономики.

Германские войска вторглись в СССР 22 июня 1941 года. Богатая металлами территория северо-запада России снова стала ареной военных действий, как и в годы Первой мировой, Гражданской войны и советско-финской Зимней войны. Советские власти эвакуировали около 28 тысяч человек из Мончегорска, где накануне войны проживало 33 тысячи человек. Многие мужчины вступили в ряды Красной армии, однако власти также переместили большое число рабочих, заключенных и специалистов, а также значительную часть оборудования «Североникеля» на другие горнодобывающие и металлургические предприятия восточнее от фронта. 13 438 заключенных ГУЛАГа отправились на никелевые месторождения в Норильск[666]. В ходе операции «Чернобурая лисица» летом 1941 года немецкие и финские войска попытались захватить Мурманск и атаковали несколько городов на Кольском полуострове, прежде чем вышли осенью того же года к реке Западная Лица[667].

Вначале военные действия на Кольском полуострове, как и в других частях мира, наносили окружающей среде физический урон. Серьезной проблемой для развития региона также стало передислоцирование промышленности. С одной стороны, военные действия уничтожали леса, наносили урон водным путям, склонам холмов и земле. Военные также активно охотились на диких животных, используя их для еды[668]. С другой стороны, благодаря прекращению с началом войны добычи и плавки металлов уменьшилось количество атмосферных выбросов и других загрязнений, негативно влиявших на экосистему Монче-тундры, даже в Орске, Уфале и Норильске, которые увеличили производство никеля, чтобы компенсировать потери «Североникеля»[669].

Приостановка промышленной активности, однако, была недолгой. Противники по обе стороны полярного фронта искали возможности поставок никеля для производства вооружения. Советское правительство в мае 1942 года распорядилось начать реконструкцию «Североникеля», в то же время финляндско-германское предприятие занималось добычей и плавкой никеля в Печенге. Хотя в шахтах и на производстве «Североникеля» работало большое количество женщин и детей, предприятие сумело произвести некоторое количество никеля для Красной армии в течение последних лет войны. С января 1943 года до второй половины 1944 года число рабочих «Североникеля» выросло с 1632 до 5057. Сходы снега, трудности в координации промышленных процессов и периодические налеты немецкой авиации (приводившие к обрывам электроснабжения) были причиной периодических остановок в никелевом производстве[670].

Печенгский никель шел противникам СССР. Нарушив договор с «Монд Никель Кампани» и взяв контроль над «Петсамо никель» в начале Второй мировой войны, правительство Финляндии заключило сотрудничество с немецкой компанией «ИГ Фарбен» о поставках металла нацистской армии. В конце 1944 года было добыто 387 615 тонн никелево-медной руды, выплавлено 289 520 тонн руды в рабочем поселке в Колосйоки и поставлена в Германию 15 661 тонна обработанного никелево-медного сырья[671]. В Германии оно использовалось прежде всего для производства вооружения под контролем государства.

Печенга сыграла важную роль в окончании войны на Севере. После того как Германия начала проигрывать, власти Финляндии пытались договориться с СССР о заключении отдельного мирного договора. Согласно перемирию, подписанному в сентябре 1944 года, в состав СССР переходило несколько территорий, в том числе Петсамо/Печенга. Узнав о переговорах о возможном заключении этого соглашения, немецкая армия эвакуировала часть оборудования шахт и заводов, уничтожила многие объекты инфраструктуры и сожгла большую площадь лесов. Зарубежные специалисты предсказывали, что восстановление территории займет по меньшей мере десять лет[672]. Советская печать предсказуемо писала об этом в других тонах. Газеты приветствовали занятие Печенги советскими войсками в октябре 1944 года как освобождение древней русской территории. Они также подчеркивали стратегическое значение этого района, указывая на то, что «немцам был нужен также петсамский никель» и что «и заполярный никель воюет, превращаясь в могучее оружие Красной Армии»[673]. Город Колосйоки получил название Никель в честь этого героического металла[674]. Государственный комитет обороны СССР также немедленно распорядился модернизировать никелевое производство. Рабочие одного из рудников даже сумели добыть нужное количество руды до окончания войны в мае 1945 года[675].

Советское руководство продолжало рассматривать никель как важный металл и в мирное время. Война сформировала стратегическое мышление советских руководителей о природных ресурсах как потенциальном источнике государственной мощи, и этот опыт толкал их к решению о модернизации и дальнейшем расширении производства в Мончегорске и Печенге. Кольская промышленность приобрела даже большее значение в условиях начавшейся холодной войны, и никелевое производство стало влиять на природу в еще большей степени, чем в 1930‐е и 1940‐е годы. Действительно, к 1946 году загрязнение только со стороны «Североникеля» уничтожило растительность в радиусе шести километров от предприятия[676]. Опыт последующих десятилетий был еще более разрушительным.

ЭКСТЕНСИВНЫЙ РОСТ

После войны развитие общества настолько ускорилось, что люди стали оказывать влияние на экосистемы гораздо быстрее и сильнее, чем когда-либо ранее. «Великое ускорение», понятие, сформулированное Уиллом Стеффеном, Полом Крутценом и Джоном МакНиллом, подразумевает стремительный рост населения, увеличение экономической активности и потребления ресурсов во всем мире. Производство никеля в мире встраивалось в общемировые тенденции: ежегодно в течение 1950–2009 годов его рост составлял примерно 4,4%. Стеффен, Крутцен и МакНилл считали, что «великое ускорение» является первой фазой антропоцена – эпохи, начавшейся со времени промышленной революции XIX века и приведшей к доминированию людей как глобальной «геофизической силы»[677].

Советский Союз способствовал развитию этой новой опасной с точки зрения экологии геологической эпохи, включая превращение Кольского полуострова во второй половине XX века в наиболее индустриализированную и населенную часть Арктики. Для этого использовался метод экономической экспансии, в целом типичной для антропоцена, выражавшейся в увеличении промышленного производства и стимулировании экономического развития. СССР был не единственным государством, стремившимся извлечь как можно большую экономическую выгоду из эксплуатации природы, с тем чтобы производить больше промышленных товаров. В течение нескольких десятилетий после окончания войны страны по обе стороны железного занавеса использовали довольно похожую стратегию экстенсивного роста – ту, что определила развитие кольской никелевой промышленности.

Вызовы военного времени вынудили руководство никелевой промышленности вернуться к практикам строительства 1930‐х годов. Некоторые историки считают, что реконструкция началась не в 1945, а в 1943 году, особенно в Мончегорске[678]. Изначально «Североникель» снабжался союзническими поставками из США и Британии. К 1946 году предприятие достигло довоенного уровня производства[679]. Восстановительные работы в Печенге начались в конце 1944 года и также проводились при иностранной помощи[680]. Вначале реконструкция проходила быстрее, чем первоначальное строительство: «Печенганикель» начал разработку месторождения Каула в марте 1945 года и добыл первую руду в ноябре 1946 года. Руководители предприятия планировали к 1950 году достичь добычи 420 тысяч тонн руды и выплавки 12 тысяч тонн никеля. Два года спустя предприятие смогло превысить добычу руды на тысячу тонн и достичь показателей по производству никеля[681].

Завод «Печенганикель» также более планомерно, чем многие предприятия в 1930‐е годы, проводил геологические исследования. Руководство предприятия уже знало, что месторождение Каула содержит гораздо больше руды, чем все рудники в Монче-тундре. В 1946 году было подсчитано, что благодаря ему и менее крупному руднику Каммикиви предприятие могло ежегодно в течение 200–255 лет производить по 11 650 тонн никеля[682]. Геологи также открыли, что рудник вблизи Пильгуярви содержал в сто раз больше металла, чем предполагалось ранее[683]. Они вскоре объявили, что этот рудник был «самым крупным среди других медно-никелевых месторождений Печенгского района»[684]. С усилением международной напряженности к моменту начала в 1946 году холодной войны советское руководство поставило важную задачу по поиску радиоактивной руды, которую можно было бы использовать для производства ядерного оружия. Руководители предприятия докладывали о том, что поиск такой руды не был успешным[685].

В период восстановления промышленности местные партийные лидеры активно пропагандировали промышленное освоение как важный проект развития[686]. Газетные статьи снова заговорили о «сокровищах красивой тундры» и о том, что «природные богатства Печенги и огромный размах социалистического планового хозяйства обеспечат быстрое экономическое развитие района. На базе природных богатств всесторонне расцветет полнокровная жизнь советского населения»[687]. Чиновники Мончегорска также поддерживали идею о гармонии с природным миром. В центре города была поставлена скульптура лося как знак, «олицетворяющий природу заполярного края»[688]. Киселев, живший в этот период в Мончегорске, с ностальгией вспоминал о том, что «воздух был чище, и зелени больше, и климат лучше», чем в соседнем Мурманске[689].

Неудивительно, впрочем, что реальная ситуация отличалась от этих описаний[690]. В обоих промышленных городах, с их густозаселенными домами и проблемами с канализацией, условия были очень сложными и в целом похожими на те, что описаны в работе Дональда Фильцера[691]. Постоянными проблемами для завода «Печенганикель» была уборка снега, перебои в электроснабжении и низкий уровень производственной безопасности – все это мешало производству и отрицательно влияло на условия труда[692]. В Мончегорске недостаточность питания, возникшая из‐за голода в 1947 году, и северный климат способствовали росту заболеваемости детей гриппом[693]. И в целом рос уровень загрязнения. В конце 1940‐х годов «Североникель» выпускал в водоемы, почвы и воздух ежегодно 500–1000 тонн меди и столько же никеля, а также 60 тысяч тонн диоксидов серы[694].

Городские санитарные инспекторы Министерства здравоохранения писали многочисленные отчеты о влиянии промышленного загрязнения на жителей. В 1948 году они сделали вывод о том, что шахты завода «Североникель» выпускали много пыли, которая стала причиной 26 случаев заболевания силикозом, и никелесодержащих серных газов, вызвавших у 19 человек сложные формы ринита, в том числе у четырех человек экзему и перфорацию носовой перегородки еще у одного рабочего[695]. Несколько лет спустя инспекторы отмечали, что жилые здания «Североникеля» фактически располагались в «санитарно-защитной зоне» – на территории, близкой к предприятию, которая по норме не должна была заселяться. Они также показали, что выбросы диоксидов серы, хлористого газа, монооксидов углеводов и сернистых кислотных газов, поступающих с завода, серьезно превышали нормы (см. таблицу 5)[696]. Несомненно, санитарные инспекторы беспокоились о здоровье жителей больше, чем об экосистеме. В 1953 году они писали в отчете, что высота труб «Североникеля» позволяла минимизировать выбросы и что оба завода загрязняли лишь воду, и так не предназначенную для питья[697]. Принятые меры распределяли загрязнение между разными источниками, но не сократили выбросы в воздух и воду.

Таблица 5. Качество воздуха в районе Мончегорска в 1951 году, по данным Мурманской государственной санитарной инспекции.

Примечание: единица измерения не указана.

Источник: ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 29. Д. 3215. Л. 81.

В начале 1950‐х годов «Североникель» столкнулся с физическими ограничениями роста добычи. К 1950 году геологии так и не сумели найти новые источники никеля и меди в горах у Мончегорска, в то время как концентрация металлов в уже использовавшихся рудниках стремительно сокращалась[698]. В это же время в стране вовсю шли «научные войны», как их называет в своей книге Этан Поллок[699]. Идеология прямо влияла на сферу профессионального знания и государственную политику в области сельскохозяйственной науки, экономики и физики. Это сказалось также и на геологии.

Во время собрания Кольской секции Академии наук в июле 1950 года геолог Михаил Цибульчик представил разгромный доклад, изобиловавший цитатами из Сталина. Он предположил, что неспособность геологов найти новые никелевые месторождения в Монче-тундре была результатом неправильного подхода и требовала разработки новой модели[700]. Особенно сильно он критиковал то, что «взгляды на геологическое строение и генезис оруднения приводят к выводу о бесперспективности района Монче-тундры»[701]. Другие ученые, принимавшие участие в заседании, выступили против этого обличительного доклада, и один из них заявил: «Это хулиганская записка!» Они отметили важность эмпирических данных в исследовании новых экономически значимых месторождений[702]. И хотя позже теория тектонического движения плит поспособствует изменению теоретических представлений в геологии, оппоненты Цибульчика были правы в том, что в Монче-тундре не было сделано крупных открытий после этого момента. «Североникель» стал добывать больше руды из печенгских рудников, и в основном его деятельность сместилась на выплавку металла[703].

Кольская промышленность стала уделять больше внимания переработке производственных отходов. В газетах часто писали о потерях ценного перерабатываемого сырья в виде отходов и периодически призывали организовывать кампании по сбору металла, что напоминало «режим металлических отходов» в Венгрии, о котором пишет социолог Жужа Гилле. В Венгрии правительственные чиновники стремились максимально эффективно перерабатывать промышленные отходы для нужд экономики, однако при этом не публиковали данные о том, сколько реально отходов производили предприятия[704]. Некоторые считали сокращение отходов важнейшей задачей, подразумевая, что новые технологии позволят сократить загрязнение воздуха и вместе с тем увеличить выпуск металлов[705]. Главный инженер предприятия писал о перспективах мероприятий по предотвращению загрязнения в более мрачных тонах: «Снижение потерь до минимума позволяет увеличить выпуск металлов, существенно снизить себестоимость производства и одновременно устранить запыленность цехов»[706].

Благодаря модернизации методов переработки и утилизации шлака кольские предприятия в период с 1949 по 1952 год смогли сократить выбросы никеля, меди и кобальта в два раза[707]. «Печенганикель» собрал 2072 тонны металлолома, не выполнив план в 2500 тонн из‐за проблем транспортировки (если верить руководству)[708]. Специалисты «Североникеля» исследовали способы производства металлов из жидких отходов[709]. Позднее специалисты разработали систему фильтрации и получения металлов из пыли, остающейся от горной добычи, с помощью установки новой вентиляционной системы в шахтах и продолжили разработку схем переработки диоксидов серы[710]. При этом, конечно, предприятия не сократили добычу никеля и меди. Это означало, что количество неперерабатываемых отходов оставалось большим.

В то время как кольская никелевая промышленность продолжала расширяться, в советском обществе происходили большие изменения. Уже в марте 1953 года, сразу после смерти Сталина, руководство страны стало освобождать многих заключенных, в том числе находившихся на Кольском полуострове. В течение нескольких следующих лет Никита Хрущев пытался реализовать амбициозную, хотя и непоследовательную программу экономической модернизации. Оттепель принесла послабления в цензуре и в целом снизила градус жестокости советского режима, хотя страхи перед внешними врагами приводили к поиску новых решений вопросов безопасности[711]. Одним из длительных последствий оттепели стала совершенно другая политика в отношении рабочих Севера. Теперь правительство предлагало переселяющимся для работы туда более высокую зарплату, более длительные отпуска, ранний выход на пенсию и доступ к дефицитным товарам[712]. В отличие от сталинского времени теперь более комфортные условия жизни позволяли рабочим легче справляться с природными катаклизмами[713]. Кроме того, в этот период произошел непродолжительный всплеск активности ученых по решению экологических проблем, поскольку в 1960 году советские власти приняли практически нежизнеспособный закон об охране природы[714].

Несмотря на это, холодная война привела в 1950‐е и 1960‐е годы к дальнейшей милитаризации Арктики. «Печенганикель» находился по соседству с Норвегией, а Кольский полуостров был одним из немногих регионов, расположенных у советских границ с государствами – членами НАТО. Советское руководство существенно расширило присутствие Северного флота на Мурманском побережье и приняло меры по усилению безопасности городов этого региона[715]. В то же время США и другие страны НАТО построили так называемую «Линию Дью» – систему радиолокационных станций на самом севере канадской Арктики, а также новые военные базы в Гренландии и Исландии[716]. Хотя военные мероприятия не были напрямую связаны с промышленностью, они способствовали ее дальнейшему расширению. Как следствие, это увеличило нагрузку на окружающую среду[717].

Период между послевоенным восстановлением и стагнацией 1970‐х годов был временем, когда темпы роста советской экономики были примерно такими же, как темпы роста капиталистической экономики на Западе[718]. Продолжая ориентироваться на экстенсивное развитие, советские власти застроили коридор вдоль озера Имандра на Кольском полуострове объектами тяжелой промышленности. Помимо расширения фосфатного производства в Хибинах, были построены два горнорудных предприятия в Оленегорске и Ковдоре, завод редких металлов в Ревде у Ловозера, и спустя несколько лет после дискуссий и планирований в 1930‐е годы был построен алюминиевый завод в Кандалакше[719]. Число рабочих и военных на Севере существенно выросло, и в целом на Кольский полуостров приезжало около 24 тысяч человек в год. Если в 1950 году число жителей равнялось 314 700, то в 1970 году на полуострове проживало уже 799 500 человек[720].

Рост числа жителей означал рост производства. В период между началом 1950‐х годов и 1965 годом мировой выпуск никеля более чем удвоился. Это стимулировало советское руководство инвестировать в эту отрасль и начать продажу никеля за границу[721]. В 1965 году руководители «Печенганикеля» начали строительство Ждановского рудника в месторождении Пильгуярви, а архитекторы спланировали новый город Заполярный. Изначально городские планировщики хотели расположить город в долине в десяти километрах от шахты, но в итоге поселение было построено ближе[722]. Отчасти решение разрабатывать Ждановский рудник объяснялось сокращением запасов никеля в районе Монче. Власти объясняли это тем, что «даже при полном осуществлении проекта развития комбината „Печенганикель“ намеченная потребность в сырье комбината „Североникель“ не будет удовлетворена. Поэтому обеспечение сырьем комбината „Североникель“ и резкое увеличение производства никеля из сырья Кольского полуострова в ближайшие годы должно решаться за счет форсированного строительства и ввода в эксплуатацию горно-обогатительного предприятия на базе крупнейшего в СССР Ждановского месторождения»[723]. Работа кольских предприятий была связана с новым подразделением. В начале 1950‐х годов «Печенганикель» отправил около 20 процентов добытой руды и весь выплавленный металл в «Североникель», а к 1965 году поставлял туда уже 80% своей продукции[724]. Для более централизованной координации местного производства в конце 1960‐х годов власти вернули Ждановский рудник обогатительному комбинату «Печенганикеля», а позднее включили все кольские предприятия в объединение «Никель»[725].

В течение 1960‐х годов кольская никелевая промышленность переживала рост и вместе с тем стала объектом все более резкой критики из‐за загрязнения местных населенных пунктов. Города-предприятия реагировали тем, что переселяли жителей из наиболее загрязненных зон. Хотя Мончегорск был расположен на довольно безопасном расстоянии от «Североникеля», некоторые другие поселения располагались в санитарно-защитной зоне вблизи источников загрязнения. Наихудшей ситуация была в поселке Нижний Нюд, расположенном всего в двухстах метрах от кобальтового производства «Североникеля». Согласно санитарному инспектору Мурманской области, жители Нижнего Нюда проживали в «особенно неблагоприятных санитарных условиях», поскольку «атмосферный воздух его в сильной степени загрязняется выбросами этого цеха: в сутки выделяется около 2 тонн хлора, 2,4 тонны сернистого газа и 0,29 тонны серной кислоты». Нефильтрованный газообразный хлор распространялся в воздухе поселка, делая жизнь там особенно невыносимой. Многие жители Нижнего Нюда в два-три раза чаще страдали различными заболеваниями, а у детей довольно часто обнаруживались нарушения дыхательной функции. После того как исполком Мончегорска в 1962 и 1963 годах согласился переселить людей, санинспектор заявил, что переселение должно было быть организовано еще раньше[726]. На деле, однако, сроки переселения были нарушены. Только в 1966 году власти закрыли Нижний Нюд и несколько других сильнозагрязненных поселков, и переселение людей подальше от «Печенганикеля» было запоздалым[727].

Какими бы ни были положительные последствия этого переселения, они едва ли могли помешать дальнейшему ухудшению экологической обстановки вокруг производства. В начале 1960‐х годов «Североникель» выпустил в качестве отходов пыль, содержащую в среднем до 2% никеля, 5–6% меди и 1% кобальта[728]. Несмотря на то что интерес к переработке отходов был большим, предприятия не могли контролировать выпуск отходов от горной добычи и обработки. Фильтры воды и воздуха редко доказывали свою эффективность, а финансирование на развитие систем очистки постоянно урезалось[729]. Большие штрафы и критика со стороны общественности также не помешали никелевым предприятиям сливать неочищенные отходы в местные водоемы в огромных количествах[730]. К концу десятилетия тяжелые металлы, образующиеся в качестве отходов от горной добычи и обработки, начали аккумулироваться в воде, почве и растениях[731]. Урон лесам, связанный с загрязнением воздуха, к 1969 году охватил до 17–20 километров вокруг «Североникеля»[732].

Однако при этом экологическое влияние на полуостров со стороны местной промышленности не достигало той степени урона природе, который был известен СССР в свои последние годы. Медленное внедрение технологий очистки приводило к тому, что интенсивность загрязнения напрямую зависела от производства. Послевоенная индустриализация серьезно влияла на экосистему через выбросы серы, тяжелых металлов и других веществ, однако в целом уровень производства и загрязнения соответствовал мировому[733]. Более того, в конце 1960‐х годов ситуация с выбросами диоксидов серы немного улучшилась. «Североникель» открыл цех по переработке сернистых газов в серную кислоту в 1967 году, сократив выбросы диоксида серы с 99 тысяч тонн в 1966 году до 86 тысяч тонн в 1968 году (см. таблицу 6)[734]. Кроме того, комбинат «Печенганикель» в этот период практически не увеличивал выбросы диоксида серы. Количество выбросов лишь незначительно выросло со 125 900 тонн в 1966 году до 128 800 тонн в 1968 году и затем снизилось до 128 600 тонн в 1970 году[735]. Если бы эта динамика сохранялась, экологическая ситуация в конце советской эпохи была бы другой.

МУКИ ПРОИЗВОДСТВА

Некоторые западные ученые, которые первыми стали исследовать экологические проблемы СССР, давали довольно умеренную оценку развития советской экологии. Даже в 1972 году Маршалл Голдманн довольно сдержанно писал в своем эссе «Издержки прогресса», что «нет причины верить тому, что государственная собственность на средства производства будет гарантировать решение экологических проблем». Он сделал вывод о том, что загрязнение в СССР было таким же большим, как и в Соединенных Штатах[736]. Однако в конце этого десятилетия Зеев Вольфсон писал в одной самиздатовской публикации о «разрушении природы». После падения коммунизма западные наблюдатели начали говорить о «проблемных территориях» бывшего СССР[737]. Эта оценка была не просто выражением несогласия диссидентов или победителей в холодной войне. Она также отражала серьезное ухудшение состояния окружающей среды в течение советского периода. Несмотря на попытки решить экологический вопрос в конце 1960‐х годов, «Североникель» и «Печенганикель» вскоре пошли своим путем, в отличие от предприятий никелевой промышленности в других странах. В 1970‐е и 1980‐е годы масштаб загрязнения с их стороны вырос от локальных зон до больших участков растительности за границей. Вместе с Норильском кольские никелевые предприятия стали самыми крупными источниками загрязнения в мировой никелевой промышленности.

Впрочем, из‐за неравномерности выбросов это стало понятно не сразу. Например, общий объем выбросов диоксида серы в СССР сократился с 24 млн тонн в год в начале 1970‐х годов до 20 млн тонн в 1980 году и затем до 17,6 млн тонн в 1990 году. В каждый из этих годов США производили больше выбросов, чем СССР: 27 млн тонн в год в начале 1970‐х годов, 23,7 млн тонн в 1980 и 21,6 млн тонн в 1990 году[738]. Как и выбросы серы, выбросы никеля и меди также достигли пика в мировом масштабе в течение 1970‐х годов, а затем составляли каждый год примерно 42 тысячи и 59 тысяч тонн соответственно. После этого уровень загрязнения стал снижаться. Для сравнения, некоторые производители никеля в других странах, например шахты в Новой Каледонии, существенно увеличили загрязнение в 1970‐е и 1980‐е годы[739].

Таблица 6. Выбросы диоксида серы на комбинате «Североникель» (согласно отчетам)

Источники: данные за 1966–1968 годы взяты из: Данилова Л. А. Перспективы развития сырьевой базы сернокислотного производства для минеральных удобрений на Кольском полуострове // Перспективы развития и освоения сырьевой базы апатитовой промышленности на Кольском полуострове / Под ред. А. В. Галахова. М.: Министерство геологии СССР, 1965. С. 193. Статистика выбросов за 1969–2001 годы представлена в работе: Barcan V. Nature and Origin of Multicomponent Aerial Emissions of the Copper-Nickel Smelter Complex // Environmental International. 2002. Vol. 28. № 6. P. 452. См. также: Pozniakov V. Ya. The «Severonikel» Smelter Complex: History of Development // Aerial Pollution in Kola Peninsula / Eds M. V. Kozlov, Е. Haukioja, V. T. Yarmishko. Apatity: Kola Scientific Center, 1993. P. 16–19. Данные за 2002–2009 годы приведены в работе: Bronder L. et al. Environmental Challenges in the Arctic – Norilsk Nickel: The Soviet Legacy of Industrial Pollution. Bellona Report. Vol. 10. Oslo: Bellona, 2010. P. 59.

В то же время загрязнение, поступавшее с кольских предприятий, росло пропорционально мировому и достигло критического уровня, нанося огромный урон экосистеме. Выбросы диоксида серы со стороны «Североникеля» быстро удвоились (до 200 тысяч тонн в год) в течение 1970–1980‐х годов (см. таблицу 6), в то время как со стороны «Печенганикеля» они фактически утроились (до 400 тысяч тонн каждый год). Предприятия загрязняли окружающие ландшафты все большим количеством выбросов металлов. В 1977 году, например, «Печенганикель» выбросил 539 тонн никеля и 232 тонны меди в атмосферу[740]. Из-за кислотных дождей, вызванных выбросами серы, накопления металлов в растительности и частых случаев выбросов в экстремально высоких концентрациях повышалась кислотность и токсичность почвы. Загрязненная почва препятствовала росту растительности и губила сосны, ели и другие деревья. В итоге промышленное загрязнение почти полностью оголило земли вокруг предприятий[741]. Зона загрязнения воздуха около «Печенганикеля» в период между 1973 и 1988 годами увеличилась с 400 км^2 до 5000 км^2 [742].

В противоположность этому ситуация с самым крупным источником загрязнения в никелевой промышленности за пределами СССР – канадским заводом в Садбери – в 1970‐е годы изменилась. К этому времени деятельность шахт и производства компаний «Инко» и «Фальконбридж» уже превратила территорию вокруг озера Гурон в лунный пейзаж. Достигнув выпуска 2,5 миллиона тонн диоксида серы в 1960 году, производство в Садбери полностью уничтожило растительность на территории площадью примерно 200 км^2, а также частично затронуло площадь в 800 км^2 и отравило тысячи озер вокруг. Вместе с тем компании начали уменьшать экологические последствия, сокращая выбросы серы и металлов. Они установили технику, улавливающую серный газ, а «Инко» построила новые трубы, благодаря чему сократились выбросы. Местные власти и предприятия также инициировали масштабную кампанию по рекультивации части загрязненных почв и высадке сотен тысяч деревьев[743]. Эти мероприятия совпали с ростом экологической сознательности и стремительным скачком уровня загрязнения со стороны советской никелевой промышленности.

Что это означает? Почему выбросы кольских предприятий многократно увеличились в 1970‐е годы? Руководство предприятий хорошо понимало угрозы, создающиеся загрязнением, признавая в 1971 году, что продукты металлургического производства – пыль сульфидов и оксидов никеля и меди, окиси углерода, сернистый газ и никелевые растворы – в разной степени токсичны[744]. Однако вместо того чтобы сокращать выбросы, предприятия стали еще больше загрязнять окружающую среду. Почему?

Частично ответ на этот вопрос можно найти в том, что свойства переплавляемой руды менялись. Примерно в это время «Североникель» в Мончегорске истощил запасы руды с высоким содержанием никеля. В 1969 году был закрыт рудник Ниттис-Кумужья, а в 1974 году были свернуты работы на небольшом руднике у Нюдуайвенч. К этому времени добыв уже довольно много сырья в Печенге, «Североникель» начал ввозить и перерабатывать руду из Норильска. Промышленники в Норильске в это время в целом не увеличивали мощности и так масштабного производства[745]. В 1973 году «Североникель» практически целиком работал на привозной руде (88,9% завозилось из Печенги и 11,1% – из Норильска)[746]. Проблема заключалась в том, что норильская руда содержала гораздо больше серы: согласно некоторым оценкам, кольская руда в 1970‐е годы содержала около 6,5% серы, в то время как сырье, поставляемое из Норильска, содержало почти 30% серы[747]. Использование руды с таким высоким содержанием серы существенно увеличило выбросы диоксидов серы «Североникелем»: их уровень в течение 1972 и 1973 годов вырос почти в два раза (см. таблицу 6). Похожей была ситуация в Печенгском районе, где цеха в Никеле и Заполярном работали на руде из Ждановского месторождения, содержавшей меньшую концентрацию никеля и, соответственно, выбрасывая больше загрязнений[748]. «Печенганикель» также стал ввозить руду из Норильска, достигнув вскоре уровня ввоза около одного миллиона тонн ежегодно[749].

Карта 4. Повреждения лесов в связи с загрязнением воздуха в 1990‐х годах.

Изменения в глобальной экономике также способствовали росту загрязнения. По обе стороны железного занавеса в 1970‐е годы экономики соревновались друг с другом, и лучшего результата, как правило, добивались страны, реагировавшие на экономический кризис переходом от экстенсивного производства к интенсивному. СССР, как многие другие социалистические страны, продолжил капитализировать промышленное развитие как основное средство для экономического роста. Многие развитые капиталистические страны, напротив, делали ставку на накопление богатств за счет технологических инноваций, делая приоритетными сферу услуг, финансы и торговлю[750]. Проблемы, создаваемые процессом западной деиндустриализации и растущим экономическим неравенством в ходе неолиберальных реформ, хорошо описаны[751]. Вместе с тем относительный успех этих стран в интенсификации экономического роста позволил запустить программы, делающие более заметные экологические успехи, чем в странах социализма. СССР был сильно ограничен в своей способности провести такую же экономическую реформу и продолжал делать ставку на рост промышленного производства, что, в свою очередь, и дальше усугубляло экологические проблемы. Производство способствовало загрязнению, но не экономическому росту, который был бы эффективен для борьбы с экологическими последствиями.

В период застоя СССР, как и раньше, продолжал делать ставку на тяжелую промышленность[752]. Благодаря кольским предприятиям страна получила титул самого крупного производителя никеля в мире. Руководители промышленности наращивали производство в период роста цен, стараясь при этом минимизировать производственные затраты. Они пристально следили за процессами в мировой торговле, и в этом смысле можно поспорить с теми авторами, которые считали, что командная экономика была обособлена от рынка[753]. В то же время увеличение производства никеля не привело к экономическому росту так, как это случилось несколькими десятилетиями раньше. Экономический историк Филипп Хансон подсчитал, что рост ВВП в СССР снизился с 4,8% в 1965–1970 годах до 1,8% в 1975–1980 годах[754]. Сталкиваясь с этими вызовами, в течение нескольких лет в конце 1970‐х – начале 1980‐х годов кольские никелевые предприятия перестали выполнять план. Партийные чиновники и местные газеты клеймили «Североникель» и «Печенганикель» за эти провалы, но в то же время предприятия недостаточно инвестировали в технологическую модернизацию и меры по сокращению загрязнения окружающей среды[755]. К примеру, ремонтно-строительный цех «Североникеля» недовыполнил план природоохранных мер в конце 1979 года, и «буквально на глазах засохли прекрасные сосновые молодняки возле Вите-губы», указывалось в одной из статей в газете «Мончегорский рабочий»[756].

Сравнительная перспектива, которую я предлагаю в этой работе, предполагает, что ни природа централизованной командной экономики, ни соревновательный характер капиталистической мир-системы не являются основными причинами масштабной экологической катастрофы в СССР. С одной стороны, у кольских предприятий не было необходимости вырабатывать огромное количество отходов в погоне за капиталистической прибылью. Стремясь поддерживать экономический рост устойчивым по идеологическим и политическим причинам, СССР выбрал политические инструменты развития, которые были одновременно менее эффективны экономически и более разрушительны для экологии. С другой стороны, быстрые результаты интенсивного роста никогда не доказывали, что капитализм имел преимущество в плане экологического развития перед коммунизмом в каком-либо месте, периоде или контексте. Одним из примеров может служить Куба, обладающая одними из крупнейших месторождений никеля, но при этом при Фиделе Кастро имевшая довольно ограниченное развитие экономики. Коммунистический режим, вероятно ненамеренно, сохранил экосистему острова лучше, чем если бы страна оставалась центром иностранного туризма и бизнеса[757]. В то же время советская экономическая стратегия напоминала кейнсианскую модель, которая позволила после войны капиталистическим странам добиться высоких темпов экономического роста. Однако в 1970‐е годы эти стратегии вызвали трудности в некоммунистических странах. Постколониальная Замбия, например, проводила политику, направленную на экстенсивный рост в медной промышленности, и оказалась неспособной справиться с бедностью страны[758].

В чем заключались механизмы общественного давления, способствовавшие вводу более строгого регулирования загрязнения в демократических странах? Хотя некоторые заявляли, что советские граждане знали мало об экологических проблемах, многие люди в брежневский период на удивление активно обсуждали вопрос о загрязнении[759]. Журналисты, ученые и чиновники, а также работники завода обсуждали экологические последствия с разных позиций. Такие дискуссии показывают, что эти годы не были временем неосталинизма в сравнении с более открытой оттепелью. Они были ответом на подъем энвайронментализма в других странах, а не просто внутрисоветским процессом[760].

Специалисты открыто критиковали положение дел и поддерживали экологические мероприятия кольской промышленности в 1970‐е годы. Федор Терзиев, руководитель Мурманской гидрометеорологической службы, заявлял о загрязнении как «проблеме века» в серии своих статей в «Правде Севера» в 1973 году. Он называл «Печенганикель», «Североникель», «Апатит» и другие кольские предприятия основными источниками загрязнения[761]. Геолог Леонид Потемкин, один из открывателей Ждановского рудника после войны, напротив, считал, что природоохранные меры, принимаемые никелевыми предприятиями, свидетельствовали о превосходстве коммунизма. В своей книге 1977 года он неоднократно противопоставлял эксплуататорский и разрушительный для природы характер капитализма и «коммунистическое общество», которое «способно обеспечить подлинную гармонию технического прогресса и природы, оптимальное сочетание развития горнодобывающей промышленности с задачами улучшения окружающей среды!»[762]

Наиболее остро экологические последствия кольского никелевого производства критиковали ученые Лапландского заповедника. Поскольку заповедник располагался непосредственно рядом с заводом «Североникель», они давно наблюдали последствия загрязнения воздуха на площадь лесов, но в 1970‐е годы после роста количества выбросов они начали активные исследования[763]. В 1977 году один ботаник приводил результаты анализа лишайников в качестве доказательства разрушения растительности вблизи никелевого предприятия и классифицировал леса в зависимости от степени ущерба, выделив полностью уничтоженные, сильно поврежденные и деградирующие[764]. В октябре 1980 года Олег Семенов-Тян-Шанский, руководитель заповедника, и Василий Крючков, директор природоохранной лаборатории Кольского отделения Академии наук, опубликовали статью в газете «Правда», где раскритиковали «Североникель» за ущерб, нанесенный заповедным лесам. Не сдерживая слов, они писали, что «уже в пятидесятых годах над хвойными лесами восточной части заповедника навис меч дымов комбината „Североникель“, а в семидесятых годах в связи с ростом производства лес стал усыхать такими темпами, что заповедник вот-вот может превратиться в такую же пустыню, как окрестности Мончегорска»[765]. Сторонники охраны природы при помощи общественного протеста смогли добиться увеличения площади Лапландского заповедника, но не смогли добиться снижения выбросов «Североникеля»[766].

Не государственная цензура и не незнание помешали советской общественности уменьшить масштабы загрязнения окружающей среды. Напротив, слабость голосов защитников природы была следствием отсутствия у них власти и возможности влиять на действия со стороны промышленности. Даже перед лицом критики экономические министры и предприятия поддерживали власти в том, что развитие промышленности должно быть приоритетной задачей. Хотя советское экологическое движение было независимым, оно не смогло заложить основы гражданского общества, способного влиять на политику, как справедливо указал историк Дуглас Винер[767]. Некоторые считают, что активность и осведомленность общества, как правило, приводят к лучшим последствиям с точки зрения защиты окружающей среды, однако случай с загрязнением природы кольской никелевой промышленностью предлагает быть более осторожным с этим выводом. Дефицит знаний имел меньшее значение, чем длительное и непропорциональное влияние промышленности на природный мир.

Дипломатия и технологии также не смогли остановить ущерб окружающей среде. В надежде использовать экологическое сотрудничество в качестве моста для налаживания диалога с Западом в условиях холодной войны брежневское правительство подписало в 1979 году Конвенцию о трансграничном загрязнении воздуха на большие расстояния. Частью этого международного соглашения по сдерживанию загрязнения воздуха стало обещание советских политиков сократить выбросы диоксидов серы на 30% к 1984 году. В значительной степени этого сокращения планировалось достигнуть за счет перевода энергетики страны на использование природного газа и ядерной энергии вместо угля. Чиновники также обязали «Североникель» и «Печенганикель» сократить выбросы серы на 56% и 47% соответственно к 1993 году (по сравнению с уровнем 1980 года)[768]. Эти предприятия уже предприняли новые, хотя и неэффективные меры по сокращению выбросов диоксидов серы в 1970‐е годы, в том числе включавшие в себя открытие в 1979 году сернокислотного цеха в «Печенганикеле». Оба предприятия также установили дополнительное оборудование для очистки выбросов от диоксида серы. Кроме того, почти все кольские добывающие предприятия пытались решить проблему повторного использования сточных вод[769]. Хотя выброс серных отходов в течение 1980‐х годов снизился по всему СССР, загрязнение от кольской никелевой промышленности удвоилось или даже утроилось в сравнении с концом 1960‐х годов[770]. Добыча руды с высоким содержанием серы продолжала опережать темпы борьбы с загрязнением окружающей среды.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ОБЫЧНОЙ РАЗРУХЕ

Перестройка стала временем больших изменений в ситуации вокруг промышленного загрязнения в СССР. Горбачев стремился вернуться к первоначальным задачам социалистического проекта в СССР через основание институтов, которые бы представляли широкие интересы, более открытый публичный дискурс и экономику, более ориентированную на рынок. Помимо прочего, эти попытки завершились ростом протестов советских граждан и зарубежных групп против загрязнения окружающей среды. Советские активисты присоединились к ученым, выступавшим за охрану природы, и природоохранным организациям, поддерживаемым государством, в их кампании против промышленных предприятий, включая кольские никелевые производства[771].

Тем временем в Норвегии и Финляндии росло беспокойство из‐за того, что загрязнение от кольской промышленности все больше влияло на их экосистемы. Выбросы с Кольского полуострова достигали соседних стран и наносили вред деревьям и кустарникам[772]. Особенно в северной Норвегии люди протестовали против «облаков смерти» и говорили об экологической ситуации на Кольском полуострове как серьезной угрозе[773]. Советские чиновники начали переговоры с политиками, активистами и предпринимателями Норвегии и Финляндии по поводу возможных действий для сокращения загрязнения от кольских предприятий[774]. В 1989 году Николай Воронцов, глава новообразованного советского Государственного комитета по охране природы и сын производственников, работавших на полуострове в 1930‐е годы, согласился сократить выбросы диоксида серы на 50% на всех советско-финляндских пограничных территориях. Финляндия также инициировала план для финансирования модернизации «Печенганикеля». Однако в 1991 году торговые отношения СССР и Финляндии были свернуты, так же как и переговоры о мероприятиях по сокращению выбросов[775]. Идея о том, что североевропейские страны могли бы помочь справиться с последствиями загрязнения, впрочем, оставалась актуальной.

Комплекс экономических реформ, проводившихся при Горбачеве, а также рост влияния в политике людей со связями стали причиной того, что государство отказалось от ответственности за предприятия. Принятый закон, предоставлявший предприятиям бóльшую автономию от промышленных министерств, позволил «Печенганикелю», «Североникелю» и Оленегорскому механическому заводу в 1989 году официально объединиться с никелевым заводом в Норильске и другими организациями и основать новое предприятие – «Норильский никель». Такая реорганизация кольских металлургических предприятий создала предпосылки для постсоветских изменений, закрепив в виде корпорации, а не в рамках министерства и без того прочные связи между предприятиями[776].

Перестройка, как известно, не смогла сохранить СССР. Распад страны в 1991 году ознаменовал начало плохо организованного перехода к капитализму. Поспешная либерализация цен и сокращение социальной поддержки ухудшили экономическую ситуацию в России. Согласно некоторым оценкам, ВВП России упал на 40% между 1990 и 1995 годами[777]. Из-за инфляции жители Мончегорска, Никеля и Заполярного потеряли источники средств к существованию в виде накоплений, в то время как рабочим часто не выплачивали зарплату. В целом изменения, последовавшие за распадом страны, вызвали более серьезные трудности для жителей кольских никелевых городов, чем загрязнение позднесоветского времени.

Загрязнение, однако, снизилось в связи с замедлением промышленного развития. В период между 1990 и 1994 годами «Североникель» уменьшил ежегодный выпуск диоксида серы с 233 000 тонн до 98 000 тонн, выбросы никелевых отходов с 2172 тонн до 1360 тонн и выбросы медных отходов с 1813 тонн до 726 тонн. «Печенганикель» осталась более серьезным источником загрязнения диоксидом серы, но ее выбросы содержали меньшие концентрации тяжелых металлов. В течение этого периода количество отходов, выпущенных этим предприятием, снизилось с 258 000 тонн в 1990‐м до 198 000 тонн в 1994-м. Несмотря на то что в середине 1990‐х годов выбросы в атмосферу в течение нескольких лет увеличивались, кольские металлургические комбинаты оставались источниками сильного, но не вопиющего уровня загрязнения[778]. Этому способствовали деиндустриализация и не очень правильные решения, принимавшиеся в то время.

Зарубежные акторы также стали играть более активную роль в экологическом управлении регионом. Норвегия, в частности, предложила программу, похожую на более раннюю инициативу Финляндии, для субсидирования технологической модернизации оборудования «Печенганикеля», наиболее опасного для окружающей среды. Благодаря усилиям экологически настроенной премьер-министра Гру Харлем Брундтланд, Норвегия инвестировала миллионы долларов в установку оборудования, которое снизило бы выбросы диоксида серы на 90%. Исследователь Ларс Рове показывает, как разные идеи и интересы сопутствовали этому решению. Российская сторона была более заинтересована в экономических выгодах и рисках этого проекта и видела в этой помощи выгоду в виде сокращения загрязнения. Норвегия была заинтересована в улучшении экологической обстановки, но при этом не сильно доверяла намерениям и способностям российской политики и экономики. Эти разные перспективы столкнулись в вопросе о том, какую – иностранную или российскую – технологию производства следовало внедрить в «Печенганикеле». Хотя, казалось, обе стороны оставались заинтересованными в этом проекте, в конце 1990‐х годов он так и не был реализован – до тех пор, пока компания «Норильский никель» не была приватизирована[779].

После потрясений 1990‐х годов кольские металлургические предприятия попали в руки бизнесменов. Состоятельный банкир Владимир Потанин убедил новое российское правительство ввести в 1995 году печально известный механизм приватизации, позволявший в сжатые сроки распределить государственную собственность. Собственный банк Потанина «Интеррос» организовал аукцион для «Норильского никеля» и в условиях явного конфликта интересов вокруг предприятия приобрел контрольный пакет акций компании по ставке, представляющей лишь малую часть ее фактической стоимости. После такой коррупционной приватизации «Норильский никель» основал в 1998 году дочернее предприятие Кольская горно-металлургическая компания (ГМК) для управления «Североникелем» и «Печенганикелем». В это время «Североникель» оставался крупнейшим производителем никеля в России, а «Печенганикель» продолжал разрабатывать свои истощающиеся месторождения. «Норильский никель» также глобализировал свои активы, внимательно следя за тенденциями на сырьевых рынках, и сохранил статус крупнейшего в мире производителя никеля. В 2000‐е годы под частичным управлением миллионера (и кандидата в президенты России в 2012 году, а также совладельца баскетбольного клуба «Бруклин Нетс») Михаила Прохорова предприятие стало очень прибыльной транснациональной компанией[780].

Ил. 9. Металлургический завод «Североникель». Фотография автора.

Оправившись после экономического кризиса 1990‐х годов, компания вернулась к старой идее о возможности модернизировать оборудование «Печенганикеля» с помощью норвежских денег. Руководители «Норникеля» ранее поддерживали идею о закрытии завода, что, очевидно, привело бы к сокращению загрязнения. Но в 2001 году они заключили договор с норвежской стороной при облегченном налогообложении со стороны мурманских властей с целью проведения технологических улучшений, которые позволили бы развиваться производству, но при этом снижать уровень загрязнения. Вскоре, впрочем, этот проект снова натолкнулся на препятствия. Граждане Норвегии опасались платить за сокращение отходов прибыльной компании, в то время как «Норильский никель» пытался переосмыслить источники своего дохода. В 2007‐м компания предложила не модернизировать «Печенганикель», а перенести все производство кольской руды в «Североникель». И хотя этот шаг привел бы к тому, что источник загрязнения отодвинулся бы от границы, норвежская сторона отказалась пересматривать планы. В итоге новая технология не была установлена в «Печенганикеле». Пытаясь сохранить свою репутацию и в то же время избежать бюрократических процедур, «Норильский никель» неофициально вернул около восьми миллионов долларов норвежскому Министерству окружающей среды[781].

Все это не означало, что негативное экологическое влияние металлургических предприятий снова увеличилось. Напротив, загрязнение продолжало сокращаться. «Североникель» в конце 2000‐х годов выбрасывал в воздух менее чем 40 тысяч тонн диоксида серы, в то время как выбросы «Печенганикеля» в это время достигали около 100 тысяч в год. Выбросы никелевого и медного производства оставались на стабильном уровне в «Печенганикеле» (а выбросы некоторых тяжелых металлов даже увеличились), но при этом снизились на комбинате «Североникель». Важным стало то, что в самой руде уменьшилось содержание серы, поскольку кольские металлургические комбинаты сократили отгрузки из Норильска[782]. По сравнению с другими никелевыми заводами на кольских предприятиях объем выбросов диоксида серы на тонну выплавляемого металла находился в это время между показателями предприятий Садбери и Томпсона в Канаде[783]. Эти изменения не означали, что «Печенганикель» и «Североникель» перестали наносить ущерб окружающей среде, но их влияние стало примерно таким же, как и в других странах.

Сегодня «Норильский никель» фактически оказывает влияние на огромные участки природных ландшафтов на Кольском полуострове, в северной Норвегии и Финляндии. Он контролирует количество и места распространения загрязнения. Российское правительство, общество и международные группы занимают пассивную позицию, уступая корпоративным интересам. Хотя власти Российской Федерации приняли несколько довольно прогрессивных законов об охране природы в 1990‐е годы, их реализация откладывалась. «Норильский никель», как и другие российские компании, теперь активно и успешно выступал против новых механизмов регулирования загрязнения[784]. Теперь прибыль, а не государственные плановые показатели были главным арбитром в вопросе о том, какие природоохранные меры должны были быть приняты.

В 2005 году компания официально сформулировала свое отношение к природе. «Внедрение природосберегающих технологий является одним из важнейших направлений Экологической стратегии ОАО „Кольская ГМК“ на пути создания чистого производства, живущего в гармонии с окружающей природной средой»[785]. Такое представление о мнимой гармонии с природой, когда промышленный рост был приоритетом, мог бы выразить советский геолог Леонид Потемкин несколько десятилетий назад. Хотя переход к капитализму переместил предприятия от государства к частным владельцам, загрязнение оставалось делом тех, кто считал экономическую эксплуатацию природы главной целью. Это было справедливо не только для никелевой промышленности, но и для предприятий всего энергетического сектора.

Глава 6

ПРЕОБРАЗОВЫВАЯ, НО НЕ ПОДЧИНЯЯ

«Атомная станция – это плохо?» – спрашивал школьный учитель атомного города Полярные Зори в 1990 году. «Нет!» – кричали заранее подготовленные дети, вызывая тем самым ужас у иностранной телевизионной аудитории[786]. В каком-то смысле эти школьники жили в последние дни арктической «плутопии» – этот термин историк Кейт Браун использует для описания атомных обществ, в которых «жители отказались от своих гражданских и биологических прав ради прав потребителей»[787]. Страна, построившая этот город, уже потеряла своих сателлитов в Восточной Европе и стояла на пороге собственного крушения. «Атомная станция – это счастье?» – спрашивал дальше учитель. «Да!» – кричали в ответ школьники, и такой ответ удовлетворил бы Александра Андрушечко, бывшего начальника строительства Кольской АЭС[788].

Происходя от разрушительных атомных бомб времен холодной войны, атомные электростанции всегда были потенциально опасным источником энергии. Чернобыльская авария 1986 года сделала это особенно очевидным – многие теперь увидели, что в СССР использовались несовершенные технологии и системы безопасности. Всего за год до того, как школьники, о которых шла речь выше, стали героями фильма, операторы кольского предприятия приняли решение оставить работающим реактор, у которого отказала вторичная система охлаждения[789]. Наблюдатели из соседних стран видели в гражданском и военном атомном секторе Мурманского региона большую угрозу. Они, как и некоторые советские граждане, опасались возможного поражения невидимым радиоактивным излучением от реактора и выбросов, которые могли незаметно нанести вред здоровью людей.

Андрушечко ожидаемо не разделял этого пессимизма в отношении советской атомной энергетики. Когда первая очередь строительства была запущена летом 1973 года, он выражал гордость и благодарил рабочих, которые построили первую на кольской земле атомную станцию[790]. Позже в своих воспоминаниях Андрушечко объяснял причину строительства именно в этом месте: «одарив полуостров разнообразными рудами, природа обделила его топливом»[791]. Дефицит энергии был действительно большой проблемой для кольских производителей с начала строительства Мурманской железной дороги, заставляя их искать разные способы удовлетворения потребностей в источниках энергии. Они сжигали и без того скудную растительность тайги, заставляли работать заключенных, строили плотины гидроэлектростанций и поставляли угольное топливо до тех пор, пока после 1970‐х годов атомная энергетика наконец не обеспечила достаточное снабжение местной промышленности.

Кольская станция поэтому была не проблемой, а решением для таких людей, как Андрушечко. В их представлении атомная энергия позволяла сделать природный мир лучше, а не разрушала его. Андрушечко, этот пионер атомного Севера, рассказал о том, что Кольская АЭС выпускала в Имандру воду на несколько градусов теплее, но абсолютно чистую[792]. Такие апологетические представления были распространены в СССР. Как и их коллеги на Западе, современные российские инженеры-ядерщики настаивают на том, что атомная энергетика безопасна, ссылаясь на малочисленность исследований, доказывающих обратное. Недавно руководство Кольской АЭС предложило продлить срок службы устаревших реакторов на десятилетия, будучи уверенным, что аварии в будущем удастся избежать, а радиационное излучение станции не будет вредным для населения.

Оппоненты АЭС, напротив, продолжали подчеркивать риски, неопределенность и секретность, возникающие вокруг радиоактивного загрязнения. «Беллона», международная природоохранная организация, которая, возможно, была самым ярым критиком атомной энергетики на Кольском полуострове после распада СССР, утверждает, что риски возможной катастрофы очень велики. Активисты настаивают на закрытии Кольской АЭС, поскольку она не соответствует «западным стандартам»[793]. Их обеспокоенность основана не только на оценке современного состояния безопасности станции, но также на том, что в СССР тайно создавали захоронения радиоактивных отходов в океане и хранили токсичные ядерные отходы в герметичных хранилищах вдоль Мурманского побережья.

Как ни странно, но в каждой из этих точек зрения есть рациональное зерно. Сторонники атомной энергетики справедливо указывают на улучшения, которые она приносит людям в местах их проживания. Электроэнергия, полученная с помощью атома, позволяет поддерживать жизнь в городах и промышленных центрах в этом уголке российской Арктики. Тем не менее критики правильно считают, что установление полного контроля над миром природы кроет в себе скрытые опасности. Токсины и другие вредные вещества стали угрозой для жителей Севера. Использование атомной энергии не освободило Кольский полуостров от зависимости от природного мира, однако установило новые и во многом опасные отношения человека с окружающей средой.

Не только атомная энергетика стала причиной очевидных, но и скрытых от глаз изменений, но также и другие источники снабжения региона энергией. Превращение угля, нефти, древесины, кокса, мускульной силы животных, ветра и рек в моторы промышленного роста также серьезно трансформировало природный мир, при этом не отделяя советское общество от него. На мой взгляд, энергетический сектор смог изменить кольскую природу, но не смог сколько-то сократить ее влияние. Поиски снабжения энергией Кольского полуострова осуществлялись через рубки, добычу, затопление водохранилищ и облучение. Тем не менее в каждом отдельном случае выработка энергии создавала новые материальные зависимости.

Иными словами, власть, понятая в физическом смысле, определила черты советской власти в политическом смысле. Известный афоризм Владимира Ленина, высказанный в 1920‐е годы, «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны», предлагал очень простое объяснение важности промышленных приоритетов новой власти в России[794]. Эти его часто цитируемые слова также подразумевали тесную связь между политическими обещаниями большевиков и использованием энергии окружающих ландшафтов. Возможно, Ленин таким образом осознавал, что власть в обществе зависит от материального мира природы?

Большинство ученых исследовали советскую власть преимущественно с точки зрения ее политической, социальной и культурной составляющих. Дэвид Пристланд разделил историков на две категории в зависимости от их представлений о государственной власти в СССР – интенционистов и структуралистов[795]. Первые исследовали решения и мотивации советских лидеров, влияние марксистско-ленинской идеологии на развитие страны, а также роль дискурсов в повседневных практиках людей. Власть выражалась в планах, программах, восприятиях и личном авторитете независимо от того, в какой степени и с какой частотой случайные факторы подрывали эти намерения. В то же время структуралисты обычно делали акцент на борьбе социальных групп, конфликте интересов среди бюрократов, а также на внешних экономических, социальных, геополитических и военных факторах. Они ставили во главу угла комплекс факторов, сформировавших советскую власть в самом начале и определивших дальнейший путь ее развития. Несмотря на различия, обе группы рассматривают власть как продукт человеческих идей, решений, обстоятельств или структур.

Однако что произойдет, если историки обратят внимание на то, как физики понимают мощность и энергию? Будет ли полезна для понимания того, почему советская власть решила строить плотины и атомные станции, разница между энергией как способностью делать работу и силой как скоростью использования энергии? Некоторые экологические историки – авторы недавних работ – считают, что да. Они исходят из того, что «вся мощность происходит из энергии», и показывают, как контроль над ней и ее распределение помогают объяснить динамику власти во время заводских конфликтов в США и Великобритании в XIX веке[796]. С их точки зрения, мобилизация и селективное высвобождение энергии являются базовыми требованиями для того, чтобы индивиды, группы и режимы обладали властью. Если это утверждение справедливо, то советская власть действительно могла зависеть от высвобождения энергии ради реализации коммунистической повестки – так можно слегка переформулировать ленинскую формулу.

Наиболее важным представляется то, что разница между энергией и силой в естественных науках указывает на двустороннее воздействие, которое промышленное развитие оказало на отношения с окружающей средой Кольского полуострова. Энергия в своей основе является константой; она не может быть создана или уничтожена, но только конвертирована. Промышленники перераспределили энергию в регионе, но в конечном счете не сделали ее больше, чем та, которая уже существовала. Зависимость от природного мира в этом смысле оставалась такой же. Но высокая цена, которую Советам пришлось заплатить за эту энергию, стала причиной серьезных изменений этой территории и образа жизни ее людей. Власть как мощность трансформировала природный и социальный мир этой северной земли пропорционально количеству заимствованной энергии. Советы успешно мобилизовали природный мир для своих целей, но так никогда и не смогли покорить природу.

СЖИГАЯ ЗЕМЛЮ

В течение XX века источники потребления энергии во всем мире кардинально изменились. Согласно оценкам экологического историка Джона МакНилла, в период между 1900 и 2000 годами люди стали потреблять намного больше энергии, чем за все предыдущие периоды истории[797]. История Кольского полуострова, несомненно, отражает эти изменения на Севере: в 1900 году там совсем не было электричества, в 1939 году мощность электроснабжения составляла 290 млн киловатт-часов, а в 1990 году – 16 500 млн киловатт-часов[798]. Это многократное увеличение мощностей не было результатом добычи угля или нефти, которых не хватало в этом регионе. Оно подразумевало не добычу ресурсов, но сжигание и без того скудной арктической растительности. Часто непригодные в качестве деловой древесины кольские деревья становились источником энергии для армии, промышленности и жителей в годы революции. Облесение, по сути, вызванное стремлением спасти, а не расширить промышленность, изменило ландшафт.

С давних времен жители Кольского полуострова использовали древесину в качестве топлива для обогрева жилищ и приготовления пищи. Жители постоянных поселений, таких как Кола, Кандалакша и Печенгский монастырь, вырубали ближайшие леса. Рубкой, более выборочной, но при этом более интенсивной, занимались также постоянно перемещавшиеся саамы и поморы. Они зависели от направлений ветров и морских приливов, а также от мускульной силы оленей и других животных. Хотя заготовка древесины, несомненно, влияла на экосистему лесов, она не привела к серьезному сокращению древесных запасов. Так, в период между 1881 и 1905 годами официальная статистика свидетельствовала о том, что количество лесов в Александровском и Кемском уездах Архангельской губернии (Кольский полуостров и Северная Карелия) оставалось примерно одинаковым[799]. С этой перспективы энергетическая экономика в XVII–XIX веках была на этих территориях менее масштабной, чем рыболовство, которое оказало серьезное влияние на популяцию сельди, лосося и других видов рыб[800].

В индустриализующихся регионах внутри Российской империи, однако, исчезновение леса было реальной проблемой. Согласно некоторым оценкам, в период между 1867 и 1914 годами потери леса в Европейской части России составили 30%[801]. Деятели культуры, писатели и ученые, в том числе писатель Антон Чехов, художник Иван Шишкин, поэт Николай Некрасов и лесовод Дмитрий Кайгородов, говорили о моральной и экологической значимости лесов. «Лесной вопрос» стал еще одним пунктом для беспокойства образованного российского общества[802].

Однако исчезновение лесов также стало причиной более пристального внимания к лесным ресурсам Кольского полуострова. Несколько небольших лесозаготовительных компаний, в том числе фабрика Беляева в Умбе, начали заготовки на юге Кольского полуострова в районе Терского побережья. Наемные сезонные рабочие заготавливали и обрабатывали древесину в качестве строительного материала, хотя дерево часто использовалось для обогрева жилищ[803]. К началу Первой мировой войны некоторые писали о плохо организованном управлении кольскими лесами. Обсуждая деятельность терских лесозаготовителей, один журналист указывал в январе 1914 года, что «результаты такого лесохищничества получаются опять-таки довольно плачевные»[804].

Мобилизация энергетических ресурсов с началом войны стала гораздо более централизованной. Государственные чиновники, озабоченные строительством Мурманской железной дороги, хлопотали о людях, угле и древесине, необходимых для выполнения работ. Вначале основным источником энергии были заключенные, строившие дорогу. Их мускульная сила получала энергию из растений и животных, которых они ели, преобразовывая, таким образом, биологическую и химическую энергию в механическую с продуктивностью примерно в 18%. Физически сильные люди могут производить приблизительно сто ватт энергии – это намного меньше, чем энергия, производимая многими животными[805]. Однако руководство Мурманской железной дороги видело в военнопленных, занимавшихся укладкой рельсов, источник энергии, продолжая использовать тело как ресурс для экономического проекта. До того как совершился переход к полезным ископаемым в начале XIX века, в качестве источника энергии использовались рабы, крепостные и заключенные.

После ввода в строй Мурманской железной дороги в эксплуатацию основным источником энергии стал британский уголь. Инженеры изобрели специальные локомотивы, которые были способны работать на угле вместо древесины: они потребляли 110 фунтов угля вместо 49 кубометров сухой древесины. В 1916–1917 годах Великобритания отправила для Мурманской дороги 30 тысяч тонн угля и продолжала поставки на протяжении всего периода Гражданской войны[806]. Импорт стал причиной опасной зависимости от зарубежного угольного рынка.

Жители Севера также стали для топлива уничтожать леса. После сплошных вырубок, произведенных для нужд железной дороги, рабочие искали древесину для обогрева и запуска поездов. Начав военные действия против белых в 1918 году, большевики предприняли отчаянные попытки для снабжения поездов древесным топливом. «Добыча топлива для железных дорог имеет значение почти государственной важности», – писал один из чиновников железной дороги[807]. А. П. Шатов, заведующий Службой лесных и торфяных заготовок Мурманской железной дороги, предложил план приобретения более 970 тысяч кубометров древесины[808]. Непредвиденные трудности и действия антибольшевистских сил помешали реализации этого плана[809]. Несмотря на первоначальные амбиции, в северной части железной дороги большевикам не удалось найти лесоматериалы в 1919 году, в разгар Гражданской войны[810].

Участники иностранной интервенции и Белого движения, однако, смогли их найти. Они использовали в 1919 году кольскую древесину в качестве топлива. Американский солдат, участвовавший в военных действиях, описывал, как для заготовок древесины использовалась мускульная энергия. «Погрузка древесины осуществляется мальчиками и девочками, некоторым нет даже двенадцати лет. Я едва могу вынести это, видя, как дети делают мужскую работу»[811]. В то же время нехватка топлива стала причиной парализации целых районов, контролируемых большевиками. Это предвещало огромный ущерб большим участкам леса в течение 1919 и 1920 годов, гораздо больший, чем в предыдущем десятилетии[812]. После того как в начале 1920‐х годов красные взяли Кольский полуостров под свой контроль, Великобритания прекратила экспорт угля. Чиновники Мурманской дороги страдали от «катастрофического положения с топливом на освобожденной от белогвардейцев северной части Мурманской ж. д.» и призывали «прилагать все силы и энергию к безусловному недопущению топливного кризиса» с помощью интенсивных рубок леса[813].

Местный историк Алексей Киселев писал, что в этот период «весь лес в полосе железной дороги пошел в топки паровозов»[814]. Так, в Александровском уезде Архангельской губернии количество леса сократилось с 3 942 000 десятин (одна десятина равняется примерно 11 квадратным километрам) в 1905 году до 2 900 000 десятин в 1921 году. Кольский полуостров, за исключением территорий вокруг Кандалакши, не принадлежавших административно к Мурманскому уезду, потерял почти четверть своих лесов[815].

С окончанием военных действий лесозаготовки стали менее истощительными. В годы нэпа Мурманская железная дорога заготавливала топливную древесину по модели, которая подразумевала пользование природными ресурсами через государственные субсидии. В период между 1923 и 1929 годами для нужд дороги было срублено 5 857 000 кубических метров древесины. Наибольшая нагрузка легла на карельские леса, но кольские леса также продолжали истощаться[816]. Арктические деревья фактически достигли максимального предела в качестве источника промышленного роста.

ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ ИСТОЧНИКИ

В начале 1930‐х годов два сотрудника только что основанного треста «Апатит» М. М. Коссов и Б. И. Каган так оценивали возможности использования местной древесины в качестве источника сырья: «Несмотря на сравнительно богатые запасы леса на Кольском полуострове (общая площадь 10,4 млн га) и в АКССР (7,4 млн га), дровяная древесина более или менее значительным источником покрытия потребностей в топливе служить не может». Они поясняли, что «в огромном большинстве леса эти расположены на далеком от Кандалакши расстоянии, сплошь и рядом вырублены вдоль линии ж/д и сплавных рек, требуют значительных капиталовложений для организации эксплуатации их и т. д.»[817]. «Апатит» должен был искать любые источники.

Сталинский Великий перелом способствовал отчаянному и масштабному поиску источников энергии для снабжения новых предприятий по всей стране. В 1930‐е годы все, что могло работать физически, включалось в государственные схемы развития. По мере того как все больше древесины сжигалось в печах промышленных предприятий и домов, советские чиновники мобилизовывали все новые источники энергии. Они увеличивали добычу угля, перебрасывая его по всей стране[818]. Они принимали любые предложения о возможных вариантах преобразования всего, от торфа до морских волн, в электричество. Они снова вернулись к принуждению, чтобы заставить внутренних «врагов» и заключенных работать на нужды промышленности. Они также строили электростанции на реках, чтобы снабжать электричеством города и предприятия. Все это позволило закрепить советскую власть на Кольском полуострове.

«Апатит», «Североникель» и специальное отделение Кольского объединения энергетики и электрификации («Колэнерго»), а также небольшие предприятия в Умбе и неподалеку от Кандалакши продолжали заготавливать древесину для промышленного топлива. В конце первой пятилетки в 1932 году ежегодно заготавливалось около 319 000 кубических метров кольской древесины, а к концу десятилетия объемы лесозаготовок выросли в семь раз[819]. Даже с началом использования других источников энергии страна в целом продолжала использовать древесину в качестве топлива. В 1940 году древесина составляла примерно 14,3% всего топлива, потребляемого в СССР. В годы войны ее доля достигла 15,4%, но рубки леса именно в Мурманском регионе начали в годы войны сокращаться[820]. К этому времени леса на этой территории уже сократились с 26,5% в Мурманском округе в 1934 году до 22,7% в Мурманской области (включившей в себя более зеленые территории к юго-западу от Кандалакши) в 1943 году[821]. Раскулаченные крестьяне и позже заключенные ГУЛАГа были основными заготовителями этой древесины, они тратили свою энергию на то, чтобы обеспечить государство топливом и энергией[822].

Заключенные, так же как и рабочие Мурманской железной дороги в годы Гражданской войны, заготавливали торф[823]. Торф представляет собой вид разложившейся растительности, которая скапливается в болотах и может быть переработана в топливо. Добыча торфа часто требует тяжелой физической работы, необходимой для того, чтобы резать и выкапывать намокший торф, выжимать и доставлять его в места сушки. Этот процесс заготовки менял экологию болот, поскольку извлечение торфа нарушало их флору и фауну. Начиная с 1920‐х годов торфяное топливо было одним из существенных источников электроэнергии в СССР. Согласно некоторым оценкам, в 1930‐е годы торф составлял более пяти процентов ежегодно использовавшегося топлива в Советском Союзе[824]. Он также был предметом внимания деятелей культуры и писателей в сталинский период. Согласно исследователю Роберту Берду, торф служил «не только источником мощных метафор и мифов, но также важной почвой для экономических, научных и культурных дискурсов социалистического реализма»[825].

Руководители местной промышленности Кольского полуострова включали торф в рассмотрение при принятии своих решений. Некоторые из спецпоселенцев, работавших в тресте «Апатит», собирали торф для «Североникеля», первые планы которого подразумевали добычу до 200 тысяч тонн этого сырья[826]. Относительная близость торфяных источников также была одной из тем при обсуждениях выбора места для строительства алюминиевого предприятия в этом районе[827]. Владимир Вощинин, давний коллега Геннадия Чиркина по имперскому Переселенческому управлению, писал в 1939 году в «Правде Севера», что Кольский полуостров богат торфом и что вдоль железной дороги можно было собрать до сорока миллионов тонн сухого торфа[828]. В противовес его оценкам, примерно в это же время «Колэнерго» решил, что добыча торфа имела смысл только в Карелии, но не в Мурманском регионе. Кольский торф был доступен лишь в небольших изолированных болотах, что исключало механизированную добычу и требовало больших трудовых затрат. Долгие суровые зимы также ограничивали период сбора торфа лишь летним периодом[829]. Со временем использование торфа в качестве топлива в Мурманском регионе снизилось до минимума[830].

Этому способствовали также высказывавшиеся в этот период предложения использовать возобновляемую энергию[831]. В начале 1930‐х годов обсуждался проект получения электричества на полуострове с помощью ветряных станций. А. Ф. Гудлевский писал в сентябре 1933 года в своем полном энтузиазма отчете о том, что новый источник энергии позволит удовлетворить растущие потребности «Апатита», предоставив «возможность максимально использовать силу ветра»[832]. Его предложение было горячо поддержано Александром Ферсманом и руководителем «Апатита» Василием Кондриковым, которые называли ветер «энергией будущего». Однако, несмотря на некоторые предварительные работы по планированию ветряных электростанций, проект не был реализован[833]. После этого Ферсман продолжил искать возможности использования других возобновляемых источников энергии. В поисках гармонии в условиях доминирования арктической природы он приводил ветряную энергию и энергию приливов на Мурманском побережье в качестве примеров того, как «негативная» сторона северной природы могла быть преобразована в «продуктивную силу»[834].

Однако кольские плановики быстро разработали схему ввоза угля и использования рек в качестве энергии для гидроэлектростанций. Эти два источника обеспечивали бóльшую часть энергии для новых предприятий и городов. К сожалению плановиков, на Кольском полуострове не было месторождений угля в достаточном для постоянной добычи количестве. Поэтому столь важной была организация поставок и налаживание сетей обмена с насколько возможно близко расположенными регионами.

Такие схемы импорта топливных ресурсов, конечно, были частью промышленных экономик во всем мире. Сети, создававшиеся в результате поставок и сотрудничества, связывали удаленные друг от друга территории и делали их влияние на окружающую среду неравномерным. Они создавали зависимость от производства и потребления, связывавшую людей в разных местах в единую систему природопользования. Решения государств, корпораций и индивидов региона или страны могли стать причиной загрязнения природы в другом уголке земного шара. Так, например, уголь из Западной Виргинии помогает снабжать электричеством Нидерланды, это означает, что голландские потребители вносят определенный вклад в негативное влияние на природу, в частности разрушение гор[835]. Природные ресурсы остаются важным звеном всей производственной цепочки. Без зарубежного угля Нидерланды не смогут поддерживать работоспособность своей промышленности.

Предприятия на Кольском полуострове и жители его растущих городов также зависели от угля, добываемого в других местах. Каждый план предполагал поставки угля туда из других регионов советской Арктики, в том числе со Шпицбергена и из бассейна реки Печоры[836]. Остров Шпицберген был частью архипелага Свальбард и формально после заключения договора в 1920 году принадлежал Норвегии, однако СССР сохранял за собой права пользования ресурсами этой богатой углем территории. В период Великого перелома советские исследователи также обнаружили большие запасы черного угля в Печорском бассейне к северо-западу от Уральских гор. В логике 1930‐х годов власти основали отдельный трест «Арктикуголь» для разработки месторождений Шпицбергена и подразделения ГУЛАГа в Воркуте для освоения Печорского ресурса[837]. Вместе с тем уголь привозился на Кольский полуостров также и из более отдаленных мест. Потребность в угле в этом регионе в течение 1930 и 1934 годов выросла примерно в десять раз. В начале этого периода почти весь уголь привозился в Мурманский порт из‐за границы, но вскоре импорт был замещен поставками из Донбасса и со Шпицбергена[838]. Бóльшая часть этого угля использовалась для нужд промышленности, но некоторое количество поступало для потребностей города. Мурманск в 1934 году открыл первую теплостанцию в регионе для производства пара из угля в системе городского хозяйства, чтобы приводить в действие электрические генераторы, подогревать трубы и снабжать здания горячей водой. Эта станция производила двадцать миллионов киловатт-часов электричества и обеспечивала город централизованным теплоснабжением[839].

В некоторой степени нехватка энергии, которая заставляла плановиков ориентироваться на поиски угля за пределами региона, была придуманной. В субатомных связях неорганических веществ Кольского полуострова было более чем достаточно энергии для нужд индустриализации не только в СССР, но и во всем мире. Проблема заключалась в невозможности извлечь и использовать эту энергию. Наиболее реалистичным оказался вариант с извлечением регулярно восполняемой энергии воды и превращением мощностей каскадов рек в электричество. В отличие от органических материалов и полезных ископаемых электричество было трудно хранить и транспортировать, чтобы обеспечить стабильное снабжение. Однако реки Севера могли давать энергию для того, чтобы приводить в движение поезда, обрабатывать металлы и подсвечивать здания. Регулируя потоки воды с помощью плотин и резервуаров, превращая энергию падающей воды в электричество с помощью турбин и генераторов, кольские плановики в некотором смысле заставляли природу работать.

Середина XX века во многих отношениях была эпохой «белого угля» – этот термин часто применялся в отношении производства электричества при помощи гидроэлектростанций. В это время гидроэнергетика стала неотъемлемой частью развития Альпийских гор, превратив их, по словам историка Марка Лэндри, в «батарею Европы», а также преобразовала реку Колумбия в Северной Америке, сделав из нее, по выражению историка Ричарда Уайта, «органическую машину»[840]. Установка гидроэлектрического оборудования также способствовала переустройству реки Нил в процессе строительства Асуанской плотины в Египте, а также реки Янцзы в Китае при возведении электростанции «Три ущелья» и во многих других случаях[841]. После революции в России большевистские лидеры обещали увеличить электрические мощности страны. Запустив в 1920 году план ГОЭЛРО, советские власти начали интенсивное строительство электростанций в Ленинградской области и на реках Днепр и Волга. Эти инициативы были еще больше расширены в сталинский период, когда в 1928 году ГЭС стали производить 4% всей электроэнергии в стране. В 1937 году этот показатель вырос до 8%, а в 1950 году он составил 15,2%[842].

Из-за нехватки других источников энергии Кольский полуостров стал особенно важным для советского гидроэнергетического проекта. До запуска плана ГОЭЛРО и даже до начала Гражданской войны Высший совет народного хозяйства выделил средства для исследования возможностей гидроэнергетического строительства на реке Ниве[843]. План ГОЭЛРО включал в себя изучение рек Мурманского края, включая Тулому, Ковду, Териберку и Ниву[844]. Первоначальные советские исследования обнаружили большой потенциал у «мощных потоков рек и водопадов» («белого угля») этого региона. Согласно одной оценке 1923 года, реки Нива и Тулома вместе с менее мощными реками могли дать минимум 600 000–700 000 лошадиных сил (примерно 447 420–521 990 киловатт) мощности для производства электричества[845].

Первый проект на реке Ниве реализовывался вместе с разработкой апатитов в Хибинских горах. Нива представляет собой короткую водную артерию длиной 34 километра в южной части Кольского полуострова, которая берет начало в виде 127-метрового спуска у озера Имандра и, пересекая небольшие озера, впадает в Кандалакшский залив Белого моря. В ходе инженерной трансформации Нива превратилась из узкой реки с быстрым течением и крутыми берегами в водоем с медленным течением, окруженный болотами[846]. Руководители и рабочие «Апатита» летом 1930 года для выполнения срочных планов установили турбогенераторы низкой мощности, в то время как недавно основанная компания «Нивострой» разрабатывала планы строительства каскадов ГЭС на этой реке[847].

Первые работы начались в средней части со строительства ГЭС «Нива-2» в Плесозеро. Этот проект стал реализуемым благодаря энергии, произведенной физически телами жертв государственных репрессий. Советские чиновники отправили 72 000 спецпоселенцев для участия в гидростроительстве на Ниве[848]. Сельсовет поселка Нива сообщал, что спецпоселенцы трудились по десять часов в день, не имели надлежащей одежды для работы в холодных и заболоченных районах, получали заработную плату, недостаточную для приобретения нужного количества продуктов питания, часто болели и страдали от обморожений и травм, полученных на рабочем месте: «Калорийность [пищи] невысока. Мясо (почти всегда конское) и рыба бывают редко, жиры почти полностью отсутствуют». Питание большинства спецпоселенцев «ни с качественной, ни с количественной стороны нельзя признать достаточным»[849]. Недостаток питания предсказуемо становился причиной более низкой производительности рабочих из числа спецпоселенцев, не получавших достаточно энергии с пищей.

Многие вольнонаемные рабочие, трудоустроенные «Нивостроем», разрывали трудовые договоры и бросали работу из‐за невыносимо тяжелых условий. Озабоченный таким положением дел начальник строительства М. К. Степанченко, как он писал в ноябре 1932 года, видел причины серьезного дефицита рабочей силы в «наших особых климатических условиях». Стремясь избежать необходимости поставлять продукты для неработающих женщин и детей, он предлагал принудительно привезти «финских перебежчиков в количестве до тысячи человек»: «Ввиду их малосемейности они более устроили бы строительство, чем новая партия спецпереселенцев, так как дальнейшее жилищное строительство на Нивострое, уже выросшее до двенадцатитысячного города, явно нецелесообразно». Степанченко, кажется, считал, что финны будут лучше справляться с кольским климатом[850]. Суровая северная природа была испытанием как для наемных, так и для подневольных рабочих; для работы и выживания в холодных условиях требовалось больше калорий для элементарного поддержания температуры тела.

Плохие условия работы, недостатки планирования, внезапные аварии и заморозки задерживали строительство. Некоторые из этих инженерных проблем позднее станут основным препятствием для извлечения энергии из каскада реки Нивы. Тем не менее ГЭС «Нива-2» была открыта в июне 1934 года; на ней было установлено оборудование, дававшее 60 000 киловатт, т. е. почти в десять раз больше, чем первые турбогенераторы в Хибинах, и больше, чем многие другие станции в стране в это время[851]. Эта ГЭС дала возможность частично электрифицировать Мурманскую железную дорогу и организовать снабжение промышленных и городских объектов в Хибинах, позволяя увеличить производительность «Апатита» и жителей Кировска[852].

Строительство ГЭС «Нива-2» также стало причиной изменений местной экосистемы. Инженеры построили дамбу вдоль берега реки и использовали подземные турбины, чтобы обеспечить круглогодичное снабжение электричеством[853]. В отличие от других водных артерий, река Нива имела естественные резервуары в виде озера Имандра и окружающих водных артерий, которые ограничивали площадь территории для затопления. Однако строительство на Ниве привело к резкому сокращению количества семги[854]. Ранее жители небольших поселений рядом с рекой вылавливали довольно большое количество рыбы для торговли и собственных нужд. Один наблюдатель так писал в 1930 году о перспективах сокращения популяции семги: «Устройство гидростанций на Ниве совершенно закроет семге проход вверх по реке к находящимся там основным местам ее нереста и, по-видимому, полностью оборвет здешнюю ее популяцию»[855].

Советские плановики были более обеспокоены вопросом обеспечения электроснабжения, чем рыболовством, и река Тулома в северо-западной части Кольского полуострова стала следующей в их планах. Они надеялись превратить ее в мотор, который бы снабжал дополнительной энергией «Апатит», никелевые рудники Монче-тундры и будущий химический комбинат в Кандалакше, а также растущие потребности Мурманска. До начала строительства длина реки Туломы составляла примерно 76 километров от озера Нотозеро до Кольского залива Баренцева моря у города Колы[856]. Первая из двух планировавшихся на Туломе ГЭС – Нижнетуломская – должна была быть построена рядом с Колой у нового поселка Мурмаши. Планировщики предусмотрели станционную установку, состоящую из «силового корпуса с подводящим и отводящим каналами и сопрягающих левой и правобережной дамб», «глухой плотины смешанного типа» и «рыбохода»[857].

Как и раньше, для реализации проекта использовалась энергия заключенных. Строительством Нижнетуломской ГЭС, как и железной дороги Мончегорск – Оленья, силами заключенных ГУЛАГа занималась администрация Беломорско-Балтийского комбината НКВД. Рабочие трудились в плохих санитарных условиях. Один заключенный ГУЛАГа, прибывший на строительство в 1933 году, вспоминал, как они «быстро заготовили лес и торф и построили более сотни землянок и бараков – надо было выдерживать сорокаградусные морозы». Другой заключенный позже так описывал требования к физической работе: «На водосбросе, плотине, здании станции работы велись одновременно и быстро, хотя техники и не хватило. Использовались тачки, телеги, вагонетки, которые толкались вручную, в лучшем случае конной тягой». Взрывы в ходе строительства плотины убили нескольких рабочих[858].

Хотя советское правительство все чаще цензурировало сообщения о принудительном труде, строительство ГЭС на Туломе часто расхваливалось официальной пропагандой как успешный пример социалистического строительства. Общественные дискуссии о труде заключенных касались новых отношений между людьми и окружающей средой, что свидетельствовало как о возвышении человека, так и о его зависимости от природы. «Так растут на Туломе люди, призванные разрешить сложнейшие технические задания и в то же время перевоспитать армию бывших преступников, – указывалось в одной статье. – Неузнаваемы стали Мурмаши. Скалы отодвигаются, меняются очертания берегов горной Туломы. Но люди изменяются еще больше, чем природа»[859].

Затопление территории для Нижнетуломской ГЭС изменило физический ландшафт и вынудило людей покинуть дома. Государственные деятели при этом оценивали происходившие изменения в экономических терминах. Государственная комиссия, следившая за строительством, поясняла, что «общая площадь затопления берегов района 2735 га, из которых 1691 га падает на лесную площадь и 712 на болота с зарослью. В связи с этими затоплениями произведено перенесение в незатопляемые места трех колхозов, в составе 30 дворов»[860]. Тридцать домов были, несомненно, несравнимы с миллионами людей во всем мире, вынужденными покидать место своего жительства, чтобы освободить место для плотин гидроэлектростанций в ХX веке. Перемещения населения в малонаселенной Арктике показывают, что модерные государства отдавали предпочтение развитию энергетической инфраструктуры, а не сельской жизни[861].

После окончания строительства советские власти торжественно отмечали возведение Нижнетуломской ГЭС как победу над силами природы. Они хвалились тем, что «Нижнетуломская ГЭС является самой северной в мире гидростанцией районного значения и осуществлена в короткий срок – 1934–1936 гг. – в трудных природных условиях Заполярья»[862]. Как и большинство других советских начинаний на Кольском полуострове, Нижнетуломская ГЭС была непростым проектом из‐за многочисленных сложностей, связанных с особенностями окружающей среды, вторгавшимися в ход строительства и мешавших его завершению. Например, оттаивание замерзшей земли создавало серьезные проблемы для плотины[863]. Один из управляющих строительством в 1938 году признавал, что «местные условия работ заполярья (темнота, снежность и т. д.) при разработке проекта организации работ учтены не были, что в результате привело к большим простоям времени и средств»[864]. Несмотря на эти трудности, Нижнетуломская ГЭС была введена в строй в 1937 году, достигнув к 1940 году мощности 67 400 киловатт-часов[865].

В 1936 году власти также основали новое ведомство для координации строительства ГЭС – «Колэнерго»[866]. В планы третьей пятилетки (1938–1942 годы) для «Колэнерго» было включено следующее видение того, как должна была развиваться гидроэнергетика на Кольском полуострове: «Одним из решающих факторов, влияющих на характер и темпы хозяйственного развития края, является состояние его энергетической базы». К счастью, «по отдельным районам края гидроресурсы рационально распределены природой в соответствии с концентрацией природных богатств». Согласно «Колэнерго», это позволило бы использовать примерно 13 миллиардов киловатт-часов гидроэнергетики в Карело-Мурманском регионе[867]. Хотя планы строительства дополнительных ГЭС на Туломе и Ниве в конце 1930‐х годов оказались слишком амбициозными, «Колэнерго» смог в значительной степени повысить мощность электроснабжения в регионе для нужд будущего никелевого комбината «Североникель». Проекты ведомства также позволили в 1940 году соединить станции на Ниве и Туломе с высоковольтными линиями и подстанциями[868].

ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ VS ПОТРЕБНОСТЬ

Осенью 1941 года, едва рабочие завершили строительство финального участка Нижнетуломской ГЭС, Евгений Штерн, главный инженер станции, приказал начать ее демонтаж. Он говорил, что они смотрели на него широко раскрытыми глазами. Как и многое другое электрическое оборудование Кольского полуострова, оказавшееся в условиях обстрела нацистской авиацией, станция должна была быть эвакуирована в Ташкент[869]. Эвакуация помогла сохранить часть ГЭС, однако оборудование на Ниве и Нижней Туломе подверглось обстрелу; из‐за разрушений станции стали работать с меньшей мощностью. Перебои в поставках угля также мешали производству Мурманской теплостанции. В целом Вторая мировая война вызвала энергетический кризис на Кольском полуострове[870].

Местная древесина плохо помогала справляться с проблемами снабжения энергией. Многие доступные кольские леса уже были вырублены. В отчете «Североникеля» писалось, что, «несмотря на тяжелое положение, создавшееся (sic) в комбинате с запасами дров и деловой древесины, вопрос о собственных лесозаготовках не мог быть практически разрешен на протяжении трех кварталов» 1943 года; также несколько рабочих вернулись на восстановленный никелевый завод[871]. В то же время центральные власти пытались согласовывать поставки древесины в других районах: так, лесозаготовители в Умбе, Зашейке и Кандалакше должны были скоординировать поставки в единый трест для нужд близлежащих предприятий, однако это потребовало нескольких месяцев и в целом оказалось не очень эффективным[872].

Пережив лишения военного времени, кольские производители вернулись к наращиванию энергоресурсов в регионе. За счет строительства новых ГЭС они удвоили мощности использования энергии воды. Согласно корреспонденту газеты «Правда Севера», в 1950‐е годы Кольский полуостров имел «богатейшие в мире запасы водной энергии»: «Энергетическая ценность рек Кольского полуострова обусловлена благоприятным сочетанием ряда факторов потенциальной мощности»[873]. Благодаря строительству все большего количества плотин Кольский полуостров становился частью глобального роста энергетического производства. В то же время планировщики советской Арктики находились в ловушке беспощадной гонки за энергоресурсами, будучи вынужденными снабжать энергией быстро развивающуюся промышленность, города и военные объекты. До конца 1960‐х годов рост потребностей опережал реальные возможности новых ГЭС и теплостанций. Именно в этом напряжении между существующими мощностями и потребностями скрывались опасности экстенсивного роста.

Ограничения энергоснабжения отличали послевоенный Советский Союз от стран первого и третьего мира. В это время страна была в начале пути к нефтяной зависимости. Экономист Роберт Кэмпбелл писал, что «в начале 1950‐х годов СССР импортировал топливо, и гидроэнергия была более важным источником энергии, чем природный газ, а древесина играла большую роль, чем нефть»[874]. В это время значительно выросла добыча угля: в течение 1950‐х годов она удвоилась как в целом по стране, так и в Печорском бассейне[875]. Но ни Советский Союз, ни Кольский полуостров не стали территориями, где преобладала бы добыча этого полезного ископаемого[876].

В других частях послевоенного мира, по мнению политолога Тимоти Митчелла, нефть уже подпитывала «новую концепцию экономики как объекта, который может расти без ограничений». Добыча и транспортировка угля имела «физические ограничения», в то время как нефть зависела от материальных факторов: ее цена менялась в зависимости от уровня запасов и добычи, при этом ее было дешевле доставлять. Нефть также служила основой для индустриализации сельского хозяйства и производства синтетических материалов как бы в ответ мальтузианским опасениям по поводу ограниченности продуктов питания и минеральных ресурсов. По мнению Митчелла, эта неисчерпаемость нефти ориентировала богатые государства на бесконечный рост как политический императив, который, в свою очередь, закладывал глубокие зависимости между западными демократиями и авторитарными странами[877]. Другой теоретик, Фернандо Коронил, считает, что контроль над нефтью позволил политическим лидерам в Венесуэле в середине века достичь видимого могущества, позволившего государству позиционировать себя в качестве волшебной силы, обеспечивающей развитие[878]. С 1940‐х до начала 1970‐х годов государственные чиновники Кольского полуострова не действовали ни в политической логике митчелловской «углеродной демократии», ни как «магическое государство» (за счет атомной энергии) Коронила. Вместо этого они искали возможности для энергетической самостоятельности, пытаясь заставить воду и землю работать на них.

Сразу после войны кольские плановики искали возможность восстановить и запустить существующие ГЭС. Центральные власти вернули эвакуированное оборудование на станции Нивы и Туломы в октябре 1944 года, хотя некоторые турбины остались в Узбекистане[879]. Рабочие «Колэнерго» занимались восстановлением станций, но в течение еще нескольких лет трудности в работе Нижнетуломской плотины продолжались[880]. Они смогли довольно быстро подключить к поставкам электричества Нижнетуломской ГЭС никелевые предприятия в присоединенной к территории СССР Печенге с помощью 154-километровой линии электропередачи, протянувшейся над холмами и болотами[881].

«Колэнерго» также добавил в планы строительство еще двух станций на Ниве. Планируя производить с их помощью более 400 млн киловатт-часов электричества, «Колэнерго» пытался ввести их в эксплуатацию еще до начала войны, рассчитывая таким образом решить проблему дефицита энергии[882]. Кандалакшский алюминиевый комбинат, введенный в строй в 1951 году, требовал очень много электричества, и его строительство стало важной причиной в решении о планировании новых ГЭС на реке Ниве. ГЭС «Нива-3» около Кандалакшского залива была построена в 1949 году, а в 1952 году была открыта «Нива-1» на Пинозере. Инженеры спроектировали соединение территории вокруг озер Пиренга и Плесозеро, затопив некоторые земли, ранее использовавшиеся колхозом «Индустрия»[883]. После завершения строительства управляющий «Колэнерго» Матвей Зархи жаловался, что ГЭС «Нива» работала неудовлетворительно[884]. Отчасти причиной были технические недостатки, из‐за чего «Колэнерго» начал строительство еще одного каскада из трех ГЭС на реке Ковда к югу от Кандалакши – Княжегубской, Иовской и Кумской. Они были введены в строй соответственно в 1955, 1961 и 1963 годах и интегрированы в каскад нивских ГЭС. Группа строителей затопила несколько мелких озер и территорий, чтобы создать резервуары для Ковдинской ГЭС[885].

Мурманские чиновники также лоббировали строительство небольших ГЭС, чтобы снабжать электричеством сельскую местность. Они рассматривали такое строительство как более дешевый и эффективный способ электрификации рыбацких поселков и коллективных хозяйств по сравнению с протягиванием линий на большие расстояния[886]. Одно из предложений включало строительство малой ГЭС недалеко от Лапландского природного заповедника для снабжения электричеством близлежащих административных поселений. Олег Семенов-Тян-Шанский лично помогал лоббировать этот проект, будучи более заинтересованным в подключении территории к источникам электроснабжения, нежели обеспокоенным экологическими последствиями проекта. В 1950 году, впрочем, персонал заповедника попросил отложить строительство на год, что означало, что станция, вероятно, так и не была достроена до ликвидации заповедника в 1951 году[887]. Многие другие проекты создания маломощных ГЭС для подключения административных поселений также откладывались[888].

Приоритетным после окончания войны был проект реконструкции разрушенной нацистами ГЭС на реке Пасвик. 143-километровая река Пасвик берет начало в озере Инари в Финляндии. Протекая в северном направлении, река выходит на границу между Норвегией и Россией и впадает в Баренцево море. После того как Печенгский район стал в 1944 году частью СССР, большая часть реки Пасвик тем не менее осталась в Финляндии. Советские плановики хотели использовать энергию этой реки для снабжения реконструированного комбината «Печенганикель». Они знали, что восстановленная Нижнетуломская ГЭС не сможет обеспечить потребности «Печенганикеля» и «Североникеля», выплавка никеля на которых основывалась на электролитическом методе. В 1947 году советские власти выкупили дополнительный участок Пасвика у Финляндии. Это дало СССР возможность полностью контролировать гидроэнергетические ресурсы реки. Чиновники также пытались заключить соглашение с финской фирмой «Иматран войма» для модернизации Янискоской ГЭС на аннексированной после войны территории, вошедшей в Мурманскую область. Хотя на стройплощадке было много беспорядка и проблем (включая по крайней мере три случая поджога), этот проект не был связан с ГУЛАГом, руководство которого все еще было основным руководителем кольских гидроэнергетических проектов[889].

После окончания модернизации Янискоской ГЭС в 1950 году «Иматран войма» занялась восстановлением Раякоской и Кайтакоской ГЭС. Рост производства «Печенганикеля», впрочем, опережал ввод мощностей электроснабжения. К началу 1953 года руководители «Печенганикеля» докладывали, что в 1952 году предприятие использовало более 332 миллионов киловатт-часов и что производство становилось менее энергосберегающим, чем ранее (требуя в среднем 860 киловатт-часов на тонну продукции вместо нормативных 840)[890]. «Иматран войма» закончила работу на Раякоской и Кайтакоской ГЭС в 1955 и 1959 году соответственно. После этого СССР и Норвегия исследовали энергетический потенциал порогов Пасвика на той части реки, которую они делили друг с другом (где располагались Борисоглебская ГЭС, станции Скугфосс, Хевоскоски и Мелкефосс). Наемные норвежские рабочие построили Борисоглебскую станцию для СССР, в то время как другая советская ГЭС в Хевоскоски была построена своими силами[891].

Советские власти были довольны итогами модернизации пограничных ГЭС, произведенной «Иматран войма», и решили нанять эту компанию для строительства Верхнетуломской ГЭС. Изначально этот проект возник в середине 1930‐х годов, и его предполагалось реализовывать на верхнем участке течения Туломы с помощью заключенных ГУЛАГа. Станция была необходима для снабжения «Североникеля», но после перехода реки Пасвик в границы СССР была отодвинута на второй план[892]. В 1950–1960‐е годы вопрос о строительстве Верхнетуломской ГЭС снова стал актуальным. Оттепель и реабилитация многих заключенных после смерти Сталина снизили степень зависимости советских проектов от мускульной силы, хотя тяжелые условия работы, как и прежде, оставались основной проблемой строительства ГЭС. В духе хрущевского времени инженеры «Колэнерго» изображали сотрудничество с финской компанией как взаимовыгодное. Они описывали, как финские специалисты вносили важные предложения о том, как завершить строительство станции раньше сроков, в то время как «Иматран войма» училась новым технологиям возведения ГЭС у советских коллег[893].

Верхнетуломская ГЭС, запущенная в 1964 и 1965 годах, изменила значительную часть кольских ландшафтов. Для создания резервуара для ГЭС инженеры затопили огромную территорию. Большие участки карты области были теперь окрашены в синий цвет. Затопление позволило поднять на 32 метра уровень озера Нотозеро, охватив 745 кв. км (для сравнения, озеро Имандра, крупнейший природный водоем на севере Кольского полуострова, имеет площадь около 876 кв. км)[894]. Верхне- и Нижнетуломская станции оказали большое влияние на фауну речной экосистемы, несмотря на попытки создать условия для нереста рыбы. Сиг и окунь нерестились в озере Нотозеро, но в целом предпочитали мелководье. В некоторые годы, когда инженеры опускали уровень воды водохранилища Верхней Туломы, икра рыб замерзала. Форель, голец, хариус и лосось с трудом преодолевали трудности, вызванные измененной гидрологией северо-запада Кольского полуострова, иногда сталкиваясь с плотинами и другими препятствиями в поисках мест для размножения. Как и в случае с Нивой, популяция лосося в реке Туломе сильно сократилась[895].

История затоплений на Кольском полуострове была, в общем, типично советской. В течение 1960‐х годов общая площадь водохранилищ в СССР удвоилась. Некоторые ученые в этот период заявляли об отрицательных экологических последствиях строительства плотин, подчеркивая, что развитие гидроэнергетики вызывало эрозию почв, снижение качества воды и урожайности, а также наносило ущерб популяции рыб. Экологическое давление вместе с экспансией нефтяного и атомного секторов, а также бюрократической оппозицией со стороны других советских министерств помогло приостановить гидроэнергетическую волну. В течение следующего десятилетия строительство новых плотин и станций существенно замедлилось как в масштабе всей страны, так и на Кольском полуострове[896]. В это время 80% энергии Мурманской области поставлялось ГЭС[897].

Карта 5. Зона затопления Верхнетуломской ГЭС.

Электростанции не могли удовлетворить стремительно растущие потребности кольской тяжелой промышленности. Согласно одной оценке в период между 1958 и 1965 годами, обогащение апатитов требовало сравнительно небольшой мощности в 95 киловатт-часов на тонну, алюминия – 17 000 киловатт-часов на тонну и никеля – 55 000 киловатт-часов на тонну[898]. И, конечно, количество тонн этих материалов, а также число небольших поселков городского типа росло ежегодно. В течение десятилетия после 1965 года потребление топлива в Мурманской области выросло как минимум вдвое[899]. Переустройство рек, казалось, достигло предела возможностей.

Партийное руководство выражало обеспокоенность таким положением дел. Владимир Птицын, первый секретарь партаппарата Мурманской области в 1970‐е и 1980‐е годы, вспоминал, как погодные условия мешали развитию кольской энергетической сети. «В шестидесятые годы Север поразила засуха. Обмелели реки, выгорала тундра и леса. Резко сократилось производство электроэнергии, в результате останавливались энергоемкие предприятия. Подпитки из государственной энергосистемы мы не имели, так как еще не были сооружены линии электропередачи. Наступил тяжелый кризис. Кольский Север оказался на грани катастрофы»[900].

Чтобы исправить ситуацию, «Колэнерго» расширил сеть линий передачи и пытался найти альтернативные источники энергии для ГЭС. Ведомство быстро увеличило мощности недавно введенной в эксплуатацию Кировской государственной районной электростанции (ГРЭС) в пять раз, переведя ее в формат теплостанции. Эта станция работала на угле, обеспечивая регион электричеством в начале 1970‐х годов более чем на треть[901]. В это время проектировщики вернулись к идее использования энергии приливов и постройке для этого станции в бухте Кислая Баренцева моря к северу от Мурманска. В 1968 году она стала первой и единственной приливной электростанцией в СССР[902]. Ни одна из этих станций, впрочем, не помогла справиться с дефицитом электричества. Проблема была решена только с появлением в Арктике атомной энергетики.

УСТОЙЧИВОЕ СОСТОЯНИЕ

В разгар глобального энергетического кризиса проблема снабжения Кольского полуострова электричеством была решена. Это было время, когда эмбарго, наложенное Организацией стран – экспортеров нефти (ОПЕК), повысило цены на нефть в четыре раза всего в течение нескольких месяцев. Тогда, в 1973–1974 годах, были открыты первые очереди Кольской атомной электростанции. К моменту полного ввода в эксплуатацию в 1980‐е годы станция более чем вдвое увеличила производство электричества для области, превратив ее в экспортера энергии. Рост мощностей был астрономическим. Если общая мощность электрической системы Кольского полуострова росла в период с 1934 по 1959 год (включая военные годы) примерно на 50 мегаватт в год, а в период между 1959 и 1973 годами примерно на 100 мегаватт в год, между 1973 и 1989 годами ее рост составил около 200 мегаватт в год[903]. Рост атомной энергетики на Кольском Севере был еще более мощным. В позднесоветский период в регионе базировалось множество атомных подлодок и кораблей и в общей сложности пятая часть всех атомных реакторов в мире. Это была наиболее «атомизированная» территория на всей планете![904]

Улавливание энергии, высвобождаемой при ядерном делении, и ее преобразование в электроэнергию способствовали дальнейшему росту промышленного производства и, как следствие, привлечению большего числа жителей на Север. Использование атомной энергии также изменило способ взаимодействия советского общества с природным миром. Некоторые исследователи считают, что индустриальная модернизация в первую очередь предполагает отрыв от природы. Социолог Энтони Гидденс, в частности, пишет, что «в индустриализированных частях земного шара люди живут в созданной окружающей среде, среде действия, которая является физической, но не естественной»[905]. Другие ученые считают, что природа и общество и в модерном мире оставались очень тесно взаимосвязанными, но иначе, чем раньше[906]. Говоря словами экологического историка Лизы Пайпер, промышленное развитие «изменило когнитивные и материальные связи между нашей работой и работой природы, но не отделило их друг от друга»[907]. На Кольском полуострове установление такой связи произошло с большой долей секретности и потенциальными угрозами, которые сопровождали рост атомной энергии. Общество не имело доступа к достоверной информации о производстве, инфраструктуре, практиках и последствиях распада атомов, угрозах аварий и радиоактивных отходов и потому оказывалось зависимым от окружающей среды больше, чем раньше.

Энергия, заключенная в атомных бомбах, буквально взорвалась в результате американских бомбардировок Хиросимы и Нагасаки в конце Второй мировой войны. Деструктивный характер атомной энергии, проявленный в военных действиях, накладывал негативный отпечаток на ее промышленное использование. СССР стал лидером в сфере гражданского использования атомной энергии после открытия первого экспериментального реактора в Обнинске в 1954 году. Ученые, ответственные за развитие атомного проекта, включая Игоря Курчатова и Анатолия Александрова, участвовали в разработке и продвижении атомной энергии для электростанций, гражданских и военных судов и других целей. Начиная с 1950‐х годов Министерство среднего машиностроения разрабатывало военные и гражданские аспекты советской атомной программы, определив для советской атомной энергетики более важное место, чем это было сделано в западных странах[908].

Морские суда первыми привезли атомную энергию на Кольский полуостров. Северный флот советских Военно-морских сил был создан на Мурманском побережье в середине 1930‐х годов, но оставался сравнительно небольшим до начала холодной войны. Геополитические интересы заставляли советское руководство расширять флот. В контексте масштабной милитаризации Мурманской области и строительства там многочисленных авиационных баз и военно-морских комплексов рядом с границей НАТО Северный флот начал заменять дизельные подводные лодки на атомные, более быстрые и способные обходиться без дозаправки в период до одного года. Первая атомная подводная лодка «Ленинский комсомол» была построена в 1957 году. Судно базировалось на Кольском полуострове, в поселке Западная Лица, к востоку от полуострова Рыбачий. В 1967 году на нем случилась серьезная авария, из‐за которой погибло 39 членов экипажа. Советское военное руководство тем не менее заказало еще несколько атомных подводных лодок, и в конечном итоге их число там достигло более сотни штук. Многие подводные лодки были оснащены ядерными боеголовками. Тем временем Мурманское морское пароходство начало использовать атомные ледоколы для гражданских перевозок. Первый ледокол, «Ленин», появился в северных водах в 1959 году, однако в конце 1960‐х годов на нем случилось несколько аварий, потребовавших замены реактора. Пароходство продолжило расширять свой флот, курируя восемь атомных ледоколов и контейнеровоз. Эти гражданские суда курсировали по Северному морскому пути, перевозя грузы по советской Арктике, и каждые три-четыре года заправлялись на сервисной базе «Атомфлота» под Мурманском[909].

Многие работники военных и гражданских атомных судов жили в одном из самых закрытых городов на Мурманском побережье. Такие города, представлявшие собой продукт холодной войны, были построены для советских военных, их семей и лиц, которые их обслуживали. Люди со стороны не могли попасть в эти города без специального разрешения, в то время как сами жители не имели доступа к телефону, газетам и не могли свободно выезжать. На Кольском полуострове было шесть таких закрытых городов – больше, чем в какой-либо другой части Советского Союза. Североморск, где располагалась четвертая часть Северного флота, был самым крупным из них. Другие закрытые города включали Полярный, построенный в бывшей Екатерининской бухте, где в конце XIX века был основан портовый город Александровск, а также Островной, где в годы Первой мировой войны благодаря строительству Мурманской железной дороги была основана военно-морская база в Иоканге. В конце 1980‐х годов более чем 150 тысяч жителей Кольского полуострова проживали в этих засекреченных населенных пунктах, очень мало зная об угрозах, которые скрывала их становящаяся все более радиационно опасной окружающая среда[910].

Ил. 10. Мурманская область, Полярные Зори, Концерн «Атомпром», Кольская АЭС. Вид со сбросного канала. Фото: Кольская АЭС. Wikimedia Commons.

Самым масштабным энергетическим проектом в северо-западной части России был, впрочем, не военно-морской корабль. Им была Кольская атомная электростанция (Кольская АЭС). Ее строительство началось в 1964 году после распоряжения советского Министерства энергетики и электрификации. Плановики быстро приняли решение о месте строительства: в новом городе около Зашеекской железнодорожной станции (бывшем спецпоселении 1930‐х годов) в южной части озера Имандра. Такое месторасположение позволяло построить станцию в отдалении от густонаселенных промышленных центров и использовать озерную воду для охлаждения реакторов. Во всех документах власти поначалу называли эту станцию Кольской государственной региональной электрической станцией, чтобы завуалировать ее «атомное происхождение»[911].

12 ноября 1967 года журналист Евгений Бройдо написал новость о Кольской АЭС. Он сообщал в «Правде Севера», что «бурно растущая промышленность Мурманской области требует дальнейшего развития энергических мощностей» и что эту проблему можно будет решить с помощью атомной станции, уже построенной «где-то на полуострове». Одной из целей статьи Бройдо было рекрутирование рабочих в проект. Для этого он использовал риторику о том, что станция находилась в окружении природы. С одной стороны, он отметил, что все еще безымянный на тот момент город Полярные Зори включит в себя лесные полосы, а с другой стороны, подчеркнул, что жители этих территорий являются покорителями природы. Это были люди, «покорившие северные реки, воздвигнувшие в Хибинской тундре Кировскую ГРЭС», «многие из них приехали на новое место, чтобы отдать свои силы, знания, опыт решению важной народнохозяйственной задачи – строительству на кольской земле богатыря атомной энергетики»[912].

Кольская печать в целом писала о Кольской АЭС в таком же ключе, используя экономическую и экологическую риторику. Станция была запущена в конце июня 1973 года, позволив увеличить энергетические мощности региона на 440 мегаватт. Как было написано еще в одной статье в «Правде Севера», кольская энергетическая экономика была «хлебом промышленности». В статье также воспроизводился стандартный советский сюжет о покорении природы, в ней указывалось, что «эта огромная станция практически за пять лет поднялась на голом месте, на отвоеванном у суровой природы Севера месте»[913]. Вместе с этой милитаристской риторикой публикации часто подчеркивали, что атомная энергия была технологическим решением для экологического развития, в отличие, например, от добычи полезных ископаемых, таких как уголь. Журналисты называли Кольскую станцию предвестником будущей победы над ограничениями природы и средством ее улучшения. Они называли атомную энергию «чистым» источником энергии, который не вызывал загрязнения окружающей среды[914]. «Атомные станции, наоборот, поощряют природу», – заверяли читателей авторы другой статьи. Они поясняли, что Кольская станция позволяла повысить температуру Имандры и улучшить ситуацию с популяцией рыбы[915]. После ввода в конце 1974 года второго 440-мегаваттного блока ВВЭР-230 Александр Волков, директор Кольской АЭС, заявил, что «исключены выбросы, которые могли бы оказать пагубное влияние на природу. Если в первый период работы АЭС люди относились к ней несколько настороженно, то в настоящее время ставшая крылатой формула „атомные электростанции поощряют природу“ признана всеми»[916].

Несмотря на эти заверения, Кольская АЭС была далеко не безопасна. Она зависела от производственных схем, которые распространяли радиоактивное загрязнение в регионе и по всей стране. Уран для топливных стержней привозился туда со всего Советского Союза, в том числе из очень опасных шахт Казахстана. Большое количество отходов отвозилось на базу «Маяк» на южном Урале, создавая невидимый источник загрязнения[917]. Более того, ВВЭР-230 был далек от описываемого Волковым состояния: «Технологическое оборудование станции работает устойчиво и надежно, гарантируя полную безопасность для обслуживающего персонала и местного населения»[918]. Хотя ВВЭР-230 были в целом лучше, чем графитовые реакторы, установленные в Чернобыле и на других станциях Советского Союза, они имели технические недостатки, которые не позволяли им соответствовать международным стандартам безопасности. В частности, они не имели надежного защитного покрытия активной реакторной зоны и достаточной системы охлаждения. Как отмечали многие ученые, низкая культура безопасности советской атомной промышленности в целом также усугубляла технические недостатки этих реакторов[919].

Имплицитно признавая недостатки ВВЭР-230, власти во время модернизации Кольской АЭС в начале 1980‐х годов сделали выбор в пользу модернизированных реакторов ВВЭР-213. Руководитель строительства Александр Андрушечко отмечал, что быстрый ввод третьего реактора в 1981 году произошел «не за счет роста производительности труда, а за счет сверхплановой численности работающих». Действительно, он описывал проект как сочетание нерегулярных поставок, растраты материалов, коррупционных расходов и производственных аварий[920]. Учитывая особенности советской экономики в этот период, такая ситуация не выглядит удивительной, однако наличие упомянутых проблем плохо сочеталось с обещаниями безопасности атомной отрасли. Тем не менее к моменту ввода последнего реактора в 1984 году на станции работало четыре реактора общей мощностью 1760 мегаватт. АЭС производила половину всей электроэнергии в регионе, значительно больше, чем все работавшие там ГЭС[921]. Решив проблему дефицита энергии, Кольская АЭС не только позволила продолжить расширять промышленность, но также превратила регион в экспортера энергии. Станция поставляла электричество в Карелию и Северную Финляндию, соединив, таким образом, эти территории с удаленным источником атомного расщепления[922].

Последние ГЭС, введенные в строй «Колэнерго», дали региону в 1970–1980‐е годы серьезный экономический импульс. Чтобы обеспечивать энергией горнодобывающие участки у Ревды и Ловозера, инженеры обратили внимание на реки Воронья и Териберка, впадающие в Баренцево море. В начале 1970‐х годов они построили две ГЭС Серебрянского каскада и в середине 1980‐х годов Верхне- и Нижнетуломскую ГЭС[923]. Это позволило довести гидроэнергетическую систему «Колэнерго» до максимальной мощности: в настоящее время она насчитывает семнадцать станций общей мощностью 1578 мегаватт и ежегодно вырабатывает от 6,1 до 7,2 млрд киловатт-часов электроэнергии[924]. Эти проекты также способствовали дальнейшему отрыву людей от их естественной окружающей среды. Власти передислоцировали оленеводческие деревни с рек Воронья и Поной, чтобы освободить место для гидроэлектростанций. Затопление традиционных мест проживания саамов для строительства каскада Серебрянских ГЭС вынудило жителей переехать в село Ловозеро и поселиться в только что возведенных квартирах городского типа. Перемещение также способствовало отрыву сообщества от рыболовства и в целом от мест традиционной жизнедеятельности, исторически бывших для него важными[925].

В то же время устойчивое снабжение электроэнергией помогло привлечь в Арктику новых жителей. В период между 1959 и 1989 годами население Мурманской области выросло более чем вдвое, увеличившись с 568 200 до 1 164 600 человек[926]. Многие переселенцы остались там из‐за возможности получить комфортное жилье в хорошо отапливаемых и освещаемых поселениях. Государство предлагало жителям Кольского севера более высокие зарплаты и пенсии, льготы, длительные отпуска, более качественное жилье и особый доступ к товарам потребления[927].

Как показывают некоторые исследователи, переселенцы со временем укоренились в Мурманской области. Работники промышленного сектора имели лучшее снабжение продуктами питания, чем жители других регионов, но также переезжали на Кольский полуостров из‐за лучших возможностей для проведения досуга. Некоторые выражали свою любовь к северной природе, называя ее причиной, по которой они решили остаться там на постоянное жительство[928]. Одна жительница Ковдора, переселившаяся туда в советские годы, рассказывала исследовательнице Алле Болотовой о том, как изменилась ее картина мира после переезда. Поначалу она все время просила своего супруга вернуться домой, но время шло, и они остались на Севере. Теперь она полюбила это место и его природу[929].

В городе Полярные Зори архитекторы еще более тонко воплотили представление о городской гармонии, чем в других северных городах. Хотя Полярные Зори не были официально городом закрытого типа, в нем проживали работники, обслуживавшие реактор Кольской АЭС. Советская власть делала ставку на обеспечение жителей коммунальными благами, призывая специалистов переселяться туда. Волков так описывал город в начале 1980‐х годов: «Для энергетиков атомной станции построен современный благоустроенный поселок городского типа. В наших Полярных Зорях есть полный комплекс предприятий торговли, учреждения культуры, просвещения, здравоохранения, спортивные сооружения»[930].

В то же время атомная энергия, включая саму Кольскую АЭС, была источником своего рода медленного насилия. Как пишет экологический историк Роб Никсон, медленное насилие – это «насилие, которое происходит постепенно, насилие отложенного разрушения, которое проникает через время и пространство, насилие, не похожее на насилие совсем»[931]. Многочисленные экологические проблемы, вызванные исчерпанием водных ресурсов и невидимым атомным загрязнением, представляли собой формы медленного насилия, легшие нагрузкой на несчастных людей.

На Кольском полуострове медленное насилие отчасти происходило через невидимые угрозы и отпечатки, накладывавшиеся использованием радиации на жизнь человека в экосистеме тундры и тайги. В одном из самых вопиющих случаев горные инженеры «Апатита» проводили тайные подземные ядерные взрывы для измельчения огромных кусков руды в Хибинских горах. Взрывы «Днепр-1» и «Днепр-2» на руднике «Куэльпорр» в 1972 и 1984 годах произвели выбросы радиации, невидимой, но опасной[932]. Более систематическими были массовые выбросы Северным флотом и Мурманским пароходством радиоактивных отходов и отработанного ядерного топлива в Баренцевом и Карском морях Северного Ледовитого океана. Сбросы начались в конце 1950‐х годов и с годами лишь увеличивались вплоть до распада СССР, несмотря на межгосударственные соглашения и публичные заверения в обратном[933].

КРИЗИСЫ И БУДУЩЕЕ

Кризисные годы стали временем потрясений для Кольской атомной экономики и энергетического сектора в целом. Как ископаемые виды топлива, так и ядерные материалы по-своему мешали позднесоветскому проекту модерности, в том числе ставя под вопрос статус Севера как пригодного для жизни места. Более экологичные, как считалось, процессы получения энергии привели к новым и часто недооцененным экологическим проблемам: побочные эффекты и скрытое от глаз медленное загрязнение позволили материальному миру нанести удар по советскому гиганту.

Баланс потребления углеродных видов топлива в регионе к 1970‐м годам уже начал меняться. Древесина и опилки все больше уходили на второй план, к началу ввода Кольской АЭС составляя 5% всего используемого топлива[934]. Можно предположить, что сокращение потребления древесины позволило восстановить лесной покров полуострова[935]. В целом по стране снизилось потребление древесины не только в пропорции, но и в объемах с середины 1960‐х годов; оно упало с 33,5 млн тонн древесины в 1965 году до 26,6 млн тонн в 1971 году[936]. Этот сдвиг, однако, совпадал с периодом, когда кольские предприятия фактически уничтожили растительность вокруг.

Похожей была история с использованием ископаемого топлива на Кольском Севере. В 1960‐е годы экономика все еще была зависима от угля, санинспекторы и руководители предприятий считали, что централизованное городское отопление и горячее водоснабжение было более эффективным и менее экологичным, нежели снабжение через несколько отдельных котельных. Как писал один аналитик «Североникеля», было важно принять меры, чтобы «осуществить централизованное теплоснабжение города и ликвидировать часть районных котельных», благодаря чему «высвобождается 120 человек обслуживающего персонала, достигается экономия топлива (10–12%) и уменьшается загрязнение города дымовыми газами»[937]. Санинспекторы Мурманской области также считали, что сокращение количества городских котельных было необходимо для улучшения качества воздуха в городе[938]. Ирония заключалась в том, что позже на централизованное теплоснабжение обрушилась критика как на очень неэкологичную практику. Поскольку пар транспортировался по трубам через весь город, энергопотери были большими и требовали сжигания дополнительного топлива для производства такого же количества тепла[939].

Нефтяной бум в СССР также способствовал резкому отходу от угля как основного источника тепловой энергии. В 1960‐е годы теплоэлектростанции в Мурманске и за пределами Кировска, а также тепловые пункты на предприятиях почти полностью работали на угле и коксе. Однако в течение этого десятилетия советское нефтяное производство увеличилось более чем в два раза и в 1970‐е годы снова возросло (в итоге СССР стал мировым лидером в производстве нефти, добывая в 1980‐е годы более 600 миллионов тонн сырой нефти), вследствие чего руководители промышленности все меньше поддерживали использование угля[940]. «Колэнерго» и отдельные предприятия модернизировали оборудование для использования низкосортной нефти, похожей на мазут. Если уголь поступал на кольские предприятия из Республики Коми и со Шпицбергена, то мазут поступал от перерабатывающих предприятий Киришей и Ярославля. К концу 1973 года в «Печенганикеле» хранилось больше мазута, чем угля (если считать в тоннаже)[941]. Мурманская теплостанция также стала в середине 1970‐х годов в основном использовать мазут[942]. Фактически Кировская ГРЭС оставалась главной кольской электростанцией, продолжавшей работать на угле[943].

Власти объясняли этот переход от угля к мазуту как событие, важное с природоохранной точки зрения. Типичным в это время было то, что электростанции выпускали большое количество дыма, диоксидов углерода и серы, внося вклад в формирование смога, изменение климата и появление кислотных дождей[944]. Одна статья, опубликованная в «Правде Севера», писала о том, что качество воздуха в регионе ухудшалось и что концентрация диоксида серы в Мурманске была выше, чем даже в Ленинграде, гораздо более крупном промышленном городе. Она также перечислила некоторые станции, работавшие на угле, которые «ежедневно выбрасывают в воздух в немалых количествах ядовитые и вредные вещества»[945]. Действительно, в середине 1970‐х годов Кировская ГРЭС вырабатывала каждый день 19,4 тонны золы и 110,3 тонны диоксида серы. В это время управляющие и инженеры «Колэнерго» обещали, что переход Мурманской теплоэлектростанции на мазут, строительство новой дымовой трубы и открытие экологической мониторинговой лаборатории позволят сократить загрязнение в Мурманске. Они докладывали, что модернизация одного из котлов Кировской ГРЭС позволит сократить ежедневные вредные выбросы[946]. Переход Мурманской теплоэлектростанции на мазут снизило в период с 1975 по 1984 год потребление угля на 62 400 тонн, позволив сократить выбросы некоторых вредных веществ в воздух Мурманска[947]. К середине 1990‐х годов теплоэлектростанции и оставшиеся котельные Кольского полуострова потребляли 1 600 000 тонн мазута и всего 700 тонн угля в год[948].

Хотя переход от угля к нефти позволил сократить загрязнение воздуха непосредственно в регионе, не он решал все экологические проблемы. Хотя мазут сам по себе был менее загрязняющим, чем уголь, его сжигание выделяло больше паров серы, чем, например, сжигание природного газа[949]. Более того, ввоз топлива имел побочные эффекты в виде негативного влияния на регионы, где добывались уголь и нефть. Во время добычи угля в Печорском бассейне ежегодно выделялось примерно 90 600 тонн вредных веществ, включая 28 000 тонн выбросов в атмосферу; в конце советской эпохи в водоемы сбрасывалось 33 млн кубометров загрязненной воды[950]. Потребление кольского угля также оказывало влияние на окружающую среду. Мазут производился из нефтепродуктов, добывавшихся в районах, которые сами по себе были загрязненными. Зеев Вольфсон так описал ситуацию, сложившуюся на одном из участков Каспийского моря: «На протяжении 200-километрового берега трудно найти место, где не было бы черного мазутного пятна на песке или радужной пленки на воде»[951]. Повторим, экономическое развитие Кольского полуострова вносило вклад в загрязнение этого региона.

Более серьезные проблемы в советском нефтяном секторе проявились в 1980‐е годы в контексте непростых событий, происходивших в стране. Мировые цены на нефть начали падать после ухода Леонида Брежнева, но затем взлетели при Михаиле Горбачеве. Главный гарант стабильности советской экономики исчез вместе с рыночно ориентированными преобразованиями эпохи перестройки. По мнению некоторых экспертов, потери в нефтяных доходах были важным фактором, сыгравшим роль в крушении СССР[952]. На Кольском полуострове столкнулись еще с одной проблемой, вызванной событиями конца 1980‐х – начала 1990‐х годов.

26 апреля 1986 года взорвался один из реакторов Чернобыльской АЭС, вызвав беспрецедентный уровень радиационного загрязнения атмосферы. Советское правительство пыталось скрывать информацию о катастрофе, прежде чем было вынуждено прибегнуть к помощи сторонних участников[953]. Горбачев использовал Чернобыльскую аварию в качестве повода для разговора о прекращении ядерной гонки. Выступая в Мурманске в октябре 1987 года, он высказал идею о демилитаризации Арктики и продвижении международного сотрудничества в области социально-экономического развития, науки и защиты окружающей среды[954].

Реакцией жителей Кольского полуострова, как и других советских граждан, на Чернобыльскую катастрофу стал растущий скептицизм по поводу дальнейшей судьбы атомной энергетики[955]. Статья в местной печати, вышедшая через два года после аварии, указывала на то, что люди считали Кольскую АЭС «опасным соседом». Автор публикации ругал молчание общества, но при этом пытался убедить читателей в безопасности станции[956]. В противоположность страхам горожан перед атомной энергией, кольские оленеводы не разделяли беспокойства скандинавских саамов о том, что радиоактивные осадки из Чернобыля попадали в лишайники, на копыта оленей и в итоге поступали к человеку через потребление оленины[957].

Более того, после Чернобыльской аварии захоронение ядерных отходов в Арктическом океане продолжилось и даже интенсифицировалось в годы перестройки[958]. Данные о захоронениях стали известны только после распада СССР. Отвечая на общественное давление, в 1993 году Алексей Яблоков – советник президента России Бориса Ельцина и один из ведущих российских экологических активистов – выпустил отчет, в котором подробно описал места небезопасного хранения радиоактивных отходов[959].

Результаты были потрясающими. С середины века Северный флот и Мурманское пароходство выпускали отходы, равные 38 450 терабеккерелей (38 450 трлн ядерных распадов в секунду) радиационной активности. Отходы включали в себя не только загрязненные вещества, но и 16 старых реакторов, в некоторых из которых находилось отработанное топливо. Власти также хранили большое количество отходов в плавучих контейнерах в самой Мурманской области. Они представляли собой несколько старых кораблей, пришвартованных в Кольской бухте, а также наземных контейнеров рядом с закрытыми военными городами. На заправочном судне «Лепсе» находилось примерно 30% активных изотопов, выброшенных во время чернобыльской катастрофы, а в полуразрушенном хранилище в бухте Андреева было захоронено более двадцати семи миллионов кюри (около одного млрд терабеккерелей) радиоактивности[960]. Кольская АЭС производила больше ядерных отходов, чем военно-морские и транспортные суда. По некоторым оценкам, на самой АЭС в 2010 году находилось более 47 700 терабеккерелей[961].

Невообразимо большое количество радиоактивных отходов, аккумулировавшихся на Кольском полуострове и около него, выделяло отравляющие вещества, влиявшие на здоровье людей и окружающую среду. Установить связь между радиоактивным излучением и болезнью можно было только у тех, кто получал вредные дозы радиации непосредственно близко к источнику ядерной энергии. Напротив, латентное влияние радиации было незаметным. Все больше людей страдало от сопутствующих заболеваний, которые можно оценить только в совокупности, поскольку человек не мог провести прямую взаимосвязь между конкретными заболеваниями, например раком щитовидной железы, и радиацией. Заболевания лишайников, птиц и других биологических видов еще более трудно атрибутировать как следствие длительного контакта с малыми дозами радиации.

Невидимая атомная энергия влияла на тело человека. Действия правительства и руководителей промышленности также не позволяли сформулировать проблему радиоактивного загрязнения. Описывая «советские и постсоветские ответы на Чернобыльскую аварию», медицинский антрополог Адриана Петрына писала, что «государственная власть, как и раньше, стремилась сделать тело и поведение граждан более предсказуемыми и понятными, так же как и создание непредсказуемых и непонятных пространств, как намеренно, так и ненамеренно. Биологическая жизнь населения оказывается плохо артикулируемым вопросом. Советские чиновники засекречивают медицинскую статистику. Люди поэтому становятся все более неуверенными в том, к каким группам здоровья они принадлежат и насколько они больны или здоровы»[962]. Те, кто проживал в радиационной зоне, зачастую испытывали большее доверие к власти, фактически несущей угрозу их здоровью.

Опасность также была связана с вероятностью случайных аварий. Наличие больших количеств радиоактивных отходов, а также риски, связанные с работой множества реакторов в арктических условиях, к концу советской эпохи представляли собой большую проблему. Однако более очевидной возможность ядерной катастрофы на Кольском полуострове стала в 1990‐е годы в условиях экономического и социального кризиса. Как и в других местах в постсоветской России, ситуация на полуострове была очень сложной. Рабочим не выплачивали заработную плату, уровень жизни падал, жители теряли накопления, а субсидии для жителей Севера упразднялись. Приток мигрантов в Мурманскую область прекратился между 1989 и 2006 годами[963]. Опасная нестабильность Кольского атомного сектора проявилась в череде аварий и предаварийных ситуаций. В 1993 году во время шторма отказал охлаждающий элемент самого старого реактора Кольской АЭС, выведший из строя энергоснабжение станции. Эта авария не только привела к техническому кризису, но и подвергла рабочих негативному влиянию радиоактивных выбросов[964]. Решение «Колэнерго» прекратить снабжение электричеством флота из‐за долгов, принятое в 1995 году, привело к похожей аварии охлаждающей системы на списанных атомных подводных лодках. Ситуация разрешилась только после того, как вооруженные военные заставили компанию снова подключить электричество[965]. Протечки контейнеров с отходами в бухте Андреева продолжали загрязнять окружающую территорию очень токсичным цезием-137 и плутонием-239[966]. Трагичной стала история с одной из подводных лодок флота «Курск», утонувшей в августе 2000 года после взрыва во время тестовых испытаний. Весь экипаж судна погиб[967].

С ростом отчаяния и бедности на Кольском Севере росли угрозы, однако международные усилия по созданию более безопасного использования ядерной энергии шли в другом направлении. Норвегия и США выделяли средства для российского правительства, чтобы помочь списать большую часть атомных подводных лодок Северного флота и повысить безопасность Кольской АЭС. Комиссование судов привело к появлению новых ядерных отходов: необходимость решить проблему их безопасного использования привлекала международную поддержку. Несмотря на то что эти проекты в значительной степени позволяли сдержать риски радиоактивного загрязнения, им пришлось столкнуться с большими неудачами[968]. К примеру, в конце 1990‐х годов российский суд завел дело о шпионаже против Александра Никитина – бывшего военно-морского офицера, обвиненного в работе осведомителем для экологической группы «Беллона». Только после нескольких лет судебных разбирательств и общественного протеста Никитин был оправдан, а обвинение объявлено сфабрикованным[969]. Вершиной айсберга было то, что многие проекты, считавшиеся приоритетными среди зарубежных экологов, такие как очистка бухты Андреева и закрытие старых блоков Кольской АЭС, откладывались, а иногда и вовсе оставались без внимания российских чиновников[970].

Те, кто проживал на Севере в условиях использования атома, часто видели его как ландшафт рисков. Некоторые разделяли тревогу по поводу возможной катастрофы, хотя другие считали ее маловероятной. Большинство, казалось, волновалось о радиационной угрозе и возможности ядерной катастрофы меньше, чем о других экономических, социальных и экологических рисках[971]. Одна женщина рассказывала политологу Гиру Хённеланду, что она не боится радиации, потому что опасности – выхлопные газы, загрязненную воду – можно найти в любом месте. Более оптимистично настроенный мужчина говорил, что на Севере не было землетрясений, торнадо и цунами. При этом можно научиться жить рядом с атомным флотом и станцией[972].

Вскоре, впрочем, проблемой для Арктики стали не землетрясения или радиоактивное загрязнение, но изменение климата, непосредственно влиявшее на энергетическое будущее Кольского полуострова. Оно было связано с геологическим освоением и технологическим прогрессом в области добычи углеводородов, в частности природного газа в Баренцевом море. Сжигание ископаемого топлива на основе углерода в течение двух столетий способствовало потеплению климата в результате парникового эффекта, с одной стороны, и сделало добычу топливных ресурсов в Северном Ледовитом океане более доступной, с другой стороны. Довольно длительное время российская компания «Газпром» продвигала планы развития Штокмановского месторождения в 650 километрах к северу от Мурманска. Потенциальные проекты включали строительство нового оборудования для добычи и транспортировки природного газа около поселка Териберка, прокладку газопровода через полуостров, а также расширение Мурманского порта[973]. Однако «Газпром» отложил реализацию проекта на неопределенный срок из‐за изменения планов привлечения к реализации проекта международных партнеров[974]. В то же время другая российская энергетическая компания, «Роснефть», начала разрабатывать Мурманское месторождение, ближе к Мурманскому побережью Кольского полуострова[975]. Какой бы ни была судьба энергетического комплекса российского северо-запада, ясно одно: российские производители, как и их советские предшественники, никогда не преодолеют влияние окружающей среды, какими бы амбициозными и масштабными ни были их планы.

Глава 7

ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА В СОВЕТСКОЙ ЖИЗНИ

Инна Тартаковская прожила жизнь как советский человек. Родившись в Одессе, когда революция 1905 года до основания сотрясала империю, в 1920‐е годы она оказалась в городе, недавно переименованном в Ленинград. Там она пыталась осуществить свою мечту стать балериной, работая в то же время в банке, где она и встретила своего будущего супруга Василия Кондрикова. В старые времена его староверческое прошлое могло бы не выдержать столкновения с ее еврейским происхождением, однако теперь они жили в атеистическом государстве, поставившем своей задачей социалистические преобразования – проект, в который они оба верили. Карьерные амбиции Тартаковской, однако, рухнули, когда известный большевистский лидер Сергей Киров назначил ее мужа управлять новым промышленным предприятием в Хибинских горах. Она даже прислушалась к совету Кирова и поступила в техническую школу, чтобы помогать своему супругу разбираться в деле добычи фосфатов и их обогащения. В связи со стремительным карьерным ростом Кондрикова в качестве капитана кольской промышленности в 1930‐е годы Тартаковская проводила все больше времени на Севере, работая техническим специалистом, которых так не хватало.

Террор самым неожиданным образом ворвался и разрушил их жизнь. Не только Кондриков был арестован и вскоре расстрелян, но и сама Тартаковская оказалась в ГУЛАГе. Оторванная от своего младшего сына Дмитрия, она отбывала срок в сибирских лагерях, сначала в Томске, а затем на Колыме. Вспомнив свою любовь к танцам, она выступала в тюремном ансамбле. После воссоединения с сыном по окончании войны они жили в Магадане, где она работала в театре. В годы оттепели Тартаковская вернулась в технический институт в Ленинграде и даже совершила несколько поездок на Кольский полуостров. Она также начала записывать свои воспоминания как «ветеран» «Севера» и за несколько лет до своей смерти в 1990 году дала обширные интервью мончегорской газете[976].

Выстраивая свои размышления, Тартаковская больше думала о триумфе, чем о травме. Это совпадает с наблюдением историка Полли Джонс о том, что жертвы сталинских репрессий предпочитали рассказывать о своем прошлом как о чем-то банальном и даже праздничном, не погружаясь в анализ мрачных подробностей. Даже в годы перестройки многие советские граждане предпочитали скорее поверхностно вспоминать сталинские годы, чем вскрывать старые раны[977]. Тем более показательно, что в своих нарочитых реминисценциях Тартаковская уделяла столь важное место природе. «Работа памяти», которой она была готова заниматься по отношению к советскому прошлому, потребовала от нее вспомнить и об отношениях с кольской окружающей средой. И, похоже, она осознавала, что природный мир играл активную роль в ее биографии.

Как и многие другие так называемые «покорители Севера», Тартаковская восхищалась природой Кольского полуострова как с эстетической, так и с научной точки зрения. Вот как она описывала свой первый взгляд в 1934 году на Монче-тундру со стороны озера Имандра: «Чудесное утро северного лета, гладь озера широко уходила вдаль, сливаясь в туманной дымке с голубизной неба. Одетые в зеленый наряд берега то крутыми мысами вдавались в озеро, то расступались, образуя необъятный простор. Насколько хватало глаз, тянулись горные вершины, кругом – лес, лес. Солнце, не коснувшись горизонта, поднималось, освещая все вокруг. Панорамы, одна прекраснее другой, сменялись, словно сказочной была тишина. Солнце пригревало все больше, начинался хороший день». Высоко оценивая помощь солнца в этой полевой экспедиции, она затем описывает, как эта поездка положила начало дальнейшим поискам и планированию будущей работы по добыче никеля[978]. Десятилетия спустя, уже на пенсии, она сохраняла свою привязанность к арктическим ландшафтам. Тартаковская писала минерологу Игорю Белькову с просьбой прислать ей акварель, изображающую геологические особенности Хибин. Она объясняла эту просьбу сочетанием горько-сладкой ностальгии с пристрастием к научным изображениям. «Для меня, для сына этот край очень дорог, – писала она, добавляя: ведь с самой молодости моя жизнь связалась с Хибинами счастливо и несчастливо»[979].

Тартаковская также вспоминала северную природу во всем ее не покоряющемся присутствии. Некоторые сложности в реализации кольских индустриальных проектов «заключались в суровом характере Севера»[980]. В одном из эпизодов своих воспоминаний она называла самым тяжелым вопросом предоставление приемлемых условий жизни новым переселенцам, ведь «рабочий приехал к нам не из любви к северному сиянию, а для того, чтобы трудиться и жить в человеческих условиях». Она рассказывала, как один из рабочих не вышел на работу, потому что не смог выбраться из замерзшего и отсыревшего жилья, в котором не мог ни спать, ни отдохнуть[981]. В своих мемуарах она описывала, как подобные нарушения планов, вызванные кольской природой, вторгались в эксперименты с флотационными реагентами, использовавшимися при обогащении апатита, а также присутствовали в виде катастрофических лавин, обрушивавшихся на Кировск во второй половине 1930‐х годов[982]. Признавая частые неудачи, Тартаковская сама, кажется, понимала, что завоевание природы было в большей степени желаемой целью, нежели действительным изображением отношения советской власти к окружающей среде, – именно это утверждение и является главным тезисом, который я отстаиваю в данной книге.

В самом деле, власть в СССР существовала в форме ассамбляжа, в котором изменчивые элементы нечеловеческой природы также оказывали влияние на проект построения социалистического общества. Порой они позволяли советской власти проводить экономическую трансформацию Севера – например, никель и апатиты под землей создавали возможность для бурного развития тяжелой промышленности. В других случаях они препятствовали реализации советских амбиций – например, когда олени отказывались оставаться на определенных территориях или когда перепроектированные реки не могли произвести достаточного количества электроэнергии. В каждом из этих и во многих других случаях материальный мир активно участвовал в советском эксперименте. Признание того факта, что материальный мир вовлечен в то, что ранее рассматривалось исключительно как история людей, должно заставить исследователей увидеть ключевые эпизоды советской истории в новом свете.

Эпоха революции и Гражданской войны в России, например, была временем различных взаимодействий с окружающей средой. Советские руководители с восторгом говорили о перспективах оживления Кольского Севера – до тех пор, пока суровая реальность строительства и эксплуатации железной дороги в болотистой тайге не охладила их пыл. Материальные особенности ландшафта порождали различные способы описания природы и различный опыт экономического освоения отдаленных территорий, что, в свою очередь, повлияло на подходы к развитию, которые были приняты во времена новой экономической политики и сталинского Великого перелома. Что касается последней эпохи, то непокорная природа внесла свой вклад в хаос и непредвиденные последствия, во многом определившие переход государства к проведению форсированной индустриализации. Сходы снежных лавин, горные склоны и сильные ветры с особой силой нарушали работу в Хибинах, но также вызывали хаос и на других промышленных объектах сталинского времени. «Вредная материя» даже сыграла свою роль в неистовстве террора. Запасы никеля в недостаточно исследованной горе Монче-тундры подлили масла в огонь в деле против Кондрикова, а распространение гибельных эпизоотий, поразивших коллективизированных оленей, стало невольным доказательством при обвинении саамов в националистическом заговоре. Дело здесь не в том, что террор в целом требовал такого вовлечения, а в том, что элементы природного мира помогали его осуществлять.

В послесталинское время роль физической окружающей среды в экономической жизни страны приняла еще более изменчивый характер. Медь, фосфаты, оленина и падающая вода на Кольском Севере способствовали успешному экстенсивному росту в первые послевоенные десятилетия. Они давали государству ценности, которые можно было перенаправить на решение различных политических задач, включая развитие сферы потребления в период оттепели. В определенном смысле они помогли провести реформы, способствовавшие гуманизации СССР, предоставив более прочную экономическую базу для экспериментов. Однако материалы, изъятые из Кольского ландшафта, в 1970‐е и 1980‐е годы начали оказывать сопротивление. В условиях перехода к глобальной экономике чрезмерно интенсивная эксплуатация все больших объемов природных ресурсов перестала приносить прежнюю прибыль. В то же время все чаще давало о себе знать накопленное загрязнение. Диоксиды серы, нефелиновые и радиоактивные отходы разрушали окружающую среду Кольского полуострова до такой степени, что экономическая целесообразность промышленного производства была поставлена под вопрос. С течением времени они способствовали дестабилизации советской системы в целом, внеся по крайней мере косвенный вклад в крушение коммунизма.

Эта устойчивость советской власти в условиях ограничений, наложенных активностью материального мира, конечно, является лишь одной из множества особенностей истории Кольского полуострова в ХX веке, хотя и наиболее часто игнорируемой. Не менее важной была способность советской системы в корне менять отношения человека и природы на Севере. Плановики и заключенные, руководители предприятий и переселенцы, ученые и саамы как коренные жители совершили впечатляющий подвиг в деле трансформации этого малонаселенного края в индустриальный ландшафт. Как СССР удалось трансформировать эти отношения и почему в эту трансформацию вкладывалось так много усилий?

Мой главный ответ на эти вопросы состоит в том, что Советский Союз следует рассматривать как участника глобального проекта экономической модернизации. Советские руководители пытались запустить самобытную индустриальную экономику, которая бы заслуживала названия социализма и, в конечном счете, коммунизма. Однако методы, которые они применяли, и их представления о природной среде были во многих важных отношениях сходны с методами и идеями модернизирующихся государств при капиталистических режимах. Как пишет политолог Сюзан Бак-Морсс, «принимая капиталистическую модель экономической модернизации через развитие тяжелой промышленности, советский социалистический проект не имел других вариантов, кроме как попытаться произвести утопию из самого производственного процесса. Делая свой выбор, Советский Союз упустил возможность переосмыслить саму идею экономического „развития“ и экологические предпосылки, на которых оно могло быть реализовано»[983].

Так, с одной стороны, Советский Союз находился с точки зрения отношений с окружающей средой в одном ряду с политическими режимами управления Россией как до, так и после советской эпохи. В каждый из этих периодов власть ставила во главу угла своей политики обращение с северной природой как с объектом промышленной эксплуатации. Этот утилитарный взгляд на природу как на источник экономической ценности появился сначала в схемах развития в позднеимперской России, стал существенным элементом советского проекта построения социализма, а позднее определил широкомасштабные рыночные реформы 1990‐х годов. Хронологически обусловленные связи, объединявшие СССР с имперской и постсоветской эпохами, особенно хорошо просматривались в том, что касалось как использования принудительного труда при индустриализации в условиях суровой среды в первой половине XX века, так и неизменной веры в то, что технические усовершенствования могут преодолеть любые противоречия между окружающей средой и экономикой во второй его половине.

C другой стороны, Советский Союз пребывал в одной связке со странами, которые все глубже погружались в период антропоцена. Антропогенные экологические изменения, изменения практик повседневной жизни людей, а также новый взгляд на природу в Советском Союзе следовали мировым закономерностям, включая быстрый рост тяжелой промышленности и загрязнения, которые она производит, перемещение людей из деревень в густонаселенные города, а также все более распространявшийся взгляд на ресурсы Земли как на товары потребления. Внося свой вклад во взаимосвязанные процессы стремительного роста населения, экономической деятельности и потребления энергии на всей планете, СССР способствовал созданию беспрецедентной нагрузки не только на конкретные экосистемы, но и глобально на всю геосферу. Общность этой траектории не означала, что советские руководители случайно или по стечению обстоятельств угодили в ловушку чрезмерного развития. Нет, они делали сознательный политический выбор в пользу модернизации своей экономики: выбор, который они разделяли с власть имущими – государственными деятелями и представителями бизнеса везде в мире; выбор, который постоянно вел к росту экономики; выбор в пользу того, чтобы день за днем ухудшать природную среду.

Но что заставило советское государство осваивать именно этот участок Арктики? Почему оно не оставило Кольский полуостров в качестве отдаленной и изолированной территории? Отчасти мотивация исходила от общего порыва преодолеть отсталость, где бы она ни находилась, а также из желания воспользоваться конкретными промышленными возможностями, предоставляемыми самой кольской природой. Прокладка железных дорог, добыча апатита, разведение оленей в промышленных масштабах, выплавка никеля и возведение плотин для гидроэлектростанций казались способом помочь полярному региону продвинуться во времени на основе его собственных, ранее существовавших ресурсов. Идеологические соображения также повышали привлекательность крупных проектов в отдаленных местах. Новые фабричные города в тундре демонстрировали возможности альтернативной политической системы, которую представлял Советский Союз.

Геополитические и военные цели, несомненно, заставляли правительство обращать особо пристальное внимание на эту часть Арктики. Власти решили построить железную дорогу к Мурманскому побережью и разместить там Северный флот советских военно-морских сил, поскольку эта территория имела особенно важное стратегическое значение благодаря незамерзающим портам. Имея границу со страной НАТО во время холодной войны, Мурманская область стала очевидным центром разрастающегося советского военного присутствия. В этих геополитических условиях почти любое сильное правительство стало бы добиваться строительства на этом участке земли. Модернизация Кольского Севера, таким образом, была сопряжена с его милитаризацией.

Во многих отношениях наиболее характерной силой, двигавшей развитие Кольского полуострова, была дуалистическая концепция природы, которая созрела в двадцатом веке. Эта интерпретация, зародившись в эпоху технократического империализма и военных завоеваний царского времени, рассматривала процесс индустриализации одновременно как господство и гармонию и стала определяющей чертой советского социализма в сталинскую эпоху. Руководители экономики, ученые и работники предприятий в этот период превозносили желание подчинить себе окружающую среду, одновременно находя согласие с ней. Вдохновившись предложением Александра Ферсмана о комплексном использовании природных ресурсов, кольские промышленники считали, что смогут минимизировать, если не полностью исключить, загрязнение путем максимальной эксплуатации природного мира. Несмотря на то что подобные идеи не были абсолютно антагонистическими по отношению к природе (вопреки более ранним оценкам многих исследователей), они все же породили различные схемы разрушительного природопользования. При Сталине бездумное и поспешное обращение с миром природы часто подвергало человека воздействию опасных обстоятельств. В позднесоветский период экспоненциальный рост эксплуатации ресурсов стал причиной чрезвычайного загрязнения, которое поставило под угрозу арктические экосистемы в целом.

Экологические отклонения советской системы, впрочем, происходили также и по другим причинам. Руководство страны стремилось перенести некоторые практики тотальной войны на мирное время. В то время как использование труда подневольных рабочих, столкнувшихся с экстремальными угрозами во время строительства Мурманской железной дороги, объяснялось тем, что шла Первая мировая война, в сталинский период не было сколько-то вынужденной причиной жестоко обращаться с бывшими кулаками и заключенными ГУЛАГа, чтобы индустриализировать Север. Централизованная плановая экономика, просуществовавшая до конца советской эпохи, также функционировала по-другому. В значительной степени она не смогла адаптироваться к изменениям глобальной экономики в 1970‐е и 1980‐е годы – в частности, к тому, что сфера услуг и финансы стали играть более важную роль в обеспечении роста экономики, чем промышленное производство. Ускоренное промышленное развитие и одновременная экономическая стагнация приводили к еще большему уровню загрязнения окружающей среды, чем во многих капиталистических странах. Наконец, советская система возлагала слишком большие надежды на то, что общественное и государственное регулирование позволит разрешить любое напряжение в отношениях между экономической активностью и окружающей средой. Хотя подобное убеждение свойственно и некоторым представлениям о капитализме, там оно часто подчиняется другой фантазии, а именно вере в то, что рынок сам по себе оптимально распределит экологическое благо и вред.

Тем не менее в конечном счете уникальность советского отношения к окружающей среде была не столь уж значительной. Последняя история в этой книге, рассказывающая об отце и сыне, позволит проиллюстрировать ее ограниченные масштабы. В конце 1960‐х годов Николай Воронцов, бывший в свое время управляющим промышленности в Хибинах и в Монче-тудре, как и муж Тартаковской, разделял энтузиазм по отношению к чисто советскому сочетанию освоения и заботы о природе. Опираясь на свои оптимистические настроения 1930‐х годов, он рассказывал корреспонденту: «Мончегорск прекрасен… особенно его металлургический комбинат, широкий проспект, новые улицы, парк и зелень. Много зелени… Очень рад, что традиция наших первых строителей – сохранять зеленые богатства Мончегорска – живет»[984]. По его мнению, великолепие никелеплавильного завода усиливало эстетику, создаваемую листвой, а не умаляло ее. И он считал именно так, несмотря на то что выбросы от этого самого металлургического завода уже уничтожили «зеленые ресурсы» на землях вокруг него.

Сын Воронцова – тоже Николай – пошел по совершенно иному пути, но тоже по вполне советскому. Сделав карьеру в науке, в 1980‐е годы он стал известным защитником окружающей среды. Он даже занимал пост министра экологии Советского Союза, когда страна распадалась на части. Вскоре после распада СССР он выразил осторожный оптимизм: «Можно надеяться, что бывшие республики Советского Союза, как и мир в целом, будут развивать принципы, которые позволят улучшить биоразнообразие нашей общей планеты»[985]. Это пожелание, несомненно, резонировало с глобальным экологическим активизмом больше, чем представления его отца, но сейчас это утверждение звучит, к сожалению, как преждевременное. Больше четверти века прошло с тех пор, как Советский Союз исчез с карты мира. Сегодня, пожалуй, больше всего поражает в желании старшего Воронцова сочетать промышленность и охрану природы без противоречий то, насколько широко распространены подобные настроения в современной политике по отношению к окружающей среде.

Таким образом, уроки для XXI столетия, которые я извлекаю из советского опыта отношений с окружающей средой, в меньшей степени связаны с отрицательными примерами того, что делалось неправильно, а в большей – с общим предостережением, касающимся трудностей поиска устойчивых способов землепользования в контексте непрерывного экономического роста. История советского Севера демонстрирует, что рыночный капитализм не был ни единственной причиной, ни решением экологических проблем. То, что выходило за рамки различий между капиталистическими и коммунистическими политико-экономическими системами, имело схожие экологические траектории – это было неустанное стремление модернизировать общество и природный мир. Поскольку массовое вымирание видов и глобальное изменение климата предвещают дальнейшее радикальное переустройство планеты, людям во всем мире, возможно, придется переосмыслить экономическую экспансию как неоспоримый критерий при разработке дальнейшей политики. И даже если они это сделают, ничто не помешает миру природы отреагировать на действия человека новыми, мощными и непредсказуемыми способами.

СПИСОК АРХИВНЫХ КОЛЛЕКЦИЙ

АРХИВ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК, Г. МОСКВА (АРАН)

фонд 544 (Личный фонд академика А. Е. Ферсмана).

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ МУРМАНСКОЙ ОБЛАСТИ, Г. МУРМАНСК (ГАМО)

фонд И-72 (Управление по строительству Мурманской железной дороги, 1915–1918);

фонд П-152 (Производственное объединение «Апатит» имени С. М. Кирова, 1932–1991 гг.);

фонд П-359 (Печенгский районный комитет КП РСФСР, 1946–1991);

фонд П-881 (Комбинат «Печенганикель», 1946–1991);

фонд Р-163 (Отдел здравоохранения при исполнительном комитете Мурманского окружного совета, 1927–1937);

фонд Р-169 (Мурманский комитет Севера, 1924–1934);

фонд Р-397 (Уполномоченный Народного комиссариата путей сообщения СССР по Мурманской железной дороге, 1923–1927);

фонд Р-459 (Комбинат «Печенганикель», 1944–1978);

фонд Р-483 (Железнодорожный комитет по заготовке топлива и лесных материалов по Мурманской железной дороге, 1918–1921);

фонд Р-488 (Центральный продовольственный комитет Мурманской железной дороги, 1917–1918);

фонд Р-621 (Управление Мурманской железной дороги, 1917–1927);

фонд Р-773 (Личный фонд В. И. Кондрикова, 1929–1936);

фонд Р-810 (Мурманский филиал Географо-экономического научно-исследовательского института Ленинградского государственного университета, 1919–1953);

фонд Р-889 (Колхоз «Красное Пулозеро», 1930, 1940–1960);

фонд Р-955 (Мурманская оленеводческая опытная станция, 1930–1960‐е годы);

фонд Р-959 (Нижнетуломская гидроэлектростанция, 1936–1964):

фонд Р-990 (Кольское производственное объединение энергетики и электрификации, 1936–1987);

фонд Р-1032 (Ждановский горно-обогатительный комбинат, 1960–1969).

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ, Г. МОСКВА (ГАРФ)

фонд А-358 (Главное управление охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР и его предшественники, 1933–1990);

фонд А-482 (Министерство здравоохранения РСФСР);

фонд 8009 (Министерство здравоохранения СССР).

КИРОВСКИЙ ФИЛИАЛ ГОСУДАРСТВЕННОГО АРХИВА МУРМАНСКОЙ ОБЛАСТИ, Г. КИРОВСК (КФ ГАМО)

фонд 54 (Комбинат «Североникель», 1936–1987);

фонд 87 (Отдел здравоохранения исполнительного комитета Мончегорского Совета народных депутатов Мурманской области, 1936–1988).

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ, Г. МОСКВА (РГАСПИ)

фонд 17 (Центральный комитет КПСС, 1903–1991);

фонд 67 (Северный областной комитет РКП(б), 1918–1919).

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ ЭКОНОМИКИ, Г. МОСКВА (РГАЭ)

фонд 386 (Министерство цветной металлургии СССР, 1965–1989);

фонд 3106 (Главное управление химической промышленности (Главхимпром) ВСНХ СССР, 1921–1922, 1926–1930);

фонд 4372 (Государственный плановый комитет Совета министров СССР, 1931, 1952, 1960, 1976–1991);

фонд 7793 (Главное управление по никелю и олову, Народный комиссариат тяжелой промышленности СССР, 1934–1939);

фонд 9037 (Главное управление никелевой и кобальтовой промышленности Министерства цветной металлургии СССР, 1939–1957).

BENTLEY HISTORICAL LIBRARY, ANN ARBOR, MI, USA

Polar Bear Collection. Harry Duink Papers;

Russia Route Zone A: Murman Railway and Kola Peninsula. Copy No. 706. Washington, DC: Government Printing Office, 1918.

NATIONAL ARCHIVES AND RECORDS ADMINISTRATION (NARA), COLLEGE PARK, MD, USA

Record Group 120 (Historical Files of the American Expeditionary Force, North Russia);

Record Group 182 (War Trade Board, Preliminary Inventory 100, Entry 253 – Correspondence with United States Regarding Shipment of Goods to Murmansk and Vladivostok).

WIDENER LIBRARY, HARVARD UNIVERSITY, CAMBRIDGE, MA, USA

Harvard Project on the Soviet Social System (http://hcl.harvard.edu/collections/hpsss/index.html);

Schedule B. Vol. 3. Case 49 [i. e. 31] (interviewer A. P.).

1

Engel’gardt A. P. A Russian Province in the North / Trans. by Henry Cooke. Westminster: Archibald Constable and Company, 1899. P. 1. Оригинал на рус. яз.: Энгельгардт А. П. Русский север: путевые записки. СПб: Издание А. С. Суворина, 1897.

2

Энгельгардт А. П. Русский север. С. 57.

3

Поморы, скорее всего, начали практиковать сезонное рыболовство на Баренцевом море лишь в начале – середине XVI века. Во всяком случае, годом основания поселения Кола, добравшись до которого, поморы разъезжались на промыслы на побережье, современные исследователи считают 1565-й. (По европейским стандартам XVI век не считается Средневековьем, однако в истории России принята иная хронология, и исследователи часто проводят границу периода Средних веков в начале Смутного времени (нач. XVII в.), а в некоторых случаях доводят этот период даже до петровских преобразований (нач. XVIII в.). – Прим. ред.)

4

К первой группе исследований можно отнести: Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. 2nd ed. New York: Praeger Publishers, 1966 и Inkeles A., Bauer R. The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1959. Важные работы ревизионистов: Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1934. Cambridge: Cambridge University Press, 1979; Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. London: Methuen, 1985. Обстоятельные постревизионистские работы: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995; Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. Пер. на рус.: Хелльбек Й. Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

5

Роль коммунистической идеологии подчеркивается в следующих трудах: Halfin I. From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2000; Priestland D. Stalinism and the Politics of Mobilization: Ideas, Power, and Terror in Inter-war Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007; Brandenberger D. Propaganda State in Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination, and Terror under Stalin, 1927–1941. New Haven: Yale University Press, 2011. Пер. на рус.: Бранденбергер Д. Кризис сталинского агитпропа: Пропаганда, политпросвещение и террор в СССР, 1927–1941. М.: РОССПЭН, 2017; Plamper J. The Stalin Cult: A Study in the Alchemy of Power. New Haven: Yale University Press, 2012. Пер. на рус.: Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. М.: Новое литературное обозрение, 2010. Исследование международного контекста советской истории см. в: Clark K. Moscow, the Fourth Rome: Stalinism, Cosmopolitanism, and the Evolution of Soviet Culture, 1931–1941. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. Пер. на рус.: Кларк К. Москва, четвертый Рим. Сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941). М.: Новое литературное обозрение, 2018; Hoffmann D. L. Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet Socialism, 1914–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2011. Пер. на рус.: Хоффманн Д. Л. Взращивание масс. Модерное государство и советский социализм 1914–1939. М.: Новое литературное обозрение, 2018; David-Fox M. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union, 1921–1941. Oxford: Oxford University Press, 2012. Пер. на рус.: Дэвид-Фокс М. Демонстрируя «Великий эксперимент»: культурная дипломатия и гости с Запада в СССР, 1921–1941. М.: Новое литературное обозрение, 2015. Роль «пространственного поворота» в советской истории отражена в следующих работах: Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005; Baron N. Soviet Karelia: Politics, Planning and Terror in Stalin’s Russia, 1920–1939. London: Routledge, 2007. Пер. на рус.: Барон Н. Власть и пространство. Автономная Карелия в Советском государстве, 1920–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Baron N. New Spatial Histories of 20th-Century Russia and the Soviet Union: Exploring the Terrain // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2008. Vol. 9. № 2. P. 433–447; Space, Place, and Power in Modern Russia: Essays in the New Spatial History / Ed. by M. Bassin, Ch. Ely, M. K. Stockdale. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010; DeHaan H. D. Stalinist City Planning: Professionals, Performance, and Power. Toronto: University of Toronto Press, 2013. Также см. работу по истории Кольского полуострова в рамках «пространственного поворота»: Fedorov P. V. The European Far North of Russia and Its Territorial Constructions in the Sixteenth – Twenty-First Centuries // Acta Borealia: A Nordic Journal of Circumpolar Studies. 2011. Vol. 28. № 2. P. 167–182.

6

Ingold T. The Perception of the Environment: Essays in Livelihood, Dwelling, and Skill. London: Routledge, 2000; Mitchell T. Rule of Experts: Egypt, Techno-Politics, Modernity. Berkeley: University of California Press, 2002; Asdal K. The Problematic Nature of Nature: The Post-Constructivist Challenge to Environmental History // History and Theory. 2003. Vol. 42. № 4. P. 60–74; Gille Z. From the Cult of Waste to the Trash Heap of History: The Politics of Waste in Socialist and Postsocialist Hungary (Bloomington: Indiana University Press, 2007); Sörlin S., Warde P. The Problem of the Problem of Environmental History: A Re-reading of the Field // Environmental History. 2007. Vol. 12. № 1. P. 107–130; Schneider D. Hybrid Nature: Sewage Treatment and the Contradictions of the Industrial Ecosystem. Cambridge, MA: The MIT Press, 2011; а также: Global Political Ecology / Ed. by R. Peet, P. Robbins, M. J. Watts. London: Routledge, 2011.

7

Robbins P. Lawn People: How Grasses, Weeds, and Chemicals Make Us Who We Are. Philadelphia: Temple University Press, 2007, а также: Bennett J. Vibrant Matter: A Political Ecology of Things. Durham: Duke University Press, 2010.

8

Gille Z. From Nature as Proxy to Nature as Actor // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 1. P. 1–9. Две недавние статьи по истории России и Советского Союза также включают в свои нарративы материальных акторов, см.: Mincyte D. Everyday Environmentalism: The Practice, Politics, and Nature of Subsidiary Farming in Stalin’s Lithuania // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 1. P. 31–49; Fein J. Talking Rocks in the Irkutsk Museum: Networks of Science in Late Imperial Siberia // The Russian Review. 2013. Vol. 72. № 3. P. 409–426.

9

Среди прочих работ Латура см.: Latour B. Reassembling the Social: An Introduction to Actor-Network-Theory. Oxford: Oxford University Press, 2005. Пер. на рус.: Латур Б. Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014.

10

В этой книге используются термины «non-humans» и «non-living» из теории Латура, которые в соответствии с устоявшейся уже традицией переводятся нами на русский соответственно как «нечеловеки» и «неживые акторы». См., например: Мамадназарбекова К. Бруно Латур: от социологии науки к антропологии живого // Театр. 2020. № 43: https://oteatre.info/bruno-latur-ot-sotsiologii-nauki-k-antropologii-zhivogo – Прим. ред.

11

Язык, который я использую в данной работе, отражает эту разницу. Описывая элементы природы как «вторгающиеся в» или «вдохновляющие» экономические программы, я имею в виду участие, которое подразумевает действие, но не агентное намерение.

12

Кондриков В. И. Три года в Хибинах // Хибинские апатиты и нефелины / Ред. А. Е. Ферсман. Л.: Госхимтехиздат, 1932. Т. 4. С. 7.

13

Ферсман А. Е. Комплексное использование ископаемого сырья. Л.: Изд. АН СССР, 1932. См. также: Rigina О. Environmental Impact Assessment of the Mining and Concentration Activities in the Kola Peninsula, Russia by Multidate Remote Sensing // Environmental Monitoring and Assessment. 2002. Vol. 75. № 1. P. 11–31; Bruno A. How a Rock Remade the Soviet North: Nepheline in the Khibiny Mountains // Eurasian Environments: Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History / Ed. by N. Breyfogle. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018. P. 147–164 (на рус.: Бруно Э. Роль нефелина в экологической истории Хибинских гор // Уральский исторический вестник. 2022. № 2. С. 97–105).

14

Пронченко Г. В борьбе за овладение недрами Хибинских гор // Большевики победили тундру / Ред. Г. Гебер, М. Майзель, В. Седлис. Л.: Изд. писателей в Ленинграде, 1932. С. 50.

15

См.: Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014. Другие работы, подчеркивающие враждебное отношение к природе: Understanding Russian Nature: Representations, Values and Concepts / Ed. by A. Rosenholm, S. Autio-Sarasmo // Aleksanteri Papers. 2005. № 4; McCannon J. To Storm the Arctic: Soviet Polar Expeditions and Public Visions of Nature in the USSR, 1932–1939 // Ecumene. 1995. Vol. 2. № 1. P. 15–31; Richter B. S. Nature Mastered by Man: Ideology and Water in the Soviet Union // Environment and History. 1997. Vol. 3. № 1. P. 69–96; Bolotova A. Colonization of Nature in the Soviet Union: State Ideology, Public Discourse, and the Experience of Geologists // Historical Social Research. 2004. Vol. 29. № 3. P. 104–123.

16

Аверинцев С. Несколько слов о постановке научно-промысловых исследований у берегов Мурмана // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера (ИАОИРС). 1909. Т. 1. №. 2. С. 37.

17

Чиркин Г. Ф. Пути развития Мурманска. Петроград: Правление Мурманской железной дороги, 1922. С. 8.

18

Бубновский M. По новому пути (Из дневника народного учителя) // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера (ИАОИРС). 1917. Т. 9. № 1. С. 7; Хабаров В. А. Магистраль. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1986. С. 22–23; Киселев А. А. Кольской атомной – 30: Страницы истории. Мурманск: Рекламная полиграфия, 2003. С. 10.

19

Вильям Хасбанд и Марк Бассин также отмечают антагонизм в изображении природы в сталинской культуре, см.: Husband W. «Correcting Nature’s Mistakes»: Transforming the Environment and Soviet Children’s Literature, 1928–1941 // Environmental History. 2006. Vol. 11. № 2. P. 300–318; Bassin M. The Greening of Utopia: Nature, Social Vision, and Landscape Art in Stalinist Russia // Architectures of Russian Identity: 1500 to Present / Ed. by J. Cracraft and D. Rowland. Ithaca: Cornell University Press, 2003. P. 150–171.

20

На стройке никелевого комбината // Полярная правда. 1938. 16 июля. С. 3. Эта цитата также вывешена на стене Мурманского краеведческого музея.

21

Позняков В. Я. Североникель (Страницы истории комбината «Североникель»). М.: ГУП Изд. дом «Руда и металлы», 1999. С. 23; Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане: История тюрем, лагерей, колонии // Советский Мурман. 1992. 22 октября. С. 3.

22

Терзиев Ф. Забота о природе – это забота о нашем здоровье: письмо первое // Полярная правда. 1973. 20 июня. С. 2.

23

Darst R. G. Smokestack Diplomacy: Cooperation and Conflict in East-West Environmental Politics. Cambridge, MA: The MIT Press, 2001. P. 91–197; Берлин В. Кольская АЭС и окружающая среда // Кандалакшский коммунист. 1976. 20 августа. С. 3; Федотов В., Александров Б. Безвредное соседство // Полярная правда. 1973. 5 июля. С. 4.

24

Комплексность использования минерально-сырьевых ресурсов: основа повышения экологической безопасности региона / Под ред. А. И. Николаева. Апатиты: КНЦ РАН, 2005.

25

Антропоцен – это новая геологическая эпоха, следующая за голоценом, в которую человек стал геологической силой, главным двигателем изменений окружающей среды: быстрого увеличения уровня парниковых газов в атмосфере, оказывающего решающее воздействие на климат, снижения биоразнообразия, загрязнения и пр. Необходимость выделения новой эпохи была сформулирована американским биологом Юджином Ф. Стормером, название получило широкое распространение в начале 2000‐х годов благодаря нидерландскому ученому и лауреату Нобелевской премии по химии Паулю Крутцену. – Прим. ред.

26

Brown K. Plutopia: Nuclear Families, Atomic Cities, and the Great Soviet and American Plutonium Disasters. Oxford: Oxford University Press, 2013; Josephson P. R. Industrialized Nature: Brute Force Technology and the Transformation of the Natural World. Washington, DC: Island Press, 2002; Scott J. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998. Пер. на рус.: Скотт Дж. Благими намерениями государства. М.: Университетская книга, 2005.

27

Л. А. Потемкин приводит много примеров такого описания, см.: Потемкин Л. А. У северной границы: Печенга советская. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1965; Он же. Охрана недр и окружающей природы. М.: Недра, 1977.

28

Josephson P. et al. An Environmental History of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 2; Brain S. The Environmental History of the Soviet Union // A Companion to Global Environmental History/ Ed. by J. R. McNeill, E. S. Maudlin. Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2012. P. 225.

29

Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Ed. by D. Hoffmann, Y. Kotsonis. New York: St. Martin’s Press, 2000.

30

Stuhl A. Empires on Ice: Science, Nature, and the Making of the Arctic. PhD diss., University of Wisconsin-Madison, 2013. P. 4. См. также: Stuhl A. The Politics of the «New North»: Putting History and Geography at Stake in Arctic Futures // The Polar Journal. 2013. Vol. 3. № 1. P. 94–119.

31

Emmerson Ch. The Future History of the Arctic. New York: Public Affairs 2010. Экологические историки Арктики обычно более осторожны в оценках, см.: McCannon J. Red Arctic: Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union 1932–1939. Oxford: Oxford University Press, 1998; Narrating the Arctic: A Cultural History of Nordic Scientific Practices / Ed. by M. Bravo and S. Sörlin. Canton, MA: Scientific History Publications, 2002; Cultivating Arctic Landscapes: Knowing and Managing Animals in the Circumpolar North / Ed. by D. G. Anderson and M. Nuttall. New York: Berghahn Books, 2004; Piper L., Sandlos J. A Broken Frontier: Ecological Imperialism in the Canadian North // Environmental History. 2007. Vol. 12. № 4. P. 759–795; Bocking S. Science and Spaces in the Northern Environment // Environmental History. 2007. Vol. 12. № 4. P. 867–894; Piper L. The Industrial Transformation of Subarctic Canada. Vancouver: University of British Columbia Press, 2009; McCannon J. A History of the Arctic: Nature, Exploration, and Exploitation. London: Reaktion Books, 2012; Northscapes: History, Technology, and the Making of Northern Environments / Ed. by D. Jørgensen, S. Sörlin. Vancouver: University of British Columbia Press, 2013.

32

Печать Заполярья // Полярная правда. 1938. 5 мая. С. 3.

33

Steffen W., Crutzen P. J., McNeill J. R. The Anthropocene: Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? // Ambio. 2007. Vol. 36. № 8. P. 614–621; Chakrabarty D. The Climate of History: Four Theses // Critical Inquiry. 2009. Vol. 35. № 2. P. 197–222. Пер. на рус.: Чакрабарти Д. Климат истории: четыре тезиса // Чакрабарти Д. Об антропоцене. М.: V-A-C press, Artguide Editions, 2020. С. 9–75.

34

Экоцид – термин, введенный в употребление в ходе войны США с Вьетнамом, описывает массовое уничтожение растительного или животного мира, отравление атмосферы или водных ресурсов, а также совершение иных действий, способных вызвать экологическую катастрофу. – Прим. ред.

35

Komarov B. [Ze’ ev Vol’fson]. The Destruction of Nature in the Soviet Union. White Plains: M. E. Sharpe, 1980; Комаров Б. Уничтожение природы. Обострение экологического кризиса в СССР. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1978; DeBardeleben J. The Environment and Marxism-Leninism: The Soviet and East German Experience. Boulder: Westview Press, 1985; Feshbach M., Friendly A. Ecocide in the USSR: Health and Nature Under Siege. New York: Basic Books, 1992; Peterson D. J. Troubled Lands: The Legacy of Soviet Environmental Destruction. Boulder: Westview Press, 1993; Feshbach M. Ecological Disaster: Cleaning Up the Hidden Legacy of the Soviet Regime. New York: The Twentieth Century Fund Press, 1995.

36

Goldman M. I. The Spoils of Progress: Environmental Pollution in the Soviet Union. Cambridge, MA: The MIT Press, 1972; Ziegler Ch. E. Environmental Policy in the USSR. Amherst: University of Massachusetts Press, 1987; Pryde Ph. R. Environmental Management in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1991; Åhlander A-M.S. Environmental Problems in the Shortage Economy: The Legacy of Soviet Environmental Policy. Brookfield: Edward Elgar Publishing Company, 1994; Mirovitskaya N., Soroos M. S. Socialism and the Tragedy of the Commons: Reflections on Environmental Practice in the Soviet Union // The Journal of Environmental Development. 1995. Vol. 4. № 1. P. 77–110; Oldfield J. D. Russian Nature: Exploring the Environmental Consequences of Societal Change. Burlington: Ashgate, 2005.

37

Josephson P. R. Industrialized Nature; Idem. Would Trotsky Wear a Bluetooth: Technological Utopianism Under Socialism. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2010. P. 193–231. Исследование послевоенных советских городов, проведенное Дональдом Фильцером, показывает серьезность проблемы загрязнения рек в 1940‐е годы, см.: Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia: Health, Hygiene, and Living Standards, 1943–1953. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 105–126. Пер. на рус.: Фильцер Д. Опасности городской жизни в СССР в период позднего сталинизма. Здоровье, гигиена и условия жизни. 1943–1953. М.: РОССПЭН, 2018.

38

Приоритет развития промышленности, постулируемый марксизмом. – Прим. ред.

39

Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. P. 6, 11. См. также: Idem. Technology and the Conquest of the Soviet Arctic // The Russian Review. 2011. Vol. 70. № 3. P. 419–439.

40

Weiner D. Models of Nature: Ecology, Conservation, and Cultural Revolution in Soviet Russia. Bloomington: Indiana University Press, 1988. Пер. на рус.: Вайнер Д. Модели природы: экология, охрана природы и культурная революция в советской России. М.: ИНИОН АН СССР, 1990; Weiner D. A Little Corner of Freedom: Russian Nature Protection from Stalin to Gorbachev. Berkeley: University of California Press, 1999. О советской и постсоветской охране природы и экологическом активизме см.: Pryde Ph. Conservation in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1972; Yanitsky O. Russian Environmentalism: Leading Figures, Facts, Opinions. Moscow: Mezhdunarodnye Otnosheniia Publishing House, 1993. Яницкий О. Н. Русское движение в защиту окружающей среды: лидеры, факты, высказывания. М.: Международные отношения, 1993; Shtilmark F. History of the Russian Zapovedniks, 1895–1995 / Trans. by G. H. Harper. Edinburgh: Russian Nature Press, 2003. На рус. яз. см.: Штильмарк Ф. Заповедное дело России. Теория, практика, история. М.: Изд. КМК, 2014; Henry L. A. Red to Green: Environmental Activism in Post-Soviet Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2010.

41

Brain S. Song of the Forest: Russian Forestry and Stalinist Environmentalism, 1905–1953. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011; Bonhomme B. Forests, Peasants, and Revolutionaries: Forest Conservation and Organization in Soviet Russia, 1917–1929. Boulder: East European Monographs, 2005.

42

Этот краткий историографический обзор не охватывает все работы и не включает исследования, посвященные досоветской эпохе. См. также работы в специальном выпуске The Soviet and Post-Soviet Review. 2013. Vol. 40. № 2 (Ed. by L. Coumel, M. Elie); The Slavonic and East European Review. 2015. Vol. 93. № 1 (Ed. by J. Oldfield, J. Lajus, D. J. B. Shaw). Также см. мой обзор историографии экологической истории России в: Bruno A. Russian Environmental History: Directions and Potentials // Kritika. 2007. Vol. 8. № 3. P. 635–650. Более свежие обзоры включают в себя работы: Bonhomme B. Writing the Environmental History of the World’s Largest State: Four Decades of Scholarship on Russia and the USSR // Global Environment. 2013. № 12. P. 12–37; Dills R. Forest and Grassland: Recent Trends in Russian Environmental History // Global Environment. 2013. № 12. P. 38–61. Также см.: Человек и природа: экологическая история / Ред. Д. Александров, Ф.‐Й. Брюггемайер, Ю. Лайус. СПб.: Алетейя, 2008. Более современный обзор см.: Lajus J. Russian Environmental History: A Historiographical Review // The Great Convergence: Environmental Histories of BRICS / Ed. by S. R. Rajan, L. Sedrez. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 245–273.

43

Lajus J. Controversial Perceptions of Arctic Warming in the 1930s in the Context of Soviet-Western Contacts in Environmental Science (paper presented at the National Convention of the Association for Slavic, East European, and Eurasian Studies in Washington, DC, November 2011); Shaw D. J.B., Oldfield J. D. Totalitarianism and Geography: L. S. Berg and the Defence of an Academic Discipline in the Age of Stalin // Political Geography. 2008. Vol. 27. № 1. P. 96–112; Chu P.‐Y. Mapping Permafrost Country: Creating an Environmental Object in the Soviet Union, 1920s–1940s // Environmental History. 2015. Vol. 20. № 3. P. 396–421.

44

Cameron S. I. The Hungry Steppe: Soviet Kazakhstan and the Kazakh Famine, 1921–1934. PhD diss., Yale University, 2010. Cameron S. I. The Hungry Steppe. Famine, Violence, and the Making of Soviet Kazakhstan. Ithaca: Cornell University Press, 2018. Пер. на рус.: Камерон С. Голодная степь. Голод, насилие и создание Советского Казахстана. М.: Новое литературное обозрение, 2020; Bruno A. Tumbling Snow: Vulnerability to Avalanches in the Soviet North // Environmental History. 2013. Vol. 18. № 4. P. 683–709; Elie M. Coping with the «Black Dragon»: Mudflow Hazards and the Controversy over the Medeo Dam in Kazakhstan, 1958–66 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. № 2. P. 313–342; Brown K. Plutopia.

45

Dawson J. Eco-nationalism: Anti-Nuclear Activism and National Identity in Russia, Lithuania, and Ukraine. Durham: Duke University Press, 1996; Schwartz K. Z. S. Nature and National Identity after Communism: Globalizing the Ethnoscape. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2006; Metzo K. The Formation of Tunka National Park: Revitalization and Autonomy in Late Socialism // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 1. P. 50–69.

46

Other Animals: Beyond the Human in Russian Culture and History / Ed. by J. Costlow, A. Nelson. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010; Ice and Snow in the Cold War: Histories of Extreme Climatic Environments / Ed. by J. Herzberg, Ch. Kehrt, F. Torma. N. Y.; Oxford: Berghahn, 2019.

47

Dronin N. M., Bellinger E. G. Climate Dependence and Food Problems in Russia 1900–1990. Budapest: Central European University Press, 2005; Dronin N. M., Kirilenko A. P. Weathering the Soviet Countryside: The Impact of Climate and Agricultural Policies on Russian Grain Yields, 1958–2010 // The Soviet and Post-Soviet Review. 2013. Vol. 40. № 1. P. 115–143; Mincyte D. Everyday Environmentalism; Leigh Smith J. Works in Progress: Plans and Realities on Soviet Farms, 1930–1963. New Haven: Yale University Press, 2014. Об экологической истории в связи с историей сельского хозяйства до революции см.: Moon D. The Plough that Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013.

48

Peterson M. K. Technologies of Rule: Water, Power, and the Modernization of Central Asia, 1867–1941. PhD diss., Harvard University, 2011. Peterson M. K. Pipe Dreams: Water and Empire in Central Asia’s Aral Sea Basin. Cambridge: Cambridge University Press, 2019; Gestwa K. Die Stalinschen Grossbauten des Kommunismus: Sowjetische Technik- und Umweltgeschichte, 1948–1967. Munich: Oldenbourg, 2010; Zeisler-Vralsted D. The Cultural and Hydrological Development of the Mississippi and Volga Rivers // Rivers in History: Perspectives on Waterways in Europe and North America / Ed. by Ch. Mauch, Th. Zeller. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2008; Zeisler-Vralsted D. Rivers, Memory, and Nation-building: A History of the Volga and Mississippi Rivers. Oxford; NY: Berghan Books, 2014; Obertreis J. Soviet Irrigation Policies under Fire. Ecological Critique in Central Asia, 1970s–1991 // Eurasian Environments. Nature and Ecology in Imperial Russia and Soviet History / Ed. by N. B. Breyfogle. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018. P. 113–129; Teichmann Ch. Canals, Cotton, and the Limits of De-Colonization in Soviet Uzbekistan, 1924–1941 // Central Asian Survey. 2007. Vol. 26. № 4. P. 499–519; Breyfogle N. B. At the Watershed: 1958 and the Beginnings of Lake Baikal Environmentalism // The Slavonic and East European Review. 2015. Vol. 93. № 1. P. 147–180.

49

О важности соединения подходов социальной и экологической истории см.: Mosley S. Common Ground: Integrating Social and Environmental History // Journal of Social History. 2006. Vol. 39. № 3. P. 915–935; Taylor A. Unnatural Inequalities: Social and Environmental Histories // Environmental History. 1996. Vol. 1. № 4. P. 6–19. Исследователи экологической истории СССР сделали лишь первые попытки в этом направлении, см., в частности, мою работу: Bruno A. Industrial Life in a Limiting Landscape: An Environmental Interpretation of Stalinist Social Conditions in the Far North // International Review of Social History. 2010. Vol. 55. № 18. P. 153–174. Также см.: Brown K. Plutopia.

50

Шейла Фицпатрик предлагает довольно четкую формулировку этого тезиса, в то время как Питер Холквист и Дональд Ралейх высказали альтернативные точки зрения, см.: Fitzpatrick Sh. The Legacy of the Civil War // Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History / Ed. by. D. P. Koenker, W. G. Rosenberg, and R. G. Suny. Bloomington: Indiana University Press, 1989. P. 385–398; Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002; Raleigh D. Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–1922. Princeton: Princeton University Press, 2002.

51

Kotkin S. Magnetic Mountain.

52

По истории советской национальной политики см.: Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001. Пер на рус.: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005. Пер. на рус.: Хирш Ф. Империя наций. Этнографическое знание и формирование Советского Союза. М.: Новое литературное обозрение, 2022; Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 2. P. 414–452. Пер. на рус.: Слезкин Ю. СССР как коммунальная квартира, или Каким образом социалистическое государство поощряло этническую обособленность // Американская русистика. Вехи историографии последних лет: Советский период. Самара, 2001. С. 329–374; Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca: Cornell University Press, 1994. Пер. на рус.: Слезкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера. 3‐е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2020; A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Ed. by R. G. Suny, T. Martin. Oxford: Oxford University Press, 2001. Пер. на рус.: Государство наций: Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина / Ред. Р. Г. Суни и Т. Мартин. М.: РОССПЭН, 2011. В качестве этнографического исследования Русского Севера можно привести работы: Grant B. In the Soviet House of Culture: A Century of Perestroikas. Princeton: Princeton University Press, 1995; Anderson D. G. Identity and Ecology in Arctic Siberia: The Number One Reindeer Brigade. Oxford: Oxford University Press, 2002. На рус. яз. см. также: Андерсон Д. Дж. Тундровики: экология и самосознание таймырских эвенков и долган. Новосибирск: Издательство Сибирского отделения РАН, 1998; Vitebsky P. Reindeer People: Living with Animals and Spirits in Siberia. London: Harper Collins Publishers, 2005; Habeck J. O. What it Means to be a Herdsman: The Practice and Image of Reindeer Husbandry among the Komi of Northern Russia. Munster: LIT Verlag, 2005; Konstantinov Y., Vladimirova V. The Performative Machine: Transfer of Ownership in a Northwest Russian Reindeer Herding Community (Kola Peninsula) // Nomadic Peoples. 2006. Vol. 10. № 2. P. 166–186; Thompson N. Settlers on the Edge: Identity and Modernization on Russia’s Arctic Frontier. Vancouver: University of British Columbia Press, 2008.

53

Подробнее о социальной и культурной динамике развития в хрущевский и брежневский период см.: The Dilemmas of De-Stalinization: Negotiating Social and Cultural Change in the Khrushchev Era / Ed. by P. Jones. London: Routledge, 2006; Dobson M. Khrushchev’s Cold Summer: Gulag Returnees, Crime, and the Fate of Reform after Stalin. Ithaca: Cornell University Press, 2009; Ward Ch. J. Brezhnev’s Folly: The Building of BAM and Late Soviet Socialism. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009; Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2006. Пер. на рус.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. 6‐е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2022; The Socialist Sixties: Crossing Borders in the Second World / Ed. by A. E. Gorsuch, D. P. Koenker. Bloomington: Indiana University Press, 2013; The Thaw: Soviet Society and Culture during the 1950s and 1960s / Ed. by D. Kozlov, E. Gilburd. Toronto: University of Toronto Press, 2013.

54

Кроме дискуссий среди социологов об особенностях постсоветского перехода, см. работы историков, предлагающих различные интерпретации причин распада СССР и постсоветских реформ: Cohen S. F. Failed Crusade: America and the Tragedy of Post-Communist Russia. 2nd ed. New York: W. W. Norton and Co., 2001. Пер. на рус.: Коэн С. Провал крестового похода: США и трагедия посткоммунистической России. М.: АИРО-ХХ, 2001; Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 2008. Пер. на рус.: Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

55

В данной работе я не освещаю историю рыбной промышленности вне Мурманского порта. Решение сфокусироваться на других видах экономической активности связано с тем, что коммерческое рыболовство подразумевало больше взаимодействия с океаном, нежели с Кольским полуостровом как таковым. Об экологической истории кольской рыбной промышленности см.: Лайус Ю. А. Развитие рыбохозяйственных исследований Баренцева моря: взаимоотношения науки и промысла, 1898–1934 гг. Дисс. на соиск. ст. канд. ист. наук, РАН: Институт истории естествознания и техники, 2004; In the North My Nest is Made: Studies in the History of the Murman Colonization, 1860–1940 / Ed. by A. Yurchenko, J. P. Nielsen. Saint Petersburg: European University at Saint Petersburg Press, 2006; «Море – наше поле»: Количественные данные о рыбных промыслах Белого и Баренцева морей, XVII – начало XX в. / Ред. Д. Л. Лайус, Ю. А. Лайус. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2010.

56

Чиркин Г. Ф. Колонизация Севера и путей сообщения. Петроград, 1920. С. 3, 7.

57

Widdis E. Visions of a New Land: Soviet Film from the Revolution to the Second World War. New Haven: Yale University Press, 2003. P. 7.

58

Blackbourn D. The Conquest of Nature: Water, Landscape, and the Making of Modern Germany. New York: W. W. Norton, 2006. P. 5. Пол Джозефсон также использует слово «завоевание» для описания экологического измерения экономической, военной и научной деятельности в российской Арктике и говорит о большевистской революции как о водоразделе в истории с этой точки зрения. Я, напротив, считаю, что история Мурманской железной дороги показывает, что война, а не только революция, создала условия для завоевания и что практики царского времени во многом влияли на более позднюю советскую политику, см.: Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. P. 1–20.

59

Widdis E. Visions of a New Land. P. 7.

60

Имперская политика стала главной темой в исследованиях истории царского периода. Работы, исследующие экспансионистский характер империализма: Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. Hagen von and A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007; Kappeler A. The Russian Empire: A Multi-Ethnic History / Trans. by Alfred Clayton. Essex: Pearson Education, 2001. Пер. на рус.: Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М.: Прогресс-Традиция, 2000; Imperial Russia: New Histories for the Empire / Ed. by J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington: Indiana University Press, 1998.

61

Упоминание «самоколонизации» есть в работах: Treadgold D. W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Westport: Greenwood Press, [1957] 1976; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004; Breyfogle N. B. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca: Cornell University Press, 2005; Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Ed. by N. B. Breyfogl, A. Schrader, W. Sunderland. London: Routledge, 2007.

62

Bassin M. Turner, Solov’ev, and the «Frontier Hypothesis»: The Nationalist Signification of Open Spaces // Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. № 3. P. 473–511; Limerick P. The Legacy of Conquest: The Unbroken Past of the American West. New York: W. W. Norton, 1986; Piper L., Sandlos J. A Broken Frontier: Ecological Imperialism in the Canadian North.

63

Мурманская железная дорога: Краткий очерк постройки железной дороги на Мурманск с описанием ея района. Петроград, 1916. С. 101.

64

Ушаков И. Ф. Избранные произведения. Т. 1: Кольская земля. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1997. С. 87–260.

65

Nielsen J. P. The Murman Coast and Russian Northern Policies ca. 1855–1917 // In the North My Nest is Made. P. 12.

66

Znamenski A. A. The «Ethic of Empire» on the Siberian Borderland: The Peculiar Case of the «Rock People», 1791–1878 // Peopling the Russian Periphery. P. 106–127.

67

Вводный очерк // Кольская энциклопедия / Ред. А. А. Киселев. Т. 1. СПб.; Апатиты: ИС – КНЦ РАН, 2008. С. 69–70.

68

Ушаков И. Ф. Избранные произведения: Т. 1. С. 29–260. См. также: Бардилева Ю. П. Религиозная жизнь Кольского Севера в начале XX века: особенности религиозных верований и религиозной деятельности северян // Живущие на Севере / Ред. П. В. Федоров, Ю. П. Бардилева, Е. И. Михайлов. Мурманск: МГПУ, 2005. С. 67–75.

69

Lajus J. Colonization of the Russian North: A Frozen Frontier // Cultivating the Colonies: Colonial States and their Environmental Legacies / Ed. by Ch. Folke Ax et al. Athens, OH: Ohio University Press, 2011. P. 164–190.

70

Цит. по: Davydov R. From Correspondence to Settlement: The Colonization of Murman 1860–1876 // In the North My Nest is Made. P. 29. Об использовании зарубежных моделей в колонизации Кольского Севера см.: Lajus J. In Search of Instructive Models: The Russian State at a Crossroads to Conquering the North // Northscapes. P. 110–133.

71

Nielsen J. P. The Murman Coast and Russian Northern Policies; Davydov R. From Correspondence to Settlement; Schrader T. Legislative Aspects of the Norwegian Colonization of Murman (1860–1915) // In the North My Nest is Made. P. 12–24, 29–38, 47, 61–85. По истории мурманской колонизации см.: Попов Г. П., Давыдов Р. А. Мурман: Очерки истории края XX – начала XX в. Екатеринбург: Институт экологических проблем Севера, Уральское отделение РАН, 1999.

72

Yurchenko A. Economic Adaptation by Colonists on the Russian Barents Sea Coast // In the North My Nest is Made. P. 94–110.

73

Например, в 1895 году архангельский губернатор Александр Платонович Энгельгардт докладывал, что в Западном Мурмане проживало 1063 постоянных жителей, а в Восточном Мурмане – только 154. Летом того же года прибыли 2794 рыбака, см.: Энгельгардт А. П. Русский север. С. 95–96. Подробнее об Энгельгардте см.: Robbins R. G. The Tsar’s Viceroys: Russian Provincial Governors in the Last Years of the Empire. Ithaca: Cornell University Press, 1987. P. 67–71; Moon D. The Plough that Broke the Steppes.

74

Davydov R. From Correspondence to Settlement. P. 40–42.

75

Owen Th. C. Russian Corporate Capitalism from Peter the Great to Perestroika. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 126–138.

76

Данилевский Н. Я. О мерах к обеспечению народного продовольствия на крайнем севере России // Данилевский Н. Я. Сборник политических и экономических статей. СПб.: Издание Н. Страхова, 1890. С. 588–601. См. также: Nielsen J. P. The Murman Coast and Russian Northern Policies. P. 18–20; Davydov R. From Correspondence to Settlement. P. 35–37, 48–49.

77

Цит. по: Owen Th. C. Dilemmas of Russian Capitalism: Fedor Chizhov and Corporate Enterprise in the Railroad Age. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005. P. 138, 142, 134–148.

78

О роли железных дорог как имперском инструменте в Канаде и США см.: Roman D. W. Railway Imperialism in Canada, 1847–1865 // Railway Imperialism / Ed. by C. B. Davis, Jr. K. E. Wilburn, R. E. Robinson. Westport: Greenwood Press, 1991. P. 7–24; Angevine R. G. The Railroad and the State: War, Politics, and Technology in Nineteenth-Century America. Stanford: Stanford University Press, 2004; White R. Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America. NY: W. W. Norton, 2011.

79

Treadgold D. W. The Great Siberian Migration. P. 32–34, 107–149; Marks S. G. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. Ithaca: Cornell University Press, 1991.

80

Подробнее о Витте см.: Wcislo F. W. Tales of Imperial Russia: The Life and Times of Sergei Witte, 1849–1915. Oxford: Oxford University Press, 2011; Harcave S. Count Sergei Witte and the Twilight of Imperial Russia. London: M. E. Sharpe, 2004; Laue Th. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York: Atheneum, 1969.

81

Витте С. Ю. Конспект лекции о народном и государственном хозяйстве. 2‐е изд. СПб.: Брокгауз и Ефрон, 1912. С. 344–345.

82

Хабаров В. А. Магистраль. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1986. С. 12.

83

Мурманская железная дорога. С. 15–16.

84

Mitchell T. Rule of Experts: Egypt, Techno-Politics, Modernity. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 15.

85

Bailes K. E. Technology and Society under Lenin and Stalin: Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917–1941. Princeton: Princeton University Press, 1978. P. 95–121.

86

Pravilova E. A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in Imperial Russia. Princeton: Princeton University Press, 2014. P. 128. Пер. на рус.: Правилова Е. Империя в поисках общего блага. Собственность в дореволюционной России. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

87

Цит. по: Мурманская железная дорога. С. 15–16.

88

Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М.; Таллинн: Скиф Алекс, 1994. С. 389.

89

Энгельгардт А. П. Русский север. С. 1.

90

Там же. С. 130, 133.

91

Witte S. I. The Memoirs of Count Witte / Trans. and ed. by S. Harcave Armonk: M. E. Sharpe, 1990. P. 210–212. Пер. Витте С. Ю. Воспоминания. М.; Таллинн: Скиф Алекс, 1994; Хабаров В. А. Магистраль. С. 12–16.

92

Цит. по: Жилинский А. Несколько слов о железной дороге на Мурмане // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера (ИАОИРС). 1914. Т. 6. № 14 (14 июля). С. 421.

93

Ушаков И. Ф. Избранные произведения. Т. 1. С. 398–399; Жилинский А. Несколько слов о железной дороге на Мурмане. С. 421–422; Он же. К вопросу о порте на Мурмане // ИАОИРС. 1915. Т. 7. № 5 (15 мая). С. 135.

94

Жилинский А. Несколько слов о железной дороге на Мурмане. С. 422.

95

Лайус Ю. А. Развитие рыбохозяйственных исследований Баренцева моря. С. 33–147; Lajus J. Whose Fish? Controversies between the State and Local Actors about the Knowledge and Practices of Resource Use in the Russian North. Unpublished paper; Ушаков И. В. Избранные произведения. Т. 1. С. 410–414.

96

Вопросы колонизации. 1912. №. 10. С. 303–304.

97

Holquist P. «In Accord with State Interests and the People’s Wishes»: The Technocratic Ideology of Imperial Russia’s Resettlement Administration // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 1. P. 157. Все особенности, которые упоминает Холквист, имели место в советский период. Я основываюсь на интерпретациях рынка и частной собственности как определяющих характеристиках технократии, см.: McDougall W. The Heavens and the Earth: A Political History of the Space Age. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, [1985] 1997. Вальтер Макдугал утверждает, что технократическое правление было изобретено в СССР. Современное экономическое развитие часто основывается на технократических импульсах, независимо от того, является ли страна капиталистической или нет. В следующей главе я покажу, что советский экономический режим, т. е. отсутствие капитализма, не играл большой роли в его экологической истории.

98

Например, см.: От редакции // ИАОИРС. 1900. Т. 1. № 1. С. 3–6; Что нужно для колонизации Мурмана? (Мурман и его нужды) // ИАОИРС. 1909. Т. 1. № 2; Аверинцев С. Несколько слов о постановке научно-промысловых исследований у берегов Мурмана // ИАОИРС. 1909. Т. 1, № 2. С. 5–18, 25–38; Жилинский А. Несколько слов о железной дороге на Мурмане. С. 417–423. См. интересную дискуссию об идентичностях жителей Европейского Севера России на примере Архангельска и Кольского полуострова в: Fedorov P. V. The European Far North of Russia and Its Territorial Constructions. P. 167–182.

99

От редакции // ИАОИРС. 1909. Т. 1. № 2. С. 5–6.

100

Что нужно для колонизации Мурмана? С. 8.

101

А.Г. О железной дороге на Мурмане // ИАОИРС. 1910.Т. 2. № 9. С. 20.

102

Яреньгин А. Зло от иностранных траулеров // ИАОИРС. 1910. Т. 2. № 12. С. 18–19; Адриянов А. С. Иностранцы на Мурмане // ИАОИРС. 1910. Т. 2. № 14. С. 25–27; Известия Архангельского общества изучения Русского Севера // ИАОИРС. 1917. Т. 9. № 7–8. С. 333–339.

103

Колонизация // ИАОИРС. 1910. Т. 2. № 10. С. 38.

104

Грандилевский А., свящ. К истории русского севера (Русско-норвежские отношения) // ИАОИРС. 1910. Т. 2. № 11. С. 21–42; Ринек А. К вопросу о Мурманской железной дороге // ИАОИРС. 1914. Т. 6. № 11. С. 321–324.

105

Russell E. War and Nature: Fighting Humans and Insects with Chemicals from World War I to Silent Spring. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 2. О войне и природе см.: Tucker R. P., Russell E., eds. Natural Enemy, Natural Ally: Toward an Environmental History of War. Corvallis: Oregon State University Press, 2004.

106

Историк Павел Федоров придерживается похожего мнения. Он подчеркивает милитаризм в региональном развитии Кольского полуострова и то, что Север всегда был привлекателен для центра. Федоров П. В. Российская окраина: природно-культурный ландшафт и проблема генезиса заполярного города // Живущие на Севере. С. 87–90; Он же. Российское государство и Кольский север: притяжение и отталкивание // Там же. С. 102–108.

107

Мурманская железная дорога. С. 18–19.

108

Пресс М. А. История сооружения Мурманской железной дороги // Производительные силы района Мурманской железной дороги: Сборник. Петрозаводск: Правление Мурманской железной дороги, 1923. С. 15–18; Хабаров В. А. Магистраль. С. 14–15; Ушаков И. В. Избранные произведения. Т. 1. С. 549–551.

109

Ринек А. Х. Мурманская железная дорога // ИАОИРС. 1913. Т. 5. № 18. С. 817–820; Железнодорожные пути // ИАОИРС. 1914. Т. 6. № 4. С. 125–127; Железнодорожные пути // ИАОИРС. 1914. Т. 6, № 5 (1 марта). С. 155–156; Железнодорожные пути // ИАОИРС. 1914. Т. 6. № 8. С. 254–255; Ринек А. Х. К вопросу о Мурманской железной дороге // ИАОИРС. 1914. Т. 6. № 11. С. 321–324; Жилинский А. Несколько слов о железной дороге на Мурмане. С. 417–423; Железнодорожные пути // ИАОИРС. 1914. Т. 6. № 19. С. 652–654.

110

Ушаков И. В. Избранные произведения. Т. 1. С. 549–551.

111

Мурманская железная дорога. С. 20–22; Хабаров В. А. Магистраль. С. 15–17.

112

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919: Kriegsnotwendigkeit und Wirtschaftinteressen. Remshalden: BAG-Verlag, 2007. S. 39–48, 62–70. Пер. на рус.: Нахтигаль Р. Мурманская железная дорога (1915–1919 годы): военная необходимость и экономические соображения. СПб.: Нестор-История, 2011.

113

Это краткое изложение доклада появилось в журнале без прямых цитат: ИАОИРС. 1916. Т. 8. № 9. С. 369–370.

114

Holquist P. «In Accord with State Interests and the People’s Wishes». P. 164–171.

115

Мурманская железная дорога. С. 117. О спорах относительно будущего Мурманской дороги после войны см. также в: Зайцев А. Ф., Родионов Н. Р. Мурманская железная дорога и задачи экономической политики на Севере // Война и экономическая жизнь. 1916. № 3. С. 1–45; Зайцев А. Ф. Мурманская железная дорога и задачи экономической политики на Севере // Русская мысль. 1916. Т. 37. № 8. С. 1–16.

116

Holquist P. Making War, Forging Revolution.

117

Пресс М. А. История сооружения Мурманской железной дороги. С. 20; Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 198; Russia Route Zone A: Murman Railway and Kola Peninsula. Washington, DC: Government Printing Office, 1918. P. 25.

118

Мурманская железная дорога. С. 46–65.

119

Там же. С. 31; Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 39; Хабаров В. А. Магистраль. С. 18.

120

Мурманская железная дорога. С. 43.

121

Хабаров В. А. Магистраль. С. 22; Russia Route Zone A. P. 25; Stone N. The Eastern Front, 1914–1917. New York: Charles Scribner’s Sons, 1975. P. 158.

122

Мурманская железная дорога. С. 59; Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 41, 60.

123

Сурожский П. Как строилась Мурманская железная дорога // Летопись: Ежемесячный литературный, научный и политический журнал. 1917. Т. 11. № 7–8. С. 240; ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 3. Л. 158.

124

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 1а. Л. 24–26; Д. 1б. Л. 64–66; Д. 3. Л. 37; Д. 33. Л. 12; Киселев А. А. Кольской атомной – 30. С. 10.

125

Russia Route Zone A. P. 26.

126

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 197–198. Об опыте Нокса на русском Севере в годы Первой мировой войны см.: Knox A. With the Russian Army. 2 vols. London: Hutchinson and Company, 1921.

127

Maynard C. The Murmansk Venture. New York: Arno Press and the New York Times, [1928] 1971. P. 42.

128

Хабаров В. А. Магистраль. С. 18–20; Gatrell P. Russia’s First World War: A Social and Economic History. Harlow: Pearson Longman, 2005. P. 113–117.

129

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 101; Д. Л. От Архангельска до Кандалакши и обратно // ИАОИРС. 1916. Т. 8, № 12 (15 декабря). С. 484. Среди этих подданных было по меньшей мере 5500 финнов и значительное число других нерусских национальностей, см.: Мурманская железная дорога. С. 61. По прибытии рабочие сдавали свои паспорта в обмен на жетоны. Всего было выпущено 102 344 жетона; Хабаров В. А. Магистраль. С. 20.

130

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 198.

131

Ibid. S. 42–53.

132

Мурманская железная дорога. С. 64.

133

Nachtigal R. Murman Railway // Encyclopedia of Prisoners of War and Internment / Ed. by J. Verne. Santa Barbara: ABC-CLIO, 2000. P. 195.

134

Rachamimov A. POWs and the Great War: Captivity on the Eastern Front. New York: Berg, 2002. P. 107–115; Gatrell P. Russia’s First World War. P. 183–186.

135

Brandstrom E. Among Prisoners of War in Russia and Siberia / Trans. by Mabel Rickmers C. London: Hutchinson and Co., 1929. P. 139.

136

О социальном производстве уязвимости см.: Watts M. J., Bohle H. G. The Space of Vulnerability: The Causal Structure of Hunger and Famine // Progress in Human Geography. 1993. Vol. 17. № 1. P. 43–67; Blaikie P. et al. At Risk: Natural Hazards, People’s Vulnerability, and Disasters. London: Routledge, 1994; Mapping Vulnerability: Disasters, Development, and People / Ed. by G. Bankoff, G. Frerks, D. Hilhorst. London: Earthscan, 2004.

137

Blaikie P. et al. At Risk… P. 106–108.

138

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 50, 84–86.

139

Сурожский П. Как строилась Мурманская железная дорога. С. 242–243.

140

Государственный архив Мурманской области (ГАМО). Ф. И-72. Оп. 1. Д. 2. Л. 12–14, 16–17.

141

Там же. Д. 3. Л. 15–19, 29, 37, 112, 137–138.

142

Там же. Л. 119, 158.

143

Там же. Д. 4. Л. 62, 99; Д. 3. Л. 153, 166.

144

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 83, 87–89.

145

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 33. Л. 65; Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 87.

146

Мурманская железная дорога. С. 72.

147

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 1. Л. 181–183, 191; Д. 1а. Л. 24–26; Д. 33. Л. 97, 99. В целом руководство в первую очередь организовывало снабжение русских рабочих. Например, осенью 1916 года русские рабочие получали четыре рубля в день, в то время как китайские рабочие получали один рубль восемьдесят копеек. Д. Л. От Архангельска до Кандалакши и обратно. С. 459–460.

148

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 33. Л. 50.

149

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 125–131.

150

Adams C. C. Russia’s Ice-Free Port // The New York Times. 1916. February 27. P. 16; The Port of the Midnight Sun // The Independent. 1916. May 22. P. 274; Gulf Stream Aids Czar // The Washington Post. 1916. November 19. P. 18; Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 90.

151

Хабаров В. А. Магистраль. С. 26–28.

152

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 71–75, 90–123; Хабаров В. А. Магистраль. С. 17, 28; Мурманская железная дорога. С. 7, 69–71.

153

Зайцев А. Ф. Мурманская железная дорога и задачи экономической политики на Севере. С. 1; Мурманская железная дорога. С. 23. См. также: Сурожский П. Как строилась Мурманская железная дорога. С. 232–244.

154

Мурманская железная дорога. С. 31.

155

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 13. Л. 202; Мурманская железная дорога. С. 6.

156

Бубновский M. По новому пути. С. 7.

157

Сурожский П. Как строилась Мурманская железная дорога. С. 232–244; ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 1. Л. 165.

158

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 1а. Л. 232; Хабаров В. А. Магистраль. С. 32.

159

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 139–144; ГАМО. Ф. Р-488. Оп. 1. Д. 13. Л. 5–6; Гражданская война на Мурмане глазами участников и очевидцев: сборник воспоминаний и документов. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 2006. С. 24.

160

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 16. Л. 86; Д. 17. Л. 174–177; Д. 14. Л. 152; Д. 4. Л. 67–68; Д. 33. Л. 128–131; Ф. Р-488. Оп. 1. Д. 13. Л. 5–6.

161

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 4, Л. 180; Киселев А. А. Кольской атомной – 30. С. 10.

162

ГАМО. Ф. И-72. Оп. 1. Д. 1а. Л. 86; Д. 17. Л. 96, 98.

163

Там же. Д. 4. Л. 161.

164

Там же. Д. 3. Л. 394.

165

ГАМО. Ф. Р-488. Оп. 1. Д. 15. Л. 8, 31–32.

166

Там же. Д. 13. Л. 55, 58.

167

Nachtigal R. Die Murmanbahn 1915 bis 1919. S. 123.

168

Эти вопросы освещены в некоторых работах по политической и военной истории, см.: Новикова Л. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Kotsonis Y. Arkhangel’sk, 1918: Regionalism and Populism in the Russian Civil War // Russian Review. 1992. Vol. 51. № 4. P. 526–544; Kennan G. F. The Decision to Intervene. 2 vols. Princeton: Princeton University Press, 1958; Fogelsong D. S. America’s Secret War against Bolshevism. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995; Somin I. Stilborn Crusade: The Tragic Failure of Western Intervention in the Russian Civil War. 1918–1920. New Brunswick: Transaction Publishers, 1996; Willett R. L. Russian Sideshow: America’s Undeclared War. Washington, DC: Brassey’s, 2003.

169

Lincoln W. B. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon and Schuster, 1989. P. 270–286.

170

Willett R. L. Russian Sideshow. P. 131–138.

171

NARA. Record Group 182. Box 1594.

172

NARA. Record Group 120. Boxes 1–3 [Letter from W. Delano Osborne, February 21, 1919].

173

Ibid. [Situation in North Russia Theater, February 26, 1919]. P. 9.

174

О дискуссиях о природных ресурсах Мурманска среди союзников см.: Новикова Л. Провинциальная «контрреволюция». С. 140–141.

175

Bentley Historical Library. Polar Bear Collection. Harry Duink Papers. P. 40–41.

176

Bentley Historical Library. Russia Route Zone A. P. 22.

177

ГАМО. Ф. Р-621. Оп. 1. Д. 22. Л. 32, 73–76.

178

Там же. Л. 32, 50, 75, 105.

179

Там же. Л. 18, 67.

180

Там же. Л. 49.

181

Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане: История тюрем, лагерей, колоний // Советский Мурман. 1992. № 7. С. 3; Новикова Л. Провинциальная «контрреволюция». С. 201–202.

182

ГАМО. Ф. Р-621. Оп. 1. Д. 22. Л. 32.

183

ГАМО. Ф. Р-483. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–3, 21–24, 29–32, 169–171; Д. 3. Л. 31–38, 53–54, 61–62; Д. 36. Л. 3–5, 13–16.

184

Там же. Д. 2. Л. 21, 42.

185

Там же. Д. 2. Л. 4–6, 22 об., 25; Д. 3. Л. 6, 16–20.

186

Там же. Д. 100. Л. 26, 30, 32, 37, 88, 94, 138.

187

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 2. Д. 295. Л. 1–2.

188

Крентышев. Достройка Мурманской жел. дороги // Вестник Мурманской железной дороги. 1923. № 2. С. 15–16.

189

Baron N. Soviet Karelia.

190

Наш Путь // Вестник Мурманской железной дороги. 1923. № 1. С. 1.

191

Сорокин В. В. К истории разработки постановления СТО об освоении Карельско-Мурманского края // История СССР. 1970. № 4. С. 114. В первые годы после революции железные дороги в целом играли важную роль в экономическом развитии государства, см.: Heywood A. Modernising Lenin’s Russia: Economic Reconstruction, Foreign Trade and the Railways. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

192

Ямзин И. Л., Вощинин В. П. Учение о колонизации и переселениях. М.: Государственное издательство, 1926. С. 4.

193

Чиркин Г. Ф. «Канадизация» Мурманской железной дороги // Производительные силы района Мурманской железной дороги. С. 231; Он же. «Канадизация» Мурманской железной дороги // Вестник Мурманской железной дороги. 1923. № 1. С. 3.

194

Он же. Советская Канада (Карело-Мурманский край) // Природа и люди: ежемесячное приложение к журналу «Вестник знания». 1929. № 3. С. 3.

195

Он же. «Канадизация» Мурманской железной дороги. С. 225.

196

Раевский Н. Три года колонизационной работы // Карело-Мурманский край. 1927. Т. 5. № 3. С. 7–9.

197

Арнольдов А. Вторые Дарданеллы: Мурманский выход в Европу. Петроград: Петропечать, 1922. С. 5–6.

198

Ферсман А. Е. Три года за полярным кругом: Очерки научных экспедиций в центральную Лапландию 1920–1922 годов. М.: Молодая гвардия, 1924; Он же. Новый промышленный центр СССР за полярным кругом (Хибинский апатит). Л.: Изд. Академии наук СССР, 1931. О полярных пустынях см.: Он же. Современные пустыни // Природа. 1926. № 5–6. С. 15–26; АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 365. Л. 1–6.

199

Каждое из этих названий содержит слово «железная дорога». Например, Желлес расшифровывался как «железнодорожный лес» и т. д. Эти сокращения прочно ассоциировались с промышленным развитием, см.: Хабаров В. А. Магистраль. С. 41–62.

200

Baron N. Soviet Karelia. P. 77–78.

201

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 115. Л. 3.

202

Хабаров В. А. Магистраль. С. 55–56.

203

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 115. Л. 3.

204

Baron N. Soviet Karelia. P. 72–78.

205

См. также: Производительные силы района Мурманской железной дороги.

206

Мурманская железная дорога как промышленно-колонизационно-транспортный комбинат. Л.: Правление Мурманской железной дороги, 1926. С. 16–17; ГАМО. Ф. Р-397. Оп. 1. Д. 34. Л. 25–28.

207

Мурманская железная дорога как промышленно-колонизационно-транспортный комбинат. С. 9; Раевский Н. Три года колонизационной работы // Карело-Мурманский край. 1927. Т. 5. № 3. С. 7–9; Население города Мурманска к началу 1925 года. Мурманск, 1925.

208

Арнольдов А. Железнодорожная колонизация в Карельско-Мурманском крае: По материалам, разработанным колонизационным отделом правления дороги. Л.: Правление Мурманской железной дороги, 1925. С. 12–14.

209

Baron N. Soviet Karelia. P. 77.

210

Хабаров В. А. Магистраль. С. 68; Сорокин В. В. К истории разработки постановления СТО об освоении Карельско-Мурманского края. С. 115.

211

Hirsch F. Empire of Nations. P. 87–98.

212

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 103.

213

См. подробнее в: Tucker R. C. Stalinism as Revolution from Above // Stalinism: Essays in Historical Interpretation / Ed. by R. C. Tucker. New York: Norton, 1977. P. 77–108; Fitzpatrick Sh. The Legacy of the Civil War; Raleigh D. Experiencing Russia’s Civil War; Holquist P. Making War, Forging Revolution; Idem. «Information is the Alpha and Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in Its Pan-European Context // The Journal of Modern History. 1997. Vol. 69. № 3. P. 415–450.

214

О железнодорожном строительстве в других регионах страны в сталинский период см.: Rees E. A. Stalinism and Soviet Rail Transport, 1928–1941. New York: St. Martin’s Press, 1995; Payne M. J. Stalin’s Railroad: Turksib and the Building of Socialism. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2001.

215

Например: Хибиногорский рабочий. 1932. 18 октября. С. 1; Ферсман А. Е. Новый промышленный центр СССР за полярным кругом. С. 5–7, 47–48; Вишневский Б. Камень плодородия. М.; Л.: Партийное издательство, 1932. С. 53–54; Коссов М. М., Каган Б. И. Северный горно-химический трест Апатит во 2‐м пятилетии // Карело-Мурманский край. 1932. № 3–4. С. 14; Большевики победили тундру. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1932.

216

Часть официальная // Хибинские апатиты: Сборник / Ред. А. Е. Ферсман. Т. 1. Л.: Изд. Гостреста «Апатит», 1930. С. 285.

217

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 318–319.

218

Технические условия на достройку и реконструкцию Мурманской железной дороги. Л.: Изд. Научно-технического совета Мурманской железной дороги, 1934. С. 3–5; Хабаров В. А. Магистраль. С. 78–81; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. Мурманск: Максимум, 2004. С. 147–151.

219

Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель» (период до начала Великой Отечественной войны) в г. Мончегорске Мурманской области // Этнокультурные процессы на Кольском Севере / Ред. В. П. Петров, И. А. Разумова. Апатиты: Кольский научный центр РАН, 2004. С. 90–92; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 53. Л. 15–16, 60–61, 70, 229, 255–256, 264–265, 309–311; Д. 55. Л. 132–133, 694, 711. О работе Беломорско-Балтийского канала см.: Baron N. Soviet Karelia. P. 137–227.

220

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 53. Л. 15–16.

221

Цит. по: Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане. С. 3.

222

Там же.

223

Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 91.

224

ГАМО.Ф. 773. Оп. 1. Д. 63. Л. 250–252; Д. 62. Л. 387.

225

Там же. Д. 62. Л. 160.

226

Там же. Д. 63. Л. 110, 248–252; Д. 62. Л. 160, 385–389; Д. 64. Л. 191–194, 236–237.

227

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960 / Ред. М. Б. Смирнов. М.: Звенья, 1998. С. 165–166, 169–170, 296, 397–398, 410–411, 430–433.

228

Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане. С. 3.

229

Раутио В., Андреев О. А. Социальная реструктуризация горнодобывающей промышленности Печенгского района Мурманской области. Мурманск: Мурманский гуманитарный институт / Баренц центр исследований, 2004. С. 12–15; Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 97; Печенга: Опыт краеведческой энциклопедии / Ред. В. А. Мацак. Мурманск: Просветительский центр «Доброхот», 2005. С. 400.

230

Потемкин Л. А. У северной границы: Печенга советская. С. 215–225.

231

Ферсман А. Е. Предисловие // Соловьянов Г. Н. Кольский промышленный узел. М.: Государственное экономическое издательство, 1932. С. 3.

232

Горький М. На краю земли // Пульс Хибин / Ред. Б. И. Никольский, Ю. А. Помпеев. Л.: Советский писатель, 1984. С. 21.

233

Rosenholm A., Autio-Sarasmo S. Introduction // Understanding Russian Nature: Representations, Values and Concepts / Ed. by A. Rosenholm, S. Autio-Sarasmo. Aleksanteri Papers. 2005. № 4. P. 9–18; Bolotova A. Colonization of Nature in the Soviet Union; Weiner D. Models of Nature. P. 168–171.

234

Горький М. На краю земли. С. 21.

235

Представление о том, что сталинизм был враждебным природе, является довольно распространенным в историографии. См., например: Weiner D. Models of Nature. Пер. на рус.: Вайнер Д. Модели природы; Weiner D. A Little Corner of Freedom; Josephson P. Industrialized Nature; Idem. Would Trotsky Wear a Bluetooth. Алла Болотова показывает, как люди жили в Хибинском регионе, балансируя между любовью к природе и согласием с дискурсом завоевания в позднесоветский период. На мой взгляд, говоря о дискурсе завоевания, следует учитывать его неоднородность, даже среди его сторонников. См.: Bolotova A. Loving and Conquering Nature: Shifting Perceptions of the Environment in the Industrialised Russian North // Europe-Asia Studies. 2021. Vol. 64. № 4. P. 654.

236

Это утверждение во многом совпадает с мнением Стивена Брейна о сталинистской лесной политике, хотя я не утверждаю, что более бережное отношение к природе при сталинизме было проявлением энвайронментализма. См.: Brain S. Song of the Forest: Russian Forestry and Stalinist Environmentalism, 1905–1953. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. См. также: Брейн С. Новый взгляд на уничтожение заповедников в СССР в 1950‐е гг. // Историко-биологические исследования. 2012. Т. 4. № 1. С. 57–72.

237

Kotkin S. Magnetic Mountain.

238

Специальный выпуск журнала «Kritika» посвящен пересмотру утверждения о том, что антикапитализм определял сталинскую экономику, а не только экологическое развитие. См., в частности: Sloin A., Sanchez-Sibony O. Economy and Power in the Soviet Union, 1917–39 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasion History. 2014. Vol. 15. № 1. P. 7–22; Sanchez-Sibony O. Depression Stalinism: The Great Break Reconsidered // Ibid. P. 23–50; Cowley M. K. The Right of Inheritance and the Stalin Revolution // Ibid. P. 103–123.

239

Подробнее о геологическом формировании Хибинских гор см.: Яковенчук В. и др. Хибины. Апатиты: Лапландия Минералс, 2005. С. 3–31; Онохин Ф. М. Особенности структуры Хибинского массива. Л.: Наука, 1975; Wall F., Zaitsev A. N. Phoscorites and Carbonites from Mantle to Mine: The Key Example of the Kola Alkaline Province. London: Mineralogical Society of Great Britain and Ireland, 2004; Wall F. Kola Peninsula: Minerals and Mines // Geology Today. 2003. Vol. 19. № 6. P. 206–211.

240

Озера различных ландшафтов Кольского полуострова: Гидрология озер и характеристика их водосборов / Ред. Л. Ф. Форш, Г. В. Назаров. Л.: Наука, 1974. Т. 1.; Большие озера Кольского полуострова / Ред. Л. Ф. Форш, В. Г. Драбкова. Л.: Наука, 1976; Мишкин Б. Л. Флора Хибинских гор, ее анализ и история. М.: Издательство Академии наук СССР, 1953; Рихтер Г. Д. Север Европейской части СССР: Физико-географическая характеристика. М.: Государственное издательство географической литературы, 1946.

241

Ферсман А. Е. Наш апатит. М.: Наука, 1968. С. 24–25; Зюзин Ю. Л. Хибинская лавиниада. Вологда: Полиграф-Книга, 2009. С. 5–6.

242

Яковенчук В. и др. Хибины. С. 3–6; Энгельгардт А. П. Русский север. С. 60.

243

Smil V. Enriching the Earth: Fritz Haber, Carl Bosch, and the Transformation of World Food Production. Cambridge, MA: MIT Press, 2001; McNeill J. R. Something New Under the Sun: An Environmental History of the Twentieth-Century World. New York: W. W. Norton and Company, 2000. P. 22–26; Гиммельфарб Б. М. Что такое фосфориты, где и как их искать. М.: Государственное научно-техническое издательство литературы по геологии и охране недр, 1962; Wines R. A. Fertilizer in America: From Waste Recycling to Resource Exploitation. Philadelphia: Temple University Press, 1985.

244

Артлебен М. Н. Горнопромышленные ресурсы Севера // ИАОИРС. 1917. № 3–4. С. 155–160.

245

Пришвин М. М. В краю непуганых птиц / Осударева дорога. Петрозаводск: Карелия, [1907] 1970; Он же. За волшебным колобком: повести. М.: Московский рабочий, [1908] 1984. Описания природы у Пришвина похожи на то, о чем пишет историк Кристофер Эли, утверждая, что деятели культуры в позднеимперский период воспринимали «скудность» русской природы как национальную ландшафтную эстетику. См.: Ely C. This Meager Nature: Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002.

246

Рихтер Г. Д. Честь открытия: воспоминания первопроходцев // Мончегорский рабочий. 1977. 7 апреля. С. 2.

247

Хибиногорский рабочий. 1932. 8 октября. С. 1; Полярная правда. 1936. 20 ноября. С. 2; Полярная правда. 1938. 5 мая. С. 3; Кировский рабочий. 1939. 28 февраля. С. 2; Богатства Мурманского края – на службу социализму: Итоги и перспективы хозяйственного развития Кольского полуострова. Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934. С. 7; Брусиловский И., Маркова Н. Магнетиты Кольского полуострова // Карело-Мурманский край. 1933. № 1–2. С. 55; Барсук С. Культурная революция побеждает за полярным кругом // Большевики победили тундру. С. 69. Писатели также высказывались похожим образом, ссылаясь на низкий показатель количества жителей на квадратный километр. См.: Вишневский Б. Камень плодородия. М.; Л.: Партийное издательство, 1932. С. 4–8; Осиновский В. И. Роль хибинских апатитов в колонизации Кольского полуострова // Хибинские апатиты Т. 1. С. 204.

248

Каган Б. И., Коссов М. М. Хибинские апатиты. Л.: Издательство Леноблисполкома и Ленсовета, 1933. С. 91. Руководитель треста «Апатит» Василий Кондриков повторял эти слова несколько лет спустя. См.: Кондриков В. И. Итоги и перспективы Кольского промышленного комплекса // Карело-Мурманский край. 1934. № 1–2. С. 49.

249

См. подробнее о Ферсмане в: Перельман А. И. Александр Евгеньевич Ферсман, 1883–1945. 2‐е изд. М.: Наука, 1983; Щербаков Д. И. А. Е. Ферсман и его путешествия. М.: Государственное издательство географической литературы, 1953; Неизвестный Ферсман: 120-летию со дня рождения А. Е. Ферсмана посвящается / Ред. М. И. Новгородова. М.: ЕКОСТ, 2003; Bailes K. E. Science and Russian Culture in an Age of Revolutions: V. I. Vernadsky and His Scientific School, 1863–1945. Bloomington: Indiana University Press, 1990.

250

Ферсман А. Е. Три года за полярным кругом: Очерки научных экспедиций в центральную Лапландию 1920–1922 годов. М.: Молодая гвардия, 1924; Он же. Наш апатит. С. 58–122.

251

Лабунцов А. Как был открыт хибинский апатит // Карело-Мурманский край. 1929. № 11–12. С. 17–19.

252

Напечатано в: Летописи событий города Хибиногорска // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 20.

253

Летопись событий города Хибиногорска // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 17; Куплецкий Б. Хибинские и Ловозерские тундры // Карело-Мурманский край. 1927. № 3. С. 11–13; Эйхфельд И. В Хибинах за апатитами (Из дневника участника экспедиции) // Карело-Мурманский край. 1927. № 2. С. 8–13; Лабунцов А. Как был открыт хибинский апатит // Карело-Мурманский край. 1929. № 11–12. С. 17–19; Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах: История открытого акционерного общества «Апатит» (1929–1999). М.: Изд. дом «Руда и металлы», 1999. С. 16; Яковенчук В. и др. Хибины. С. 3–8.

254

Лабунцов А. Полезные ископаемые Хибинских тундр и Кольского полуострова // Карело-Мурманский край. 1927. № 5–6. С. 9.

255

Ферсман А. Е. От научной проблемы к реальному делу. С. 28; Летопись событий города Хибиногорска // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 20; Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах. С. 16.

256

Майзель М. Борьба за апатит в свете современной художественной литературы // Большевики победили тундру. С. 222.

257

РГАЭ. Ф. 3106. Оп. 1/2. Д. 367. Л. 62–81; Соловьянов Г. Н. Кольский промышленный узел.

258

Piper L. The Industrial Transformation of Subarctic Canada; Stuhl A. Empires on Ice. PhD diss., University of Wisconsin-Madison, 2013. Стуль также указывает, что дискуссию о «Новом Севере» нужно помещать в исторический контекст. Его утверждение кажется вдвойне верным для советского Севера.

259

Дюжилов С. А. Научное решение проблемы полярного земледелия // Живущие на Севере. С. 82–86; Иорданский Ю. Сельскохозяйственные опытные работы за Полярным Кругом // Карело-Мурманский край. 1926. № 21. С. 1–4; АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 161. Л. 10; Эйхфельд И. Победа полярного земледелия // Большевики победили тундру. С. 151–157; Осиновский В. И. Роль хибинских апатитов. С. 204–211.

260

ГАМО. Ф. Р-163. Оп. 1. Д. 141. Л. 9–26.

261

Фридолин В. Ю. Изучение насекомых Хибинских гор в связи с вопросом о колонизации края // Хибинские апатиты / Ред. А. Е. Ферсман. Л.: ОНТИ ВСНХ СССР Ленхимсектор, 1932. Т. 2. С. 446.

262

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 161. Л. 19–26; Фридолин В. Ю. Изучение насекомых Хибинских гор. С. 446–451.

263

Вводный очерк // Кольская энциклопедия. Т. 1. С. 39–41.

264

Беленький Б. М. Из истории исследования снега и лавин в Хибинах // Природа и хозяйство Севера / Ред. Е. Я. Замоткин, Н. М. Егорова. Апатиты: Академия наук СССР; Географическое общество СССР. Северный филиал, 1971. Т. 2. Ч. 2. С. 305–310.

265

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 3106. Оп. 1/2. Д. 367. Л. 62–79.

266

Часть официальная // Хибинские апатиты. Т. 1. С. 281–283.

267

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 8–9.

268

Кировск в документах и фактах 1920–1945 гг. / Сост. М. Д. Петрова, С. М. Салимова, Т. И. Подгорбунская. Кировск: Архив упр. Мурм. обл., 2006. С. 33.

269

О региональном лоббировании доступа к природным ресурсам и внимании центра см.: Harris J. R. The Great Urals: Regionalism and the Evolution of the Soviet System. Ithaca: Cornell University Press, 1999; Baron N. Soviet Karelia. Пер. на рус.: Барон Н. Власть и пространство… О хаотичном росте производственных квот в СССР в первой пятилетке см.: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: The Formation of Modern Soviet Production Relations, 1928–1941. London: Pluto Press, 1986; Kuromiya H. Stalin’s Industrial Revolution: Politics and Workers, 1928–1932. Cambridge: Cambridge University Press, 1988; Kotkin S. Magnetic Mountain; Shearer D. Industry, State, and Society in Stalin’s Russia, 1926–1934. Ithaca: Cornell University Press, 1996.

270

Фокин Д. А. Образы пространства: Кольский север в административно-территориальной политике Советского государства (20–30‐е гг. XX в.) // Живущие на Севере. С. 101–103.

271

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 6–8.

272

Упоминание «камня плодородия» можно встретить в: Вишневский Б. Камень плодородия. Хибины. М.; Л.: Партиздат, 1932; Ферсман А. Е. Воспоминания о камне. М.: Издательство Академии наук СССР, [1940] 1960. С. 9–20; Полярная правда. 1946. 27 апреля. С. 2–3. Такая характеристика апатита резонирует с общей высокой символической ценностью металлов в советской культуре. См.: Hellebust R. Flesh to Metal: Soviet Literature and the Alchemy of Revolution. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

273

Толстой А. Новый материк // Пульс Хибин / Сост. Б. Н. Никольский, Ю. А. Помпеев. Л.: СП, 1984. С. 68.

274

Высший совет народного хозяйства – наименование центральных государственных органов управления народным хозяйством в советских республиках и в СССР в 1917–1932 годах. – Прим. ред.

275

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 18; Кировск в документах и фактах. С. 38–39; Часть официальная // Хибинские апатиты. С. 286–291.

276

О выдвиженцах см.: Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union; Eadem. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca: Cornell University Press, 1992.

277

Бои за никель: Воспоминания И. Л. Кондриковой-Тартаковской // Мончегорский рабочий. 1986. 13 сентября. С. 3–4.

278

Горелов И. О. Цугцванг Михаила Томского. М.: РОССПЭН, 2000.

279

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 103.

280

Летопись событий города Хибиногорска // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 32.

281

Кировск в документах и фактах. С. 33–34.

282

Kotkin S. Magnetic Mountain. P. 107.

283

Stronski P. Tashkent: Forging a Soviet City, 1930–1966. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010. P. 8.

284

DeHaan H. D. Stalinist City Planning. P. 40–63.

285

Мунц О. Р. Город Хибиногорск и его планировка // Хибинские апатиты Т. 2. С. 192–207, 193, 207.

286

Барсук С. Культурная революция побеждает за полярным кругом. С. 54. В 1935 году Кондриков писал с ликованием: «Считалось невозможным создать в горах Кольского полуострова нормальную жизнь. Сегодня эта территория уже освоена человеком, а с ним промышленностью и культурой». ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 23.

287

Bolotova A. Loving and Conquering Nature. P. 654.

288

Мунц О. Р. Город Хибиногорск и его планировка. С. 192–207.

289

Аврорин Н. А. Полярно-альпийский ботанический сад в Хибинах (проект). Л.: Издательство Академии наук СССР, 1931; Кировск в документах и фактах. С. 81–83; Аврорин Н. А. Чем озеленять города и поселки Мурманской области и северных районов Карело-Финской ССР. Кировск: Издание Исполнительного комитета Мурманского областного Совета депутатов трудящихся, 1941; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 52. Л. 506.

290

Аврорин Н. А. Полярный ботанический сад в заполярной тундре // Большевики победили тундру. С. 170.

291

Макарова Е. И. Кольский научный центр Российской академии наук в истории Кольского севера // Ушаковские чтения: Материалы первой научно-практической межрегиональной краеведческой конференции памяти профессора И. Ф. Ушакова. Мурманск: МГПУ, 2004. С. 159–164; Макарова Е. И. От Тиетты – к Кольской базе АН СССР: История организации геологического отдела по архивным документам // Минералогия во всем пространстве сего слова. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2006. С. 27–30; Калинников В. Т., Виноградов А. Н. Становление и развитие Кольского научного центра РАН как исторический опыт российского пути промышленной цивилизации северных территорий в XX веке // Природопользование в Евро-Арктическом регионе: Опыт XX века и перспективы / Ред. В. Т. Калинников. Апатиты: КНЦ РАН, 2004. С. 3–14; Дюжилов С. А. Судьбы науки на Кольском Севере (По материалам Кольской базы АН СССР) // Этнокультурные процессы на Кольском Севере. С. 101–116.

292

Хибинская горная станция / Ред. А. Е. Ферсман, Б. М. Куплецкий. Л.: Издательство Академии наук СССР, 1934.

293

Барсук С. Культурная революция побеждает за полярным кругом. С. 68. Академия наук также издавала путеводитель для туристов: Путеводитель по хибинским тундрам / Ред. А. Е. Ферсман. Л.: Издательство Академии наук, 1932.

294

Дубницкий М., Храповицкий А. Праздник Севера. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1984.

295

Барсук С. Культурная революция побеждает за полярным кругом. С. 68. О кампании за новую форму пролетарского досуга см.: Koenker D. P. The Proletarian Tourist in the 1930s: Between Mass Excursion and Mass Escape // Turizm: The Russian and East European Tourist under Capitalism and Socialism / Ed. by A. Gorsuch, D. P. Koenker. Ithaca: Cornell University Press, 2006. P. 119–140.

296

Большевики победили тундру. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1932.

297

Ферсман А. Е. Новый промышленный центр СССР за полярным кругом (Хибинский апатит). Л.: Издательство Академии наук СССР, 1931. С. 7.

298

Viola L. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements. Oxford: Oxford University Press, 2007. Пер. на рус.: Виола Л. Крестьянский ГУЛАГ: мир сталинских спецпоселений. М.: РОССПЭН, 2010; Klimkova O. Special Settlements in Soviet Russia in the 1930s–50s // Kritika: Explorations in Russian and Eurasion History. 2007. Vol. 8. № 1. P. 105–135; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области; Bruno A. Industrial Life in a Limiting Landscape: An Environmental Interpretation of Stalinist Social Conditions in the Far North // International Review of Social History. 2010. Vol. 55. P. 153–174.

299

Кировск в документах и фактах. С. 91–93. В число этих арестованных специалистов входил Петр Владимиров, который проходил по «Шахтинскому делу», а позже занял должность главного инженера «Апатита». См.: Тарараксин C. Судеб сгоревших очертанье. Мурманск: Север, 2006. С. 91–103.

300

О политической работе среди раскулаченных крестьян на Кольском полуострове см.: Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане: роль спецпереселенцев в развитии производительных сил на Кольском полуострове (1930–1936 гг.). Мурманск: МГПУ, 1993. С. 105–126.

301

Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства / Ред. М. Горький, Л. Авербах, С. Фирин. М.: История фабрик и заводов, 1934.

302

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 107 об.

303

Там же. Л. 107–108.

304

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 149–152.

305

Там же. Л. 154.

306

Кировск в документах и фактах. С. 33–34.

307

Смирнов Г. Ф. Обогащение апатитонефелиновой породы Хибинского месторождения // Хибинские апатиты. Т. 1. С. 122–139; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 209–210.

308

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 2. Л. 238–244.

309

Ферсман А. Е. Комплексное использование ископаемого сырья. Л.: Издательство Академии наук СССР, 1932. С. 19; Salmi O., Toppinen A. Embedding Science in Politics: «Complex Utilization» and Industrial Ecology as Models of Natural Resource Use // Journal of Industrial Ecology. 2007. Vol. 11. № 3. P. 93–111; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 9. Л. 8–10; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 5. Л. 174.

310

Kuromiya H. Stalin’s Industrial Revolution. P. 137–172.

311

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 109–144.

312

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 5. Л. 58–70; Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах. С. 45; Кировск в документах и фактах. С. 39–40.

313

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 6. Л. 25–26; Летопись событий города Хибиногорска // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 57; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 7. Л. 154–176, 184–187; Кондриков В. И. Состояние и перспективы строительства в районе Хибинских разработок // Карело-Мурманский край. 1931. №. 5–6. С. 8.

314

Цит. по: Невский П. А. Апатиты – на внешний рынок // Хибинские апатиты. Т. 2. С. 121.

315

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 7. Л. 108–109; Брандт В. Ю., Смирнов Г. Ф. Проект обогатительной фабрики для хибинских апатитов и проверка его испытаниями и консультацией в Америке; Брандт В. Ю. Очерк обогатительных фабрик США // Хибинские апатиты. Т. 2. С. 153–181.

316

Кировск в документах и фактах. С. 43. О роли международного сообщества для СССР в 1930‐е годы см.: Clark K. Moscow, the Fourth Rome. Пер. на рус.: Кларк К. Москва, четвертый Рим; David-Fox M. Showcasing the Great Experiment. Пер. на рус.: Дэвид-Фокс М. Демонстрируя «Великий эксперимент». Конечно, инженеры обосновывали поездку, как можно предположить, для того, чтобы их не обвинили в нелояльности, как это часто происходило в то время. См.: Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer: Technology and the Fall of the Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993. Пер. на рус.: Грэхэм Л. Призрак казненного инженера. Технология и падение Советского Союза. СПб.: Европейский Дом, 2000.

317

Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах. С. 44–59.

318

Хибиногорский рабочий. 1932. 18 октября. С. 1.

319

Кондриков В. И. Состояние и перспективы строительства в районе Хибинских разработок. С. 10; Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах. С. 44–45; Владимиров П. В., Морев Н. С. Апатитовый рудник им. С. М. Кирова. Л.: [б. и.], 1936. С. 24–34, 84.

320

Кировск в документах и фактах. С. 119; История индустриализации СССР. Индустриализация Северо-Западного района в годы второй и третьей пятилеток (1933–1941 гг.): Документы и материалы / Ред. С. И. Тюльпанова. Л.: Издательство ЛГУ, 1969. С. 176.

321

Владимиров П. В., Морев Н. С. Апатитовый рудник им. С. М. Кирова. С. 42, 114–120.

322

Ошанин Л. Повесть об ударниках горы Кукисвум (Отрывок из поэмы) // Большевики победили тундру. С. 185–188. Репринт части поэмы опубликован в: Ошанин Л. Рабочая ночь // Живая Арктика. 2001. №. 1. С. 60–61.

323

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 204.

324

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 151.

325

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 315; Д. 5. Л. 22 об., 185–189, 247; Д. 8. Л. 34; Д. 15. Л. 225.

326

Там же. Д. 5. Л. 22 об.; Кировск в документах и фактах. С. 41, 95.

327

Viola L. The Unknown Gulag. P. 14–88.

328

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 51.

329

Khlevniuk O. The History of the Gulag: From Collectivization to the Great Terror. New Haven: Yale University Press, 2004. P. 23–24.

330

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 32; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 108–113; Вводный очерк // Кольская энциклопедия. Т. 1. С. 70.

331

Viola L. The Unknown Gulag. P. 92–96; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 6. Л. 230–232.

332

Кировск в документах и фактах. С. 94–96.

333

Лебедник В. М. Страницы детства // Спецпереселенцы в Хибинах: Спецпереселенцы и заключенные в истории освоения Хибин (Книга воспоминаний). Апатиты: Хибинское общество «Мемориал», 1997. С. 24–25. О реакции спецпоселенцев на хибинскую окружающую среду см.: Bolotova A., Stammler F. How the North Became Home: Attachment to Place among Industrial Migrants in the Murmansk Region of Russia // Migration in the Circumpolar North: Issues and Contexts / Ed. by L. Huskey, C. Southcott. Edmonton: CCI Press, 2010. P. 193–220.

334

Кировск в документах и фактах. С. 95.

335

Почти 20 000 спецпоселенцев проживало в Хибиногорске в 1933 году. Шашков В. Я. Раскулачивание в СССР и судьбы спецпереселенцев, 1930–1954 гг. Мурманск: Мурманский государственный педагогический институт, 1996. С. 167.

336

В конце 1930 года примерно 12 000 из 14 000 жителей Хибиногорского региона жили в таких домах. Барабанов А. В., Калинина Т. А. «Апатит» – из века в век. Апатиты: Лапландия Минералс, 2004. С. 38.

337

Гудовская Л. Е. Что сохранила память // Спецпереселенцы в Хибинах. С. 37.

338

Кировск в документах и фактах. С. 60–61, 67; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 271–278.

339

ГАМО. Ф. Р-163. Оп. 1. Д. 26. Л. 8–10.

340

Шишкина Т. Яблонские // Хибиногорский рабочий. 2006. 5 октября. С. 6.

341

Лебедник В. М. Страницы детства // Спецпереселенцы в Хибинах. С. 24.

342

Viola L. The Unknown Gulag. P. 34–141; Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане: История тюрем, лагерей, колоний // Советский Мурман. 1992. 8 октября. С. 3; Кировск в документах и фактах. С. 152–153.

343

Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 278–279; ГАМО. Ф. Р-163. Оп. 1. Д. 141. Л. 13.

344

Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 143, 191.

345

Гудовская Л. Е. Что сохранила память // Спецпереселенцы в Хибинах. С. 37.

346

Кировск в документах и фактах. С. 60–61, 67, 41. Обсуждая эти беспокойства, Всесоюзное объединение химической промышленности постановило, что спецпоселенцы-мужчины не могли заниматься работами, которые выполняли женщины. ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 246–247. Об опыте женщин в Хибиногорске см.: Саморукова А. Г. Мир женщины в истории Хибиногорска (К 75-летию города) // Третьи Ушаковские чтения: Сборник научных статей. Мурманск: МГПУ, 2006. С. 141–146.

347

Harvard Project on the Soviet Social System. Schedule B. Vol. 3. Case 49 [i. e. 31] (interviewer A. P.), Widener Library, Harvard University. P. 5. http://nrs.harvard.edu/urn-3:FHCL:964366?n=5 (дата обращения: 27 апреля 2023 года).

348

Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах. С. 44–66; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 5. Л. 62–70; Владимиров П. В., Морев Н. С. Апатитовый рудник. С. 10–12.

349

Кировск в документах и фактах. С. 99–101, 189.

350

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 279–281; Ф. 773. Оп. 1. Д. 52. Л. 506.

351

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 161. Л. 40; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 278; Катаев И. Ледяная Эллада // Пульс Хибин / Сост. Б. Н. Никольский, Ю. А. Помпеев. С. 42–66.

352

Барабанов А. В., Калинина Т. А. «Апатит». С. 38.

353

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 161. Л. 41.

354

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 92.

355

Кондриков В. И. Состояние и перспективы строительства в районе Хибинских разработок. С. 9. Подробнее о неудачных попытках «Апатита» справиться с жилищным вопросом см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 85; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 5. Л. 190; Л. 9–10; Д. 44. Л. 191–193.

356

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 84, 215; Ф. 773. Оп. 1. Д. 59. Л. 258–262. Руководство треста оказалось неспособными использовать этот материал для городских нужд. Оно ссылалось на «суровый климат заполярной тундры» и «горный рельеф местности с каменистым грунтом», а также на нехватку государственного финансирования для покупки строительных материалов. Кировск в документах и фактах. С. 66; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 277. Согласно Кирову, спецпоселенцы в регионе все еще жили в комнатах менее чем два квадратных метра на человека в 1934 году. ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 9. Л. 22–23, 191–193.

357

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 2. Л. 183–186; Ф. 773. Оп. 1. Д. 6. Л. 230–232; Ф. 773. Оп. 1. Д. 15. Л. 76–79; Кировск в документах и фактах. С. 64–65, 68–74.

358

Зверев Л. Д. Рассказ о жизни богатой // Спецпереселенцы в Хибинах. С. 16.

359

Кировск в документах и фактах. С. 62–63.

360

ГАМО. Ф. Р-163. Оп. 1. Д. 26. Л. 15–16.

361

Там же. Л. 17.

362

Кировск в документах и фактах. С. 63.

363

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 5. Л. 62–70, 192–193; Барабанов А. В. и др. Гигант в Хибинах. С. 51; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 92–94.

364

Кировск в документах и фактах. С. 152.

365

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 9. Л. 192–193.

366

Кировск в документах и фактах. С. 143–146.

367

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 92 об.

368

Дюжилов С. А. «Архипелаг Свободы» на Мурмане (вторая половина 1920‐х – 1930‐е гг.) // Живущие на Севере. С. 100; АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 161. Л. 40–42; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 92–94.

369

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 161. Л. 40–41. Увлечение экологической тематикой у Фридолина было довольно широким. Помимо прочего, он соглашался с выводами, сделанными Львом Бергом в исследованиях в сфере физической географии. Подробнее о Л. Берге см.: Shaw D. J.B., Oldfield J. D. Totalitarianism and Geography. Фридолин потерял работу на Кольской базе Академии наук в 1938 году. См.: Макарова Е. И. История Кольского научного центра Российской академии наук в истории Кольского севера // Тиетта. 2009. № 7. С. 15–17.

370

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 9. Л. 7–11; Ф. 773. Оп. 1. Д. 15. Л. 102–104.

371

Ферсман А. Е., Влодацев Н. И. Нефелин, его месторождения, запасы, применение и экономика // Хибинские апатиты. Т. 3. С. 33–44.

372

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 9. Л. 8.

373

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 378. Л. 9 об.; Ф. 773. Оп. 1. Д. 9. Л. 11, 283; Коссов К. Северный горно-химический трест «Апатит» во 2‐м пятилетии // Карело-Мурманский край. 1932. № 3–4. С. 14–22; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 237–265; Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 19.

374

История загрязнения Хибин через призму нефелина см. в: Bruno A. How a Rock Remade the Soviet North. P. 147–164. Подробнее о материальных отходах, «дающих сдачи», см.: Gille Z. From the Cult of Waste.

375

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 88–90.

376

Там же. Л. 92 об.

377

Там же. Л. 317–318.

378

Там же. Л. 297–301.

379

Там же. Л. 276–278.

380

Там же. Л. 281–283.

381

Там же. Л. 288.

382

Там же. Л. 305–310.

383

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 52. Л. 506; Д. 55. Л. 238, 241, 251, 256, 388 об., 442–443; Д. 63. Л. 162–169.

384

Кировск в документах и фактах. С. 101–102; Болдырев С. Н. Лавина с горы Юкспор // Хибинские клады: Воспоминания ветеранов освоения Севера / Ред. Г. И. Раков. Л.: Лениздат, 1972. С. 290–300.

385

ГАМО. Ф. П-152. Оп. 1. Д. 1в. Л. 18–21.

386

Ловчоррит – минерал класса силикатов, был открыт А. Н. Лабунцовым в Хибинах на плато горы Ловчорр в 1926 году, используется для получения стронция и церия. – Прим. ред.

387

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 334. Л. 1–6; Д. 335. Л. 1–22; Д. 388. Л. 1–2; ГАМО. Ф. П-152. Оп. 1. Д. 1в. Л. 18–21; Ф. 773. Оп. 1. Д. 63. Л. 162–169; Барабанов А. В., Калинина Т. А. «Апатит». С. 78; Беленький Б. М. Из истории исследования снега и лавин в Хибинах. С. 305–310; Ржевская Г. М., Ржевский Б. Н. Малые рудники треста «Апатит» как попытка комплексного освоения минеральных богатств Хибин // Четвертые Ушаковские чтения: Сборник научных статей. Мурманск: МГПУ, 2007. С. 121; Bruno A. Tumbling Snow; Зюзин Ю. Л. Хибинская лавиниада.

388

Киселев А. А. Родное Заполярье: Очерки истории Мурманской области (1917–1972 гг.). Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1974. С. 244–315; Коссов К. Северный горно-химический трест «Апатит» во 2‐м пятилетии. С. 14–22.

389

О сталинском терроре см.: Getty A. The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks. New Haven: Yale University Press, 1999; Goldman W. Terror and Democracy in the Age of Stalin. The Social Dynamics of Repression. Cambridge: Cambridge University Press, 2007; Gregory P. Terror by Quota. New Haven: Yale University Press, 2009; Shearer D. Policing Stalin’s Socialism: Repression and Social Order in the Soviet Union, 1924–1953. New Haven: Yale University Press, 2009. Пер. на рус.: Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе, 1924–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014.

390

Тарараксин C. Судеб сгоревших очертанье. С. 81–90; Кировск в документах и фактах. С. 104–105.

391

Чуть больше 10 000 человек проживали в регионе после эвакуации. См.: Кировск в документах и фактах. С. 203–208, 212–225.

392

Кировск в документах и фактах. С. 199–200, 202.

393

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 47. Д. 7670. Л. 15. Подробнее о проблемах канализации в послевоенных советских городах см.: Filtzer D. Standard of Living versus Quality of Life: Struggling with the Urban Environment in Russia During the Early Years of Postwar Reconstruction // Late Stalinist Russia: Society Between Reconstruction and Reinvention / Ed. by J. Furst. London: Routledge, 2006. P. 81–102 и Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia.

394

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 49. Д. 7243. Л. 130; Гоппен Г. С. Состояние окружающей природной среды в Хибинском рудном районе Мурманской области // Комплексность использования минерально-сырьевых ресурсов: основа повышения экологической безопасности региона. / Ред. А. И. Николаев. Апатиты: КНЦ АН, 2005. С. 108.

395

Вторая сессия областного Совета депутатов трудящихся: Охрана природы – дело государственного значения // Полярная правда. 1961. 18 июня. С. 2.

396

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 50. Д. 6178. Л. 47–52; Ф. А-482. Оп. 47. Д. 7670. Л. 24, 31; Ф. А-482. Оп. 49. Д. 7243. Л. 125.

397

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 62. Д. 565. Л. 1–7, 44, 171; Ф. 4372. Оп. 67. Д. 1961. Л. 1–3, 18, 59–63, 112–119.

398

Bolotova A. Loving and Conquering Nature. P. 654; Вводный очерк // Кольская энциклопедия. С. 72.

399

Эпштейн А. Л. Льготы для работников Крайнего Севера. М.: Юридическая литература, 1968; Гинцбург Л. Я., Смирнова Н. М. Льготы работающим на Крайнем Севере. М.: Юридическая литература, 1975.

400

Bolotova A. Loving and Conquering Nature. P. 649, 662. См. также: Ingold T. The Perception of the Environment: Essays in Livelihood, Dwelling and Skill. London: Routledge, 2000.

401

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 54. Д. 5009. Л. 51–52; Д. 350. Л. 57.

402

Там же. Д. 350. Л. 46–48, 52, 54–55; РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 62. Д. 565. Л. 12–14; ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 54. Д. 5009. Л. 48–50.

403

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 1961. Л. 123, 163–166; Марков П. А. Природоохранная деятельность ОАО «Апатит» // Комплексность использования минерально-сырьевых ресурсов. С. 17–21.

404

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 1961. Л. 81–82, 175.

405

Rigina O. Environmental Impact Assessment of the Mining and Concentration Activities in the Kola Peninsula. P. 18–19.

406

Алейников Н., Смиров А. Проблемы и мнения. «Апатит» и Имандра. Что нужно для доброго соседства // Полярная правда. 1973. 4 сентября. С. 2.

407

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 67. Д. 1961. Л. 180.

408

Rigina O. Environmental Impact Assessment of the Mining and Concentration Activities. P. 11–31. Самиздат Зеева Вольфсона показывает советские экологические проблемы, в частности сброс нефелиновых отходов в озеро Имандра. См.: Komarov B. [Ze’ev Vol’fson]. The Destruction of Nature in the Soviet Union. P. 93.

409

Подробнее о жизни Чарнолуского см.: Шабалина О. В. Из истории этнографических исследований В. В. Чарнолуского: Рисунки и письма ученого из фонда Музея-Архива истории изучения и освоения Европейского Севера ЦГП РАН // Региональное сообщество в период социальных трансформаций: Кольский Север, начало XXI века / Ред. В. П. Петров, И. А. Разумова. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2007. С. 146–170.

410

Чарнолуский В. В. В краю летучего камня. М.: Мысль, 1972. С. 107.

411

Влияние советской модернизации на коренных жителей обсуждалось во многих исследованиях. Среди прочих см.: Slezkine Y. Arctic Mirrors; Grant B. In the Soviet House of Culture. Исторический очерк жизни северных народов приводится в: Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony 1581–1990. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

412

Джеймс Скотт использует термин «legibility», см.: Scott J. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998. См. на рус.: Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / Пер. с англ. Э. Н. Гусинского, Ю. И. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005. (В переводе книги Скотта на рус. яз. этот термин переведен как «упрощение». Я же здесь предлагаю другие варианты перевода – «удобочитаемость» и «схематичность». – Прим. ред.)

413

Scott J. Seeing Like a State. В аналогичном смысле Марк Натталл отмечает, что люди по всей Арктике столкнулись с «общим опытом» в отношении того, «как различные капиталистические и социалистические государства претендовали на контроль над их землями и животными» посредством политики использования ресурсов, управления дикой природой, политических и экономических вмешательств с целью возделывания северных ландшафтов. Nuttall M. Epilogue: Cultivating Arctic Landscapes // Cultivating Arctic Landscapes: Knowing and Managing Animals in the Circumpolar North / Eds. D. Anderson and M. Nuttall. New York: Berghahn Books, 2004. P. 200.

414

Автор использует термин «sentient ecological knowledge». – Прим. ред.

415

Anderson D. G. Identity and Ecology in Arctic Siberia: The Number One Reindeer Brigade. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 116. В другой работе, посвященной эвенкам, Николай Ссорин-Чайков выделяет сложности их отношений с государством в исторической перспективе. Как и Андерсон, он показывает, какую специфику имели взаимодействия на локальном уровне, которые были гораздо разнообразнее и выходили за рамки выполнения абстрактных постановлений из центра. См.: Ssorin-Chaikov N. V. The Social Life of the State in Subarctic Siberia. Stanford: Stanford University Press, 2003.

416

Ingold T. The Perception of the Environment: Essays in Livelihood, Dwelling, and Skill. London: Routledge, 2000. P. 25.

417

Istomin K., Dwyer M. Dynamic Mutual Adaptation: Human-Animal Interaction in Reindeer Herding Pastoralism // Human Ecology. 2010. Vol. 38. № 5. P. 613–623. См. также: Beach H., Stammler F. Human-Animal Relations in Pastoralism // Nomadic Peoples. 2006. Vol. 10. № 2. P. 6–30, а также: Cultivating Arctic Landscapes.

418

Поэтому мой аргумент здесь перекликается с репликой Фернандо Коронила в адрес Скотта: «Государства воплощают в себе как абстрактную логику, которую Скотт ассоциирует с высоким модернизмом, так и практическое знание, которое он определяет как метис». Coronil F. Smelling Like a Market // American Historical Review. 2001. Vol. 106. № 1. P. 127.

419

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 83–89.

420

Пасторализм – тип экономики, основу которого составляет разведение домашних животных. При этом пасторализм это также и форма хозяйства, подразумевающая использование прирученных одомашненных животных, за которыми пастухи кочуют в поисках пастбищ. – Прим. ред.

421

Культура Комса – культура охотников и собирателей эпохи позднего палеолита и раннего мезолита Северной Фенноскандии. Она была описана на основании особого типа орудий, распространенного на севере Норвегии около 10 тысяч лет до н. э. и названа в честь горы Комса около города Альта в Финнмарке, где в 1925 году были обнаружены первые археологические памятники с орудиями данного типа. – Прим. ред. Vitebsky P. Reindeer People. P. 17–39; Krupnik I. Arctic Adaptations: Native Whalers and Reindeer Herders of Northern Eurasia / Trans. and ed. by Marcia Levenson. Hanover: University Press of New England, 1993. P. 86–127, 160–185; McCannon J. A History of the Arctic. P. 40–48.

422

Поморы – русскоязычные жители побережья Белого моря, участвовавшие в морских промыслах на Баренцевом море. Часто название используется расширительно и охватывает все русскоязычное население побережий Белого и Баренцева морей и впадающих в них крупных рек. Здесь автор пишет только о поморах Терского берега Белого моря, поскольку этот берег тянется по югу Кольского полуострова, истории которого посвящена эта книга. – Прим. ред.

423

Ушаков И. Ф. Избранные произведения. Т. 1. С. 29–165; Ушаков И. Ф., Дащинский С. Н. Ловозеро. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1988. С. 40.

424

Vitebsky P. Reindeer People. P. 17–39; Krupnik I. Arctic Adaptations. P. 160–184; Ingold T. The Perception of the Environment. P. 61–76; Paine R. Animals as Capital: Comparisons among Northern Nomadic Herders and Hunters // Anthropological Quarterly. 1971. Vol. 44. № 3. P. 152–172.

425

Ingold T. Hunters, Pastoralists and Ranchers: Reindeer Economies and Their Transformations. Cambridge: Cambridge University Press, 1980.

426

Харузин Н. Русские лопари (Очерки прошлого и современного быта). М.: Известия Императорскаго общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, 1890. С. 105, 108–109, 101–120. Натаниэль Найт показывает, как Харузин стал одним из первых этнографов, принявших в своих работах эволюционную теорию. Однако эта монография о кольских саамах скорее вписывается в более ранние рамки российской этнографии, которая была сосредоточена на сборе и систематизации информации о народах без приложения теории. См.: Knight N. Nikolai Kharuzin and the Quest for a Universal Human Science // Kritika. 2008. Vol. 9. № 1. P. 83–111.

427

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. М.: Наука, 1971. С. 31–32; Wheelersburg R. P., Gutsol N. Babinski and Ekostrovski: Saami Pogosty on the Western Kola Peninsula, Russia from 1880 to 1940 // Arctic Anthropology. 2008. Vol. 45. № 1. P. 81.

428

Rae E. The White Sea Peninsula: A Journey in Russian Lapland and Karelia. London: John Murray, 1881. P. 262–277; Харузин Н. Русские лопари. С. 235–236; Lehtola V. P. The Sami People: Traditions in Transition. Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. P. 29.

429

Volkov N. N., Lasko L. N., Taksami Ch. The Russian Sami: Historical-Ethnographic Essays. Kautokeino: Nordic Sami Institute, 1996. P. 95–107. На рус. яз. см.: Волков Н. Н. Российские саамы. Историко-этнографические очерки / Ред. Л.‐Н. Ласку и Ч. Таксами. СПб.: Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН и Саамский институт, 1996. https://saami.su/biblioteka/2-knigi/7-rossijskie-saamy.html (дата обращения: 26 декабря 2022 года). Это первая публикация написанного в 1946 году текста диссертации выдающегося этнографа, репрессированного в 1947 году. – Прим. ред. Харузин Н. Русские лопари. С. 182–190, 214–236.

430

Ernits Е. Folktales of Meandash, the Mythic Sami Reindeer: Part 1 // Folklore: Electronic Journal of Folklore. 1999. № 11. P. 31; Idem. Folktales of Meandash, the Mythic Sami Reindeer: Part 2 // Folklore: Electronic Journal of Folklore. 2000. № 13. P. 66–92; Чарнолуский В. В. Легенда об олене-человеке. М.: Наука, 1965; Немирович-Данченко В. И. Страна холода. СПб.-М.: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1877. С. 208–209.

431

Самоеды – общее название нескольких северных народов, говорящих на языках самодийской группы; чаще всего употреблялось по отношению к ненцам. – Прим. ред.

432

Как правило, я использую слово «коми» вместо «ижемцы». Ижемцы – небольшая подгруппа коми, включавшая тех, кто переселился на Кольский полуостров. Здесь «коми» используется для удобства, но в случае с саамами и ненцами я использую слова «лопари» и «самоеды», где это уместно в соответствии с источниками. – Прим. автора.

433

Habeck J. O. What it Means to Be a Herdsman: The Practice and Image of Reindeer Husbandry among the Komi of Northern Russia. Munster: LIT Verlag, 2005. P. 63–68; Исаева Н. П. К изучению процессов адаптации ижемских коми на Кольском севере // Северяне: Проблемы социокультурной адаптации жителей Кольского полуострова / Ред. В. П. Петров, И. А. Разумова. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2006. С. 42; Konakov N. D. Ecological Adaptation of Komi Resettled Groups // Arctic Anthropology. 1993. Vol. 30. № 2. P. 97.

434

Konakov N. D. Ecological Adaptation of Komi Resettled Groups; Исаева Н. П. К изучению процессов адаптации ижемских коми на Кольском севере.

435

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2007. С. 24–25; Konakov N. D. Ecological Adaptation of Komi Resettled Groups. P. 98–99; Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. М.; Л.: Гос. изд. сельскохозяйственной и колхозно-кооперативной литературы, 1931. С. 10–11; Исаева Н. П. К изучению процессов адаптации ижемских коми на Кольском Севере. С. 44.

436

В-р. Из области оленеводства // ИАОИРС. 1909. № 7. С. 45–47; Ушаков И. Ф., Дащинский С. Н. Ловозеро. С. 68–69.

437

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 29–34.

438

Регель К. В. Путешествие по Кольскому полуострову летом 1913 года // ИАОИРС. 1914. № 12. С. 375.

439

Энгельгардт А. П. Русский север: путевые записки. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1897. С. 1, 64–68. О репрезентациях коми в политическом дискурсе в позднеимперское время см.: Indreek J. The Komi, Ethnic Stereotypes, and Nationalities Policy in Late Imperial Russia // The Russian Review. 2009. Vol. 68. № 2. P. 199–220.

440

В-р. Из области оленеводства. С. 41–42, 48.

441

Цит. по: В-р. Из области библиографии и критики; Макаревский А. Н., Петрушевский В. Д. Северный олень. Домашнее животное полярных стран (СПб., 1909) // ИАОИРС. 1910. № 4. С. 28.

442

Журавский А. В. Европейский Русский Север: К вопросу о грядущем и прошлом его быта. Архангельск: Губернская типография, 1911. С. 32–33; Керцелли С. В. По большеземельской тундре с кочевниками. Архангельск: Губернская типография, 1911. С. 70–77, 81–82. Мнение Журавского было близко к представлениям консервативного журналиста Михаила Меньшикова, опубликованным в газете «Новое время». Также в это время Журавский оказался вовлеченным в большой скандал со Львом Штернбергом в Музее антропологии и этнографии в Петербурге, в ходе которого Журавский продемонстрировал свои консервативные и антисемитские убеждения. См.: Kan S. Lev Shternberg: Anthropologist, Russian Socialist, Jewish Activist. Lincoln: University of Nebraska Press, 2009. P. 172–177.

443

См. исследование о русской колонизации и ландшафте на юге страны: Pallot J., Shaw D. J. B. Landscape and Settlement in Romanov Russia, 1613–1917. Oxford: Oxford University Press, 1990; Barrett T. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder: Westview Press, 1999. P. 57–83; Breyfogle N. Heretics and Colonizers. P. 87–127; Moon D. The Plough that Broke the Steppes; Brain S. Song of the Forest. P. 143.

444

Costlow J., Nelson A. Introduction: Integrating the Animal // Other Animals. P. 3.

445

В-р. Из области библиографии и критики. С. 28.

446

Керцелли С. В. По большеземельской тундре с кочевниками. С. 70–77, 81–82, 106–107.

447

Метеоролог и океанограф В. Ю. Визе в начале своей научной карьеры занимался также и этнографией. – Прим. ред.

448

Визе В. Народный эпос русских лопарей // ИАОИРС. 1917. № 1. С. 16. Необходимо отметить, что Владимир Юльевич Визе начинал свою научную деятельность именно как этнограф и лишь позднее, особенно в советское время, стал заниматься метеорологией и океанологией в Арктике. – Прим. ред.

449

Мелетиев В., свящ. Из жизни лопарей // ИАОИРС. 1910. № 3. С. 13–18; Он же. В веже (Из жизни лопарей) // ИАОИРС. 1910. № 4. С. 13–15; Пинегин Н. Из сказов Лапландского Севера (Листки из записной книжки туриста) // ИАОИРС. 1910. № 17. С. 27–33; Регель К. В. Путешествие по Кольскому полуострову летом 1913 года // ИАОИРС. 1914. № 12. С. 372–377; Жилинский А. Лопари и наше законодательство // ИАОИРС. 1914. № 19. С. 657–663; Козмин К. Лапландия и лапландцы // ИАОИРС. 1915. № 6. С. 176–187; Он же. Народный эпос русских лопарей. С. 15–24; Визе В. Народный эпос русских лопарей // ИАОИРС. 1917. № 2. С. 65–73; Брискин Н. Лопарские сказки // ИАОИРС. 1917. № 5. С. 213–223.

450

Slezkine Y. Arctic Mirrors. P. 132.

451

Крепс Г. Дикий северный олень на Кольском полуострове и проект организации Лапландского заповедника // Карело-Мурманский край. 1928. № 10–11. С. 37.

452

Осиновский В. И. Опыт кредитования оленеводческих хозяйств // Кольский сборник: Труды антрополого-этнографического отряда кольской экспедиции / Ред. Д. А. Золотарев. Л.: Издательство Академии наук, 1930. С. 103–117.

453

Предисловие // Мурманская оленеводческая опытная станция (Сборник научных работ). Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1967. Т. 1. С. 3–5; Керцелли С. В. Оленеводство РСФСР // Советский Север: первый сборник статей / Ред. П. Г. Смидович, С. А. Бутурлина, Н. И. Леонова. М.: Комитет содействия народностям северных окраин при президиуме ВЦИК, 1929. С. 125; Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 106–120; ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 7. Л. 13.

454

Полярная правда. 1928. 24 января. С. 3; Полярная правда. 1928. 4 февраля. С. 4; Ушаков И. Ф., Дащинский С. Н. Ловозеро. С. 100.

455

Осиновский В. И. Роль хибинских апатитов в колонизации Кольского полуострова // Хибинские апатиты. Т. 1. С. 206; Летопись событий города Хибиногорска // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 27, 38; Владимиров П. В., Морев Н. С. Апатитовый рудник им. С. М. Кирова. С. 26.

456

Керцелли С. В. Оленеводство Мурманского края // Производительные силы района Мурманской железной дороги: Сборник. Петрозаводск: Правление Мурманской железной дороги, 1923. С. 93, 133.

457

Рихтер З. Первое десятилетие: записки журналиста. М.: Советский писатель, 1957. С. 133; Зорич А. Советская Канада: Очерки. М.: Федерация, 1931. С. 201.

458

Подробнее об истории заповедников в этот период см.: Weiner D. Models of Nature; Shtilmark F. History of the Russian Zapovedniks.

459

ГАРФ. Ф. А-35. Оп. 4. Д. 1521. Л. 17–18.

460

Полярная правда. 1928. 24 марта. С. 1; Полярная правда. 1928. 24 апреля. С. 4; Крепс Г. Дикий северный олень на Кольском полуострове. С. 37, 40.

461

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 231. Л. 28; Семенов-Тян-Шанский О. Лапландский государственный заповедник (научно-популярный очерк). Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1960. С. 6.

462

Терри Мартин представляет первую точку зрения, в то время как Франсин Хирш – вторую. См. по теме: Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment; A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin; Martin T. The Affirmative Action Empire; Hirsch F. Empire of Nations, все эти работы переведены на рус. яз., см. выше. – Прим. ред. Более старые работы рассматривают раннюю советскую национальную политику как враждебную по отношению к меньшинствам или как циничную манипуляцию национальными движениями. См.: Pipes R. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954; Conquest R. The Nation Killers: The Soviet Deportation of Nationalities. London: Macmillan, 1970.

463

Цит. по: Slezkine Y. Arctic Mirrors. P. 220. Изначально указывается в: Скачко А. Очередные задачи советской работы среди малых народов Севера // Советский Север. 1931. № 2. С. 20.

464

Лайус Ю. А. Развитие рыбохозяйственных исследований Баренцева моря: взаимоотношения науки и промысла, 1898–1934 гг. Дисс. на соиск. уч. ст. кандидата наук. Российская академия наук: Институт истории естествознания и техники, 2004; Josephson P. R. Industrialized Nature. P. 197–229.

465

Habeck J. O. What it Means to Be a Herdsman. P. 75–86; Hirsch F. Empire of Nations. P. 62–98. Некоторое финансирование культурных баз в середине 1930‐х годов, по всей видимости, было выделено на Кольском полуострове и оленеводам-коми, но эта поддержка вызвала неодобрение со стороны организаторов, поддерживавших это направление. См.: Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. P. 230–232.

466

Федорова Е. В. Мурманский комитет Севера // Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 4. С. 54–57; Сорокажердьев В. В. Алымов и Комитет Севера // Наука и бизнес на Мурмане. 2004. № 2. С. 12–16; ГАМО. Ф. Р-169. Оп. 1. Д. 7. Л. 3–5; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы: История, экономика, культура. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1987. С. 58–59, 84–107.

467

Иванов-Дятлов Ф. Г. Наблюдения врача на Кольском полуострове. Л.: Издание Государственного Русского географического общества, 1928; Золотарев Д. А. Лопарская экспедиция. Л.: Издание Государственного Русского географического общества, 1927; Золотарев Д. А. Кольские лопари: Труды лопарской экспедиции Русского географического общества по антропологии лопарей и великорусов кольского полуострова. Л.: Издательство Академии наук, 1928; Кольский сборник; Kuropjatnik M. Expeditions to Sami Territories: A History of the Studies of the Kola Sami in the 1920s–1930s // Acta Borealia. 1999. Vol. 16. № 1. P. 117–124.

468

Чарнолуский В. В. Заметки о пастьбе и организации стада у лопарей // Кольский сборник. С. 23–70; Он же. Материалы по быту лопарей: Опыт определения кочевого состояния лопарей восточной части Кольского полуострова. Л.: Издание Государственного Русского географического общества, 1930.

469

Сорокажердьев В. В. Алымов и Комитет Севера. С. 14; Федорова Е. В. Мурманский комитет Севера. С. 61–62; ГАМО. Ф. Р-169. Оп. 1. Д. 7. Л. 3–5.

470

Я использую, вслед за Дэвидом Андерсоном, термин «землеустройство» для определения территориальных реорганизаций. Anderson D. Identity and Ecology in Arctic Siberia. P. 148–170.

471

ГАМО. Ф. Р-169. Оп. 1. Д. 6. Л. 10, 23, 41, 52, 60–64, 72–74; Д. 7. Л. 3–5.

472

Там же. Д. 6. Л. 6–10, 21.

473

Чарнолуский В. Материалы по быту лопарей. С. 77. Примерно в это время Приполярная перепись населения Севера провела сбор статистики о кочующих жителях кольской тундры. Согласно полученным данным, в 1926–1927 годах 286 саамских домохозяйств были кочевыми (из них 277 владели оленями), а 85 были оседлыми (из них 72 владели оленями). Перепись также зафиксировала, что из домохозяйств, в которых оленеводство было основным занятием, 47 были «оседлыми, коренными», а 85 – «кочевыми». См.: Похозяйственная перепись приполярного Севера СССР 1926/1927 года: Территориальные и групповые итоги похозяйственной переписи. М.: Центральное статистическое управление СССР, 1929. С. 13–26, 140–141; Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 20, 24.

474

Чарнолуский В. Заметки о пастьбе и организации стада у лопарей. С. 23, 38–39, 69.

475

Салазкин А. С. Естественные кормовые угодья Мурманского округа // Советское оленеводство. Л.: Институт оленеводства, 1934. С. 55.

476

Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. New York: W. W. Norton, 1975; Viola L. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1989.

477

Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа // Советское оленеводство. 1934. №. 4. С. 148; Зорич А. Советская Канада. С. 206; Федорова Е. В. Мурманский комитет Севера. С. 56–57.

478

ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 11. Л. 56.

479

Там же. Л. 27.

480

Бунаков Е. В. Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа // Советское оленеводство. 1934. № 4. С. 159–160.

481

Чарнолуский В. Заметки о пастьбе и организации стада у лопарей. С. 23.

482

Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 111–117; Чарнолуский В. Заметки о пастьбе и организации стада у лопарей. С. 53–57.

483

ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 11. Л. 70–78; Д. 7. Л. 13.

484

Там же. Д. 11. Л. 24–27, 44–48.

485

О специфическом отношении Мурманского Комитета Севера к этническим колхозам см.: ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 11. Л. 70–78.

486

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 20; Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. С. 27.

487

Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 68.

488

Slezkine Y. Arctic Mirrors. P. 192–193.

489

О процессе атрибутирования классовой идентичности см.: Fitzpatrick Sh. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. № 4. P. 745–770.

490

Федорова Е. В. Мурманский комитет Севера // Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 4. С. 58–59; ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 6. Л. 7, 21, 23; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 78–79; Konakov N. D. Ecological Adaptation of Komi Resettled Groups. P. 100; Алымов В. Значение оленя в тундровых хозяйствах Мурманского округа // Карело-Мурманский край. 1928. № 9. P. 14–16.

491

ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 6. Л. 7, 21, 23.

492

Киселева Т. А. Из истории коллективизации оленеводческих хозяйств Кольского полуострова // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск: Петрозаводский государственный университет, 1979. С. 24. О различных высказываниях о том, что большинство кулаков были коми, см.: Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 73. Также см. пояснение Будовница о том, что саамы в Пулозерском районе были кулаками из‐за малочисленности коми в: Будовниц И. Оленеводческие колхозы кольского полуострова. С. 37.

493

Симановская А. В. Чальмны-Варрэ: Ликвидированная деревня как место памяти // Северяне: проблемы социокультурной адаптации жителей Кольского полуострова / Ред. В. П. Петров, И. А. Разумова. Апатиты: Изд-во Кольского НЦ РАН, 2006. С. 70–73, см. веб-версию этой статьи: https://kolamap.ru/library/simonovskaja.htm (дата обращения: 23 апреля 2023 года). См. также: Исаева Н. П. К изучению процессов адаптации ижемских коми на Кольском севере. С. 44–45.

494

Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 79–83.

495

ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 11. Л. 172.

496

Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 101.

497

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. С. 27.

498

Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 62–71; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 70–71. Пеньков был участником движения двадцатипятитысячников, направленного на рекрутинг коммунистических рабочих для проведения форсированной коллективизации деревни. Viola L. The Best Sons of the Fatherland.

499

Семериков П. Как не надо писать программы по оленеводческим колхозам // Советский Север. 1933. № 4. С. 120.

500

Бунаков Е. В. Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа. С. 125, 132; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 73–74.

501

Например, Фицпатрик указывает, что крестьяне зарезали 25% скота, 53% свиней, 55% овец, 40% кур в Центральном черноземном районе зимой 1930 года. Fitzpatrick Sh. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 66. Пер. на рус.: Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30‐е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001.

502

Fitzpatrick Sh. Stalin’s Peasants. P. 62–69; Viola L. Peasant Rebels under Stalin. P. 69–79.

503

Бунаков Е. В. Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа. С. 126–127; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 73. Частью национальной политики «исправления „перегибов“» было выделение около двух тысяч оленей неколлективизированным оленеводам, в том числе девяти саамам, объявленным кулаками. Парторганизация треста «Апатит» поддерживала эти «исправления». ГАМО. Ф. П-152. Оп. 1. Д. 1. Л. 32.

504

Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 37–41; Золотарев Д. А. Кольские лопари. С. 184; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 94–95; Черняков З. Е. Очерки этнографии саамов. Рованиеми: Университет Лапландии, 1998.

505

Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 37–38, 91–100; Золотарев Д. А. Кольские лопари. С. 184.

506

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 20–24; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 80–83. Я основываю утверждение о полной коллективизации после войны на советских источниках и мнении Алымова, хотя в Ловозерском районе с марта 1938 года было коллективизировано не более 45% хозяйств. Сорокажердьев В. В. По страницам следственного дела № 46197 // Наука и бизнес на Мурмане. 2004. № 2. С. 58.

507

ГАМО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 6. Л. 6, 9–10, 21–23, 29–50, 60–64, 72–74; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 67–83.

508

Anderson D. Identity and Ecology in Arctic Siberia. P. 32; Konstantinov Y. Pre-Soviet Pasts and Reindeer-Herding Collectives: Ethnographies of Transition in Murmansk Region // Acta Borealia: A Nordic Journal of Circumpolar Societies. 2000. Vol. 17. № 2. P. 49–64; Konstantinov Y. From «Traditional» to Collectivized Reindeer Herding on the Kola Peninsula: Continuity or Disruption? // Acta Borealia: A Nordic Journal of Circumpolar Societies. 2005. Vol. 22. № 2. P. 170–188.

509

Konstantinov Y. Reinterpreting the Sovkhoz // Sibirica. 2007. Vol. 6. № 2. P. 1–25.

510

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 32–33.

511

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Исторические условия и социально-экономические последствия переселения кольских саамов в советский период (на примере трех саамских погостов) // Человек в социокультурном пространстве: Европейский Север России / Ред. В. П. Петров, И. А. Разумова. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2005. С. 99–100, 111.

512

Под продуктивизмом понимается представление о том, что экономический рост является единственной целью деятельности людей и что рост производства всегда должен оцениваться положительно. При таком подходе работа как оплачиваемая занятость обычно четко отделена от других сфер жизни людей. – Прим. ред.

513

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 32. Л. 2–11, 18–28; Д. 19. Л. 170; Оп. 4. Д. 1521. Л. 19; Оп. 2. Д. 231. Л. 28, 37. Другой причиной расширения территории Лапландского заповедника было то, что, как обнаружили его сотрудники, он по факту занимал только 138 тыс. гектаров вместо официально выделенных на момент его создания 200 тыс. гектаров.

514

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 32. Л. 10.

515

Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 84–107; Сорокажердьев В. В. Алымов и Комитет Севера // Наука и бизнес на Мурмане. 2004. № 2. С. 47–61; Киселев А. Саамский заговор (Дело № 46197) // Живая Арктика. 1999. № 3–4. С. 58–60.

516

Baron N. Soviet Karelia.

517

Сорокажердьев В. В. Алымов и Комитет Севера. С. 46–64; Киселев А. Саамский заговор. С. 58–60; Возвращенные имена. Книга памяти России. Поименный список репрессированных жителей Кольского полуострова, а также иностранных граждан, проживавших в Мурманской области. https://visz.nlr.ru/person/book/murm (дата обращения: 23 февраля 2023 года).

518

Сорокажердьев В. В. Алымов и Комитет Севера. С. 55–64.

519

Крепс Г. Домашний и дикий олень в Лапландии // Советский Север. 1934. № 3. С. 68–74.

520

Кондриков В. И. Состояние и задачи исследовательских работ (Вступительное слово) // Хибинские апатиты: Итоги научно-исследовательских и поисковых работ / Ред. А. Е. Ферсман. Л.: НИС-НКТП Леноблисполком, 1933. Т. 6. С. 19.

521

Давыдов Д. На берегу Чунозера // Кировский рабочий. 1937. 9 февраля. С. 3.

522

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 32. Л. 30; Берлин В. Е. Гражданин Лапландии: Одиссея Германа Крепса. М.: Мысль, 1985. С. 110–121.

523

McCannon J. A History of the Arctic. P. 230; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 108–120.

524

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1640. Л. 25; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 108–120, 119.

525

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 20–21.

526

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 104. Л. 162–168.

527

Weiner D. A Little Corner of Freedom. P. 129.

528

Ibid. P. 63–103.

529

Brain S. The Great Stalin Plan for the Transformation of Nature // Environmental History. 2010. Vol. 15. № 4. P. 670–700. Также о Лысенко см.: Joravsky D. The Lysenko Affair. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970; Pollock E. From Partiinost’ to Nauchnost’ and Not Quite Back Again: Revisiting the Lessons of the Lysenko Affair // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 1. P. 116–138.

530

Brain S. Song of the Forest. P. 135–136.

531

Weiner D. A Little Corner of Freedom. P. 88–93, 232, 258.

532

Семенов-Тян-Шанский О. Лапландский государственный заповедник. С. 60; Weiner D. A Little Corner of Freedom. P. 224; Semenov-Tyan-Shanskii O. I. Wild Reindeer of Kola Peninsula // Wild Reindeer of the Soviet Union. Proceedings of the First Interdepartmental Conference on the Preservation and Rational Utilization of Wild Reindeer Resources / Ed. by E. E. Syroechkovskii. New Delhi: Oxonian Press, [1975] 1984. P. 165.

533

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 3. Д. 1375. Л. 1–29; Д. 1011. Л. 1–3; Семенов-Тян-Шанский О. Лапландский государственный заповедник. С. 62.

534

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 55; Семенов-Тян-Шанский О. Лапландский государственный заповедник. С. 62–77.

535

Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 157–184.

536

Ушаков И. Ф., Дащинский С. Н. Ловозеро. С. 108; Будовниц И. Оленеводческие колхозы Кольского полуострова. С. 45, 100.

537

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. С. 48.

538

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. С. 6.

539

Называя укрупнение «высоким модернизмом», я снова отсылаю читателя к теории Скотта о схематизированном знании как тактике управления. См.: Scott J. Seeing Like a State. См. также исследование, применяющее теорию Скотта к анализу советского сельскохозяйственного проекта в 1950‐е годы: Berg A. C. Reform in the Time of Stalin: Nikita Khrushchev and the Fate of the Russian Peasantry. PhD diss., University of Toronto, 2012.

540

Подробнее о распространении монокультуры и росте численности домашних животных см.: McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 212–226, 262–264.

541

McCauley M. Khrushchev and the Development of Soviet Agriculture: The Virgin Lands Program 1953–1964. New York: Holmes & Meier Publishers, 1976.

542

Suny R. G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 394; Freeze G. L. From Stalinism to Stagnation, 1953–1985 // Russia: A History / Ed. by G. L. Freeze. Oxford: Oxford University Press, 1997. P. 366; Fitzpatrick Sh. Stalin’s Peasants. P. 174–203.

543

Melvin N. J. Soviet Power and the Countryside: Policy Innovation and Institutional Decay. New York: Palgrave Macmillan, 2003. P. 64

544

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 23; Konstantinov Y. Reindeer-herders: Field-notes from the Kola Peninsula (1994–1995). Uppsala: Uppsala University Press, 2005. P. 25–27.

545

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. С. 27–33, 37–43.

546

Там же. С. 37, 52; Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Исторические условия и социально-экономические последствия переселения кольских саамов в советский период. С. 104–108.

547

Симановская А. В. Чальмны-Варрэ. С. 70–82; Гохман И. И., Лукьянченко Т. В., Хартанович В. И. О погребальном обряде и краниологии лопарей // Полевые исследования института этнографии. М.: Наука, 1978. С. 51–67.

548

Hønneland G., Jørgensen A.‐K. Integration vs. Autonomy: Civil-Military Relations on the Kola Peninsula. Aldershot: Ashgate, 1999; Konstantinov Y. Pre-Soviet Pasts and Reindeer-Herding Collectives. P. 51.

549

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 788. Л. 7; Берлин В. Хранители природного наследия // Живая Арктика. 2004. № 1. С. 7.

550

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 5. Д. 101. Л. 2–3; Оп. 4. Д. 1521. Л. 72–73. В период с 1960 по 1962 год сотрудники заповедника обнаружили восемь оленей с клеймами, показывающими, что они относились к колхозу «Красное Пулозеро». ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 57–58.

551

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 81; ГАМО. Ф. Р-955. Оп. 1. Д. 2. Л. 23–24, 75–76.

552

В начале 1950‐х годов Мурманское оленеводческое опытное хозяйство (в 1959 году переименовано в Мурманскую оленеводческую опытную станция. – Прим. пер.) возвело заборы и навесы, чтобы олени «Красного Пулозера» могли пастись без присмотра летом. Тем не менее это не мешало одомашненным и диким оленям смешиваться. См.: Поляков А. В колхозе «Красное Пулозеро» // Полярная правда. 1953. 17 сентября. С. 2; Иванова Г. В., Машистова П. А., Гаврилова А. В. Изгороди на оленьих пастбищах Мурманской оленеводческой опытной станции // Мурманская оленеводческая опытная станция (Сборник научных работ). Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1972. Т. 2. С. 97–103.

553

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 2–98

554

Мурманская оленеводческая опытная станция. Т. 1. С. 3; Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 23; ГАМО. Ф. Р-955. Оп. 1. Д. 2. Л. 21–24, 75–76.

555

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Переселение группы кольских саамов. С. 42.

556

Там же. С. 33–37, 41–43, 51–54; Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Исторические условия и социально-экономические последствия переселения кольских саамов в советский период. С. 104–108.

557

Они же. Переселение группы кольских саамов. С. 60.

558

Они же. Исторические условия и социально-экономические последствия переселения кольских саамов в советский период. С. 97–114.

559

Цит. по: Vladimirova V. Just Labor: Labor Ethic in a Post-Soviet Reindeer Herding Community. Uppsala: Uppsala University Press, 2006. P. 405.

560

Beach H. Reindeer Herding on the Kola Peninsula – Report of a Visit with Saami Herders of Sovkhoz Tundra // Readings in Saami History, Culture and Language III / Ed. R. Kvist. Umea: University of Umea, 1992. P. 113–141. Подробнее о коллективизированных оленеводах в этот период в другом регионе СССР см.: Humphrey C. Marx Went Away but Karl Stayed Behind. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998.

561

Лукьянченко Т. В. Материальная культура саамов (лопарей) Кольского полуострова в конце XIX – XX в. С. 19–34.

562

Konstantinov Y. Pre-Soviet Pasts and Reindeer-Herding Collectives; Beach H. Reindeer Herding on the Kola Peninsula. P. 113–141; Konstantinov Y. Soviet and Post-Soviet Reindeer-Herding Collectives: Transitional Slogans in Murmansk Region // People and the Land: Pathways to Reform in Post-Soviet Siberia / Ed. E. Kastern. Berlin: Dietrich Reimer Verlag, 2002. P. 171–188.

563

Дубницкий М., Храповицкий А. Праздник Севера. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1984.

564

Чарнолуский В. В краю летучего камня. С. 16–21; Он же. Легенда об олене-человеке; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы. С. 172.

565

Киселев А. А. Родное Заполярье. С. 412–413.

566

Overland I., Berg-Nordlie M. Bridging Divides: Ethno-Political Leadership among the Russian Sami. New York: Berghahn Books, 2012; Vladimirova V. Just Labor. P. 66–74, 317–358; Киселев А. А., Киселева Т. А. Советские саамы.C. 185–194.

567

Berlin V. E. O. I. Semyonov-Tyan-Shansky – naturalist, researcher, citizen // Laplandsky Zapovednik: Year-book of the Laplandsky State Nature Biosphere Zapovednik. 2005–2006. № 7. P. 8.

568

Сайт Лапландского природного заповедника: https://laplandzap.ru/ (дата обращения: 24 февраля 2023 года). – Прим. ред.

569

Shestakov S. Benefits Beyond Boundaries // Laplandsky Zapovednik: Year-book of the Laplandsky State Nature Biosphere Zapovednik. 2003. № 5. P. 3–4.

570

Лейбензон Г. Тайны Лапландского заповедника: история одного приключения. Мончегорск; М.: Кольская ГМК, 2006.

571

Этнографические исследования часто подчеркивают противоречия на микроуровне в разных сферах постсоветского мира, показывая особенности функционирования капиталистических режимов. См.: Verdery K. The Vanishing Hectare: Property and Value in Postsocialist Transylvania. Ithaca: Cornell University Press, 2003; Markets and Moralities: Ethnographies of Postsocialism / Eds. M. R. Humphrey, C. Humphrey. Oxford: Berg, 2002; Postsocialism: Ideals, Ideologies and Practices in Eurasia / Ed. C. M. Hann. London: Routledge, 2002; Stammler F. Reindeer Nomads Meet the Market: Culture, Property and Globalisation at the «End of the Land». Munster: LIT Verlag, 2004; Konstantinov Y., Vladimirova V. Changes in Property Regimes and Reindeer Herding Management in Post-Soviet Herding Collectives: The Case of the Muncipality of Lovozero (Murmansk Region, Northwest Russia) // Reindeer Management in Northernmost Europe / Ed. by B. C. Forbes. Berlin Heidelberg: Springer-Verlag, 2006. P. 117–133; Allina-Pisano J. The Post-Soviet Potemkin Village: Politics and Property Rights in the Black Earth. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

572

Konstantinov Y., Vladimirova V. Ambiguous Transition: Agrarian Reforms, Management, and Coping Practices in Murmansk Region Reindeer Herding. Working Paper No. 35 of the Max Planck Institute for Social Anthropology. Halle/Saale: Max Planck Institute, 2002. P. 15–21; Konstantinov Y. Pre-Soviet Pasts and Reindeer-Herding Collectives. P. 49–50; Idem. Memory of Lenin Ltd.: Reindeer-Herding Brigades on the Kola Peninsula // Anthropology Today. 1997. Vol. 13. № 3. P. 14–19.

573

Konstantinov Y., Vladimirova V. The Performative Machine. P. 183.

574

Konstantinov Y. Memory of Lenin Ltd. P. 16; Konstantinov Y., Vladimirova V. The Performative Machine. P. 169–172; Sabev D. Economic View from the Tundra Camp: Field Experience with Reindeer Herders in the Kola Peninsula. http://www.thearctic.is/articles/cases/economicview/index.htm (дата обращения: 24 февраля 2023 года); Overland I. Politics and Culture among the Russian Sami: Leadership, Representation and Legitimacy. PhD diss., University of Cambridge, 1999. P. 77.

575

Konstantinov Y. Pre-Soviet Pasts and Reindeer-Herding Collectives. P. 54–56.

576

Vladimirova V. Just Labor. P. 169–225.

577

Konstantinov Y., Vladimirova V. The Performative Machine. P. 177–178.

578

Overland I., Berg-Nordlie M. Bridging Divides. P. 41–43.

579

Цит. по: Overland I., Berg-Nordlie M. Bridging Divides. P. 43.

580

См.: Gray P. A. The Predicament of Chukotka’s Indigenous Movement: Post-Soviet Activism in the Russian Far North. Cambridge: Cambridge University Press, 2005; Bloch A. Red Ties and Residential Schools: Indigenous Siberians in a Post-Soviet State. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003; а также: Kerttula A. M. Antler on the Sea: The Yupik and Chukchi on the Russian Far East. Ithaca: Cornell University Press, 2000.

581

Pika A. Preface to Russian Edition // Neotraditionalism in the Russian North: Indigenous Peoples and the Legacy of Perestroika / Ed. by A. Pika. Seattle: University of Washington Press, 1999. P. 23–24.

582

Здесь имеется в виду система круглогодичного содержания оленей на огороженных пастбищах при отсутствии свободной миграции или организованного выпаса. – Прим. ред.

583

Overland I. Politics and Culture among the Russian Sami. P. 157–259; Vladimirova V. Just Labor. P. 317–407.

584

Robinson M. P., Kassam K.‐A.S. Sami Potatoes: Living with Reindeer and Perestroika. Calgary: Bayeux Arts, 1998. P. 25.

585

Vladimirova V. Just Labor. P. 317–390.

586

Здесь я основываюсь на анализе, данных и их интерпретации в следующих работах: Vladimirova V. Just Labor; Konstantinov Y. Reindeer-herders; Overland I. Politics and Culture among the Russian Sami.

587

Staalesen A. Dramatic for Murmansk Reindeers // Barents Observer. 2013. March 27. https://barentsobserver.com/en/nature/2013/03/dramatic-murmansk-reindeers-27-03 (дата обращения: 24 февраля 2023 года).

588

Краткая информация об общественных организациях, общинах, национальных предприятиях. Мурманская область: официальный портал. https://gov-murman.ru/region/index.php (дата обращения: 24 февраля 2023 года).

589

Воронцов Н. Никель на крайнем севере // Полярная правда. 1935. 9 мая. С. 4.

590

Nebsky R. et al., Lonely Planet: Russia, Ukraine and Belarus. Melbourne: Lonely Planet Publications, 2000. P. 425.

591

Viventsova E. et al. Changes in Soil Organic Matter Composition and Quantity with Distance to a Nickel Smelter: A Case Study on the Kola Peninsula, NW Russia // Geoderma. 2005. Vol. 127. № 3–4. P. 216–226; Moiseenko T. Acidification and Critical Loads in Surface Waters: Kola, Northern Russia // Ambio. 1994. Vol. 23. № 7. P. 418–424; Barcan V. Nature and Origin of Multicomponent Aerial Emissions of the Copper-Nickel Smelter Complex // Environmental International. 2002. Vol. 28. № 6. P. 451–456. Некоторые исследования указывают на иные процессы, нежели окисление в результате выбросов серы, оказывающие большее воздействие на окружающую среду Кольского региона. В одном исследовании подчеркивается, что в предыдущих работах роль диоксида серы была преувеличена, а в другом отмечается значительное занижение количества высокотоксичных никеля и меди, выбрасываемых кольскими заводами. Kashulina G., Reimann C., Banks D. Sulfur in the Arctic Environment (3): Environmental Impact // Environmental Pollution. 2003. Vol. 124. № 1. P. 151–171; Boyd R. et al. Emissions from the Copper-Nickel Industry on the Kola Peninsula and at Noril’sk, Russia // Atmospheric Environment. 2009. Vol. 43. № 7. P. 1474–1480. Независимо от особенностей процессов, повлиявших на окружающую среду, научные работы показывают, что загрязнение от предприятий оказало на нее существенное влияние.

592

Rigina O., Kozlov M. V. The Impact of Air Pollution on the Northern Taiga Forests of the Kola Peninsula, Russian Federation // Forest Dynamics in Heavily Polluted Regions / Ed. by J. L. Innes, J. Oleksyn. Wallingford: CABI Publishing, 2000. P. 37–65.

593

Раутио В., Андреев О. А. Социальная реструктуризация горнодобывающей промышленности Печенгского района Мурманской области. С. 56; Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula. Oslo: Fafo Institute for Applied Social Science, 1998. P. 121–123; Bronder L. et al. Environmental Challenges in the Arctic – Norilsk Nickel: The Soviet Legacy of Industrial Pollution, Bellona Report. Vol. 10. Oslo: Bellona, 2010. P. 43, 47. Хотя Хансен и Теннессен обсуждают исследование, которое не смогло установить корреляцию между загрязнением и влиянием на здоровье, они также демонстрируют более определенные результаты для Мончегорска. Раутио и Андреев ссылаются на увеличение заболеваемости в Никеле, в том числе ссылаясь на заявление одного печенгского чиновника, А. Иванова, о том, что продолжительность жизни рабочих плавильных цехов заводов в 1998 году составляла менее пятидесяти лет.

594

Feshbach M., Friendly A. Ecocide in the USSR. P. 1.

595

Oldfield J. D. Russian Nature; Brain S. Stalin’s Environmentalism // Russian Review. 2010. Vol. 69. № 1. P. 93–118; Mirovitskaya N., Soroos M. S. Socialism and the Tragedy of the Commons.

596

См.: Feshbach M., Friendly A. Ecocide in the USSR; Peterson D. J. Troubled Lands; DeBardeleben J. The Environment and Marxism-Leninism: The Soviet and East German Experience. Boulder: Westview Press, 1985.

597

Åhlander A.‐M. S. Environmental Problems in the Shortage Economy: The Legacy of Soviet Environmental Policy. Brookfield: Edward Elgar Publishing Company, 1994. P. 58–79, 151–157; Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. Princeton: Princeton University Press, 1992. Мое прочтение теории Корнаи основывается на работе: Verdery K. What Was Socialism, and What Comes Next. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 19–38.

598

Hill F., Gaddy C. The Siberian Curse: How Communist Economic Planners Left Russia Out in the Cold. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2003. Исследование, использовавшее теорию «сибирского проклятья», подтверждает, что слабый интерес к проблеме энергопотребления и загрязнения окружающей среды в советское время до сих пор является актуальной проблемой на кольских предприятиях, см.: Rautio V., Round J. The Challenges of Going Global: Industrial Development in Remote Regions // Russia’s Northern Regions on the Edge: Communities, Industries and Populations from Murmansk to Magadan / Ed. by V. Rautio, M. Tykkylainen. Helsinki: Aleksanteri Institute, 2008. P. 117.

599

О загрязнении в СССР с точки зрения мир-системной теории см.: Wallerstein I. Geopolitics and Geoculture: Essays on the Changing World-system. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 84–97. Примеры работ по политической экологии о негативных влияниях капитализма см. в: Harvey D. Justice, Nature, and the Geography of Difference Oxford: Blackwell Publishers, 1996; Liberation Ecologies: Environment, Development, Social Movements / Ed. by R. Peet, M. Watts. London: Routledge, 1996; Robbins P. Political Ecology: A Critical Introduction. Oxford: Blackwell Publishers, 2004. P. 45–52. «Зеленые» марксисты разделяют убеждение в том, что капитализм стал причиной деградации природы, но при этом стремятся пересмотреть некоторые классические выводы марксизма в свете советского экологического опыта. См.: Foster J. B. The Vulnerable Planet: A Short Economic History of the Environment. New York: Monthly Review Press, 1999. P. 96–101; O’Connor J. Natural Causes: Essays in Ecological Marxism. New York: The Guilford Press, 1998. P. 255–265; Foster J. B. Marx’s Ecology: Materialism and Nature. New York: Monthly Review Press, 2000; The Greening of Marxism / Ed. by T. Benton. New York: The Guilford Press, 1996.

600

Gare A. The Environmental Record of the Soviet Union // Capitalism Nature Socialism. 2002. Vol. 13. № 3. P. 52.

601

Josephson P. Resources under Regimes: Technology, Environment, and the State. Cambridge. MA: Harvard University Press, 2004. P. 99.

602

Weiner D. R. The Genealogy of the Soviet and Post-Soviet Landscape of Risk // Understanding Russian Nature: Representations, Values and Concepts / Ed. by A. Rosenholm, S. Autio-Sarasmo. Aleksanteri Papers 2005. Vol. 4. P. 209, 209–236. Переработанная версия этой главы: Weiner D. R. The Predatory Tribute-Taking State: A Framework for Understanding Russian Environmental History // The Environment and World History / Ed. by E. Burke III, K. Pomeranz. Berkeley: University of California Press, 2009. P. 274–315.

603

Договор // Северный металург. 1939. 14 февраля. С. 1.

604

Adams R B. Nickel and Platinum in the Soviet Union // Soviet Natural Resources in the World Economy / Ed. by R. G. Jensen, Th. Shabad, A. W. Wright. Chicago: University of Chicago Press, 1983. P. 536–541.

605

Позняков В. Я. Североникель. С. 19.

606

Рихтер Г. Д. Честь открытия: воспоминания первопроходцев // Мончегорский рабочий. 1977. 7 апреля 1977. С. 2; Семенов-Тян-Шанский О. И. Памяти Рихтера // Мончегорский рабочий. 1980. 30 октября. С. 4.

607

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 6. Л. 165–172, 223; Ф. 773. Оп. 1. Д. 2. Л. 171; Брусиловский И., Маркова Н. Магнетиты Кольского полуострова // Карело-Мурманский край. 1933. № 1–2. С. 55–58; Ферсман А. Е. Воспоминания о камне. М.: Наука, [1940] 1969. С. 54–61.

608

Ферсман А. Е. Воспоминания о камне. С. 59.

609

Общее количество обнаруженного никеля, пригодного для металлургии, выросло в 1934 году с 10 тысяч до 50 тысяч тонн. ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 33. Л. 130–135; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 44. Л. 11–17; Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 84–88.

610

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 195.

611

Bond A. R. Noril’sk: Profile of a Soviet Arctic Development Project. PhD diss., University of Wisconsin-Milwaukee, 1983. P. 98–118.

612

Ertz S. Building Norilsk // The Economics of Forced Labor: The Soviet Gulag / Ed. by P. R. Gregory, V. Lazarev. Stanford: Hoover Institute Press, 2003. P. 128–137. На рус. яз. см.: Бородкин Л. И., Эртц С. Никель в Заполярье: труд заключенных Норильлага // ГУЛАГ: Экономика принудительного труда / Ред. Л. И. Бородкин, П. Грегори, О. В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 2008. С. 197–238. – Прим. ред; Bond A. R. Noril’sk. P. 117–118; Позняков В. Я. Североникель. С. 19–25; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 34. Л. 157–174, 201–206.

613

Howard-White F. B. Nickel: An Historical Review. Princeton: D. Van Nostrand Company, 1963. P. 157–196; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 33. Л. 41–60; Д. 34. Л. 32; Д. 59. Л. 70–79.

614

Раутио В., Андреев О. А. Социальная реструктуризация горнодобывающей промышленности Печенгского района Мурманской области. С. 12–13; Adams R. B. Nickel and Platinum in the Soviet Union. P. 540; Nickel: Industry Prospering in Peace-Time but Would Sell More Metal during a War // The Wall Street Journal. 1935. 23 September. P. 5. Расширение канадской горнодобывающей промышленности в Арктике происходило параллельно росту добычи в СССР, см.: Piper L. The Industrial Transformation of Subarctic Canada. P. 83–87.

615

Hill F., Gaddy C. The Siberian Curse.

616

Sanchez-Sibony O. Depression Stalinism; Dohan M. R. The Economic Origins of Soviet Autarky 1927/8–1934 // Slavic Review 1976. Vol. 35. № 4. P. 603–635.

617

Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time. Boston: Beacon Press, [1944] 2001. P. 256.

618

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 51. Л. 195.

619

Там же. Л. 194, 523.

620

Приказ Орджоникидзе воспроизведен в: Позняков В. Я. Североникель. С. 22.

621

Воронцов Н. Никель на крайнем севере // Полярная правда. 1935. 9 мая. С. 4; Полярная правда. 1936. 14 марта. С. 2; Полярная правда. 1936. 7 ноября. С. 2; Полярная правда. 1936. 18 ноября. С. 2; Полярная правда. 1938. 12 мая. С. 2; Позняков В. Я. Североникель. С. 23; Ферсман А. Е. Воспоминания о камне. С. 54.

622

Полярная правда. 1936. 18 ноября. С. 2.

623

Киселев А. А. Мончегорск. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1986. С. 31–32; Гладков В. А. Мончегорск. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1961. С. 35–37; Позняков В. Я. Североникель. С. 23; Бои за никель: Воспоминания И. Л. Кондриковой-Тартаковской // Мончегорский рабочий. 1986. 11 сентября. С. 3–4; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 34. Л. 35.

624

Позняков В. Я. Североникель. С. 44–46; Еремеева А. А. Формирование городской среды и пространственного образа Мончегорска // Северяне: Проблемы социокультурной адаптации жителей Кольского полуострова. С. 87–95.

625

В бой за никель. 1937. 1 мая.

626

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 34. Л. 157–174; Д. 55. Л. 18–19, 65–66, 126–127, 275–276; Д. 62. Л. 186.

627

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 34. Л. 167–169; Д. 53. Л. 229; Позняков В. Я. Североникель. С. 44; Еремеева А. А. Формирование городской среды и пространственного образа Мончегорска. С. 87–95.

628

Ферсман А. Е. Комплексное использование ископаемого сырья. Л.: Издательство Академии наук СССР, 1932.

629

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 207. Л. 2.

630

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 59. Л. 34.

631

Коссов М. М., Каган Б. И. Северный горно-химический трест «Апатит» во 2‐м пятилетии // Карело-Мурманский край. 1932. № 3–4. С. 19; Пиротин есть – будет серная кислота // Хибинский рабочий. 1932. 5 октября. С. 3; АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 282. Л. 1–12.

632

Афанасьев В. Производство серной кислоты на Кольском полуострове // Полярная правда. 1940. 3 февраля. С. 3; Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 97.

633

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 64. Л. 207–213, 228–248; Д. 53. Л. 15–16.

634

Там же. Д. 64. Л. 238–239.

635

Киселев А. А. Мончегорск. С. 5. См. также: Бои за никель: Воспоминания И. Л. Кондриковой-Тартаковской // Мончегорский рабочий. 1986. 23 сентября. С. 3–4.

636

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 17, 696–700; Д. 62. Л. 369; Д. 64. Л. 200, 238–239, 244; Д. 63. Л. 21.

637

Там же. Д. 64. Л. 244–245.

638

Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 90–92; Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 121–125; Матвеев А. ГУЛАГ на Кольском севере // Мурман, Хибины до и после… / Ред. Г. Бодрова. Апатиты: Север, 2002. С. 36–37.

639

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 68, 711; Позняков В. Я. Североникель. С. 54.

640

Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане: История тюрем, лагерей, колоний // Советский Мурман. 22 октября 1992. С. 3.

641

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 59. Л. 186–193; Д. 62. Л. 23–25, 138–143, 160, 163–165, 176–188, 212–216, 223–224, 366–369, 385–389; Д. 64. Л. 132, 191–194, 207–213, 228–248, 339; Л. 29, 261, 330–331, 344; Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 86–94.

642

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 59. Л. 186–193; Д. 62. Л. 212–216, 223–224; Д. 64. Л. 212–213, 235–236; АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 186. Л. 1–7.

643

Согласно подсчетам, основанным на подтвержденных исследованиях запасов, предприятие могло перерабатывать 3 600 000 тонн руды, добытой в Сопчуайвенч, в сырье с концентрацией никеля 0,41% и 1 500 000 тонн руды из Нюдуайвенч с концентрацией в 0,3–0,4% никеля, а также 29 000 тонн руды из Кумужья с 2,15% никеля, чтобы выполнить план производства 3000 тонн никеля к концу 1937 года. Позняков В. Я. Североникель. С. 39.

644

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 64. Л. 87–188, 200, 212–213, 228–248, 252, 256–258, 343; Д. 65. Л. 383, 548.

645

Ненаказанные преступления // Полярная правда. 1937. 27 февраля. С. 3; Полярная правда. 1937. 30 марта. С. 2; Тарараксин С. Судеб сгоревших очертанье. С. 81–117; Он же. Ошибка красного директора // Хибинский рабочий. 2004. 2 сентября. С. 6; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 223, 296; Позняков В. Я. Североникель. С. 24–25, 29, 52–53.

646

РГАЭ. Ф. 7793. Оп. 1. Д. 301. Л. 2–3, 72–82; КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 4. Л. 3–6; Д. 1. Л. 63–72; Д. 2. Л. 1–5; Позняков В. Я. Североникель. С. 69; Еремеева А. А. Строительство комбината «Североникель». С. 93–95.

647

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 41. Л. 9; РГАЭ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 5148. Л. 64.

648

Kozlov M. V., Barcan V. Environmental Contamination in the Central Part of the Kola Peninsula: History, Documentation, and Perception // Ambio 2000. Vol. 29. № 8. P. 513; Rigina O. et al. Monitoring of Forest Damage in the Kola Peninsula, Northern Russia Due to Smelting Industry // The Science of the Total Environment. 1999. Vol. 229. № 3. P. 148.

649

McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 34; Courtin G. M. The Last 150 Years: A History of Environmental Degradation in Sudbury // The Science of the Total Environment. 1994. Vol. 148. № 2–3. P. 99–102.

650

Berlin V. E. O. I. Semyonov-Tyan-Shansky – naturalist, researcher, citizen. P. 4; КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 4. Л. 3 об. 4.

651

Nickel // The Wall Street Journal. 1935. 23 September. P. 5.

652

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 59. Л. 127–128; Ломако П. Ф. Цветная металлургия в годы Великой Отечественной войны. М.: Металлургия, 1985.

653

Подробнее о нарастающей напряженности международной обстановки и «Зимней войне» см.: Krosby P. H. Finland, Germany, and the Soviet Union, 1940–1941: The Petsamo Dispute. Madison: University of Wisconsin Press, 1968; Trotter W. R. A Frozen Hell: The Russo-Finnish Winter War of 1939–1940. Chapel Hill: Algonquin Books of Chapel Hill, 1991; Edwards R. The Winter War: Russia’s Invasion of Finland, 1939–1940. New York: Pegasus Books, 2008; а также Baron N. Soviet Karelia: Politics, Planning and Terror in Stalin’s Russia, 1920–1939. London: Routledge, 2007. P. 223–225.

654

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 41. Л. 11–114; КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 11. Л. 8–12; Д. 12. Л. 1.

655

Позняков В. Я. Североникель. С. 77; Полярная правда. 1940. 4 марта. С. 2–4.

656

Ertz S. Building Norilsk. P. 131–133.

657

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 12. Л. 1.

658

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960 / Ред. М. Б. Смиров. М.: Звенья, 1998. С. 327.

659

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 11. Л. 9.

660

Там же. Д. 1. Л. 27–32; Д. 44. Л. 1–2, 8–9; Д. 63. Л. 20–31; Позняков В. Я. Североникель. С. 78–79.

661

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 11. Л. 4; Ф. 52. Оп. 1. Д. 11. Л. 11–13; Позняков В. Я. Североникель. С. 78–79. О более поздней деятельности Царевского на посту начальника лагеря НКВД в атомной промышленности на Урале после Великой Отечественной войны см.: Brown K. Plutopia. P. 107–108.

662

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 101. Л. 4, 23–26; Д. 12. Л. 5–9, 42–44; Д. 59. Л. 1–4, 5–81; Д. 41. Л. 2–15.

663

Krosby P. H. Finland, Germany, and the Soviet Union, 1940–1941. P. 3–4.

664

Раутио В., Андреев О. А. Социальная реструктуризация горнодобывающей промышленности Печенгского района Мурманской области. С. 13–14; Rautio V., Tykkylainen M. Uneven Development of Economic Interaction across the Finnish-Russian Border // Post-Soviet Geography and Economics. 2001. Vol. 42. № 1. P. 39.

665

Krosby P. H. Finland, Germany, and the Soviet Union, 1940–1941.

666

Позняков В. Я. Североникель. С. 84–85; Киселев А. А. Мончегорск. С. 55–59; КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 1. Д. 101. Л. 11–13.

667

Mann C., Jorgensen C. Hitler’s Arctic War: The German Campaign in Norway, Finland, and the USSR, 1940–1945. New York: Thomas Dunne Books, 2003.

668

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1521. Л. 25. Те, кто остался на Кольском полуострове, также столкнулись с нехваткой медикаментов во время войны. ГАРФ. Ф. 8009. Оп. 6. Д. 90. Л. 1–14; Д. 161. Л. 1–14; Д. 783. Л. 1–8; Д. 942. Л. 1–12; Д. 1092. Л. 1–12; Д. 1331. Л. 1–12.

669

Adams R. B. Nickel and Platinum in the Soviet Union. P. 538–543; Bond A. R. Noril’sk. P. 127–128.

670

Позняков В. Я. Североникель. С. 86–94; Киселев А. А. Мончегорск. С. 62–69; РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 81. Л. 4, 26; Д. 149. Л. 142–148, 204–210.

671

Krosby P. H. Finland, Germany, and the Soviet Union, 1940–1941. P. 186–202.

672

Печенга: Опыт краеведческой энциклопедии. С. 397–409; В освобожденной Печенге // Полярная правда. 1944. 18 октября. С. 1; McCannon J. A History of the Arctic. P. 234; Раутио В., Андреев О. А. Социальная реструктуризация горнодобывающей промышленности Печенгского района Мурманской области. С. 13–14.

673

Печенгским дивизиям – слава // Полярная правда. 1944. 17 октября. С. 1; В освобожденной Печенге // Полярная правда. 1944. 18 октября. С. 1; Разгром немцев на Крайнем Севере // Полярная правда. 1944. 3 ноября. С. 1; Больше металла Родине! // Полярная правда. 1944. 5 ноября. С. 2; Никель воюет // Полярная правда. 1944. 7 ноября. С. 3; Терновский Ф. М. Богатства недр Кольского полуострова на службу четвертой Сталинской пятилетки // Полярная правда. 1946. 27 апреля. С. 2–3; На печенгской земле // Полярная правда. 1946. 15 января. С. 2; Потемкин Л. A. История Печенги и ее богатства // Полярная правда. 1947. 9 января. С. 3.

674

Печенга: Опыт краеведческой энциклопедии. С. 397.

675

Комбинат Печенганикель ОАО «Кольская ГМК». Заполярный: Кольская ГМК, 2005. С. 4–5.

676

Berlin V. Analysis of Ambient Air at Weather Station «Chunozero» in Lapland Biosphere Reserve // Aerial Pollution in Kola Peninsula / Ed. by M. V. Kozlov, E. Haukioja, V. T. Yarmishko. Apatity: Kola Scientific Center, 1993. С. 99.

677

Steffen W., Crutzen P. J., McNeill J. R. The Anthropocene: Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? // Ambio. 2007. Vol. 36. № 8. P. 614, 617. В отечественной литературе, следуя работам В. И. Вернадского, который считается предшественником теории антропоцена, принято говорить о человечестве как о «геологической силе». – Прим. ред. Подробнее о мировом производстве никеля см.: Mudd G. M. Global Trends and Environmental Issues in Nickel Mining: Sulfides versus Laterites // Ore Geology Reviews. 2010. Vol. 38. № 1–2. P. 12.

678

Джеффри Джонс открыто поддерживает этот аргумент, в то время как Дональд Фильцер придерживается этой периодизации. См.: Jones J. W. Everyday Life and the «Reconstruction» of Soviet Russia during and after the Great Patriotic War, 1943–1948. Bloomington: Slavica, 2008; Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia.

679

Позняков В. Я. Североникель. С. 90–108; Киселев А. А. Тресту «Кольстрой» 30 лет. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1967. С. 18–28.

680

ГАМО. Ф. Р-459. Оп. 1. Д. 4. Л. 9–12.

681

Потемкин Л. А. У северной границы: Печенга советская. С. 185–197; Печенга: Опыт краеведческой энциклопедии. С. 419; Советская Печенга. 1946. 21 ноября. С. 1; ГАМО. Ф. Р-459. Оп. 1. Д. 4. Л. 29–30; Rowe L. Pechenganikel: Soviet Industry, Russian Pollution, and the Outside World. PhD diss., University of Oslo, 2013. P. 108.

682

ГАМО. Ф. П-359. Оп. 1. Д. 17. Л. 20–21.

683

Там же. Л. 38–40; Ф. Р-459. Оп. 1. Д. 4. Л. 36–37; РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 2. Д. 175, Л. 8–14; Потемкин Л. А. У северной границы: Печенга советская. С. 205–214; Григорьева Е. А. К истории развития никелевой промышленности Мурманской области // Природа и хозяйство Севера / Ред. Е. Я. Замоткин, Н. М. Егорова. Т. 2, ч. 2. Апатиты: Академия наук СССР, 1971. С. 313.

684

ГАМО. Ф. Р-459. Оп. 1. Д. 123. Л. 79.

685

Там же. Д. 28 Л. 1–3, 6, 12, 19, 22–23. См. также: Holloway D. Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956. New Haven: Yale University Press, 1995 (пер. на рус.: Холловэй Д. Сталин и бомба: Советский Союз и атомная энергия. 1939–1956. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1997. – Прим. ред.).

686

ГАМО. Ф. П-359. Оп. 1. Д. 16. Л. 10; Д. 13. Л. 55; Д. 8. Л. 1–9; Ф. Р-459. Оп. 6. Д. 3. Л. 103–111, 130–131, 142–146; Д. 6. Л. 68–69; Д. 7. Л. 16.

687

Терновский Ф. Сокровища красивой тундры // Северный металлург. 1947. 22 мая. С. 2; Потемкин Л. А. История Печенги и ее богатства. С. 3.

688

Еремеева А. А. Формирование городской среды и пространственного образа Мончегорска. С. 92–93.

689

Киселев А. А. Мончегорск. С. 6.

690

ГАМО. Ф. П-359. Оп. 1. Д. 17. Л. 38–40; Ф. Р-459. Оп. 6. Д. 3. Л. 88, 124–125; Д. 6. Л. 3–5.

691

Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia; ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 47. Д. 7670. Л. 1–32.

692

Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. P. 251–253.

693

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 47. Д. 7670. Л. 46, 59.

694

Kozlov M. V., Barcan V. Environmental Contamination in the Central Part of the Kola Peninsula. P. 514.

695

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 47. Д. 7670. Л. 25.

696

ГАРФ. Ф. A-482. Оп. 49. Д. 3215. Л. 78–81.

697

Там же. Д. 7243. Л. 124–130.

698

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 404. Л. 6; Позняков В. Я. Развитие технологической схемы переработки сульфитных медно-никелевых руд на комбинате «Североникель» (1938–1958) // Опыт работы комбината «Североникель» / Ред. В. Я. Позняков. М.: Госплан, 1958. С. 38.

699

Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton: Princeton University Press, 2006.

700

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 404. Л. 2–130.

701

Там же. Л. 6.

702

Там же. Д. 406. Л. 13.

703

Adams R. B. Nickel and Platinum in the Soviet Union. P. 538–543.

704

Кельманзон C. К. Серная кислота из отходов металлургического производства // Полярная правда. 1946. 3 августа. С. 3; Северный металлург. 1947. 22 мая. С. 2; Металлолом – мартенам // Полярная правда. 1951. 3 августа. С. 4; С экономической конференции на комбинате «Североникель» – Резервы снижения себестоимости продукции // Полярная правда. 1957. 5 января. С. 3; Металлолом – мартенам! Весь металл – в дело! // Полярная правда. 1964. 17 марта. С. 1–2; Металлолом – мартенам: первый день декадника // Полярная правда. 1964. 21 марта. С. 1. См. также: Gille Z. From the Cult of Waste. P. 41–101.

705

Гладков В. А. Мончегорск. С. 77–78.

706

Позняков В. Я. Развитие технологической схемы переработки сульфитных медно-никелевых руд на комбинате «Североникель» (1938–1958). С. 45.

707

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 511. Л. 51, 24–27.

708

Там же. Д. 508. Л. 129.

709

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 49. Д. 7243. Л. 130.

710

Алехичев С. П. Решение проблемы вентиляции рудников // Освоение минеральных богатств Кольского полуострова / Ред. И. А. Турчанинов. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1974. С. 145–166. Упоминание этих проектов также встречается в: Опыт работы комбината «Североникель» по повышению культуры производства. М.: Министерство цветной металлургии СССР, 1971; Киселев А. А. Мончегорск. С. 95–103.

711

Историография оттепели активно пополняется новыми работами. См.: The Thaw / Ed. by D. Kozlov, E. Gilburd; The Dilemmas of DeStalinization: Negotiating Social and Cultural Change in the Khrushchev Era / Ed. by P. Jones. London: Routledge, 2006; Dobson M. Khrushchev’s Cold Summer: Gulag Returnees, Crime, and the Fate of Reform after Stalin. Ithaca: Cornell University Press, 2009. Пер. на рус.: Добсон М. Холодное лето Хрущева. Возвращенцы из ГУЛАГа, преступность и трудная судьба реформ после Сталина. М.: РОССПЭН, 2014; Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999. На рус. яз. см.: Хархордин О. В. Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности. СПб.: Изд. Европейского университета в СПб., 2002. – Прим. ред.

712

О льготах и социальной поддержке жителей Севера см.: Thompson N. Settlers on the Edge: Identity and Modernization on Russia’s Arctic Frontier. Vancouver: University of British Columbia Press, 2008. P. 37–87; Эпштейн А. Л. Льготы для работников Крайнего Севера. М.: Юридическая литература, 1968; Гинцбург Л. Я., Смирнова Н. М. Льготы работающим на Крайнем Севере. М.: Юридическая литература, 1975.

713

Обеспокоенность, выраженная руководителями предприятий по поводу социальных вопросов, отражает уязвимость общества перед природными катаклизмами. Гамберг Р. М., Биндюков В. П. Научная организация труда и управления производством на Ждановском горно-обогатительном комбинате. М., 1969.

714

Coumel L.A Failed Environmental Turn? Khrushchev’s Thaw and Nature Protection in Soviet Russia // The Soviet and Post-Soviet Review. 2013. Vol. 40. № 2. P. 167–189. Ник Брейфогл исследует источники экологического активизма на примере Байкала, соглашаясь с Кумелем в том, что в годы «оттепели» произошел недолгий «экологический поворот». Breyfogle N. B. At the Watershed: 1958 and the Beginnings of Lake Baikal Environmentalism.

715

Hønneland G., Jørgensen A.‐K. Integration vs. Autonomy. P. 119–128.

716

McCannon J. A History of the Arctic. P. 238–251.

717

Некоторые экологические историки считают, что во второй половине XX века холодная война должна рассматриваться в качестве независимого актора экологических изменений. См.: Environmental Histories of the Cold War / Ed. by J. R. McNeill, C. R. Unge. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

718

Барри Эйхенгрин говорит о том, что среднегодовой рост ВВП в Западной и Восточной Европе составлял 4,7% между 1950 и 1973 годами. Eichengreen B. Economy // Europe since 1945 / Ed. by M. Fulbrook. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 98.

719

См. подробнее: Вводный очерк // Кольская энциклопедия. Т. 1. С. 118; Барабанов А. В., Калинина Т. А. Апатит: век из века. Апатиты: Лапландия Минералс, 2004. С. 95–128; Luzin G. P., Pretes M., Vasiliev V. V. The Kola Peninsula: Geography, History and Resources // Arctic 1994. Vol. 47. № 1. P. 1–15.

720

Бардилева Ю. П. Демографические и социальные процессы в Кольском заполярье на рубеже XX–XXI веков // Живущие на Севере. С. 27–35; Костюкевич В. Мурманская область в 60–80 годы XX века. Историческая справка // Годы застойные… Годы достойные! / Ред. В. И. Горячкин, Б. Ф. Костюкевич. Мурманск: НИЦ «Пазори», 2000. С. 246.

721

Mudd G. M. Global Trends and Environmental Issues in Nickel Mining. P. 12; Adams R. B. Nickel and Platinum in the Soviet Union. P. 541.

722

Печенга: Опыт краеведческой энциклопедии. С. 139–140.

723

ГАМО. Ф. Р-459. Оп. 6. Д. 508а. Л. 5.

724

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 508. Л. 2–3; Потемкин Л. А. У северной границы: Печенга советская. С. 289.

725

ГАМО. Ф. Р-1032. Оп. 1. Д. 314. Л. 1–4, 8; Объединение «Никель». Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1976. С. 3.

726

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 50. Д. 6178. Л. 55–56.

727

Там же. Оп. 54. Д. 350. Л. 57. Такие переселения дальше от никелевых рудников происходили регулярно в начале 1970‐х годов. Там же. Д. 5009. Л. 50–52.

728

Там же. Оп. 50. Д. 6178. Л. 54.

729

Там же. Д. 6178. Л. 44–46, 53–56; Оп. 54. Д. 350. Л. 46–54; Д. 5009. Л. 48.

730

Вторая сессия областного Совета депутатов трудящихся: Охрана природы – дело государственного значения // Полярная правда. 1961. 18 июня. С. 2.

731

Kozlov M. V., Barcan V. Environmental Contamination in the Central Part of the Kola Peninsula. P. 514.

732

Alexeyev V. A. Air Pollution Impact on Forest Ecosystems of Kola Peninsula: History of Investigations, Progress and Shortcomings; Berlin V. Analysis of Ambient Air at Weather Station «Chunozero» in Lapland Biosphere Reserve. P. 20, 99.

733

Подробнее о тяжелой промышленности и загрязнении атмосферы в XX веке см.: McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 84–108.

734

. Опыт работы комбината «Североникель» по повышению культуры производства. С. 3–5, 24–30; Киселев A. A. Мончегорск. С. 95–103.

735

Данилова Л. А. Перспективы развития сырьевой базы сернокислотного производства для минеральных удобрений на Кольском полуострове // Перспективы развития и освоения сырьевой базы апатитовой промышленности на Кольском полуострове / Ред. А. В. Галахов. М.: Министерство геологии СССР, 1965. С. 193.

736

Goldman M. I. The Spoils of Progress. P. 2, 7. Хотя первоначальная оценка Филипа Прайда была более положительная, чем у Голдмана, к 1991 году его мнение стало более критическим. Pryde Ph. R. Conservation in the Soviet Union; Idem. Environmental Management in the Soviet Union.

737

Komarov B. [Ze’ev Vol’fson]. The Destruction of Nature in the Soviet Union; Peterson D. J. Troubled Lands.

738

Ziegler Ch. E. Environmental Policy in the USSR. P. 20; Mirovitskaya N., Soroos M. S. Socialism and the Tragedy of the Commons. P. 92. Позднесоветские данные в целом похожи на цифры, которые приводят Фешбах и Фрэндли для 1988 года (17,651 тонны диоксида серы). Feshbach M., Friendly A. Ecocide in the USSR. P. 304.

739

McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 32–35, 54.

740

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1640. Л. 9; Bronder L. et al. Environmental Challenges in the Arctic – Norilsk Nickel. P. 30, 33.

741

Kryuchkov V. Extreme Anthropogenic Loads and the Northern Ecosystem Condition // Ecological Applications 1993. Vol. 3. № 4. P. 622–630; Rigina et al. Monitoring of Forest Damage in the Kola Peninsula, Northern Russia Due to Smelting Industry; Barcan V. Nature and Origin of Multicomponent Aerial Emissions of the Copper-Nickel Smelter Complex. P. 451–456.

742

Hønneland G. Russia and the West: Environmental Co-operation and Conflict. London: Routledge, 2003. P. 36.

743

Courtin G. M. The Last 150 Years. P. 99–102; Gunn J. M. Restoring the Smelter Damaged Landscape near Sudbury, Canada // Restoration & Management Notes. 1996. Vol. 14. № 2. P. 129–136.

744

Опыт работы комбината «Североникель» по повышению культуры производства. С. 4–5.

745

Основные вехи функционирования комбината «Североникель» // Север и рынок. 2000. № 2. С. 3–9; Федосеев В. А., Истомин А. В. Экономические предпосылки освоения новых месторождений и создания перерабатывающих производств на Кольском полуострове // Освоение минеральных богатств Кольского полуострова. С. 224–256; Позняков В. Я. Североникель. С. 204–276; Adams R. B. Nickel and Platinum in the Soviet Union. P. 541.

746

РГАЭ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 5149. Л. 39.

747

Bronder L. et al. Environmental Challenges in the Arctic – Norilsk Nickel. P. 30.

748

РГАЭ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 5147. Л. 44–49; РГАЭ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 5148. Л. 64–80; Ф. 386. Оп. 1. Д. 5149. Л. 10–11; Bond A. R., Levine R. M. Noril’sk Nickel and Russian Platinum-Group Metals Production // Post-Soviet Geography and Economics 2001. Vol. 42. № 2. P. 80–82.

749

Hønneland G. Russia and the West. P. 34–35.

750

См. подробнее о переходе к интенсивному росту на Западе в Eichengreen. Economy // Europe since 1945. P. 95–145. О переосмыслении глобальных 1970‐х как периода экономических надежд см.: The Shock of the Global: The 1970s in Perspective / Ed. by. N. Ferguson et al. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

751

См., например, Harvey D. A Brief History of Neoliberalism. Oxford: Oxford University Press, 2005.

752

Хотя некоторые ученые недавно поставили под сомнение общепринятый термин «стагнация», влияние ограничений экономического роста СССР было большим. См.: Ward Ch. J. Brezhnev’s Folly; Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More. Стивен Коткин предлагает альтернативный взгляд на советскую экономику в брежневский период, но также подчеркивает масштабность его проблем. Kotkin S. Armageddon Averted.

753

Я не считаю, что советская экономика была зависима от цен в той же мере, как капиталистические экономики, но подчеркиваю, что крупные предприятия, принимая решения, учитывали затраты и потребности рынка. Больше о сравнении социалистической и рыночной экономики см. в: Adams R. B. Nickel and Platinum in the Soviet Union. P. 536–546; Luzin G. P., Pretes M., Vasiliev V. V. The Kola Peninsula. P. 13; Мироевский Г. и др. Металлургический комплекс России в мирном производстве медно-никелевой продукции // Север и рынок. 2000. № 2. С. 10–21.

754

Hanson Ph. The Rise and Fall of the Soviet Economy: An Economic History of the USSR, 1945–1991. New York: Longman, 2003. P. 244–250.

755

«Североникель»: уроки реконструкции / Ред. С. И. Осипов. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1984; Позняков В. Я. Североникель. С. 261–276; Мончегорский рабочий. 1980. 8 июля. С. 1; Мончегорский рабочий. 1980. 23 сентября. С. 3; Полярная правда. 1980. 2 ноября. С. 1; Полярная правда. 1980. 22 ноября. С. 1.

756

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 4. Д. 657. Л. 31–41; Брагин А. Наш воздух // Мончегорский рабочий. 1980. 29 июля. С. 3.

757

Несмотря на то что коммунистический режим – слово, объединяющее Кубу с другими коммунистическими государствами, уничтожавшими природу, анализ Серджио Диаз-Брике и Хорхе Переса-Лопеза показывает «превосходство Кубы в области охраны окружающей среды». См.: Dıaz-Briquets S., Pérez-López J. Conquering Nature: The Environmental Legacy of Socialism in Cuba. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2000.

758

О Замбии см.: Ferguson J. Expectations of Modernity: Myth and Meanings of Urban Life on the Zambian Copperbelt. Berkeley: University of California Press, 1999.

759

Об этом упоминается в: Komarov B. [Ze’ev Vol’fson]. The Destruction of Nature in the Soviet Union; Kozlov M. V., Barcan V. Environmental Contamination in the Central Part of the Kola Peninsula. P. 512–517. Подробнее об экологических дискуссиях в брежневский период см.: DeBardeleben J. The Environment and Marxism-Leninism; Weiner D. A Little Corner of Freedom. P. 402–428.

760

О глобальном характере «второй волны» энвайронментализма с 1960‐х годов см.: Guha R. Environmentalism: A Global History. New York: Longman, 2000. P. 63–145.

761

Терзиев З. Ф. Забота о природе – это забота о нашем здоровье: письмо первое // Полярная правда. 1973. 20 июня. С. 2; Он же. Забота о природе – это забота о нашем здоровье: письмо второе // Полярная правда. 1973. 23 июня. С. 2. Через несколько месяцев в газете был напечатан ответ от предприятий под заголовком «Человек—хозяин природы». См.: Полярная правда. 1973. 8 августа. С. 2. Другие примеры экологических дискуссий: Беляев И. Полезно знать: чистота воздуха – забота общая // Мончегорский рабочий. 1973. 23 августа. С. 2; Гладаревский А. Комбинат сохранит озеро // Мончегорский рабочий. 1977. 12 ноября. С. 3; Хохлов А. Мы и природа – долг перед совестью // Мончегорский рабочий. 1980. 3 июля. С. 3; Завтра – Всемирный день охраны окружающей среды // Полярная правда. 1982. 4 июня. С. 3.

762

Потемкин Л. А. Охрана недр и окружающей природы. М.: Недра, 1977. С. 8. Подробнее о дневнике Потемкина и его особом взгляде см.: Hellbeck J. Revolution on My Mind. P. 223–284; Intimacy and Terror: Soviet Diaries in the 1930s / Ed. by V. Garros, N. Korenevskaya, Th. Lahusen. New York: The New Press, 1995. P. 251–292; Hellbeck J. The Last Soviet Dreamer: Encounters with Leonid Potemkin // Cahiers du monde russe. 2009. Vol. 50. № 1. P. 139–152.

763

В 1966 году Олег Семенов-Тян-Шанский подробно описал ущерб, нанесенный выбросами диоксида серы заповеднику. См.: Berlin V. E. O. I. Semyonov-Tyan-Shansky – naturalist, researcher, citizen. P. 8.

764

ГАРФ. Ф. А-358. Оп. 4. Д. 1640. Л. 1–86.

765

Семенов-Тян-Шанский О., Крючков В. Висит дым над заповедником // Правда. 1980. 10 октября. Через несколько недель в «Полярной правде» была напечатана еще одна похожая статья: Брагин А. Следы на снегу // Полярная правда. 1980. 2 ноября. С. 3.

766

Berlin V. E. O. I. Semyonov-Tyan-Shansky – Naturalist, Researcher, Citizen. P. 8.

767

Weiner D. A Little Corner of Freedom. P. 442–443.

768

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 93–106.

769

КФ ГАМО. Ф. 52. Оп. 2. Д. 619. Л. 63–68; РГАЭ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 5145. Л. 44; Терзиев Ф. С. Заполярные гидрометеорологи на службе народному хозяйству // Годы застойные… Годы достойные! С. 215–224; Объединение «Никель». С. 18–23; Киселев А. А. Мончегорск. С. 104–128; Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 103–104; Потемкин Л. А. Охрана недр и окружающей природы. С. 85–87, 100–147; Экология и комплексное использование сырья в никель-кобальтовой подотрасли: Сборник научных статей / Ред. Е. Шишкова. Л.: Гипроникель, 1990; Дубровский В. Экологические проблемы и их решение на комбинате «Североникель» // Север и рынок. 2000. № 2. С. 123–127.

770

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 103–104.

771

Weiner D. A Little Corner of Freedom. P. 429–439; Dawson J. Eco-nationalism; Yanitsky O. Russian Environmentalism; Idem. Russian Greens in a Risk Society: A Structural Analysis. Helsinki: Kikimora Publications, 2000; Позняков В. Я. Североникель. С. 351–352; Берлин В. Для жизни нет альтернативы // Мурман, Хибины до и после… / Ред. Г. Бодрова. Апатиты: Север, 2002. С. 84–87.

772

Kozlov M. V., Barcan V. Environmental Contamination in the Central Part of the Kola Peninsula. P. 512–517; Barcan V. Nature and Origin of Multicomponent Aerial Emissions of the Copper-Nickel Smelter Complex // Environmental International. 2002. Vol. 28. № 6. P. 451–456; Kryuchkov V. Extreme Anthropogenic Loads and the Northern Ecosystem Condition. P. 622–630; Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 121; Экология Севера: Дистанционные методы изучения нарушенных экосистем (на примере Кольского полуострова) / Ред. А. П. Капица, В. Реес. М.: Научный мир, 2003.

773

Hønneland G. Russia and the West. P. 113–125. См. также: Idem. Borderland Russians: Identity, Narrative and International Relations. New York: Palgrave Macmillan, 2010.

774

Rowe L. Pechenganikel. P. 181–216.

775

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 106–110, 122–124.

776

Bond A. R. The Russian Copper Industry and the Noril’sk Joint-Stock Company in the Mid-1990s // Post-Soviet Geography and Economics. 1996. Vol. 37. № 5. P. 295–297.

777

Goldman M. I. The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry. London: Routledge, 2003. P. 12–32; Kotkin S. Armageddon Averted. P. 113–140; Раутио В., Андреев О. А. Социальная реструктуризация горнодобывающей промышленности Печенгского района Мурманской области; Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula; Мироевский Г. и др. Металлургический комплекс России в мирном производстве медно-никелевой продукции. С. 21.

778

Bronder L. et al. Environmental Challenges in the Arctic – Norilsk Nickel. P. 59–61. Эти данные приводятся в публикации экологической организации «Беллона» и являются официальными данными Кольской горно-металлургической компании.

779

Rowe L. Pechenganikel. P. 217–253; Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 119–127.

780

Goldman M. I. The Piratization of Russia. P. 1–11, 120; Bond A. R., Levine R. M. Noril’sk Nickel and Russian Platinum-Group Metals. P. 77–104; Rautio V., Round J. The Challenges of Going Global. P. 112–142.

781

Rowe L. Pechenganikel. P. 255–279.

782

Bronder L. et al. Environmental Challenges in the Arctic – Norilsk Nickel. P. 59–61; Rowe L. Pechenganikel. P. 280–285.

783

Mudd G. M. Global Trends and Environmental Issues in Nickel Mining. P. 23.

784

Oldfield J. D. Russian Nature. P. 65–91.

785

Комбинат «Печенганикель» ОАО «Кольская ГМК». С. 15.

786

Hønneland G. Russia and the West. P. 101.

787

Brown K. Plutopia. P. 5.

788

Hønneland G. Russia and the West. P. 101.

789

Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. Bellona Report. Vol. 3. Oslo: Bellona, 2001. P. 42.

790

Андрушечко А. С. Подвиг на Имандре // Полярная правда. 3 июля 1973. С. 1.

791

Он же. Работает мирный атом // Годы застойные… Годы достойные! C. 30.

792

Там же. С. 37.

793

Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 43.

794

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5‐е изд. М., 1970. Т. 42. С. 159.

795

Priestland D. Stalinism and the Politics of Mobilization: Ideas, Power, and Terror in Inter-war Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 1–5.

796

Russell E. et al. The Nature of Power: Synthesizing the History of Technology and Environmental History // Technology and Culture. 2011. Vol. 52. № 2. P. 246–259.

797

McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 15.

798

Вводный очерк // Кольская энциклопедия. Т. 1. С. 90, 118; Палумбо В. М., Дмитриев Г. Д. Состояние, проблемы и перспективы гидроэнергетики Кольского полуострова // Проблемы энергетики запада европейского Севера России / Ред. И. Р. Степанов. Апатиты: КНЦ АН, 1999. С. 15–24; Колэнерго, 1936–1996. Мурмаши, 1996. С. 18.

799

Источник отмечает, что в 1881 году лесом было покрыто 7 623 000 десятин (старая категория, примерно равная одиннадцати квадратным километрам) двух уездов, в 1887 – 7 624 000 десятин и в 1905 —7 642 000 десятин. Протокол // ИАОИРС, 1910. Т. 2. № 14. С. 34.

800

«Море – наше поле»: количественные данные о рыбных промыслах Белого и Баренцева морей, XVII – начало XX в.

801

Bonhomme B. Forests, Peasants, and Revolutionaries. P. 21.

802

Costlow J. T. Heart-Pine Russia: Walking and Writing the Nineteenth-Century Forest. Ithaca: Cornell University Press, 2013.

803

Ушаков И. Ф. Избранные произведения. Т. 1. С. 415–418, 503–531; Жилинский А. А. Крайний север европейской России. Петроград: Типолитография Северо-западного округа путей сообщения, 1919. С. 232; Д. Л. От Архангельска до Кандалакши и обратно // ИАОИРС. 1916. Т. 8. № 1. С. 456; Регель К. В. Терский берег (Краткое физико-географическое и естественно-историческое описание) // ИАОИРС. 1917. Т. 9. № 3–4. С. 94–95.

804

Попов Ан. Терский берег // ИАОИРС. 1914. Т. 6. № 1. С. 6.

805

McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 10–13; Smil V. Energy // Berkshire Encyclopedia of World History / Ed. by W. H. McNeill. Great Barrington: Berkshire Publishing Group, 2006. Vol. 2. P. 648–649.

806

Russia Route Zone A: Murman Railway and Kola Peninsula. P. 26.

807

ГАМО. Ф. Р-483. Оп. 1. Д. 2. Л. 42.

808

Там же. Л. 21–24.

809

Там же. Л. 169–171; Д. 3. Л. 6, 31–38, 53–54, 264–265.

810

Там же. Д. 100. Л. 1а.

811

Bentley Historical Library. Polar Bear Collection. Harry Duink Papers.P. 36–39.

812

Brain S. Song of the Forest. P. 66; Bonhomme B. Forests, Peasants, and Revolutionaries. P. 147–156.

813

ГАМО. Ф. Р-483. Оп. 1. Д. 100. Л. 26, 30.

814

Киселев А. А. Кольской атомной – 30. С. 10.

815

Протокол // ИАОИРС. 1910. Т. 2. № 14. С. 34; Овчинников Н. Я. Леса Олонецко-Мурманского края // Производительные силы района Мурманской железной дороги: Сборник. Петрозаводск: Правление Мурманской железной дороги, 1923. С. 104–105.

816

Эта деятельность имела огромное влияние на леса Карелии, но также привела к дальнейшему истощению лесов Кольского полуострова.

817

Коссов М. М., Каган Б. И. Северный горно-химический трест «Апатит» во 2‐м пятилетии // Карело-Мурманский край 1932. № 3–4: 20.

818

Советская политика была направлена на расширение добычи больших на тот момент запасов нефти и газа. Так, добыча угля в СССР выросла в 4,5 раза между 1928 и 1940 годами, производство нефти увеличилось только в 2,7 раза в этот же период и оставалось менее важным в энергетическом секторе экономики. Elliot I. F. The Soviet Energy Balance: Natural Gas, Other Fossil Fuels and Alternative Power Sources. New York: Praeger Publishers, 1974. P. 76, 130.

819

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 1. Л. 156; Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 65–66; Д. 53. Л. 260–262; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 287. Л. 7–9; Бунаков Е. В. Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа // Советское оленеводство. 1934. № 4. С. 114.

820

Shabad Th. Basic Industrial Resources of the USSR. New York: Columbia University Press, 1969. P. 6; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 287. Л. 7–9.

821

Бунаков Е. В. Экономическое обоснование развития оленеводства Мурманского округа. С. 113–114; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 287. Л. 7–9.

822

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 151; Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане: История тюрем, лагерей, колоний // Советский Мурман. 16 октября 1992. С. 3; Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960 / Ред. М. Б. Смирнов. М.: Звенья, 1998. С. 264, 432–433. Согласно Линн Виола, около 40% спецпоселенцев в СССР (565 754 из 1 427 539) работали в лесозаготовительной отрасли. Viola L. The Unknown Gulag. P. 198.

823

ГАМО. Ф. Р-483. Оп. 1. Д. 2. Л. 1–225; Ф. Р-483. Оп. 1. Д. 3. Л. 1–226; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 151; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 65–66.

824

Shabad Th. Basic Industrial Resources of the USSR. P. 6; Elliot I. F. The Soviet Energy Balance. P. 182.

825

Bird R. The Poetics of Peat in Soviet Literary and Visual Culture, 1918–1959 // Slavic Review 2011. Vol. 70. № 3. P. 594.

826

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 151; Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане. С. 3; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 65–66.

827

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 6. Л. 6.

828

Впервые опубликовано в «Полярной правде» 11 февраля 1939. Воспроизведено в: История индустриализации СССР. Индустриализация Северо-западного района в годы второй и третьей пятилеток (1933–1941 гг.): Документы и материалы / Ред. С. И. Тюльпанова. Л.: Изд. ЛГУ, 1969. С. 117–118.

829

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 4. Л. 2–3.

830

Кобзиков И. И. Топливный баланс Мурманской области и вопросы его рационализации // Природа и хозяйство Севера / Ред. Е. Я. Замоткин, Н. М. Ерогова. Т. 2. Ч. 2. Апатиты: Академия наук СССР, 1971. С. 244.

831

Забытые энергопроекты // Живая Арктика. 2002. № 1. С. 53–55.

832

Гудлевский А. Ф. К вопросу об использовании энергии ветра в Хибинском районе // Хибинские апатиты: итоги научно-исследовательских и поисковых работ / Ред. А. Е. Ферсман. Т. 6. Л.: НИС-НКТП, Леноблисполком, 1933. С. 235.

833

Кондриков В. И. Состояние и задачи исследовательских работ (Вступительное слово); Прения и выводы по докладам // Хибинские апатиты. Т. 6. С. 17, 237.

834

АРАН. Ф. 544. Оп. 1. Д. 207. Л. 4.

835

В 2012 году Западная Виргиния экспортировала угля стоимостью 801 млн долларов в Нидерланды, ставшие его основным зарубежным потребителем. Coal Facts. Charleston, WV: West Virginia Coal Association, 2013. P. 64.

836

Мурманская железная дорога: Краткий очерк постройки железной дороги на Мурман с описанием ее района. Петроград, 1916. С. 125–128; Самойлович Р. Л. Значение Груманта (Шпицбергена) для русского севера // Производительные силы района Мурманской железной дороги. С. 214–224; Порцель А. К. Первая русская геолого-разведочная экспедиция на Шпицберген // Ушаковские чтения: Материалы первой научно-практической межрегиональной краеведческой конференции памяти профессора И. Ф. Ушакова. Мурманск: МГПУ, 2004. С. 108–112.

837

Shimkin D. B. The Soviet Mineral-Fuels Industries, 1928–1958: A Statistical Survey. Washington, DC: U. S. Bureau of the Census, 1962. P. 65; Barenberg A. Gulag Town, Company Town: Forced Labor and Its Legacy in Vorkuta. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 15–35, 278; Порцель А. К. Как «враги народа» «срывали» снабжение горняков на Шпицбергене // Третьи Ушаковские чтения: Сборник научных статей. Мурманск: МГПУ, 2006. С. 98–105.

838

Киселев А. А. Кольской атомной – 30. С. 12

839

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1988. С. 27–30; Фабрика тепла и света, 1934–2004. Мурманск: Север, 2004.

840

Landry M. Europe’s Battery: The Making of the Alpine Energy Landscape, 1870–1955. PhD diss., Georgetown University, 2013; White R. The Organic Machine. New York: Hill and Wang, 1995.

841

McNeil J. R. Something New Under the Sun. P. 149–191.

842

Josephson P. R. Industrialized Nature. P. 18–27.

843

Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 147.

844

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 8.

845

Пашенцев Д. С. Водные силы Мурманского края и возможность использования их в целях развития экономической жизни // Производительные силы района Мурманской железной дороги. С. 207–213.

846

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 1. Л. 66–68; Семга реки Нива // Живая Арктика. 2002. № 1. С. 15.

847

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 6. Л. 25; Барабанов А. В., Калинина Т. А. «Апатит» – из века в век. Апатиты: Лапландия Минералс, 2004. С. 26; Разин Е. Ф. Кандалакша. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1991. С. 90–92; Кондриков В. И. Состояние и перспективы строительства в районе Хибинских разработок // Карело-Мурманский край. 1931. № 5–6. С. 10.

848

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 53; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 15. Л. 225.

849

Матвеев А. Спецпоселок // Спецпереселенцы в Хибинах: Спецпереселенцы и заключенные в истории освоения Хибин (Книга воспоминаний). Апатиты: Хибинское общество «Мемориал», 1997. С. 166–168.

850

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 15. Л. 225; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 26. Л. 195–197.

851

Шашков В. Я. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. С. 147–151; Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 10–18; Палумбо В. М., Дмитриев Г. Д. Состояние, проблемы и перспективы гидроэнергетики Кольского полуострова. С. 19–20; Берлин В. Летопись северных энергопроектов // Живая Арктика. 2002. № 1. С. 20–21; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 62. Л. 24.

852

ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 52. Л. 168–169; Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 75–77.

853

История индустриализации СССР. С. 119–120.

854

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 104.

855

Семга реки Нива // Живая Арктика. 2002. № 1. С. 15.

856

Григорьев С. В. Река Тулома – источник энергоснабжения Кольского полуострова // Карело-Мурманский край. 1934. № 3–4. С. 37–38; ГАМО. Ф. Р-959. Оп. 1. Д. 1а. Л. 18.

857

ГАМО. Ф. Р-959. Оп. 1. Д. 1а. Л. 4–5.

858

Киселев А. А. ГУЛАГ на Мурмане. С. 3. См. также: ГАМО. Ф. Р-959. Оп. 1. Д. 1а. Л. 3–96; Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 38–58.

859

Альтерман С., Гермайзе Е. Гидростанция на Туломе // Карело-Мурманский край. 1934. № 12. С. 50.

860

ГАМО. Ф. Р-959. Оп. 1. Д. 1а. Л. 19–19 об.

861

Leslie J. Deep Water: The Epic Struggle of Dams, Displaced People, and the Environment. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2005.

862

ГАМО. Ф. Р-959. Оп. 1. Д. 1а. Л. 5.

863

Там же. Л. 8.

864

Там же. Д. 5. Л. 4.

865

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 18. Хотя в документе не указана единица измерения, скорее всего, речь идет о киловатт-часах.

866

Новое руководство «Колэнерго» вскоре стало жертвой сталинского террора. Некоторые были объявлены врагами народа из‐за того, что советская власть не смогла подготовить условия для жизни и деятельности в северном климате. Рабочие также обвиняли руководителей в том, что рабочие смены были слишком долгими, а к работе привлекались даже беременные женщины. ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 1. Л. 112–113, 167–169.

867

Там же. Д. 4. Л. 2–4.

868

Там же. Д. 3. Л. 1, 70; Ф. 773. Оп. 1. Д. 62, Л. 23–25; Колэнерго, 1936–1996. Мурмаши, 1996. С. 5. Учитывая задержки в производстве в «Североникеле», потребности в электричестве не соответствовали этим прогнозам. РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 41. Л. 37. Г. Чиркин, работавший в системе ББК, был вовлечен в планирование Верхнетуломской ГЭС в 1930‐е годы. Вероятно, что этот Чиркин и Чиркин, работавший в Переселенческом управлении и на Мурманской железной дороге, были одним человеком. ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 38–54.

869

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 23.

870

Берлин В. Летопись северных энергопроектов. С. 28–29, 81; Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 23, 23–24, 35, 44.

871

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 81. Л. 9.

872

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 287. Л. 7–9, 136–137.

873

Марков П. Гидроэнергетические ресурсы Кольского полуострова // Полярная правда. 1957. 16 января. С. 3.

874

Campbell R. W. Trends in the Soviet Oil and Gas Industry. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1976. P. 1. Более новое исследование советской нефтяной отрасли в период революции: Brinegar S. G. Baku at All Costs: The Politics of Oil in the New Soviet State. PhD diss., University of Wisconsin-Madison, 2014.

875

Hodgkins J. A. Soviet Power: Energy Resources, Production, and Potential. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1961. P. 44; The Coal Industry of the Former USSR: Coal Supply System and Industry Development / Ed by A. B. Kovalchuk. New York: Taylor and Francis, 2002. P. 3–5; Barenberg A. Gulag Town, Company Town. P. 278.

876

Добыча нефти и газа росла планомерно в первое послевоенное десятилетие и далее ускорилась, составив половину советского энергетического сектора концу 1960‐х годов. Но даже и тогда доля углеводородов в экономике Кольского Севера была невелика. Högselius P. Red Gas: Russia and the Origins of European Energy Dependence. New York: Palgrave Macmillan, 2013. P. 13–29; Elliot I. F. The Soviet Energy Balance. P. 6–12; Кобзиков И. И. Топливный баланс Мурманской области. С. 244.

877

Его аргумент направлен на пересмотр концепции «ресурсного проклятия», он показывает зависимость нынешних демократических режимов от мирового порядка производства и использования углеродной энергии. См.: Mitchell T. Carbon Democracy: Political Power in the Age of Oil. London: Verso, 2011. P. 139–141.

878

Coronil F. The Magical State: Nature, Money, and Modernity in Venezuela. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

879

Берлин В. Летопись северных энергопроектов. С. 81.

880

ГАМО. Ф. Р-959. Оп. 1. Д. 10. Л. 4–12; Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 290. Л. 51–54.

881

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 40–42.

882

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 4. Л. 6–7, 19–20.

883

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 104. Л. 173; ГАМО. Ф. 773. Оп. 1. Д. 55. Л. 351–356; Колэнерго, 1936–1996. С. 17.

884

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 290. Л. 99.

885

Там же. Д. 617. Л. 1; Колэнерго, 1936–1996. С. 20–23; Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 68–76. Плановики обсуждали возможности для строительства Княжегубской ГЭС накануне войны. ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 4. Л. 8–9; Д. 3. Л. 20, 45–47.

886

Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. P. 298–299; Лебедев Н. И. 40 лет в энергетике // Годы застойные… Годы достойные! С. 167.

887

ГАМО. Ф. А-358. Оп. 2. Д. 853. Л. 91–160.

888

Josephson P. R. The Conquest of the Russian Arctic. P. 298–299.

889

Rowe L. Pechenganikel. P. 115–156; ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 290. Л. 64–68; Ф. Р-459. Оп. 6. Д. 508а. Л. 26–30.

890

РГАЭ. Ф. 9037. Оп. 1. Д. 508. Л. 27–28.

891

Rowe L. Pechenganikel. P. 152, 162–167.

892

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 38–49.

893

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 840. Л. 32–47.

894

Колэнерго, 1936–1996. С. 27–28; ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 840. Л. 32–47.

895

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 104–106.

896

Gustafson Th. Reform in Soviet Politics: Lessons of Recent Policies on Land and Water. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. P. 46–50.

897

Кобзиков И. И. Топливный баланс Мурманской области. С. 244.

898

Киселев А. А. Кольской атомной – 30. С. 17.

899

Кобзиков И. И. Топливный баланс Мурманской области. С. 244.

900

Птицын В. Н. Это счастье – служить народу // Годы застойные… Годы достойные! С. 14–15; ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 1242. Л. 3.

901

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 617. Л. 2–7; Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 621. Л. 15; Палумбо В. М., Дмитриев Г. Д. Состояние, проблемы и перспективы гидроэнергетики Кольского полуострова. С. 16–18; Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 57–65.

902

Кислогубская ПЭС // Живая Арктика. 2002. № 1. С. 58–59.

903

Палумбо В. М., Дмитриев Г. Д. Состояние, проблемы и перспективы гидроэнергетики Кольского полуострова. С. 16–18; Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 16–17.

904

Weissglas G. Preface // Nuclear Risks, Environmental, and Development Co-operation in the North of Europe: Proceedings from the Conference in Apatity, 1999 / Ed. by P. Axensten, G. Weissglas. Umea: Cerum, 2000. P. 11; Robins J. Russian Nuclear Dustbin Threats // BBC News. 2000. August 14. http://news.bbc.co.uk/2/hi/europe/607175.stm (дата обращения: 26 апреля 2023).

905

Giddens A. The Consequences of Modernity. Stanford: Stanford University Press, 1990. P. 60.

906

Kaika M. City of Flows: Modernity, Nature, and the City. New York: Routledge, 2005; Palsson G. Nature and Society in the Age of Postmodernism // Reimagining Political Ecology / Ed. by A. Biersack, J. B. Greenberg. Durham: Duke University Press, 2006. P. 70–93; Latour B. We Have Never Been Modern / Trans. by C. Porter. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

907

Piper L. The Industrial Transformation of Subarctic Canada. Vancouver: University of British Columbia Press, 2009. P. 4.

908

Подробнее о развитии военной и гражданской атомной программы в СССР см.: Josephson P. R. Red Atom: Russia’s Nuclear Power Program from Stalin to Today. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2000; Holloway D. Stalin and the Bomb; Medvedev Zh. A. The Legacy of Chernobyl. New York: W. W. Norton, 1990.

909

Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 1–31; Josephson P. R. Red Atom. P. 109–145; Hønneland G. Russia and the West. P. 24–28; Weir G. E., Boyne W. J. Rising Tide: The Untold Story of the Russian Submarines That Fought the Cold War. New York: Basic Books, 2003; Hønneland G., Jørgensen A.‐K. Integration vs. Autonomy. P. 119–128; Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula. P. 136–137; Ries T., Skorve J. Investigating Kola: A Study of Military Bases using Satellite Photography. London: Brassey’s Defence Publishers, 1987.

910

Hønneland G., Jørgensen A.‐K. Integration vs. Autonomy. P. 91–98, 137–153. Подробнее о закрытом атомном городе Озерске см.: Brown K. Plutopia.

911

Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 17–26.

912

Бройдо Е. Здесь будет Кольская атомная // Полярная правда. 1976. 12 ноября. С. 1.

913

Белоусов В. Праздник на Имандре. Торжественное открытие Кольской АЭС // Полярная правда. 1973. 5 июля. С. 1.

914

Берлин В. Кольская АЭС и окружающая среда // Кандалакшский коммунист. 1976. 20 августа. С. 3.

915

Федотов В., Александров Б. Безвредное соседство // Полярная правда. 1973. 5 июля. С. 4.

916

Цит. по: Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 81.

917

Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 39–43.

918

Цит. по: Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 81.

919

Darst R. G. Smokestack Diplomacy: Cooperation and Conflict in East-West Environmental Politics. Cambridge, MA: The MIT Press, 2001. P. 135–197; Josephson P. R. Red Atom; Nuclear Energy and Security in the Former Soviet Union / Ed. by D. R. Marples, J. Marylin, O. Young. Boulder: Westview Press, 1997; Nuclear Risks, Environmental, and Development Co-operation in the North of Europe; Marples D. R. Chernobyl and Nuclear Power in the USSR. New York: St. Martin’s Press, 1986. P. 95–114; Radiation and Environmental Safety in North-West Russia / Ed. by P. Strand, M. K. Sneve, A. V. Pechkurov. Dordrecht: Springer, 2006. Авторы недавних работ пытаются заострить внимание на дискуссии вокруг Чернобыля, подчеркивая представления советских специалистов-атомщиков о рисках. См.: Geist E. Political Fallout: The Failure of Emergency Management at Chernobyl’ // Slavic Review. 2015. Vol. 74. № 1. P. 104–126; Schmid S. D. Producing Power: The Pre-Chernobyl History of the Soviet Nuclear Industry. Cambridge, MA: The MIT Press, 2015.

920

Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 103–108.

921

Палумбо В. М., Дмитриев Г. Д. Состояние, проблемы и перспективы гидроэнергетики Кольского полуострова. С. 15–24; Колэнерго, 1936–1996. С. 18, 56–70.

922

Hønneland G. Russia and the West. P. 127–128; Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 171; Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 40.

923

Кузьмин Г. Г., Разин Е. Ф. Кандалакша. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1968; ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 3. Л. 19–20; Колэнерго, 1936–1996. С. 20–23, 42–50.

924

Палумбо В. М., Дмитриев Г. Д. Состояние, проблемы и перспективы гидроэнергетики Кольского полуострова. С. 15–24; Колэнерго, 1936–1996. С. 18, 56–70.

925

Гуцол Н. Н., Виноградова С. Н., Саморукова А. Г. Исторические условия и социально-экономические последствия переселении кольских саамов в советский период (на примере трех саамских погостов) // Человек в социокультурном пространстве: Европейский Север России / Ред. В. П. Петров, И. А. Разумова. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2005. С. 104–108; Они же. Переселение группы кольских саамов. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2007. С. 33–37, 57; Симановская А. В. Чальмны-Варрэ: Ликвидированная деревня как место памяти. С. 51–67.

926

Вводный очерк // Кольская энциклопедия. Т. 1. С. 70.

927

Siegelbaum L. H., Moch L. P. Broad is My Native Land: Repertoires and Regimes of Migration in Russia’s Twentieth Century. Ithaca: Cornell University Press, 2014. P. 141–146.

928

Bolotova A., Stammler F. How the North Became Home; Bolotova A. Engaging with the Environment in the Industrialized Russian North // Suomen Antropologi: Journal of the Finnish Anthropological Society 2011. Vol. 36. №. 2. P. 28–36; Bolotova A. Loving and Conquering Nature; Hønneland G. Borderland Russians. P. 51–79. Подобное чувство принадлежности отмечено и на Чукотке, см.: Thompson N. Settlers on the Edge: Identity and Modernization on Russia’s Arctic Frontier. Vancouver: University of British Columbia Press, 2008.

929

Bolotova A. Engaging with the Environment in the Industrialized Russian North. P. 24.

930

Цит. по: Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 258–259.

931

Nixon R. Slow Violence and the Environmentalism of the Poor. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 2.

932

Гущин В. В. Подземная разработка апатитовых месторождений от минных до ядерных взрывов. Апатиты: Кольский научный центр Российской академии наук, 2007; Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 54; Josephson P. R. Red Atom. P. 247

933

Подробнее о выбросе радиоактивных отходов в океан Британией и США см.: Hamblin J. D. Poison in the Well: Radioactive Waste in the Oceans at the Dawn of the Nuclear Age. New Brunswick: Rutgers University Press, 2008.

934

Кобзиков И. И. Топливный баланс Мурманской области. С. 244.

935

Вводный очерк // Кольская энциклопедия. Т. 1. С. 70.

936

Elliot I. F. The Soviet Energy Balance. P. 273.

937

Скибин А. П. Энергоснабжение комбината «Североникель» // Опыт работы комбината «Североникель» по мобилизации внутренних резервов / Ред. В. Я. Позняков. М.: Государственный научно-технический комитет Совета министров СССР, 1961. С. 140.

938

ГАРФ. Ф. А-482. Оп. 54. Д. 350. Л. 58; Д. 5009. Л. 49.

939

Дунин Ю. Г., Салина С. Ф. Анализ теплоснабжения северных городов // Проблемы энергетики Запада Европейского Севера России. С. 31–35.

940

Goldman M. I. Petrostate: Putin, Power, and the New Russia. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 4–6, 35–37.

941

РГАЭ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 5145. Л. 43.

942

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 34.

943

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 1633. Л. 95–97.

944

McNeill J. R. Something New Under the Sun. P. 50–117; Дунин Ю. Г., Салина С. Ф. Анализ теплоснабжения северных городов. С. 30–38.

945

Терзиев Ф. Забота о природе – это забота о нашем здоровье: письмо первое. С. 2.

946

ГАМО. Ф. Р-990. Оп. 1. Д. 1633. Л. 95–97, 175–176.

947

Кайбышева Л. С. Электрическое сияние Севера. С. 34.

948

Дунин Ю. Г., Салина С. Ф. Анализ теплоснабжения северных городов. С. 31.

949

Wilson D. The Demand for Energy in the Soviet Union. London: Croom Helm, 1983. P. 191–193.

950

The Coal Industry of the Former USSR. P. 31.

951

Komarov B. [Ze’ev Vol’fson]. The Destruction of Nature in the Soviet Union. P. 37.

952

О значении нефтяной отрасли для позднесоветской политики см.: Gustafson Th. Crisis amid Plenty: The Politics of Soviet Energy under Brezhnev and Gorbachev. Princeton: Princeton University Press, 1989; Goldman M. I. Petrostate; Kotkin S. Armageddon Averted. P. 10–30; Gustafson Th. Wheel of Fortune: The Battle for Oil and Power in Russia. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012.

953

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 149–159. См. также: Marples D. R. The Social Impact of the Chernobyl Disaster. New York: St. Martin’s Press, 1988.

954

Atland K. Mikhail Gorbachev, the Murmansk Initiative, and the Desecuritization of Interstate Relations in the Arctic // Cooperation and Conflict. 2008. Vol. 43. № 3. P. 289–311.

955

Подробнее об антиядерном протесте после Чернобыля см.: Dawson J. Econationalism.

956

Вишняков В. АЭС: прежде всего – надежность // Полярная правда. 1988. 19 апреля. С. 2.

957

Beach H. Reindeer Herding on the Kola Peninsula – Report of a Visit with Saami Herders of Sovkhoz Tundra // Readings in Saami History, Culture and Language III / Ed. by R. Kvist. Umea: University of Umeå, 1992. P. 125; Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula. P. 149; Leigh Smith J. Radioactive Reindeer in Sweden and Russia (доклад, представленный на Всемирном конгрессе экологической истории (Копенгаген – Мальме) в августе 2009 года).

958

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 184.

959

Iablokov A. V. Facts and Problems Related to the Dumping of Radioactive Waste in the Seas Surrounding the Territory of the Russian Federation. Moscow: Office of the President of the Russian Federation, 1993.

960

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 184–190; Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 13–14.

961

Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 43–45; Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula. P. 139.

962

Petryna A. Life Exposed: Biological Citizens after Chernobyl. Princeton: Princeton University Press, 2002. P. 13.

963

Heleniak T. Growth Poles and Ghost Towns in the Russian Far North // Russia and the North / Ed. by E. Wilson Rowe. Ottawa: University of Ottawa Press, 2009. P. 129–159.

964

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 165, 169–170; Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 171–172.

965

Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula. P. 126.

966

Nilsen Th. Naval Nuclear Waste Management in Northwest Russia: Nuclear Safety, Environmental Challenges and Economic Impact // Nuclear Risks, Environmental, and Development Co-operation in the North of Europe. P. 37.

967

Киселев A. A. Кольской атомной – 30. С. 171–174; Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 165; Weir G. E., Boyne W. J. Rising Tide. P. 217–252.

968

Darst R. G. Smokestack Diplomacy. P. 186–193; Hønneland G. Russia and the West. P. 31–33; Bøhmer N. et al. The Arctic Nuclear Challenge. P. 57–66.

969

Никитин А., Катерли Н. Дело Никитина: Стратегия победы. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2001.

970

Судно «Лепсе», обладавшее радиоактивностью, было вывезено из Кольского залива только в октябре 2014 года, см.: Kireeva А. Murmansk‘s Biggest Floating Radiological Threat Finally Taken off Water // The Bellona Foundation. 2014. October 20. https://bellona.org/news/nuclear-issues/2014-10-murmansks-biggest-floating-radiological-threat-finally-taken-water (дата обращения: 26 апреля 2023 года). В том же месяце Федеральная служба по экологическому, технологическому и атомному надзору предоставила Кольской АЭС полномочия на эксплуатацию четвертого реактора еще на четверть века, почти вдвое увеличив его первоначальный тридцатилетний срок службы. См.: Kireeva A., Digges Ch. Kola Nuclear Plant Gets Go-ahead to Run its No 4 Reactor for a Record Breaking 25 More Years. The Bellona Foundation. 2014. October 13. http://bellona.org/news/nuclear-issues/2014−10-kola-nuclear-plant-getsgo-ahead-run-4-reactor-record-breaking-25-years (дата обращения: 26 апреля 2023 года); Вторая очередь Кольской АЭС // Север промышленный. 2006. № 5. С. 14. Подробнее о действиях государственной атомно-энергетической корпорации «Росатом» после распада СССР см.: Josephson P. R. Would Trotsky Wear a Bluetooth. P. 163–192.

971

Более подробный анализ опроса жителей Кольского полуострова приведен в: Hansen E., Tønnessen A. Environment and Living Conditions on the Kola Peninsula. P. 175–226.

972

Цит. по: Hønneland G. Borderland Russians. P. 114.

973

Emmerson Ch. The Future History of the Arctic (New York: Public Affairs 2010), 211–216; Hønneland G. Borderland Russians. P. 32–37; Moe A., Wilson Rowe E. Northern Offshore Oil and Gas Resources: Policy Challenges and Approaches // Russia and the North / Ed. by E. Wilson Rowe. P. 107–127.

974

Staalesen A. The Shtokman Field is Unlikely to be Launched before after 2030, Information from Gazprom Indicates // Barents Observer. 2013. February 12. http://barentsobserver.com/en/energy/2013/02/shtokmanmoves-further-out-sight-12−0 (дата обращения: 10 мая 2013 года); Helman Ch. Gazprom Bows to Shale Boom, Cancels Shtokman Plans // Forbes. 2012. August 30. https://www.forbes.com/sites/christopherhelman/2012/08/30/bowing-to-shale-gasboom-gazprom-cancels-shtokman-plans (дата обращения: 10 мая 2013 года).

975

Staalesen A. The State Oil Company is Considering to Develop the Murmanskoye, a Gas Field Located in Waters Near the Kola Peninsula // Barents Observer. 20014. April 23. http://barentsobserver.com/en/energy/2014/04/rosneft-looks-murmansk-gas-field-23−04 (дата обращения: 26 ноября 2014 года).

976

Эти биографические сюжеты взяты из следующих публикаций: Бои за никель: воспоминания И. Л. Кондриковой-Тартаковской // Мончегорский рабочий. 1986. 9 сентября. С. 3–4; 11 сентября. С. 3–4; 13 сентября. С. 3–4; 16 сентября. С. 3–4; 18 сентября. С. 3–4; 20 сентября. С. 3–4; 23 сентября. С. 3–4; 25 сентября. С. 3–4; 27 сентября. С. 3–4; Тартаковская И. Л. Ферсман и Кондриков // Живая Арктика. 2001. № 1. С. 34–37; Шишкина Т. Память о нем хранится здесь // Хибиногорский рабочий. 2004. 16 сентября. С. 6; Тарараксин С. Судеб сгоревших очертанье. С. 81–90; Арш А. Я люблю тебя, Магадан! http://neisri.narod.ru/academnet/1school/15-1951/arsh/index.htm (дата обращения: 26 апреля 2023 года); Жертвы политического террора СССР. Мемориал http://lists.memo.ru/d32/f109.htm (дата обращения: 26 апреля 2023 года).

977

Jones P. Myth, Memory, Trauma: Rethinking the Stalinist Past in the Soviet Union, 1953–1970. New Haven: Yale University Press, 2013.

978

Бои за никель: воспоминания И. Л. Кондриковой-Тартаковской // Мончегорский рабочий. 1986. 11 сентября. С. 3.

979

Напечатано в: Войтеховский Ю. Л. Неизвестное письмо И. Л. Кондриковой И. В. Белькову // Тиетта. 2008. № 5. С. 48–49.

980

Бои за никель: воспоминания И. Л. Кондриковой-Тартаковской // Мончегорский рабочий. 1986. 18 сентября. С. 4.

981

Там же. 23 сентября. С. 3–4.

982

Тартаковская И. Л. Начало // Хибинские клады: Воспоминания ветеранов освоения Севера / Ред. Г. И. Раков. Л.: Лениздат, 1972. С. 64–65.

983

Buck-Morss S. Dreamworld and Catastrophe: The Passing of Mass Utopia in East and West. Cambridge, MA: The MIT Press, 2000. P. 115.

984

Доронина Л. И тундра покорилась // Мончегорский рабочий. 1967. 23 сентября. С. 3.

985

Vorontsov N. N. Nature Protection and Government in the USSR // Journal of the History of Biology. 1992. Vol. 25. № 3. P. 383.

Content

Энди Бруно
Природа советской власти. Экологическая история Арктики

БЛАГОДАРНОСТИ

Глава 1 ПРИРОДА И ВЛАСТЬ НА СОВЕТСКОМ СЕВЕРЕ

ПРИРОДА КАК АКТОР

ДУАЛИСТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПРИРОДЫ

СОВРЕМЕННАЯ АРКТИКА И КОММУНИСТИЧЕСКИЙ АНТРОПОЦЕН

НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ОКРУЖАЮЩУЮ СРЕДУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

ИСТОРИЯ В ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ ИСПОЛНЕНИИ

Глава 2 ОСВОЕНИЕ И ПОКОРЕНИЕ

КОЛОНИЗАЦИЯ ДО ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА

АГИТАЦИЯ ЗА ПОСТРОЙКУ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ ЛИНИИ

СТРОИТЕЛЬСТВО МУРМАНСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

ЗОНА ВОЙНЫ

ИНСТРУМЕНТ РАЗВИТИЯ

ВОЕНИЗИРОВАННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В СТАЛИНСКУЮ ЭПОХУ

Глава 3 СТАЛИНИЗМ КАК ЭКОСИСТЕМА

В ПОИСКАХ МИНЕРАЛОВ

ДВИЖЕНИЕ ВШИРЬ

СОЗДАВАЯ ОБРАЗЫ ГОРОДА И ПРЕДПРИЯТИЯ

ТРУД В ГОРАХ

ИЗМЕНЕННАЯ ЭКОСИСТЕМА

СТЕРЖЕНЬ РАЗВИТИЯ

Глава 4 В ГЛУБОКОЙ ТУНДРЕ

ВРЕМЯ ПАСТОРАЛИЗМА ПРИШЛО

ПОЗДНЕИМПЕРСКИЕ СПОРЫ

ПОДДЕРЖИВАЯ СААМСКОЕ ОЛЕНЕВОДСТВО

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ ОЛЕНЕЙ

ТРУДНОСТИ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ

УКРУПНЕНИЕ

СОВЕТСКАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ И ГЛОБАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

Глава 5 УРОДУЯ ШРАМАМИ КРАСОТУ ОКРЕСТНОСТЕЙ

АВТАРКИЯ, ИДЕАЛИЗМ И ПРИНУЖДЕНИЕ

НИКЕЛЬ КАК МЕТАЛЛ ВОЙНЫ

ЭКСТЕНСИВНЫЙ РОСТ

МУКИ ПРОИЗВОДСТВА

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ОБЫЧНОЙ РАЗРУХЕ

Глава 6 ПРЕОБРАЗОВЫВАЯ, НО НЕ ПОДЧИНЯЯ

СЖИГАЯ ЗЕМЛЮ

ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ ИСТОЧНИКИ

ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ VS ПОТРЕБНОСТЬ

УСТОЙЧИВОЕ СОСТОЯНИЕ

КРИЗИСЫ И БУДУЩЕЕ

Глава 7 ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА В СОВЕТСКОЙ ЖИЗНИ

СПИСОК АРХИВНЫХ КОЛЛЕКЦИЙ

1