Сергей Чупринин

Оттепель как неповиновение

Вступление

О грядущей смерти Сталина известили заблаговременно.

Сначала, конечно, только начальство – 4 марта 1953 года всем членам и кандидатам в члены ЦК КПСС, членам Центральной Ревизионной комиссии КПСС были разосланы срочные вызовы в Москву для участия во внеочередном пленуме. Повестка пленума объявлена не была.

А на следующий день в «Правде» появились «Правительственное сообщение о болезни Председателя Совета Министров Союза ССР и Секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина» и «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 2 часа 4 марта 1953 г.».

И еще до появления газеты, – записывает для памяти в дневник историк Сергей Дмитриев, —

ранним утром почувствовалось в радиопередачах смятение, появилась грустная музыка вместо обычных порядковых передач. Встали мы, как обычно, в 7 ч. утра. Последние известия в 7 ч. передавались обычные и закончились традиционной сводкой погоды. Но после известий передавать урок физкультуры по радио не стали. Стали передавать печальную музыку. Бородина, струнный квартет Глазунова, Грига и т. д. Так шло до 8 ч. И снова вместо обзора «Правды» и ее передовицы опять такая же музыка. Я сказал нашим, что, видимо, последует важное неожиданное сообщение о смерти кого-либо из членов ЦК или другого высокого органа. <…>

В 9 ч. 30 м. утра это зловещее сообщение и было оглашено по радио. Речь шла о серьезной болезни т. И. В. Сталина. <…> Читал сообщение по радио Левитан. Затем оно несколько раз передавалось через небольшие промежутки времени (Отечественная история. 1999. № 5. С. 144).

Люди плакали.

А назавтра, когда та же «Правда» опубликовала «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 2 часа 5‐го марта 1953 г.», заплакали еще горше.

Не все, однако.

В тюрьмах, лагерях и поселениях этого известия ждали уже давно, почти теряя надежду, что дождутся.

Я уж не помню, после этого ли бюллетеня или после второго, в общем после того, в котором было сказано: «чейнстокское дыхание», – мы кинулись в санчасть, – рассказывает Лев Разгон. – Мы <…> потребовали от нашего главврача Бориса Петровича, чтобы он собрал консилиум и – на основании переданных в бюллетене сведений – сообщил нам, на что мы можем надеяться…

<…> Мы сидели в коридоре больнички и молчали. Меня била дрожь, и я не мог унять этот идиотский, не зависящий от меня стук зубов. Потом дверь, с которой мы не сводили глаз, раскрылась, оттуда вышел Борис Петрович. Он весь сиял, и нам стало все понятно еще до того, как он сказал: «Ребята! Никакой надежды!!»

И на шею мне бросился Потапов – сдержанный и молчаливый Потапов, кадровый офицер, разведчик, бывший капитан, еще не забывший свои многочисленные ордена… (Разгон Л. Плен в своем отечестве. М.: Книжный сад, 1994. С. 382).

…Нет, не выжил! О радость и торжество! Наконец-то рассеется долгая ночь над Россией, – вспоминает Олег Волков. – Только – Боже оборони обнаружить свои чувства: кто знает, как еще обернется? <…>

Ссыльные, встречаясь, не смеют высказывать свои надежды, но уже не таят повеселевшего взгляда. Трижды ура! (Волков О. Погружение во тьму. Из пережитого. М.: Братство святого апостола Иоанна Богослова, 2018. С. 312).

Но это лагерники и ссыльнопоселенцы, враги народа. А что же соратники отца народа, самый ближний к вождю круг?

Трудно поверить, но они так же нетерпеливо ждали этого дня и, с трудом сдерживая себя, ликовали не меньше лагерников.

Что и понятно. Жену Поскребышева расстреляли еще до войны. У Кагановича брат застрелился перед арестом. У Молотова жена в ссылке, у Буденного – в лагере. Да и у остальных, кого ни копни, либо в родне, либо среди теснейших друзей тоже найдутся жертвы социалистического созидания.

Но это бы еще ладно. Повязанные, все как один, соучастием в массовых репрессиях, «тонкошеие» всегда думали о себе больше, чем о своих семьях. А тут – пятью месяцами раньше на пленуме ЦК после XIX съезда партии Сталин не только разбавил проверенный состав высшего руководства новыми фаворитами, но и подверг Молотова и Микояна сокрушительной критике, и над каждым из «старой гвардии» замаячила тень гильотины.

Вот и вышло, что Сталин еще жив или считается живым, а его наследство второпях поделили и резкая смена государственного курса была уже предопределена.

Пятое марта, вечер. В Свердловском зале должно начаться совместное заседание ЦК, Совета Министров и <Президиума> Верховного Совета, о котором было потом сообщено в газетах и по радио. Я пришел задолго до назначенного времени, минут за сорок, но в зале собралось уже больше половины участников, а спустя десять минут пришли все. <…> И вот несколько сот людей, среди которых почти все были знакомы друг с другом, знали друг друга по работе, знали в лицо, по многим встречам, – несколько сот людей сорок минут, а пришедшие раньше меня еще дольше, сидели совершенно молча, ожидая начала. Сидели рядом, касаясь друг друга плечами, видели друг друга, но никто никому не говорил ни одного слова. Никто ни у кого ничего не спрашивал. <…> Никогда по гроб жизни не забуду этого молчания (Симонов К. Глазами человека моего поколения. М.: Правда, 1990. С. 253).

Вышли те, чьи портреты были всем давно знакомы, и по предложению Берии председателем Совета Министров СССР единогласно утвердили Маленкова, который опять-таки без обсуждения назвал имена членов высшего политического руководства страны.

Оставалось устроить пышные похороны, на траурном митинге напоследок поклясться в вечной преданности почившему вождю и учителю.

И развернуть страну к новой жизни.

«А мы просо сеяли, сеяли…» – «А мы просо вытопчем, вытопчем…»

От «идеологического нэпа» – к «великому расколу»

Сталина похоронили 9 марта 1953 года.

И уже на следующий день Маленков потребовал «прекратить политику культа личности» – хотя пока не сталинской, а своей собственной, ибо в «правдинском» отчете о похоронах непропорционально много места было уделено ему, Маленкову, в сравнении с другими членами нового, как тогда говорили, «коллективного руководства».

Опасные два слова «культ личности» тем не менее были выпущены на свободу, превратились в мем, и 19 марта Хрущев употребил их уже применительно к самому Сталину.

Поводом стала передовая статья «Священный долг писателя», написанная Константином Симоновым для «Литературной газеты», где говорилось, что «самая важная, самая высокая задача, со всей настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина».

Хрущев, – как вспоминает неожиданно для себя проштрафившийся Симонов, – впал в бешенство, «позвонил в редакцию, где меня не было, потом в Союз писателей и заявил, что считает необходимым отстранить меня от руководства „Литературной газетой“, не считает возможным, чтобы я выпускал следующий номер».

Бешенство, впрочем, тут же улеглось, Симонова в должности оставили – по крайней мере до августа, пока он не напечатал стихотворение Иоганнеса Бехера, почему-то признанное «националистическим».

Но слухи поползли еще в марте и – процитирую Асю (Анну Самойловну) Берзер – «одна-единственная фраза: „Нельзя же, чтобы советская литература всегда изображала только Сталина…“» – необыкновенно «подняла наш дух в те дни <…> замаячила надеждой…» (Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана; Берзер А. Прощание. М.: Книга, 1990. С. 208).

Процесс, словом, пошел. Хотя, по видимости, сталинистская риторика по-прежнему была в ходу и палаческие навыки тоже.

«Крокодил» 20 марта еще успел грохнуть антисемитским фельетоном В. Ардаматского «Пиня из Жмеринки». Фадеев, Сурков и все тот же Симонов еще успели стукнуть в ЦК о необходимости освободить Союз писателей от балласта, понимая под балластом прежде всего «лиц еврейской национальности», чей прием в союз был будто бы «искусственно завышен». А сам Фадеев, в прежней роли неколебимого генсека выступая на первом постпохоронном пленуме ССП, еще успел в клочья разнести не только роман Василия Гроссмана «Народ бессмертен», но и невиннейшую статью Н. Гудзия и В. Жданова «Вопросы текстологии».

Риторика, однако, риторикой, а жизнь жизнью.

В марте 1953‐го создано Министерство культуры и объявлена амнистия, по которой освободили миллион двести тысяч человек.

В апреле все цены в СССР снижены в среднем на десять процентов, в страну начал течь импорт по договорам c зарубежными странами, в разряд признанных классиков возвращен убитый, а затем причисленный к агентам империализма Михоэлс, запрещены недозволенные методы следствия, самые зловещие палачи отставлены от дел, выпущены из-под стражи врачи-отравители – те, естественно, что остались в живых.

А первомайский праздник «Литературная газета» вдруг ни с того ни с сего встретила не барабанными виршами, как обычно, а огромной подборкой стихов о любви… И дальше, дальше – уже скрыто обсуждаются вопросы о вступлении советских писателей в Международный ПЕН-клуб и о том, кого из них выдвинуть на Нобелевскую премию…

Была вчера жена Бонди – так и пышет новостями о «новых порядках», – записывает в дневник Корней Чуковский. – «Кремль будет открыт для всей публики», «сталинские премии отменяются», «займа не будет», «колхозникам будут даны облегчения» и т. д., и т. д., и т. д. «Союз писателей будет упразднен», «Фадеев смещен», «штат милиции сокращен чуть не впятеро» и т. д., и т. д., и т. д. Все, чего хочется обывателям – они выдают за программу правительства[1].

Вопрос: была ли такая программа у правительства?

Ответ: да, безусловно. Вернее же сказать, было сразу несколько программ, частью конфликтовавших друг с другом, а частью, причем большей частью, консенсусно погашавших, как бы аннигилировавших друг друга.

На стороне зла – станем говорить почти исключительно о литературе – оказались, как это им и положено, идеологи – Поспелов, Суслов… И аппарат, конечно, чиновники рангом поменьше – как непосредственно в Союзе советских писателей, так и в ЦК, где их живым воплощением служил Дмитрий Алексеевич Поликарпов, в должности заведующего Отделом культуры на протяжении почти всей оттепельной эпохи присматривавший за товарищами сочинителями.

Но, известно же, писателями руководить, что котят пасти: если не разбегаются, то вольничают.

Тем более что в первый постпохоронный год писателям почудилось, будто и у них появилась надежда и опора – первый по счету министр культуры СССР Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко.

Теперь имя этого вождя партизанской войны в Белоруссии, с должности министра заготовок неожиданно для себя переброшенного на театр, кино, музыку и – да, да! – на литературу, позабыто.

А зря. Вот три записи в дневнике Корнея Чуковского, самого авторитетного летописца первых оттепельных лет.

Первая, датированная 1 мая 1953 года: Катаев

с большим уважением отзывается о министре культуры Пономаренко. Я как-то ездил с ним в Белоруссию в одной машине – и он мне сказал: «Какая чудесная вещь у П<у>шк<ина> „Кирджали“». А я не помнил. Беру П<у>шк<ина>, действительно чудо… Он спас в 1937 году от арестов Янку Купалу, Якуба Коласа и других. Очень тонкий, умный человек[2].

Вторая, уже 5 декабря:

Был с Фединым у Пономаренко. Он больше часу излагал нам свою программу – очень простодушно либеральничая. «Игорь Моисеев пригласил меня принять его новую постановку. Я ему: „Вы меня кровно обидели. – Чем? – Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник – ваш труд подлежит свободной критике зрителей – и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. А Шапорин… я Шапорину не передал тех отрицательных отзывов, которые слышал от влиятельных правительственных лиц (Берия был почему-то против этого спектакля), я сказал ему только хорошие отзывы, нужно же ободрить человека… Иначе нельзя… Ведь художник, человек впечатлительный“» и т. д., и т. д., и т. д. Мы поблагодарили его за то, что он принял нас. «Помилуйте, в этом и заключается моя служба» и т. д.[3]

И шаг назад, третья запись от 20 октября:

Был у Федина. Говорит, что в литературе опять наступила весна. Во-первых, Эренбург напечатал в «Знамени» статью, где хвалит чуть не Андре Жида (впрочем, насчет Жида я, м. б., и вру, но за Кнута Гамсуна ручаюсь. И конечно: Пикассо, Матисс). Во-вторых, Ахматовой будут печатать целый томик – потребовал Сурков (целую книгу ее старых и новых стихов), в-третьих, Боря Пастернак кричал мне из‐за забора <…>: «Начинается новая эра, хотят издавать меня!»…[4]

Разумеется, это начальственное либеральничанье тут же погашалось бдительным аппаратом: этого, как только дело доходит до конкретики, нельзя, и этого тоже нельзя. Разумеется, и реформаторы во власти были отнюдь не простодушны. Но писателей, но деятелей культуры чуть помани вольностью, и они тут же распоясываются.

Художники попробовали проводить «выставки без жюри», то есть без предварительных отборочных комиссий, накладывающих вето на все не соцреалистическое. Музыканты возмечтали о зарубежных гастролях. А писателям пришла в голову идея кооперативных изданий.

Ведь что у нас было к тому времени? Единый Союз советских писателей. Считаное число издательств, выпускающих поэзию и прозу. И всего пять литературных журналов – три в Москве («Новый мир», «Знамя» и «Октябрь»), один в Ленинграде («Звезда») и один в Новосибирске («Сибирские огни»).

Где печататься? Где пробивать свои произведения сквозь непреклонный Главлит и всевидящие инстанции?

Причем и то надо принять во внимание, что вплоть до зимы 1953/54 года никакой сколько-нибудь заметной смысловой и эстетической разницы между журналами не просматривалось. Лед тронулся только в декабре, когда А. Твардовский напечатал в «Новом мире» статью Владимира Померанцева «Об искренности в литературе», а затем – едва не единым залпом – статьи Михаила Лифшица о дневниках Мариэтты Шагинян, Марка Щеглова о «Русском лесе» Леонида Леонова, «Люди колхозной деревни в жизни и литературе» Федора Абрамова.

Конечно, реакция идеологов и аппарата не заставила себя ждать: Пономаренко уже в феврале 1954 года отправили поднимать целинные и залежные земли, а литературу навсегда вывели из подчинения Министерству культуры. Затем в марте Борис Полевой отправил в ЦК КПСС докладную записку «о том, что у ряда писателей, критиков, в том числе и у коммунистов, появилось странное и совершенно превратное мнение о своеобразной перенастройке в нашей политике в области идеологии и о якобы совершающемся в нашей литературе этаком „нэпе“». И что – главное – «внутри страны, в писательских организациях Москвы и Ленинграда, вокруг этих статей <Полевой называет их „совершенно похабными“> начинает группироваться отсталая часть писателей»[5].

Итог известен: громокипящие писательские собрания и пленумы, что идут чуть ли не каждый день, покаяния ослушников и отступников от линии партии, наконец отставка Твардовского в августе 54-го – словом, полная и сокрушительная победа, как их тогда называли, гужеедов, именовавших короткую «эпоху Пономаренко» идеологическим нэпом.

Здесь, впрочем, необходимо отметить два момента принципиальной важности.

Первый – что эта победа гужеедов явилась результатом торга среди идеологов и аппаратчиков, а не следствием противостояния журнальных партий, живой литературной или, если угодно, литературно-политической полемики. Погромных статей во всех журналах, конечно, множество, но почти все они – изложение либо докладов, уже прозвучавших на пленумах и собраниях писателей-коммунистов, либо докладных записок, поданных ими в соответствующие инстанции.

Второй момент – на «отсталых» литераторов (в диапазоне от Эренбурга до Паустовского, от Каверина до Казакевича) кричали, топали ногами, но они не унимались. То коллективным письмом «Товарищам по работе» предложат по сути упразднить Союз писателей, ибо

подлинное творческое общение писателей разных поколений» может и должно происходить не в канцеляриях ССП, не в залах заседаний, не на собраниях разобщенных творческих лишь по названию секций, а только в редакциях, в живой практической работе над рукописью[6].

То – действительно как при нэпе – придумают кооперативное издательство и даже дадут ему название «Современник». «Это издательство, – пересказывает чужие слова Владимир Лакшин, – не должно зависеть от коммерческих соображений и от начальства – выпускать малыми тиражами, но максимально свободно то, что пишут»[7]. То – и здесь я говорю о единственном состоявшемся проекте – начнут тишком составлять независимый или хотя бы полузависимый альманах.

Такой альманах – ему дали имя «Литературная Москва» – вышел 17 февраля 1956 года как подарок XX съезду партии.

Подарок, прямо скажем, с гнильцой, с червоточинкой. В первом выпуске – стихи А. Ахматовой, заметки Б. Пастернака о переводе Шекспировых трагедий, рассказ В. Гроссмана, глава «Друг детства» из поэмы А. Твардовского «За далью – даль», от которой несентиментальный Чуковский, по его собственному признанию, просто «заревел». Причем, – как 4 мая Э. Казакевич написал К. Федину, – «первый том был пробой наших сил и разведкой в стане праздно болтающих и обагряющих руки. Второй, надеюсь, будет более решительным и определенным»[8].

И действительно, второй выпуск, появившийся ближе к концу года, выглядел еще более вызывающим – Н. Заболоцкий, стихи М. Цветаевой с предисловием И. Эренбурга, знаменитые «Рычаги» А. Яшина, статьи М. Щеглова «Реализм современной драмы», Л. Чуковской «Рабочий разговор», А. Крона «Заметки писателя»…

Конечно, – как написал Б. Слуцкий, – «все мы ходили под богом, у самого бога под боком», и устроители рискнули далеко не на все.

Спросили Б. Пастернака, и он предложил «Доктора Живаго». Э. Казакевич как главный редактор взялся за голову. «Оказывается, – сказал он К. Федину, – судя по роману, Октябрьская революция – недоразумение, и лучше было ее не делать»[9]. Нашелся, правда, благовидный предлог – в романе около сорока листов, а под альманах выбили всего пятьдесят. Так что ничего, кроме раздражения, этот сюжет у Пастернака не вызвал.

Я, – написал он О. Ивинской, – теперь предпочитаю «казенные» журналы и редакции этим новым «писательским», «кооперативным» начинаниям, так мало они себе позволяют, так ничем не отличаются от официальных. Это давно известная подмена якобы «свободного слова» тем, что требуется, в виде вдвойне противного подлога.

Занятнее оказалась другая история с большой прозой для альманаха. В «Литературную Москву» постучался Владимир Дудинцев – его уже отклоненный «Октябрем» роман «Не хлебом единым» завяз в «Новом мире» – и не печатают, и не возвращают. Не возьмут ли «кооператоры»?

И тут – сошлюсь на воспоминания самого Дудинцева, —

прочитано было за сутки! За сутки было прочитано! <…>

А потом Казакевич мне и говорит:

– Дорогой Владимир Дмитриевич, не могу печатать. Не могу. Невозможно печатать. Слишком опасно. Вещь не пройдет.

Тем не менее о передаче романа возможному конкуренту узнал Симонов и – по словам Дудинцева – закричал: «„Немедленно засылайте в набор! Сейчас же чтобы был заслан в набор!“ И роман был заслан в набор в „Новом мире“. <…> Одним словом, роман там пошел».

К большой, замечу, беде – и для К. Симонова, который лишился поста главного редактора, и для В. Дудинцева, которого на десятилетия лишили возможности печататься где-либо.

Впрочем, и «Литературную Москву» отказ от публикации как «Доктора Живаго», так и «Не хлебом единым» отнюдь не спас. Набор третьего выпуска альманаха был рассыпан, и власть, судя по всему, закаялась хоть что-либо давать господам сочинителям на откуп.

Нет уж, только из наших рук и только под нашим неусыпным присмотром. И это, как я обещал сказать, третий момент, третий урок идеологического нэпа.

Власть поняла, что глушить инициативу совсем не обязательно. Лучше ее перехватывать, и вся середина и в особенности вторая половина 1950‐х годов стала эпохой экстенсивного расширения литературного пространства, а говоря попросту, временем, когда новые журналы стали расти как грибы.

1955 год – «Дружба народов» (главный редактор Виктор Гольцов), «Нева» (главный редактор Александр Черненко), «Юность» (главный редактор Валентин Катаев), «Иностранная литература» (главный редактор Александр Чаковский).

1956 год – «Наш современник» (главный редактор Виктор Полторацкий), «Молодая гвардия» (главный редактор Александр Макаров), «Дон» (главный редактор Михаил Соколов), «Москва» (главный редактор Николай Атаров).

1957 год – «Подъем» (главный редактор Константин Локотков), «Вопросы литературы» (главный редактор Александр Дементьев), «Русская литература» (главный редактор В. Базанов).

1958 год – «Урал» (главный редактор Олег Коряков), «Уральский следопыт» (главный редактор Вадим Очеретин).

Конечно, какие-то издания появились в 1960‐х годах, даже в 1970–1980‐х, но карта советского журнального мира сложилась: 60 лет на пути из сталинского скудного единообразия через смуту идеологического нэпа к новому единообразию, правда, уже богатому, а в отдельные времена даже и цветущему.

Что обращает на себя внимание? Строение этой карты по региональному либо же тематическому типу. И, за исключением двух-трех имен, бесцветность фамилий первых, а часто и последующих главных редакторов. Они послушнее или, если угодно, эластичнее. Кто-то из них, может быть, и хорош по своим человеческим качествам, но вокруг них не соберутся «отсталые» писатели, как собрались бы они вокруг редакторов-харизматиков. Следовательно, не образуется и литературного направления или, как любили говорить советские идеологи, «групповщины». И с ними, бесцветными и малоавторитетными, проще, если уж потребуется, расставаться, увольнение скандала в обществе не вызовет.

Поэтому еще долго-долго редакции новых изданий будут стремиться не отличаться друг от друга, а друг на друга походить – до полной неразличимости.

Выделиться, – комментирует редактор из Свердловска Валентин Лукьянин, – это значило тогда в чем-то противопоставить себя другим, проявить нескромность, заявить, возможно, необоснованные амбиции, а то и вовсе (страшно сказать!) впасть в субъективизм. Никто бы им и не позволил выделиться, да к тому и не стремились: не так были воспитаны. И вектор амбиций был повернут в другую сторону: хотелось «каплею литься с массой», иными словами – сделать в точном соответствии с ожидаемым[10].

Конечно, «отсталые», как назвал их Полевой, или «фрондирующие», как их стали называть позднее, литераторы пытались этой нивелировке сопротивляться, вынашивать новые планы, и в сборниках документов из архивов ЦК КПСС немало агентурных сообщений и докладных записок, где все тот же недремлющий Поликарпов или председатели КГБ – сначала Шелепин, затем Семичастный – докладывают о тайных встречах и тайных намерениях Паустовского, Алигер, Арбузова, Каверина, других тогдашних либералов. Однако либералы и есть либералы, «герои оговорочки», как язвил еще Ленин, поэтому – меланхолично замечает Шелепин 26 февраля уже 1959 года —

из имеющихся материалов видно, что, несмотря на близость между Паустовским, Казакевичем и другими лицами названной группы писателей, спаянностью она не отличается, и даже, наоборот, заметно настороженное отношение этих писателей друг к другу[11].

Вот и не сложилось, как не сложилось тогда и у их убежденных противников.

Вроде бы в 1957 году М. Шолохов собирался возглавить журнал «Молодая гвардия», и автор бессмертной «Тли» Иван Шевцов писал своему старшему единомышленнику Сергею Сергееву-Ценскому: «В Москве по этому поводу в среде русских, точнее, нееврейских литераторов – ликование. Авось хоть один журнал будет вне их монополии». Но то ли власть выдвинула неприемлемые для Шолохова условия, то ли, наоборот, закапризничал сам Шолохов, но – снова повторю это слово – не сложилось.

А жаль, так как не исключено, что течение журнальных баталий было бы сильно взбодрено, и позиция, которую позднее станут называть «коммуно-почвеннической» или «национал-большевистской», была бы проявлена гораздо раньше.

Возникновения журналов «с направлением», с отчетливым кругом идей и обозримым кругом авторов пришлось дожидаться до самого конца 1950-х.

Пока в силу не вошел и не обзавелся редакторскими амбициями Валентин Катаев – ведь в первые год-два своего существования «Юность» была журналом хоть и цветастым, но с точки зрения литературы малоинтересным, и лишь постоянное представительство на его страницах авторов «исповедальной прозы» и «эстрадной лирики» очертило необщее выражение журнального лица.

А главное, пришлось ждать, пока на рубеже 1950–1960‐х годов в «Новый мир», отказавшись от редакторства в «Октябре», не вернется Александр Твардовский, а «Октябрь», Твардовским отвергнутый, не перейдет в руки Всеволода Кочетова.

Журнальный мир, что и предписано национальной традицией, стал многополярным, расколотым не на два лагеря («демократы-прогрессисты» и «верные автоматчики партии»), как обычно думают, но минимум на три, а с приходом Анатолия Никонова в отныне почвенническую «Молодую гвардию» уже и на четыре.

И вот благодаря их вражде, их истребительной полемике, противостоянию их позиций, 1960‐е годы стали золотым веком отечественной литературной журналистики.

Но это уже совсем другая история.

Альманашники: к истории «Литературной Москвы»

1

Первые сигналы о том, что оттепель в стране разрешена, были поданы, естественно, властью.

Сегодняшний номер «Правды», – 12 апреля 1953 года записывает в дневник историк Сергей Дмитриев, – имеет воскресный, праздничный характер. Небольшой, не сильно едкий фельетон. Значительный (1½ подвала) рассказ К. Паустовского «Клад». В рассказе природа занимает заметное место, а люди имеют свой язык и не говорят фразами из плохих передовиц. Обстоятельная театральная рецензия Н. Погодина «Веселый и содержательный спектакль» одобрительно отозвалась о спектакле «Стрекоза». Словом, газета всем своим обликом являет старую истину: воскресенье – праздник. И эта старая истина веселит и радостно входит в сознание: да, воскресенье – праздник. И это хорошо. <…>

Вообще полезно вспомнить, что «великий народ» – это ведь тоже люди, как и все люди. Просто люди. И хотят жить, как все люди живут[12].

Дальше больше: 1 мая «Литературная газета» разместила на первой (!) своей полосе подборку «Весеннее» с лирическими стихотворениями Николая Грибачева, Сергея Смирнова, Маро Маркарян, Льва Ошанина, Вероники Тушновой, Евгения Евтушенко. И, – вспоминает Лев Копелев, —

когда начали публиковать в журналах, в газетах стихи о любви, о природе, о смерти, стихи, свободные от идеологии, от морализирования, это уже само по себе воспринималось нами как приметы духовного обновления[13].

Население, и творческая интеллигенция в том числе, ответило на эти сигналы, прежде всего, слухами.

А вот, уже 7 мая, заносит в дневник ленинградка Любовь Шапорина:

В массе весенние настроения, ждут смягчения режима, улучшения жизни, перестали чувствовать этот тяжелый гнет, висевший над страной.

Странное дело, но это так! Кажется, ничего не изменилось, а легче стало дышать. В Москве расшифровывают СССР: смерть Сталина спасет Россию[14].

2

Где слухи, там и разговоры, там и обсуждение не только руководящих поползновений, но и собственных, как сейчас бы сказали, проектов, в том числе коллективных.

И начальство, прежде всего курирующее творческие кадры, забеспокоилось.

По сообщению секретарей Правления СП СССР тт. Суркова и Полевого, – докладывают по инстанциям руководители Отдела науки и культуры ЦК, – часть литераторов, критиковавшихся в свое время за серьезные идейные ошибки в творчестве и примыкающих к ним, откровенно высказывает настроения реваншизма и веры в какой-то «идеологический НЭП»[15].

Бояться «групповщины», как эти проекты назовут впоследствии, пока еще вроде бы рано. Однако разрозненные новомирские публикации статей В. Померанцева (1953. № 12), М. Лифшица (1954. № 2), Ф. Абрамова (1954. № 4), М. Щеглова (1954. № 5) уже выстраиваются в пугающую линию, и «внутри страны, в писательских организациях Москвы и Ленинграда, вокруг этих статей начинает группироваться отсталая часть писателей…»[16].

А одновременно и композиторы затевают трехдневную публичную дискуссию с требованием «открыть двери» для 8‐й, 9‐й и 10‐й симфоний Д. Шостаковича, других произведений, ранее «подвергнутых широкой критике за их формалистический язык, чуждый народу круг образов»[17]. И художники своевольничают – в ЦДРИ еще 23 января 1954 года открывается первая «выставка без жюри»,

где не было цензуры выставочной комиссии – каждый смог принести в зал и повесить свою работу на обозрение широкой публики без каких-либо проверок, оценок и препон, что было немыслимо еще некоторое время назад[18].

И осмелевшие поэты вослед художникам голос подают, на своем собрании внося предложение устраивать вечера непринятых, то есть неопубликованных стихов[19].

Самых зарвавшихся, конечно, вовремя пресекли. «Выставки без жюри» более в Москве не повторялись, ни одного «вечера непринятых стихов» так и не провели, либерала П. Пономаренко с министерского поста отправили поднимать целину в Казахстане, а набиравший опыт журнального противостояния А. Твардовский из «Нового мира» был уволен. Однако хмельной воздух оттепели кружил голову, и

в 1955 году М. Алигер, В. Каверин, К. Паустовский, Э. Казакевич, В. Тендряков, В. Рудный образовали редколлегию сборников «Литературная Москва»[20]. Замысел возникал в домашних беседах, на дорожках Переделкина. И вся работа издателей проходила в разговорах дома, в квартирах, на дачах[21]. <…>

Не было никаких официальных объявлений, однако московские литераторы вскоре узнали, что готовится необыкновенное издание[22].

3

Отнюдь не самиздатское, конечно, но – раз нэп, то нэп – кооперативное. 20 октября 1955 года Президиум Московской писательской организации принял решение об издании этого сборника, а 24 ноября утвердил его редколлегию во главе с коммунистом, дважды лауреатом Сталинских премий Эммануилом Казакевичем; заместителями главного редактора назначены Георгий Березко и директор Гослитиздата Анатолий Котов[23].

…разумеется, оно <это решение>, – рассказывает Вениамин Каверин, – не было бы принято, если бы в предварительных переговорах А. Бека[24] и В. Рудного с Отделом культуры ЦК не удалось (с большим трудом) убедить Д. Поликарпова в том, что будущая «Литературная Москва» ничем не будет угрожать существованию советского искусства. Там же происходило и обсуждение кандидатур членов редколлегии[25].

Но как бы то ни было, инициаторы могли уже не прятаться. И издательство им было определено, причем не «Советский писатель», а еще более солидный Гослитиздат. И бумага на огромный том выделена. И, хотя члены редколлегии работали на общественных началах, была даже выбита штатная единица секретаря. На эту роль по рекомендации Каверина пригласили Зою Никитину и не ошиблись.

Войдя в литературную среду еще в начале 1920‐х как одна из «серапионовых девушек» и накопив в последующие десятилетия немалый редакторский и организационный опыт, Зоя Александровна не только любила писателей, но и знала, как с ними обращаться: вела делопроизводство, сговаривалась с авторами и типографией, выдерживала рабочий график и сама много редактировала; булгаковскую «Жизнь Мольера» в частности.

Хотя не все, конечно, у кооператоров выходило гладко. Предложенные Б. Пастернаком стихи, например, они то ли сами не рискнули взять, то ли не сумели провести сквозь редакторское сито Гослитиздата. Но самой большой проблемой неожиданно стала так называемая «крупная проза».

Схватились за роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Эта рукопись, «с жестами брезгливого возмущения» отвергнутая панферовским «Октябрем»[26], была вроде бы принята симоновским «Новым миром», но шла к печати так долго и с такими мытарствами, что потерявший терпение автор втайне передал ее Казакевичу. И этот поступок, став явным, решил дело: Симонов, – по словам Дудинцева, —

закричал: «Немедленно засылайте в набор! Сейчас же чтобы был заслан в набор!» И роман был заслан в набор в «Новом мире». Тут же он сел и написал письменный протест в секретариат Союза писателей с жалобой на Казакевича, который переманивает авторов «Нового мира». <…> Одним словом, роман там пошел[27].

Вышел он там, правда, не сразу – только в восьмом-десятом номерах за 1956 год, то есть спустя уже несколько месяцев после выпуска «Литературной Москвы». Но тогда, в конце 1955-го, кооператоры оказались вдруг на безрыбье. И ситуацию спас сам Казакевич, вынув из «Знамени» свой уже принятый В. Кожевниковым роман «Дом на площади» и поставив его на опустевшее место «крупной прозы».

Те, кто от кооператоров стояли поодаль, это решение главного редактора осудили. «Совсем дикие люди, – раздраженно заметила, например, Анна Ахматова. – Казакевич поместил 400 страниц собственного романа. Редактор не должен так делать. Это против добрых нравов литературы»[28].

Да плюс ко всему и самому Казакевичу его безупречно нормативный роман казался уже устаревшим, своего рода данью прошлому, впрочем, по сути обязательной. «Что же делать, нам все равно не обойтись без социалистического реализма», – сказал он Каверину[29]. А Тендрякову уже весной 1956 года заметил: «Пока я его <роман> писал, время перепрыгнуло через меня. <…> Во всяком случае я „Домов на площади“ строить больше не буду!»[30]

4

Чтобы поспеть с подарком к открытию XX съезда КПСС, надо было торопиться. 31 января 1956 года весь массив «Литературной Москвы» сдали в набор, и, – вспоминает В. Тендряков, – «члены редколлегии установили дежурство в типографии на Валовой, считывали чистые листы»[31], а 17 февраля, когда съезд уже шел, но за неделю до секретного хрущевского доклада о культе личности, сборник был подписан к печати.

52 печатных листа, 832 страницы убористого текста. Стотысячный тираж. Все, что полагается, на месте – и писательское начальство в лице К. Федина, А. Суркова, К. Симонова, С. Михалкова, и проверенные классики Н. Асеев, С. Маршак, В. Гроссман, М. Пришвин, К. Чуковский, и пока еще сомнительные А. Ахматова, Н. Заболоцкий, Б. Пастернак, и недавние фронтовики М. Луконин, В. Розов, В. Тендряков, Б. Слуцкий, и задиристая молодежь, представленная Е. Евтушенко, Р. Рождественским, Л. Щипахиной. На каждую парчу, словом, свой ситец, так что, – рассказывает Каверин, – «Эренбург, привычно оценив альманах с политической точки зрения, сказал мне, что он мало отличается от хорошего номера „Нового мира“»[32].

Вот и казенные критики встретили его как нечто вполне приемлемое. Если к чему-то и придрались, то к вполне невинному стихотворению Роберта Рождественского «Утро», с негодованием отметив, что

стихотворение это аллегорическое, но смысл этих аллегорий совершенно ясен. Если верить автору, то только сейчас наступает «рассвет», а вот до недавней поры в нашей жизни господствовала сплошная «ночь», воплощенная в облике страшного существа, подчинявшего людей своей безраздельной власти и заставлявшего их служить себе – одному себе, больше ничему и никому[33].

Тогда как у читателей, – сообщил В. Шаламов своему магаданскому другу А. Добровольскому, —

этот альманах (ценой в 18 р. 75 к.)[34] идет нарасхват, в Москве 200 руб. идет с рук и только, – продолжает Шаламов, – из‐за тех 6–7 страниц Б. Л. <Пастернака>, потому что, несмотря на именитость и поэтов и прозаиков – читать там больше нечего[35].

Действительно нечего[36]? И только ли «Заметки к переводам шекспировских трагедий» – причина столь ошеломляющего успеха?

Редчайший в истории литературы случай: альманах, подготовленный еще до XX съезда, был весной 1956 года прочтен как первая художественная реакция на взрывной хрущевский доклад о культе личности и его последствиях.

«Как кстати вышла „Лит. Москва“. Роман Казакевича воспринимается как протест против сталинщины, против „угрюмого недоверия к людям“», – 4 марта записал в дневнике К. Чуковский[37]. А еще неделей ранее, 28 февраля, признался:

Третьего дня Бек принес мне «Литературную Москву», где есть моя гнусная, ненавистная заметка о Блоке. Я, ничего не подозревая, принялся читать стихи Твардовского – и вдруг дошел до «Встречи с другом» – о ссыльном, который 17 лет провел на каторге ни за что ни про что, – и заревел[38].

Плакали не все, конечно. И совсем по-другому отозвался бывший лагерник Аркадий Добровольский в письме от 18 августа к другому бывшему лагернику Варламу Шаламову:

Конечно, кусок из поэмы Твардовского «Друг детства» – хорош. Но он и радует и возмущает одновременно. В начале поэмы ляпнуть этакий домостроевский реквием на смерть Великого Хлебореза и блядски вилять задом, оправдывая это «крутое самовластье», а через пару сотен строк строить из себя хризантему и задавать риторические вопросы: «Винить в беде его безгласной страну? При чем же тут страна?.. Винить в своей судьбе жестокой народ? Какой же тут народ!..» Талант «применительно к подлости» и больше ничего![39]

С лагерниками о лагерях не поспоришь. И все-таки будем справедливы: первое, пусть глухое и половинчатое, напоминание в открытой печати о репрессиях и безвинно репрессированных дорогого стоило. Как дорогого стоило и то, что самая опасная, казалось бы, из публикаций «Литературной Москвы» через цензуру прошла, поношений со стороны нормативной критики не вызвала и властью была как бы не замечена.

5

Значит…

Первый том, – 4 июня написал Эммануил Казакевич Константину Федину, – был пробой наших сил и разведкой в стане праздно болтающих и обагряющих руки. Второй, надеюсь, будет более решительным и определенным[40].

За его составление и взялись. Пробуя одновременно расширить отвоеванный вроде бы плацдарм.

Уже 12 мая бюро секции прозы ССП СССР выдвигает идею создания кооперативного писательского издательства. В инициативную группу, которую на первых порах возглавляла Маргарита Алигер, вошли Алексей Арбузов, Александр Бек, Сергей Бонди, Александр Дементьев, Эммануил Казакевич, Валентин Овечкин и другие, а председателями правления будущего Товарищества писателей избрали Александра Твардовского и Всеволода Иванова.

Два с половиной месяца, срок не такой уж долгий, ушли, надо полагать, на согласования, Товарищество обрело новое звучное название[41], и 24 июля в «Литературной газете» появилось сообщение о том, что «Президиум СП поддержал предложения о создании издательства московских писателей „Современник“» (с. 3).

Это еще, конечно, не решение директивных органов, но кооператоры торопятся, уже через четыре дня на заседании инициативной группы принимая «Примерный список ближайших изданий издательства „Современник“». В список, в частности, включены «Доктор Живаго» Б. Пастернака[42], «Мы идем в Индию» Вс. Иванова,[43] «новый роман» В. Гроссмана[44], «роман о рабочем классе» В. Дудинцева, «новый роман о советской науке» В. Каверина, «роман о Сибири» Г. Маркова, «роман о Шамиле» П. Павленко[45], сборники статей М. Щеглова и Ю. Оксмана[46]. В разделе «Забытые книги» – однотомники М. Зощенко, А. Платонова, А. Веселого, Н. Эрдмана[47], О. Мандельштама[48], М. Булгакова, «Чукоккала» К. Чуковского[49], «Виктор Вавич» Б. Житкова[50], «Хулио Хуренито. 13 трубок. Трест Д. Е.» И. Эренбурга[51], «Два мира» В. Зазубрина, «Капитальный ремонт» Л. Соболева, «Пушкин» Г. Гуковского (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

Всяко, как видим, разно, баланс, – как сказал бы Твардовский, – птиц певчих и птиц ловчих почти соблюден. Начальство, обнаружив в перечне надежные имена П. Павленко, Г. Маркова, Л. Соболева, должно быть довольно, и, – 18 сентября Казакевич пишет Льву Гумилевскому, – «я надеюсь – и у меня есть на это веские основания – что такое издательство, управляемое самими писателями, будет создано и начнет функционировать»[52].

Да и как не надеяться, если даже предельно осторожный К. Федин, возглавлявший тогда столичную писательскую организацию, 17 октября открыл первый номер информационного бюллетеня «Московский литератор» многообещающими словами:

Откладывать дело с организацией «Современника» в долгий ящик после единодушной поддержки его всеми писателями, и в том числе Президиумами СП СССР и Московского отделения СП, не имеет никакого резона уже в силу того, что это – единственно верный и кратчайший путь к радикальному улучшению деятельности другого нашего издательства – «Советский писатель» (с. 1).

Есть надежда даже на собственный журнал, тоже «Современник», где место главного редактора с самого начала уготовано Твардовскому, и именно ему на первом же заседании инициативной группы 7 июня было поручено «представить предложения по поводу организации журнала»[53].

Надо сказать, что трудоустройство опального поэта все эти месяцы всерьез волновало не только кооператоров, но и власти. Так, Наталия Бианки, при Твардовском заведовавшая технической редакцией в «Новом мире», вспоминает, как вскоре после отставки в 1954 году Александр Трифонович предлагал ей перейти в возрождаемый журнал «Красная новь», где он будет главным редактором[54]. А когда проект возрождения старейшего советского журнала[55] был после долгих размышлений окончательно похерен во властных коридорах, Твардовскому 18 сентября 1956 предложили место главного в «Октябре».

Он колебался: «Все время думаю, – записано в рабочей тетради, – зовет меня к этой работе, хотя, как вспомнишь все муки, неудовлетворенность и т. п. и как подумаешь, что чего нужно написать <…>»[56]. И все же отказался – будто зная, что впереди его ждет второе пришествие в «Новый мир».

6

Но издательство, журнал – это все пока мечты и звуки, а работа над вторым выпуском «Литературной Москвы» не останавливалась ни на день.

На открытие поставили некрологическую неподписную заметку об А. Фадееве, застрелившемся 14 мая, и главу из его незавершенного романа «Последний из удэгэ», а замкнули сборник словами прощания со скончавшимся 2 сентября М. Щегловым, который в этом же выпуске был представлен статьей «Реализм современной драмы».

Роман Каверина «Поиски и надежды», завершающий его трилогию «Открытая книга», равно как и вполне казенные стихи А. Суркова, Е. Долматовского, Н. Тихонова, С. Михалкова, других начальников, равно как и вообще значительная часть альманашных публикаций, прорыва не сулили.

Зато немногое, но какое!.. Огромная подборка стихов Марины Цветаевой, предваряемая очерком Ильи Эренбурга! «Из литературных дневников» Юрия Олеши как напоминание о погубленном огромном таланте! Едкая статья Лидии Чуковской «Рабочий разговор», острые размышления Александра Крона о том, как мешают театру идеологические надсмотрщики[57], памфлет Марка Щеглова, где и камня не было оставлено от фундамента соцреалистической драматургии![58]

И зато…

Воистину, велик и значителен рассказ Яшина «Рычаги», – 15 июня 1957 года, то есть уже после «проработки», записывает в дневник Сергей Дмитриев. – Значителен и велик не как явление художественно-литературное, а как явление самостоятельного движения мысли. Автор, вероятно, и не подозревает, какую страшную и всем известную правду, всеми замалчиваемую правду, он выговорил, выразил. С авторами так бывает[59], [60].

Автор «Рычагов», до того известный лишь колхозной поэмой «Алена Фомина», если и не знал, что он написал, то догадывался.

Два года тому назад, – рассказывал он Каверину, – я послал этот рассказ в «Новый мир». Кривицкий вызвал меня и сказал: «Ты, – говорит, – возьми его и либо сожги, либо положи в письменный стол, запри на замок, а ключ спрячь куда-нибудь подальше». Я спрашиваю: «почему?» – а он отвечает: «Потому что тебе иначе 25 лет обеспечены»[61].

Словом…

Спасибо за драгоценный подарок, – 17 января 1957 года благодарит Л. Пантелеев Лидию Чуковскую. – Читаю второй выпуск «Литературной Москвы» – как чистую воду пью. Читаю с каким-то трепетным (простите) ощущением, что являюсь свидетелем очень большого события. А ведь выход этих книг – действительно, событие. Обе они войдут в историю нашей литературы – или как предвестие нового подъема ее, или, в худшем (к сожалению, очень и очень возможном) случае, как короткий просвет, «светлый луч в темном царстве»[62].

7

Как же он, этот светлый луч, пробился? Куда цензура смотрела?

И здесь стоит обратить внимание на то, что цензорское разрешение на сдачу рукописи в набор (01.10.1956) от подписания в печать (26.11.1956) отделяют чуть более полутора месяцев.

Невелик вроде бы интервал, но в него, совпав по времени, поместились и народное восстание в Венгрии, и обсуждение дудинцевского романа в ЦДЛ, неожиданно превратившееся в триумф писательского вольнолюбия[63].

На экстренно собранной в ЦК встрече Хрущеву, еще недавно благодушно либеральничавшему, доложили:

Митинг в клубе писателей состоялся 22 октября. В этой связи напоминаю, что митинг в Будапеште <…> с которого начались события, состоялся именно 22 октября, в тот же час. И тут и там главную роль играли писатели. Трудно поверить, что не имел места сговор. Итак, налицо сговор антисоциалистических сил.

И, – продолжает свой рассказ Евгений Долматовский, вызванный на эту встречу как первый заместитель руководителя Московской писательской организации, – «Никита Сергеевич разбушевался»[64].

На первых порах младшие товарищи даже попытались его остудить. «Я думаю, что самым неправильным и самым грубым для данного момента было бы административное запретительство, но осуждать, а не влиять и не дискутировать по этому вопросу, это значит загнать болезнь внутрь, это значит надевать на такого рода авторов венок страдальца и мученика со всеми вытекающими отсюда последствиями», – примирительно заявил секретарь ЦК по идеологии Д. Шепилов на пятидневном совещании по вопросам литературы[65].

Но куда там! Конечно, фрондерски в ту пору настроенная редколлегия «Литературной газеты» вопреки воле своего главного редактора В. Кочетова еще в октябре сумела не допустить появления на печатных страницах заушательской статьи В. Дорофеева о романе «Не хлебом единым»[66]. И более того, восторженная рецензия Н. Жданова со словами, что «боевой, острый роман В. Дудинцева служит хорошую службу нашему обществу», даже успела 31 октября проскочить в «Труде», однако вся идеологическая свора уже сорвалась с привязи, и роман «Не хлебом единым», пока только его, стали рвать в клочья. В печати, в спешно принятом закрытом письме ЦК «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов», которое читали на партийных собраниях по всей стране[67]. Так что

люди, которые слушали это письмо или слышали о нем, в панике заговорили, что нужно ожидать повторения тридцать седьмого года, – из Уфы свидетельствует тогдашний студент-филолог Ромэн Назиров. – Еще летом или даже весной 1956 года друзья одного моего товарища говорили: «Эта слабинá временная. Скоро опять все начнется»[68]. Как в воду глядели[69].

Да и из‐за кордона пошли пугающие вести. Такие, например, как «Обращение российского антикоммунистического издательства „Посев“ к деятелям литературы, искусства и науки порабощенной России», где сказано:

Доводим до сведения писателей, поэтов, журналистов и ученых, не могущих опубликовать свои труды у нас на родине из‐за партийной цезуры, – что российское революционное издательство «ПОСЕВ», находящееся в настоящее время во Франкфурте-на-Майне, предоставляет им эту возможность. <…>

1. Редакции журнала «ГРАНИ», газеты «ПОСЕВ» и фронтовых изданий пропагандно-революционного характера принимают рукописи, подписанные псевдонимами.

2. Вышеназванные редакции, как и само издательство, обязуются немедленно перепечатывать присланные рукописи на своих пишущих машинках, чтобы уничтожить малейшую возможность установить личность автора по почерку или по шрифту машинки[70].

У страха – как перед подлинной опасностью, так и перед гневом самодержца – глаза велики. И удивительно ли, что ведавший в ЦК идеологическими отделами Д. Шепилов в мгновение ока переродился в злейшего врага дудинцевского романа. И удивительно ли, – как 13 декабря записал в дневнике А. Гладков, – что на участившихся встречах писательского начальства с партийным

Друзин, Кожевников, Прокофьев говорили о наличии «литературного подполья», о том, что в случае возникновения событий подобных венгерским писатели займут антипартийные позиции и проч.[71]

А «Литературную Москву» пока не трогали.

8

И составители альманаха, чувствуя, что время относительной свободы истекает, торопились пуще прежнего.

Уже 25 декабря 1956 года в Гослитиздат сдан третий выпуск. В его составе роман Константина Паустовского «Начало неведомого века», «Жизнь господина де Мольера» Михаила Булгакова, повесть Владимира Тендрякова «Чудотворная», очерк Корнея Чуковского «Чехов», воспоминания Елены Усиевич, Юрия Либединского, Павла Антокольского, статья Андрея Туркова, стихи Бориса Пастернака («Ночь»), Анны Ахматовой, Михаила Светлова, Владимира Луговского, Леонида Мартынова, Семена Липкина, Роберта Рождественского и др.[72]

Однако первый предложенный вариант состава был тотчас же отклонен, поскольку издатели дули уже на воду, и небезосновательно[73].

«Определить отправной пункт разгрома трудно», – говорит Вениамин Каверин, со ссылкой на Николая Погодина утверждавший, что «кампанию начал А. Корнейчук», оскорбленный жестким разбором его пьесы «Крылья» в статье Марка Щеглова «Реализм современной драмы». Этот «литературный вельможа» был членом ЦК КПСС и

своим человеком в «высших сферах» и, в частности, на даче Хрущева. Там-то и состоялся разговор, который слышал Н. Погодин. Помянув недавнее венгерское сопротивление, Корнейчук сравнил «Литературную Москву» – ни много ни мало – с «кружком Петефи». Как известно, так называлась группа венгерских литераторов, принявших самое деятельное участие в восстании 1956 года[74].

Возможно и так. Начали, однако же, с нападения на «Заметки писателя» А. Крона, по «неверным положениям» которых центральный партийный журнал «Коммунист» проехался в редакционной статье «Партия и вопросы развития советской литературы и искусства» (1957. № 3, февраль). И почти одновременно, 20 февраля, в «Крокодиле» вышел фельетон И. Рябова «Про смертяшкиных», в издевательском тоне трактующий и альманашную подборку стихов М. Цветаевой, и вступительную статью И. Эренбурга к этой публикации.

Создатели «Литературной Москвы» попробовали сопротивляться.

«Литературная Москва», – 24 февраля написал Казакевич в редакцию журнала «Крокодил», – и впредь будет считать своим долгом содействовать в духе решений XX съезда партии реабилитации ушедших от нас, забытых и оклеветанных литераторов, восстановлению поруганных литературных репутаций. Выступление тов. Рябова мы не можем истолковать иначе как стремление остановить, задержать плодотворные и необратимые процессы в нашей общественной жизни[75].

А Эренбург, верный своей привычке обращаться не к исполнителям, но к заказчикам, отправил Шепилову дерзкое письмо:

<…> Месяц тому назад я долго беседовал с товарищами Сусловым и Поспеловым, которые меня заверяли в том, что с «администрированием» у нас покончено, что всем писателям предоставлена возможность работать и что не может быть речи о поощрении какой-либо групповщины. Вот что происходит на самом деле. <…> Вскоре после этого появилась грубая статья Рябова в «Крокодиле» под названием «Смертяшкины», поносящая память Цветаевой и упрекающая меня за предисловие. Статья Рябова не литературная критика, а пасквиль. Наши поэты самых разных литературных течений – Твардовский, Маршак, Луговской, Исаковский, Щипачев, Антокольский, К. Чуковский и другие написали в «Литературную газету» протест против статьи Рябова. Протест этот не был напечатан. Мало того, не только «Литературная газета» в отчете с собрания прозаиков, но и «Правда» – орган ЦК – выступили с нападками на Цветаеву и мое предисловие. <…> Если руководство ЦО и ЦК становятся на сторону одного литературного течения против другого, то мне остается сказать, что заверения товарищей Суслова и Поспелова не подтверждаются действительностью. Мне было бы весьма тяжело видеть, что писателям, не разделяющим литературные оценки Рябова, Кочетова и их друзей, закрыт рот и что они должны отстраниться от участия в культурной жизни страны. Я надеюсь, что Вы, как руководитель идеологического отдела ЦК, рассмотрите поднятые мною два вопроса и примете справедливое решение[76].

9

Однако решение ударить по самозваным кооператорам, и ударить так, чтобы всем неповадно было, в верхах уже приняли, поэтому письмо Эренбурга оставили без внимания, а в «Литературной газете» 5 марта опубликовали разгромную двухполосную статью Дмитрия Еремина под нарочито нейтральным названием «Заметки о сборнике „Литературная Москва“» (с. 2–3).

В ней всем досталось – М. Цветаевой и Н. Заболоцкому, С. Кирсанову, К. Ваншенкину, Ю. Нейман, Я. Акиму и, конечно, А. Крону, но особенно жесткой – вот именно что «на уничтожение» – критике был подвергнут рассказ А. Яшина «Рычаги», который даже опаснее, чем роман В. Дудинцева.

Они, эти произведения, – гласил финальный вердикт, – издержки, а не завоевания советской литературы на ее едином с партией и народом трудном и сложном, но победоносном, героическом пути[77].

И грянул…

Поначалу еще бой: на четырехдневном (!) пленуме Московской писательской организации, открывшемся одновременно с выходом статьи Дм. Еремина, говорили почти исключительно о романе «Не хлебом единым» и о втором выпуске «Литературной Москвы». Находившиеся в численном превосходстве Г. Бровман, З. Кедрина, М. Алексеев, Б. Бялик, Н. Чертова, П. Бляхин, Х. Аджемян, Ю. Бондарев, Б. Галин, А. Коптяева, В. Сафонов, В. Тевекелян, Т. Трифонова, Л. Якименко, П. Федоров, О. Писаржевский, М. Полежаева, конечно, лютовали, и особо отличилась недавняя лагерница Г. Серебрякова, которая, – как вспоминает В. Дудинцев, —

прямо плясала на трибуне, рвала гипюр на груди и кричала, что этот Дудинцев…! Вот я, говорит, я была там! Вот у меня здесь, смотрите, следы, что они там со мной делали! А я все время думала: спасибо дорогому товарищу Сталину, спасибо партии, что послала меня на эти страшные испытания, дала мне возможность проверить свои убеждения![78]

Но время, – говорит Раиса Орлова, – все же становилось иным. Проработчикам возражали. Не все «проработанные» спешили каяться[79].

Дважды бравший слово Дудинцев назвал своих свирепых критиков «паникосеятелями». Каверин отстаивал правоту альманашников доблестно, и его поддержали Л. Чуковская, М. Алигер, С. Кирсанов, А. Турков, Е. Евтушенко, Ф. Вигдорова, Л. Кабо. Хотя на них, конечно, давили. На кого-то воплями с трибуны. На кого-то закулисным шепотком, ибо «работой пленума руководил прятавшийся где-то за сценой (и так не появившийся в зале) А. Сурков»[80]. А на кого-то и начальственным рыком в тиши кремлевских кабинетов.

10

Открывавший работу пленума Константин Федин сдался первым и, похоже, без сопротивления.

Претензий к нему лично вроде бы не предъявляли, но ведь могли бы предъявить – и как члену редколлегии «Нового мира», где был напечатан вредный роман Дудинцева, и как руководителю московских писателей, санкционировавшему все оказавшиеся опасными проекты кооператоров.

Поневоле струхнешь, и Константин Александрович, который, – процитируем Чуковского, – еще недавно относился «с огромным сочувствием к „Лит. Москве“ и говорил (мне), что если есть заслуга у руководимого им Московского отделения ССП, она заключается в том, что это отделение выпустило два тома „Лит. Москвы“», а «на Пленуме вдруг изругал „Лит. Москву“ и сказал, будто он предупреждал Казакевича, увещевал его, но тот не послушался и т. д.» И, – продолжим цитату, —

тотчас же после того, как Федин произнес свою «постыдную» речь – он говорил Зое Никитиной в покаянном порыве: «порву с Союзом», «уйду», «меня заставили» и готов был рыдать. А потом выдумал, будто своим отречением от «Лит. Москвы», Алигер и Казакевича, он тем самым выручал их, спасал – и совесть его успокоилась[81].

Константин Симонов, мало того что редактор «нашкодившего» «Нового мира», так еще и член Центральной ревизионной комиссии КПСС, оказался орешком покрепче. Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР настоятельно рекомендовал ему публично отречься от ставшего токсичным Дудинцева, но он не дрогнул[82]. И только после того, как с ним дважды встретились секретари ЦК КПСС П. Поспелов и Д. Шепилов, требуя, чтобы он дал «развернутую критику романа Дудинцева и его речи на пленуме», подчинился партийной дисциплине и, – пишет Д. Шепилов в докладной записке, —

заверил нас, что без всяких колебаний, по своей личной глубокой убежденности выступит на Пленуме и подвергнет суровой критике Дудинцева, речь которого вызывает у него искреннее возмущение[83].

И 8 марта, непосредственно перед закрытием дискуссии, Симонов в ЦДЛ, действительно, выступил – правда, обращаясь к экзекуторам не от своего имени, а отстраненно, «от имени редколлегии „Нового мира“», и, правда, порицая не столько напечатанный им самим роман, сколько неосторожные выступления Дудинцева, который попытался, – процитируем, —

под внешним покровом смелости уйти от прямого, по-настоящему смелого и требующего действительного гражданского мужества ответа на вопрос – что в романе, вопреки основному замыслу автора (а я хочу продолжать в это верить), оказалось работающим не в ту сторону?

То есть Дудинцев, – по Симонову, – был виноват только в том, что посмел не покаяться.

Ведь этого, собственно, и требовали от всех, кто оказался мишенью августейшего гнева: покайтесь, и вам снисхождение будет.

11

А они всё пока не каялись – ни Дудинцев, ни Эренбург, ни Яшин, ни верховоды «Литературной Москвы».

«Читал ублюдочную статью Е. Ну их всех к чертовой матери! Надо делать свое дело», – 14 марта в письме Казакевичу откликнулся на установочную ереминскую статью и, соответственно, на весь ход писательского судилища Паустовский[84].

Вот и пытались делать – 11 апреля, уже через месяц после пленума, представив в Гослитиздат новый, взамен отвергнутого, вариант третьего выпуска своего альманаха.

Роман «Доктор Живаго», который, судя по протоколу заседания редколлегии от 31 марта, находился в редакции[85], все-таки отклонили – как целиком, так и во фрагментах. Зато остальные изменения состава скорее косметические: на месте, – вспоминает Владимир Огнев, – по-прежнему и булгаковская «Жизнь Мольера», и «Начало неведомого века» Паустовского, и «Чудотворная» Тендрякова, и стихи Ахматовой, Пастернака, Евтушенко, Мартынова, «еще что-то». Например, собственная статья Огнева о стихах, которая

была, по выражению Э. Казакевича, бомбой третьего номера. Ее не допускал к печати директор Гослитиздата Г. Владыкин, за нее шел яростный спор между цензорами, с одной стороны, и М. Алигер, Э. Казакевичем, К. Паустовским, В. Кавериным – с другой. Редактировала статью Л. К. Чуковская[86].

И этот вполне вроде бы невинный вариант «Литературной Москвы» издательские чиновники, разумеется, не приняли тоже. Ждали, надо думать, как дальше развернутся события. Хрущев, известное дело, буен, но отходчив, поэтому, может быть, оно еще само собой рассосется?

Не рассосалось – 13 мая на встрече с писателями в ЦК Хрущев громыхнул двухчасовой речью, где Дудинцева сравнил с «цыпленком», толстенный альманах назвал «грязной и вредной брошюркой»[87], а упорствующим в нигилизме литераторам напомнил, что «мятежа в Венгрии не было бы, если бы своевременно посадили двух-трех горлопанов»[88].

Последние иллюзии рассеялись, – записал для памяти Твардовский[89]. И действительно: на следующий день открылся опять-таки четырехдневный пленум правления СП СССР, где уже не давали слова отступникам от генеральной линии, зато их крошили по полной. По всей стране покатились писательские собрания, газеты запестрели статьями с проклятиями в адрес «реваншистов» и с благодарностью дорогому Никите Сергеевичу за науку. А сам он и еще подбавил жару, поручив своим помощникам:

Давайте-ка подумаем, как нам приободрить этих литераторов. Что, если в следующее воскресенье собрать всех московских писателей и артистов у меня на даче? Пусть погуляют, поудят рыбу, потом подадим им обед на свежем воздухе. Идите, распорядитесь[90].

19 мая на правительственной даче в Семеновском около трех сотен деятелей культуры, – вспоминает Алексей Аджубей, – действительно

катались на лодках, на тенистых полянах их ждали сервированные столики отнюдь не только с прохладительными напитками. Обед проходил под шатрами. Легкий летний дождь, запахи трав и вкусной еды – все должно было располагать к дружеской беседе. Но шла она довольно остро[91].

И нетрудно понять почему: как рассказывает Владимир Тендряков в документальной новелле «На блаженном острове коммунизма»,

крепко захмелевший Хрущев оседлал тему идейности в литературе – «лакировщики не такие уж плохие ребята… Мы не станем цацкаться с теми, кто нам исподтишка пакостит!» – под восторженные выкрики верноподданных литераторов, которые тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев: куси их, Никита Сергеевич! свой орган завели – «Литературная Москва»!

<…> Весь свой монарший гнев Хрущев неожиданно обрушил на Маргариту Алигер, повинную только в том, что вместе с другими участвовала в выпуске альманаха.

– Вы идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада!

– Никита Сергеевич, что вы говорите?.. Я же коммунистка, член партии…

<…> Но Хрущев обрывал ее:

– Лжете! Не верю таким коммунистам! Вот беспартийному Соболеву верю!..

Осанистый Соболев <…> усердно вскакивал, услужливо выкрикивал:

– Верно, Никита Сергеевич! Верно! Нельзя им верить![92]

12

И разве могли в ответ на призыв «Куси их!» не расшириться как круг добровольных палачей, так и круг их жертв! Свои «групповщики» и «фрондеры», «реваншистские», «антисоветские», «враждебные», «демагогические» и «инакомыслящие» элементы, «остатки разгромленных в свое время партией различных мелкобуржуазных, формалистических группировок и течений» нашлись едва не в каждой из писательских организаций страны. К числу «мальчиков для битья» прибавили Даниила Гранина за рассказ «Собственное мнение» (Новый мир. 1956. № 8), Александра Володина за пьесу «Фабричная девчонка» (Театр. 1956. № 9), Семена Кирсанова за поэму «Семь дней недели» (Новый мир. 1956. № 9), Евгения Евтушенко за поэму «Станция Зима» (Октябрь. 1956. № 10) и, уж конечно, всех, кто «засветился» в «Литературной Москве» – от Ильи Эренбурга до Юрия Нагибина. В докладных записках по инстанциям отмечено было даже, что

фрондерствующая группа московских литераторов пытается оказать влияние и на другие виды искусства. Так, например, на художественном совете киностудии «Мосфильм» Э. Казакевич, А. Твардовский отстаивали вместе с автором сценария В. Тендряковым порочный кинофильм «Тугой узел», который был объявлен подлинно партийным, программным для нашего искусства произведением[93].

Ударили, естественно, и по попыткам пересмотреть историю советской литературы. «Цветаева – явление крошечное», – констатировал А. Дымшиц, заметив одновременно, что «путь Пастернака нас огорчал и огорчает по сей день»[94]. «В стихах Заболоцкого преобладает унылый и маленький мирок», – заявил Е. Долматовский[95], а питерского прозаика Петра Капицу стихи Мандельштама разочаровали «низким уровнем мастерства»[96].

Что же до членов альманашной редколлегии, то их, как это и делается обыкновенно, попытались расколоть. И на всех этих пленумах, партийных собраниях, и в печати. Они почувствовали себя оскорбленными, и 25 мая 1957 года, откликаясь на очередную газетную передовицу «Народ ждет новых книг», Александр Бек, Константин Паустовский, Владимир Тендряков отослали письмо, где сказано:

Критикуя альманах «Литературная Москва», редакция «Литературной газеты» по непонятным нам соображениям упоминает фамилии лишь четырех членов редколлегии альманаха, а именно: т.т. Э. Казакевича, М. Алигер, В. Каверина и В. Рудного.

Мы, нижеподписавшиеся, тоже являемся членами редколлегии альманаха «Литературная Москва», как это указано на заглавном листе первого и второго сборников, и полностью несем ответственность за их содержание[97].

И, воля ваша, лучше помнить этот самоотверженный жест солидарности, чем то, что со временем большинство членов редколлегии, прежде всего коммунистов, под чудовищным каждодневным давлением вынуждены были пусть не отречься от своего детища, пусть не предать своих товарищей, но все-таки покаяться.

13

Не сразу, совсем не сразу.

Уже и Д. Гранин, автор «Собственного мнения», и В. Кетлинская, поначалу публично поддерживавшая роман «Не хлебом единым», признали свои ошибки, а пристегнутые к «ревизионистам» К. Симонов, О. Берггольц, В Губарев – свои заблуждения. Уже и «„беспартийный писатель“ С. Кирсанов, серьезно отнесясь к критике своей поэмы „Семь дней недели“, заявил, что решительно переделывает свое произведение»[98]. А главные обвиняемые, – как сказано в одном из газетных отчетов, – «упорствовали в молчании», и этот, – опять же из отчетов, – «подвиг молчания» очень донимал птиц ловчих и их дрессировщиков.

Да вот пример.

Объединенное собрание парторганизаций московских писателей и правления СП СССР – для вящего устрашения – проходит не в Доме литераторов, а в Краснопресненском райкоме КПСС. Большой сумрачный зал набит битком. Установочную речь произносит кандидат в члены Президиума, секретарь ЦК Е. Фурцева, затем привычное бичевание ослушников в прениях, заранее заготовленная зубодробительная резолюция с осуждением «Литературной Москвы» и ее редакторов…

Кто за? Кто против? Те, кто против, – вспоминает В. Тендряков, – опять-таки привычно, чтобы руки не поднимать, прячутся, пригибаясь, за спинами друг у друга. Но на заданный для проформы вопрос: «Кто воздержался?» – «в первом ряду подымается рука. И зал, колыхнувшись, привстает, молчаливо и почтительно. Рука Казакевича – беспомощная, щемяще жалкая в своем одиночестве. Но она поднята, эта рука!» И, – продолжает Тендряков, – «тот, кто ее видел, может считать, что был свидетелем одного из первых проявлений гражданского мужества после казарменной эпохи Сталина. Если не самым первым…»[99]

14

Давили, впрочем, на ослушников все круче. Вот и Александр Бек сдался. Сдалась Маргарита Алигер:

Я как коммунист, принимающий каждый партийный документ как нечто целиком и беспредельно мое личное, непреложное, могу сейчас без всяких обиняков и оговорок, без всякой ложной боязни уронить чувство собственного достоинства, прямо и твердо сказать товарищам, что все правильно, я действительно совершила те ошибки, о которых говорит тов. Хрущев. Я их совершила, я в них упорствовала, но я их поняла и признала продуманно и сознательно, и вы об этом знаете[100].

На очередном собрании и Эммануил Казакевич виновато пробубнил что-то невразумительное, что товарищами по партии было с облегчением расценено как долгожданная сдача. Так что, – свидетельствует Каверин, – «только два члена редколлегии – Паустовский и я – не покаялись. Паустовский отказался, а мне как неисправимо порочному это даже не предложили»[101].

Но почему же все-таки сдались писатели-коммунисты? В порядке партийной дисциплины? Плетью обуха, мол, не перешибешь? Или надежда, что это ценой удастся продолжить свое дело, еще тлела?

15

Сегодня, 9 сентября, – написал Казакевич товарищам по редколлегии, старым и новым, – можно сказать, что третий номер альманаха, так сильно задержавшийся, в основном готов. Повести Бакланова, Тендрякова, Давурина, Ржевской, Юнги, Шаровой, рассказы Бруштейн, Кнорре, Яшина, Аргуновой – вся наша проза, по-моему, на высоком уровне. <…> У нас хороший отдел воспоминаний и заметок о прошлом. Поэзия нуждается в дополнениях – ее мало. Вопрос о публицистике и критике следует продумать. Статьи Юзовского, Кардина и Эренбурга настоящего отдела еще не составляют[102].

И планы продолжали роиться самые безумные. Как вспоминает Даниил Данин,

Эммануил Казакевич мечтал напечатать там «Рождественскую звезду» <Бориса Пастернака>. По тем временам это было цензурно неосуществимо. Следовало придумать спасительную уловку. И он ее придумал.

– Эмик, вы – гениальный редактор! – с безрадостным знанием дела сказала ему тогда СД <Софья Дмитриевна Разумовская, жена Данина>. – А что Борис Леонидович?

– Не согласился! – с досадой, но весело ответил Казакевич.

– Кажется, вы не очень огорчены? – спросила СД.

– Да! Не очень! Мы все уступаем. А он – нет! Нет и все!

Уловка же была замечательно проста: дать стихотворению заглавие (или подзаголовок – точно не помню) – «Старые мастера». Стихи мгновенно становились проходными – без жертв: вся вещь, как целое, сразу перемещалась из сферы религиозного сознания в сферу изобразительного искусства!

Однако этого-то и не захотел принять Пастернак. «Ему привиделось предательство веры», – пересказывал Казакевич[103].

Впрочем, мечты мечтами, а осторожность осторожностью, и на состоявшемся в тот же день, 9 сентября, заседании редколлегии было принято решение об исключении из третьего номера стихов Анны Ахматовой. Вот выписки из протокола:

т. Макарьев: <…> Я категорически против печатания стихов Ахматовой.

т. <Н. К.> Чуковский: Из того, что имеется, я категорически против помещения в юбилейном номере Ахматовой и Евтушенко.

т. Алигер: <…> Следует снять стихи Ахматовой[104].

16

Однако добровольные вивисекции не помогли. Не помогла и замена рискованных текстов на новые.

Информация о том, что третий выпуск «Литературной Москвы» подготовлен и сдан в производство, появилась в бюллетене «Московский литератор» 2 декабря 1957 года. А 14 марта уже 1958 года на совещании в Гослитиздате, где рассматривался очередной вариант состава, было признано:

Редколлегия недостаточно строго отнеслась к отбору стихов А. Твардовского. Вызывает удивление включение таких стихов, как «Все учить вы меня норовите…» и «Есть что-то в долголетьи…».

В. Корнилов. – Шофер. – Очень слабая вещь, плохой стих. Хотя это и тема современности, но она подана как в пьесе «Трое едут на целину»[105]. Много словесных огрехов. Нельзя так целину и людей целины подавать[106].

И принято решение:

Обратиться в Секретариат Союза писателей с просьбой оказать помощь в работе над сборником. <…> В срочном порядке подыскивать для сборника современные вещи[107].

Однако и это не помогло, так что 11 июня общее собрание московских писателей постановило вообще прекратить издание альманаха «Литературная Москва».

Протестующее письмо Эммануила Казакевича:

Если работа редколлегии «Литературной Москвы» и особенно моя, как главного редактора, признана плохой, то ясно, что надо новую редколлегию и нового главного редактора, но выход альманаха, так хорошо и верно задуманного, не должен быть прекращен, —

не было принято во внимание[108]. Но почти год прошел, пока в марте уже 1959 года Президиум СП СССР поставил финальную точку: «Выпуск третьего сборника Литературная Москва признан нецелесообразным»[109].

17

Вот, собственно, и все. Кооперативная эра в истории оттепели завершилась, едва начавшись. И многое ее современникам стало ясно.

Что в советской литературе, – как применительно к другому поводу сказала Лидия Чуковская, – «граница охраняема, но неизвестна»[110], и понять, где именно она в данный момент проходит, можно только путем проб и ошибок.

Что за легальные проекты, тормозящие перед этой границей, уже не сажают, не исключают из партии, Союза писателей и вообще не выталкивают из публичного пространства.

Что, – процитируем Вениамина Каверина, – никакое подлинное общественное дело, оставаясь в легальном поле, невозможно, «если оно не опирается (или слабо опирается) на официальный, находящийся под присмотром аппарат»[111].

И наконец, что даже благонамеренные «совписы» – это уже не стадо, покорно голосующее за все, что им велено, а источник постоянного беспокойства для власти, особенно если они, «совписы», объединяются для какого-то дела.

И что, соответственно, следить за ними надо неусыпно.

Вот и прикрыли вроде бы «Литературную Москву» навсегда, а Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР 24 февраля 1959 года бдительно информирует инстанции о том, что, по сообщению главного редактора «Литературы и жизни» Виктора Полторацкого,

за последнее время в литературных кругах ведутся разговоры о пребывании в Ялте группы писателей, связанной с альманахом «Литературная Москва». Недавно в Ялту выехали: К. Паустовский, А. Арбузов, М. Алигер, В. Каверин, Э. Казакевич, В. Рудный и др. Поездка данной группы писателей в Ялту накануне III Всесоюзного съезда писателей СССР расценивается литературными кругами как своеобразный предсъездовский маневр, являющийся следствием остатков групповщины среди части писателей.

Как предполагает В. Огрызко,

вожди охранителей очень боялись, что либералы смогут консолидироваться и взять реванш за поражение на учредительном съезде писателей России. <…> Охранители опасались, как бы либералы на съезде на пост руководителя Союза не выдвинули бы Константина Паустовского. В этом случае забаллотировать кандидатуру Паустовского было бы очень сложно[112].

Эти подслушанные разговоры кажутся властям настолько опасными, что 26 февраля уже и председатель КГБ А. Шелепин отсылает докладную записку, что, мол,

писатели Паустовский, Казакевич, Каверин, Рудный и поэтесса Алигер, собравшись в январе с. г. в Доме творчества в Ялте <…> оживленно обсуждали между собою вопросы развития советской литературы, которая, по их мнению, находится в неблагополучном состоянии.

Основной причиной такого положения они считают наличие в руководящем ядре писателей Софронова, Грибачева, Первенцева, Поповкина, Кочетова, без «разоблачения» которых нельзя якобы добиться консолидации писательской интеллигенции <…>.

Казакевич, Алигер и другие полагают, что на предстоящем 3‐м съезде писателей СССР «кто-то» все-таки выступит и разгромит «софроновцев». Скорее всего это, по их мнению, сделает Твардовский или Панферов, но, возможно, Сурков или Полевой[113].

Так мало того. 16 мая заведующий Отделом науки, культуры и школ ЦК КПСС по РСФСР Н. Казьмин, со ссылкой на своего постоянного информатора В. Полторацкого, вновь тревожит начальство вестями «о настроениях среди писателей, группировавшихся ранее вокруг альманаха „Литературная Москва“».

Эти писатели, – говорится в письме, —

неоднократно собирались и обсуждали наиболее актуальные вопросы современной советской литературы. Многие из этих писателей дважды встречались в г. Ялте. Последняя встреча в Ялте особенно вызывает большую тревогу в смысле активизации данной группы, ее попытки развернуть проповедь прежних политически вредных взглядов.

Следует отметить, что среди писателей, собиравшихся в Ялте, нет единой точки зрения на формы и методы проведения своей линии в литературе. Существует два мнения – Э. Казакевича и К. Паустовского. Э. Казакевич считает, что следует продолжать линию молчания и таким образом оказывать свое влияние. Его поддерживают В. Каверин и В. Рудный. К. Паустовский ратует за развертывание активных действий. К. Паустовский так объяснил свою позицию: «Пастернаку ничего не сделали. Теперь не садят в тюрьму. Ничего и нам не сделают. Не могут что-либо сделать: боятся мнения международной общественности. Теперь не так легко обидеть писателя. Настало время и нам выступить». К. Паустовского активно поддерживает В. Тендряков.

К. Паустовский выдвинул идею о занятии командных высот в периодических печатных изданиях людьми, близкими к писателям, группировавшимся ранее вокруг альманаха «Литературная Москва». Он поставил также вопрос о необходимости завладения умами талантливой творческой молодежи[114].

18

У страха, еще раз напомним, глаза велики. Но на этот раз обошлось, как будет обходиться и во все следующие разы.

Возможно, – снова вернемся к высказываниям А. Шелепина, – потому что,

несмотря на близость между Паустовским, Казакевичем и другими лицами названной группы писателей, спаянностью она не отличается, и даже, наоборот, заметно настороженное отношение этих писателей друг к другу[115].

А возможно, потому что настоящих буйных в писательской среде еще не народилось, и недавний нобелевский скандал с Пастернаком изрядно остудил даже самых строптивых.

Во всяком случае, на III съезде писателей СССР, прошедшем 18–23 мая 1959 года в Большом Кремлевском дворце, с подрывными речами не выступил никто. О «Литературной Москве», да и о «Докторе Живаго» уже не упоминали. Основной докладчик А. Сурков, напротив, благодушно отметил:

Большинство тех, кто допускал ошибочные высказывания или искаженно изображал в произведениях явления действительности, осознали свои недавние заблуждения и проявили стремление освободиться от них в дальнейшей своей литературной деятельности.

Так что Хрущев, произнесший там речь, мог сменить остерегающее рычанье на примирительный тон:

Вы можете сказать: критикуйте нас, управляйте нами, если произведение неправильное, не печатайте его. Но вы знаете, как нелегко сразу решить, что печатать, а что не печатать. Легче всего не печатать ничего, тогда и ошибок не будет… Но это будет глупость. Следовательно, товарищи, не взваливайте на правительство решение таких вопросов, решайте их сами, по-товарищески.

Узда ослабла, и оттепель на три с половиной года вновь вернулась – вплоть до истребительного похода самодержца в Манеж 1 декабря 1962-го.

«Стрела выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст»[116]

Жизнь и необыкновенные приключения «Доктора Живаго» в Советской России

Я сделал, в особенности в последнее время (или мне померещилось, что я сделал, все равно, безразлично) тот большой ход, когда в жизни, игре или драме остаются позади и перестают ранить, радовать и существовать оттенки и акценты, переходы, полутона и сопутствующие представления, надо разом выиграть или (и тоже целиком) провалиться, – либо пан, либо пропал.

(Из письма Бориса Пастернака Ольге Фрейденберг от 24 января 1947 года; т. 9, с. 485)

1

Над своим романом Пастернак работал десять лет: с декабря 1945‐го по декабрь 1955 года.

Рассчитывал ли он на публикацию?

На первых порах, вероятно, да.

Во всяком случае, уже в октябре 1946 года в ответ на приглашение Константина Симонова, недавно назначенного главным редактором «Нового мира», Пастернак предложил ему не стихи, а прозу – «роман, объемом предположительно в 20 печатных листов» (Т. 9. С. 475). Правда, с заключением договора и выплатой обещанного двадцатипятипроцентного аванса в десять тысяч рублей вышла проволочка, и 6 декабря Пастернак через Лидию Чуковскую, работавшую тогда в отделе поэзии, попросил передать Симонову, «что если журнал не окажет ему этой материальной поддержки, то он не даст ни строки стихов» (Т. 11. С. 402). Симонов, по словам Чуковской, этим ультиматумом был оскорблен[117], однако необходимые распоряжения отдал, и 23 января 1947 года был подписан договор на публикацию в «Новом мире» романа «Иннокентий Дудоров: Мальчики и девочки» объемом (уже правда) в 10 авторских листов и со сроком сдачи в августе 1947 года.

Увы, но поступившие в редакцию стихи («Март», «Зимняя ночь», «Бабье лето»[118]) опубликованы все-таки не были, и даже публикация переводов из Ш. Петефи отклонена (Т. 9. С. 498). Не сложилось и с романом, замысел которого принято считать «боковым» по отношению к будущему «Доктору Живаго», – весной 1947 года, как рассказывает Эмма Герштейн, «в редколлегии журнала уже установилось отрицательное отношение к этому еще незавершенному произведению, в которое Борис Леонидович вкладывал всю страсть своей души» (Т. 11. С. 393).

Подробности в этом случае (как и почти во всех последующих) нам неизвестны, но известно, что роман был отклонен редакцией не ввиду его «контрреволюционности», а под более благовидным предлогом – как не представленный в срок. И «в феврале 1949 года»[119] редакция «Нового мира» даже подала на Пастернака в суд о взыскании с него аванса за произведение, не представленное в срок[120].

Деньги, полученные от журнала, были к тому времени, разумеется, уже истрачены, 25-тысячный тираж «Избранного» в издательстве «Советский писатель» не был отпечатан по распоряжению А. Фадеева[121], набор «Избранных переводов» рассыпан, денежных поступлений ждать было неоткуда, так что Пастернаку пришлось срочно засесть за перевод «Фауста», с тем чтобы полученный гонорар пошел на уплату истраченного аванса[122]. Да и тут Пастернак 9 апреля 1949 года вынужден был, смирив гордость, официально обратиться к Симонову «<…> с просьбою удовлетвориться половиною погашенного мною долга и простить мне остальную» (Т. 9. С. 563–564)[123].

Тем самым отношения с «Новым миром» были прерваны на семь лет, а работа над романом, хотя и с вынужденными перерывами, продолжалась. И продолжилось настойчивое стремление Пастернака еще до журнальной публикации вывести «Доктора Живаго» в публичную плоскость, то есть познакомить с ним максимально большое число читателей.

Сначала, впрочем, скорее слушателей.

2

Уже 3 августа 1946 года на даче в Переделкине состоялось первое чтение начальных глав – на нем, как вспоминает З. Н. Пастернак, – «присутствовали Федин, Катаев, Асмусы, Генрих Густавович <Нейгауз>, Вильмонт, Ивановы, Нина Александровна Табидзе и Чиковани».

И уже тогда, кстати сказать, прозвучал первый тревожный звоночек.

На другой день после чтения к нему зашел Федин и сказал, что он удивлен отсутствием упоминаний о Сталине, по его мнению, роман был не исторический, раз в нем не было этой фигуры, а в современном романе история играет колоссальную роль (Т. 11. С. 226).

Зинаида Николаевна, сколько можно понять, обеспокоилась, а Борис Леонидович вовсе нет. 9 сентября чтения на даче продолжены.

А как нарочно, – записывает в дневник Корней Чуковский, – в этот день, на который назначено чтение, в «Правде» напечатана резолюция Президиума ССП, где Пастернака объявляют «безыдейным, далеким от советской действительности автором». Я был уверен, что чтение отложено, что Пастернак горько переживает «печать отвержения», которой заклеймили его. Оказалось, что он именно на этот день назвал кучу народа: Звягинцева, Корнелий <Зелинский>, Вильмонт и еще человек десять неизвестных[124].

И так месяц за месяцем, год за годом.

Открытые чтения – как у себя дома, так и в домах близких (или, случалось, совсем не близких) знакомых – шли и шли вплоть до 1956 года.

Можно, конечно, сказать, что такого рода устные презентации текста, живущего пока еще в рукописи, «в добрых нравах литературы», как заметила бы Ахматова. Традиция в узком кругу читать не только стихи, но и прозу берет начало еще в допушкинскую эпоху. Однако «столетье с лишним – не вчера», обстоятельства времени и места радикально переменились, и Ахматова тщательно выбирала, кому она рискнет довериться.

Совсем не то что Пастернак.

«Не понимаю, какие люди кругом», – 7 февраля 1947 года после одного из таких чтений помечает в дневнике Лидия Чуковская (Т. 11. С. 408). И вполне понятно, что слухи о подозрительных сборищах расходятся по всей Москве, достигая и тех, кого в друзья к Борису Леонидовичу никак не запишешь. Побывав 5 апреля того же года на очередной встрече (на этот раз – в доме литератора П. А. Кузько), Чуковская заносит в дневник: «Уже через несколько дней ненавистник Пастернака, Кривицкий, кричал в редакции нечто угрожающее о подпольных чтениях контрреволюционного романа» (Там же. С. 412).

В этой по-репортажному подробной записи Чуковской[125] все, кстати, выразительно. И то, что среди гостей Павла Авдиевича Кузько была не только «пожилая Муза Николаевна (секретарша Симонова)», но и старый симоновский друг Борис Агапов, который в сентябре 1956 года подпишет редакционное письмо Пастернаку с отказом от публикации в «Новом мире». И то, что о «подпольных чтениях контрреволюционного романа» кричал не кто-нибудь, а симоновский заместитель А. Ю. Кривицкий, который тремя месяцами ранее скрепил своей подписью договор о журнальной публикации «Иннокентия Дудорова».

Как же было не бояться, что опасная новость дойдет не только до литераторов-«ненавистников», но и до «всеслышащих ушей» с Лубянки?

Пастернак не боялся.

И более того – с неслыханной по тем временам дерзостью он еще и пустил свой роман по рукам.

3

Уже летом 1948 года машинописные копии первой книги были разосланы Ольге Фрейденберг, Сергею Спасскому, Анне Ахматовой в Ленинград, Ариадне Эфрон в ссылку и пр. А в декабре один экземпляр через советника новозеландского посольства Пади Костелло был передан и сестрам в Англию вместе с просьбой:

Если вы знаете хорошую русскую переписчицу на машинке и можно достать немножко денег из следуемых мне откуда-нибудь для ее оплаты, постарайтесь размножить список экземплярах в трех и тщательно сверьте, чтобы потом можно было почитать узкому кругу интересующихся, начиная с Боуры, Шиманского и других. <…> Покажите вашим Катковым, Набоковым и пр. (Т. 9. С. 555)[126].

В первый же день знакомства Андрей Вознесенский получил от Пастернака рукопись романа и тетрадку стихов[127].

Машинистки – Марина Казимировна Баранович, Людмила Владимировна Стефанович, Татьяна Ивановна Богданова и только ли они? – трудились без устали[128].

Среди тех, кто еще в рукописи познакомился либо со всем романом, либо с его значимыми фрагментами, литераторы Валерий Авдеев, Виктор Ардов, Ольга Берггольц, Наталия Бианки, Николай Богословский, Наталия Векстерн, Юрий Верховский, Андрей Вознесенский, Сергей Дурылин, Евгений Евтушенко, Николай Замошкин, Вениамин Каверин, Александр Кочетков, Кайсын Кулиев, Евгения Кунина, Константин Локс, Николай Любимов, Мария Петровых, Евдоксия Никитина, Александр Письменный, Петр Семынин, Николай Смирнов, Николай Стефанович, Анастасия Цветаева, Симон Чиковани, Николай Чуковский, Варлам Шаламов, Николай Эрдман; филологи Михаил Бахтин, Эмма Герштейн[129], Павел Гринцер, Илья Зильберштейн, Нина Муравина, Владимир Топоров; искусствоведы Михаил Алпатов, Николай Анциферов; композитор Сергей Прокофьев[130]; артисты Алексей Баталов, Елена Гоголева, Николай Голубенцев, Дмитрий Журавлев, Алексей Консовский, Борис и Василий Ливановы, Нина Ольшевская, Фаина Раневская; художники Петр Кончаловский, Владимир Фаворский; пианисты Генрих Нейгауз, Мария Юдина; Татьяна Некрасова и другие сотрудники Толстовского музея в Москве; вдовы Андрея Белого и Михаила Пришвина, жена архитектора Виктора Веснина, дочь композитора Скрябина, внучка Льва Толстого Софья Андреевна, их родственники, друзья, соседи, однокашники, сослуживцы…

Да кто угодно.

Именно что кто угодно, все, кому это может быть интересно.

«С рукописью поступай как найдешь нужным, давай читать кому хочешь, с оговорками, что она не правлена» (из письма Сергею Спасскому от 14 августа 1948 года; Т. 9. С. 537).

«Можешь дать рукопись посмотреть, кому захочешь», – 30 ноября 1948 года пишет Пастернак Ольге Фрейденберг (Там же. С. 553).

«Если позвонит Ольга Никол<аевна> (из Искусства) скажи, что если у нее будет время читать и ей будет интересно, я дам ей почитать на несколько дней роман» – это из письма З. Н. Пастернак от 22 сентября 1948 года (Там же. С. 540).

Или вот, 10 октября того же года посылая рукопись Ариадне Эфрон в ссылку:

Когда прочтешь рукопись и у тебя не будет настоятельной, непреодолимой потребности показать ее еще кому-ниб<удь>, я попрошу тебя переслать ее таким же порядком: г. Фрунзе, почтамт, до востребования, Елене Дмитриевне Орловской (Там же. С. 542)[131].

Из записки, которую Т. Иванова датирует 1949 годом:

Если рукопись моей прозы свободна, то передайте ее, пожалуйста, Зине. Если Вам или Коме, или кому-нибудь из Ваших хочется кому-нибудь ее показать, держите сколько хотите[132].

Из письма Марине Баранович от 15 сентября 1955 года:

Нельзя ли было бы из двух Ваших экземпляров дать один на быстрое срочное прочтение интересующимся и достойным, т. е. заслуживающим этой Вашей милости <…>. Это – Журавлевская группа, т. е. он, Аля, с которой Вы познакомились и страшно полюбились ей, ее тетя и все, кого они придумают[133].

Можно было просто «с улицы» позвонить ему, – как это сделала Татьяна Эрастова, еще школьница, – заехать на Лаврушинский, взять на несколько месяцев одну из папок, и он, получая ее назад, спросит:

– Да, а книгу у вас все время читали, она зря не лежала?

– Ну что вы! Все читали! (Т. 11. С. 567).

Ариадна Эфрон Пастернаку от 26 октября 1955 года:

Ко мне приходила одна очень милая окололитературная девушка, мамина почитательница и подражательница, она, кстати, говорила мне, что у ее знакомых «ребят» (тоже почитателей и подражателей) уже есть экземпляры твоего романа, что они у кого-то достали и перепечатали – не знаю, как это может быть?[134]

И вот еще, уже из воспоминаний Михаила Поливанова:

Наше поколение, поколение, прочитавшее «Доктора Живаго» в пятидесятые годы, никогда не уйдет от формообразующего влияния его идей. <…>

Нас было не так много в то первое время, читавших уже роман, и это сразу ставило нас в особые, доверительные отношения. Я вспоминаю, как году в 1949 зимой, на концерте Рихтера в зале Клуба ЗИС, в перерыве меня познакомили с молодой женщиной, немного старше меня, объяснив ей, что я тоже читал «Доктора Живаго». Ее первый вопрос был, а как я отношусь к христианским идеям романа и не вызывают ли они у меня протеста (Т. 11. С. 467).

Но дадим, наконец, слово и самому Пастернаку:

<…> я почувствовал, что только мириться с административной росписью сужденного я больше не состоянии и что сверх покорности (пусть и в смехотворно малых размерах) надо делать что-то дорогое и свое, и в более рискованной, чем бывало, степени попробовал выйти на публику. «Рискованной» я сказал в том смысле, что я ждал от этого только неудачи и эстрадного провала. И представь себе, это принесло одни радости. На моем скромном примере я узнал, какое великое множество людей и сейчас расположено в пользу всего стоящего и серьезного (Т. 9. С. 398).

Так – в письме Сергею Дурылину от 29 июня 1945 года – сказано Пастернаком еще не о «Докторе Живаго». Но к роману применимо еще в большей мере.

И что это как не первый в Советской России самиздат или, здесь уместнее воспользоваться изначальной формулой Николая Глазкова, самсебяиздат?

4

Объясняемый не столько авторским нетерпением, сколько тем, что, по словам Исайи Берлина, встречавшегося с Пастернаком летом 1956 года, «в 1956 году его отчуждение от политического режима, господствовавшего в его стране, было полным и бескомпромиссным»[135].

И постепенно окрепло ощущение, что этому политическому режиму его роман не просто не нужен – он ему враждебен.

Я, – обращается Пастернак к Е. Д. Орловской 21 апреля 1951 года, – роман пишу, мысленно видя его напечатанной книгой; но когда именно его напечатают, через десять месяцев или через пятьдесят лет, мне неведомо и одинаково безразлично: промежуточные сроки для меня нулевого значения, их тоже не существует (Т. 9. С. 673).

Эта проза, по объему очень большая, совершенно непригодна для печатания (из письма Зельме Руоф от 10 декабря 1955 года (Т. 10. С. 115).

«<…> мой роман не может быть напечатан», – повторяет он в письме тому же адресату от 12 мая 1956 года (Т. 10. С. 137).

«Но мало надежд, что он скоро у нас появится», – из письма Л. Воронцовой от 25 июля 1956 года (Т. 10. С. 148).

Мало надежд…

Однажды, – вспоминает Ольга Ивинская, – теплым осенним вечером после моей очередной поездки в Москву мы гуляли с Борей по нашему длинному мосту через Самаринский пруд, и он сказал мне:

– Ты мне верь, ни за что они роман этот не напечатают. Не верю я, чтобы они его напечатали! Я пришел к убеждению, что надо давать его читать на все стороны, вот кто ни попросит – всем надо давать, пускай читают, потому что не верю я, что он появится когда-нибудь в печати[136].

Всем надо давать…

И действительно, вспоминая «теплое лето 1955 года», Наталья Трауберг перечисляет его приметы: «Из лагерей возвращались друзья, пели „По тундре…“ и „Таганку“, читали „Доктора Живаго“, которого Борис Леонидович давал буквально всем, кто приедет»[137].

Словом, – как отмечено в докладной записке генерала Серова, – «<…> рукопись романа получила хождение в литературных кругах»[138].

И только ли в литературных?

5

Начиная с 1954 года, – рассказывает З. Н. Пастернак, – Борю стало посещать много корреспондентов из западных стран. <…> Меня пугало количество иностранцев, начавших бывать в доме. Я несколько раз просила Борю сообщить об этом в Союз писателей и получить на эти приемы официальное разрешение. Боря звонил Б. Полевому в иностранную комиссию, и тот сказал, что он может принимать иностранцев и делать это нужно как можно лучше, чтобы не ударить лицом в грязь (Т. 11. С. 226).

Говорил ли он им о романе, показывал ли его?

И если показывал, то предполагал ли, что иностранцы заинтересуются и предложат публикацию – пусть и не в СССР?

До весны 1956 года, вероятно, нет.

«Одно могу сказать о том времени: ни Боре, ни мне не приходили тогда мысли о публикации романа за рубежом», – утверждает Ольга Ивинская[139].

Как бы мало ни было надежд на издание в СССР, совсем и сразу отказаться от этого шанса Пастернак не мог.

Нужно было попробовать. Или, по крайней мере, сделать вид, что попробовал.

Поэтому – в нарушение общепринятых правил литературного этикета – «Доктор Живаго» был одновременно (или почти одновременно) предложен сразу нескольким советским публикаторам: журналам «Новый мир» и «Знамя», сборнику «Литературная Москва», затевавшемуся тогда же кооперативному издательству «Современник», а позднее и Гослитиздату.

6

Здесь, впрочем, много неясного.

Неизвестно даже, когда роман поступил в редакции «Нового мира» и «Знамени».

В январе: «<…> В начале 1956 года мама отнесла рукопись в „Знамя“ и в „Новый мир“», – рассказывает дочь Ольги Ивинской Ирина Емельянова?[140]

«Ранней весной 1956 года», – как свидетельствует Е. Б. Пастернак?

В апреле, – как утверждается в докладной записке председателя КГБ СССР Ивана Серова от 24 августа 1956 года?

Или еще позже, уже летом? «Его роман лежал в редакции примерно два месяца в ожидании возвращения Симонова из отпуска», – сказано в дневниковой записи Константина Федина от 14 августа 1956 года[141].

С этим надо бы разобраться.

И начать стоит со «Знамени».

7

Хотя бы потому, что именно здесь еще в апреле 1954 года были опубликованы «Стихи из романа»[142], и Пастернак в письме Ольге Фрейденберг особо отметил, что «…слова „Доктор Живаго“ оттиснуты на современной странице, запятнаны им!» (Т. 10. С. 25).

Рассказывая о предыстории этой публикации, Владимир Огнев называет имя члена «знаменской» редколлегии Веры Инбер. Это она взялась отнести «стихи в „Знамя“, где ее „слушается Вадим“, и «чудо случилось. Стихи увидели свет <…>»[143].

Не исключено, что все так и было. Хотя – highly likely – с еще большей вероятностью можно утверждать, что и в этом сюжете, и в более поздних пересечениях Пастернака с чужим для него «Знаменем» решающую роль сыграли особые отношения Ольги Ивинской с Вадимом Кожевниковым. В начале 1930‐х годов, – сообщает Надежда Кожевникова, – «у них с папой был роман, я думаю, это был первый роман в ее жизни»[144]. «Человеком, которому небезразлична моя собственная судьба» называет Кожевникова и сама Ивинская[145].

Вполне – опять-таки highly likely – можно допустить, что и роман в «Знамя» был передан таким же образом – приватно, без регистрации в редакции и непосредственно самому главному редактору. Тот прочел – и отказал: в устном разговоре то ли с Ивинской, то ли с самим Пастернаком. Об этом разговоре («Я сейчас же позвонил ему <…>») Кожевников 7 декабря 1956 года напоминает и на совещании в ЦК[146].

Во всяком случае, в «знаменском» архиве нет никаких следов движения романа по редакционным коридорам. Нет этих следов и ни в письмах самого Пастернака, ни в воспоминаниях близких ему людей.

Единственное, что осталось, – скупые воспоминания Надежды Кожевниковой:

Папа пересказал мне потом слова Бориса Леонидовича: «Спасибо, что вы не учите меня писать, а только предлагаете мне сокращения и объясняете, почему они необходимы». На этом писатель и редактор и разошлись[147].

Разошлись они тогда, впрочем, не окончательно – в сентябре того же 1956 года, то есть тогда, когда партийное руководство было уже осведомлено, что Пастернак передал за границу «злобный пасквиль на СССР»[148], в «Знамени» под общим названием «Новые строки» появились восемь его стихотворений, не входящих в цикл «Тетрадь Юрия Живаго».

И вот они-то как раз вызвали скандал, не выплеснувшийся, впрочем, в публичную сферу.

Партийное руководство неожиданно оценило эту публикацию (и особенно входящее в нее стихотворение «Быть знаменитым некрасиво…») как пропаганду «безыдейности». Собрав 16 октября редколлегию «Знамени», Вадим Кожевников сообщил, что на недавней встрече в ЦК КПСС

<…> т. Суслов говорил о том, как нужно относиться к нашим врагам, какую тактику они применяют. Он сказал тогда, что «вы, т. Кожевников, сами допустили очень большую ошибку и вот наиболее она зрима и вызывает возмущение в этом стихотворении, которым вы плюете в лицо советской литературы».

Объяснение Кожевникова[149] «принято не было», и разговор был продолжен на Секретариате ЦК,

на котором разбирался ряд ошибок, допущенных нашей литературой и печатными органами. На нем выступали и Суслов и Пономарев и другие и оценили как большую ошибку в публикации журналом «Знамя» этого стихотворения и цикла[150].

Предполагалось, судя по словам Кожевникова, и дальнейшее разбирательство этого инцидента на Президиуме Союза писателей. Однако оно не состоялось, шумиху, видимо, решили не раздувать, и в итоге на подборку стихов Пастернака не появилось ни одного отклика в советской печати.

Что же касается самого «Доктора Живаго», то экземпляр рукописи, находящийся ныне в фондах РГАЛИ, 17 мая 1961 года, то есть спустя почти год после смерти Пастернака, был отправлен в КГБ при СМ СССР вместе с сопроводительным письмом, где сказано:

Направляю рукопись романа Б. Пастернака «Доктор Живаго», которая в свое время была получена редакцией от автора и отклонена.

Рукопись хранилась в сейфе редакции.

Отв. секр. ред. ж-ла «Знамя» В. Катинов

8

А вот историю с «Новым миром» придется, видимо, разбить на две части: до и после августа 1956 года.

С первой все понятно, то есть так же непонятно, как и со «знаменской». Роман в редакции, безусловно, находился (по крайней мере, летом 1956 года)[151], но не был, вопреки правилам, ни зарегистрирован в установленном порядке, ни передан на внутреннее рецензирование, не обсуждался на заседаниях редколлегии.

Роман «Доктор Живаго» долго лежал у меня в редакторском столе, – в беседе с Львом Копелевым вспоминает Георгий Владимов, с августа 1956 года работавший в отделе прозы «Нового мира». – Начальство колебалось: печатать – не печатать, давайте подождем. Ну, в конце концов вернули Пастернаку[152].

И еще одно свидетельство, уже Ольги Ивинской:

Кривицкий не случайно говорил, что журнал только главами подымет роман. Это потому, что они все принять, конечно, не могут; просто они хотят избежать острых углов и напечатать то, что можно напечатать без боязни[153].

«У тебя в журнале, у тов. Кожевникова <и> в Гослитиздате несколько месяцев лежала эта рукопись и ни у кого не вызвало это чувства протеста», – 7 декабря 1956 года выговаривает Симонову Поликарпов на совещании в ЦК КПСС по вопросам литературы[154]. «Время шло, а роман все еще не был опубликован. И отрицательных отзывов не было никаких»[155]. «Посланные в журналы экземпляры романа лежали там мертвым грузом <…>», – в комментариях к «Доктору Живаго» подтверждают Е. Б. и Е. В. Пастернак (Т. 4. С. 655).

И воля ваша, но это странно. Как применительно к Пастернаку, которого, судя по отсутствию в письмах упоминаний об этом сюжете, нимало не беспокоила судьба собственной рукописи, переданной в редакцию. Так и применительно к редакционной политике: ведь речь шла не об ординарной рукописи малоизвестного автора, с которой допустимы проволочки, а о большом произведении крупного как минимум писателя.

Такое впечатление, что и автор, и его потенциальные публикаторы онемели, столкнувшись с задачей, решение которой лежало за пределами их возможностей.

9

Иначе, с обоюдным раздражением, прорывавшимся наружу, разворачивались взаимоотношения Пастернака уже не с литературными чиновниками, а с писателями-энтузиастами, которые на волне пригрезившегося им «идеологического нэпа»[156] затеялись выпускать кооперативный сборник «Литературная Москва»[157], а в перспективе намеревались организовать еще и кооперативное же издательство «Современник»[158].

Наивное благородство тех, кто в противовес официальной казенщине мечтал о советской литературе с (хотя бы относительно) человеческим лицом, очевидно. Как очевидно и неприятие, с каким встретил эти инициативы Пастернак, чье – напомним еще раз слова Исайи Берлина – «отчуждение от политического режима, господствовавшего в его стране, было полным и бескомпромиссным».

Какая-то, – пересказывает его слова Лидия Чуковская в дневниковой записи от 28 января 1956 года, – странная затея: все по-новому, показать хорошую литературу, все сделать по-новому. Да как это возможно? К партийному съезду по-новому? Вот если бы к беспартийному – тогда и впрямь ново. <…> Конечно, если убить всех, кто был отмечен личностью, то может и это сойти за прозу… Но я не понимаю: зачем же этот новый альманах, на новых началах – и снова врать? Ведь это раньше за правду голову снимали – теперь, слух идет, упразднен такой обычай – зачем же они продолжают вранье? (Т. 11. С. 431).

О том же в июньском письме Пастернака Ольге Ивинской:

<…> вообще говоря, я теперь предпочитаю «казенные» журналы и редакции этим новым «писательским», «кооперативным» начинаниям, так мало они себе позволяют, так ничем не отличаются от официальных. Это давно известная подмена якобы «свободного слова» тем, что требуется, в виде вдвойне противного подлога (Т. 10. С. 145).

Или вот процитируем воспоминания Николая Любимова:

Когда в самый разгар хрущевского «либерализма», длившегося до венгерских событий 1956 года, Казакевич <…> пристал к Борису Леонидовичу с ножом к горлу – дать что-нибудь для редактируемого им альманаха «Литературная Москва», Борис Леонидович спросил:

– А, собственно, почему я непременно что-то должен дать для вашего альманаха?

– Лучше ж нам, чем Кочетову, – настаивал Казакевич.

– А для меня что вы, что Кочетов – я между вами никакой разницы не вижу, – выпалил Борис Леонидович (Т. 11. С. 635).

Тем не менее в первый выпуск «Литературной Москвы» он все-таки дал и стихи, и «Заметки к переводам шекспировских трагедий».

Стихи (по неизвестной причине) не пошли, о чем 3 февраля 1956 года Пастернак едва ли не со злорадством известил директора Гослитиздата А. К. Котова:

Я счастлив был узнать от Казакевича, что стихи в альманах не попали, мне так этого не хотелось! Может быть, на мое счастье и заметки о Шекспире не будут помещены? (Т. 10. С. 130).

Однако «Заметки» вышли, и составители «Литературной Москвы» продолжили просить Пастернака о сотрудничестве.

Тогда он дал им роман.

Когда, кстати?

Дмитрий Быков, утверждающий, что только «после того как роман был возвращен „Новым миром“ с подробным письмом от редколлегии»[159], явно ошибается.

Во всяком случае, в письме Константину Паустовскому от 12 июля 1956 года, то есть за два месяца до «новомирской» отповеди, Пастернак уже упоминает, что роман находится в редакции «Литературной Москвы», предупреждая при этом, что «вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать. Все приемлемое давно написано и напечатано» (Т. 10. С. 144–145). И можно согласиться с мнением Е. В. Пастернак и М. А. Рашковской, комментаторов этого письма, что «Доктор Живаго» (или отрывки из него) был передан для публикации во втором выпуске «Литературной Москвы» (Т. 10. С. 145)[160], который собирался как раз весной – летом, а к печати был подписан 26 ноября 1956 года.

10

И составители альманаха, мечтавшие не «зависеть от коммерческих соображений и от начальства – выпускать малыми тиражами, но максимально свободно то, что пишут»[161], испугались. Отчетливая контрреволюционность романа для них, стремившихся всего лишь либерализовать советскую литературную действительность, была неприемлема, как, равным образом, и для Пастернака была неприемлемой осторожность и половинчатость

этих, якобы свободных, писательских журналов. Лучше уж, – вспоминает его слова Е. Б. Пастернак, – государственные, в них все ясно, что можно говорить, а что нет. А тут вроде все можно, тогда как из чувства взятой на себя ответственности они боятся вообще что-либо сказать (Т. 11. С. 698).

Для отказа нашелся, разумеется, благовидный повод:

В «Докторе Живаго» около сорока печатных листов – уже поэтому он не мог появиться в нашем сборнике, для которого мы с трудом выбивали из Гослита в лучшем случае пятьдесят. Но, – продолжает рассказ Вениамин Каверин, – была и более серьезная причина: роман не понравился Казакевичу, который отозвался о нем очень резко.

– Вы можете представить себе Пастернака, который пишет о колхозах? – с раздражением спросил он меня.

– Не без труда.

– Ну вот. А он пишет – и очень плохо. Беспомощно. Есть прекрасные главы, но он не отдаст их нам.

– Как вы думаете, почему он встретил нас так сурово?

– Потому что «Литературная Москва» для него – компромисс. Ему хочется, чтобы завтра же была объявлена свобода печати[162].

Что же до писательского кооперативного издательства, то выпуск «Доктора Живаго» отдельной книгой действительно с 28 июля 1956 года находился в его первоочередных планах. Однако из этих прожектов, бурно обсуждавшихся битых два года, ничего не вышло. «Современник» ни в виде издательства, ни в виде журнала так и не появился. После венгерских событий осени 1956 года «фрондирующая группа московских литераторов»[163] – членов редколлегии и авторов «Литературной Москвы» была разгромлена и принуждена к покаянию, пока наконец решением сначала общего собрания московских писателей (11 июня 1958 года), а затем и Президиума СП СССР (2 декабря того же года)[164] издание кооперативного альманаха вообще не было прекращено.

Надеяться было больше не на что.

Пастернак и не надеялся – решение он уже принял.

11

И возникает вопрос: когда?

Зинаида Николаевна Пастернак и Ольга Всеволодовна Ивинская здесь единодушны: внезапно, в ходе едва ли не случайного разговора[165] с Серджио Д’Анджело, журналистом и посланцем миланского издателя Джанджакомо Фельтринелли.

К этому же выводу в одном из своих (существенно, впрочем, расходящихся в деталях) мемуаров клонит и сам Д’Анджело:

Когда я подошел к цели моего визита, он казался пораженным (до этого времени он, очевидно, никогда не думал о том, чтобы иметь дело с иностранным издательством) <…> Я дал понять <…> что политический климат изменился и что его недоверие кажется мне совсем неосновательным. Наконец он поддался моему натиску. Он извинился, на минуту скрылся в доме и вернулся с рукописью[166].

Сам Пастернак, – говорится в биографии поэта, выглядящей канонической благодаря многочисленным переизданиям, – возможно, и не решился бы отыскивать зарубежного издателя – не из‐за трусости, а из‐за беспомощности и вечного нежелания лично вмешиваться в биографию. Но когда судьба сама преподнесла ему подарок, направив в Переделкино итальянского эмиссара, – он не колебался[167].

Однако…

Вся весна и лето 1956 года (рукопись роздана по журналам, отказов пока нет) проходят у «беспомощного» Пастернака в разговорах о том, как хорошо бы увидеть ее напечатанной – пусть даже и не на родине.

Вот свидетельство Ивинской:

На «большой даче», беседуя с итальянским славистом Э. Ло-Гатто (автором монографий «История русской литературы» и «История русского театра»), Б. Л. уже говорил, что пойдет на любые неприятности, лишь бы его роман был опубликован. И лишь раздраженно отмахнулся, когда Зинаида Николаевна сказала: «Хватит с меня этих неприятностей»[168].

А вот Шаламова:

В 1956 году чехи прислали с Паустовским письмо Б. Л., предлагая издать «1905 год» и «Лейтенанта Шмидта» в «Избранном». Борис Леонидович категорически отказался. Я читал черновик ответного письма. Пастернак благодарит издателей за приглашение, но разрешение на издание этих сборников не дает. Если издатели действительно относятся к нему с уважением и могут помочь выполнить заветное желание поэта, пусть издадут его новый роман «Доктор Живаго», где он, Пастернак, отвечает на все вопросы искусства, жизни, истории и общества[169]. <…> Послано ли было это письмо, я не знаю» (Т. 11. С. 656).

Это все вроде бы разговоры. А вот и поступок: весной 1956 года Пастернак передает рукопись романа польскому поэту Земовиту Федецкому, одному из редакторов польского журнала «Опинье», – передает уже для публикации, которая в виде фрагментов была осуществлена летом 1957 года. Причем, – как 1 декабря 1958 года сообщил издатель журнала «Культура» Ежи Гедройц в письме переводчику Ежи Стемповскому, —

PIW <Государственный издательский институт – Państwowy Instytut Wydawniczy> намеревался в 1957 году издать роман, однако позиция ряда знатоков во главе с Федецким, считавших роман графоманией, серьезно задержала развитие всей истории[170].

Подневной летописи жизни и творчества Пастернака за эти годы пока не существует, поэтому мы не знаем, в какой последовательности в его жизни возникали эти «связники» с западным миром. Но то, что он их искал или, по крайней мере, осознанно шел им навстречу, несомненно, и здесь наиболее выразительно свидетельство Вяч. Вс. Иванова, рассказавшего, как он вместе с друзьями привез на пастернаковскую дачу Романа Якобсона, который прибыл в Москву для участия в работе Международного комитета славистов.

Я, – вспоминает Вячеслав Всеволодович, – поехал отдельно и оказался в Переделкине раньше их. <…> Борис Леонидович спросил меня: «Кома, как вы думаете? Я хочу ему передать роман, чтобы его там напечатали. Можно ли это сделать?» Я ответил, что, насколько я могу судить, Якобсон старается здесь быть в хороших отношениях со всеми, в том числе и с людьми официальными. Поэтому я сомневался в том, что согласится ли Якобсон сделать то, чего от него хотел Борис Леонидович. Полностью от этого замысла Пастернак не мог отказаться сразу, но с прямой просьбой к Роману Осиповичу не стал обращаться. Когда все собрались и уселись за стол, Борис Леонидович среди прочих тостов проговорил что-то и о том, что хотел бы видеть свой роман изданным – «чтобы он вышел за границей». Эти слова, сказанные как бы между прочим, но с подъемом, вызвали почти что окрик Зинаиды Николаевны: «Да что ты чепуху говоришь?!» Другие гости на них никак не ответили. Я так до сих пор и не знаю, догадался ли Роман Осипович о тайном смысле этого тоста – скорее всего, нет[171].

Изложение этого разговора любопытно сравнить с более ранними воспоминаниями Иванова о Якобсоне:

В общем потоке фраз о том, что он написал теперь, Пастернак упомянул и о своем желании увидеть роман напечатанным за границей. На это Якобсон никак не отозвался. Если у Пастернака в предыдущем разговоре со мной и мелькнуло намерение вовлечь Якобсона в эту свою затею, реакция того едва ли обнадежила Пастернака. Разговор не имел продолжения[172].

Продолжения, впрочем, и не потребовалось.

Роман Якобсон побывал у Пастернака в один из дней между 17 и 25 мая 1956 года. А 20 мая дачу в Переделкине навестил Серджио Д’Анджело.

12

И опять возникает вопрос: а отчего он, собственно, приехал к Пастернаку?

Согласно укоренившемуся мнению, которое он сам же и запустил в обращение, Серджио Д’Анджело, работавший тогда в итальянском отделе «Радио Москвы», по этому же радио услышал сообщение: «Скоро будет опубликован „Доктор Живаго“ Бориса Пастернака. Это роман, написанный в форме дневника, охватывающий первые три четверти века и оканчивающийся Второй мировой войной»[173].

Никаких других упоминаний об этом, в общем-то, странном радиосообщении (чего бы вдруг, ведь роман пока никем даже не принят к публикации?) в литературе нет, архивные разыскания не производились, так что остается верить на слово прыткому журналисту, по совместительству исполнявшему обязанности еще и литературного агента Дж. Фельтринелли. Во всяком случае, издателя он об этой новости известил и, как свидетельствует датируемая концом апреля переписка миланского редактора Валерио Рива с будущим переводчиком романа Пьетро Цветеремичем[174], получил распоряжение безотлагательно договориться с Пастернаком о переводе и издании его книги в Италии, как только она выйдет в СССР.

Спустя три недели Д’Анджело в компании еще одного сотрудника иновещания Владлена Владимирского направился в Переделкино – и, вместо ожидаемого всего лишь согласия на сотрудничество автора с Фельтринелли, после того как появится русское издание романа, увез с собою объемистую папку с рукописью.

Через несколько дней Д’Анджело вылетел в Берлин, куда для встречи с ним из Милана специально прибыл сам Фельтринелли. Папка «по всем правилам конспирации» была из рук в руки передана на станции берлинского метро – и маховик истории завертелся.

13

Завертелся он (правда, совсем по-другому) и в Москве, хотя здесь, как это ни покажется неожиданным, правил конспирации не придерживался никто.

Во-первых, сам Пастернак – он безбоязненно (и безнаказанно!) в течение едва ли не десяти лет распространял свою рукопись среди сотен, а возможно и тысяч людей, среди которых не могло не быть осведомителей, так что и в данном случае не считал необходимым делать тайну из своего поступка[175]. «Хоть это и не соответствует нашим нравам, я не вижу в этой передаче ничего противозаконного», – написал он 30 декабря 1956 года сотруднику парижского издательства «Галлимар» Брису Парену[176].

Во-вторых, у сотрудников разного рода «иновещаний» и вообще организаций, где советские люди служили вместе с иностранцами, исстари сомнительная репутация, а тут мало того что при передаче рукописи присутствовал некто Владимирский, так еще и явились они сразу же в Комитет по радиовещанию вместе с загадочной папкой – и «возбужденными», и, надо полагать, словоохотливыми.

И наконец, в-третьих, Ольга Ивинская – напуганная возможностью катастрофических последствий, она тут же помчалась «советоваться» сначала в Гослитиздат к Н. Банникову[177] и на квартиру к М. Виташевской, еще одному гослитовскому редактору, а затем в «Знамя», все к тому же опекавшему ее Вадиму Кожевникову, который, как мельком упоминает Ивинская, еще только «должен был читать» роман[178], лежавший в редакции.

Неизвестно, сообщили ли кому-нибудь опасную новость сотрудники иновещания и Н. Банников. Известно, со слов Ивинской, что «<…> действительно Виташевская отдавала кому-то роман (один из непереплетенных экземпляров был у этой особы)»[179]. Но как бы там ни было, слухи о встрече Пастернака с итальянским эмиссаром разошлись быстро и достаточно широко. Во всяком случае, уже в начале лета, как рассказывает Вяч. Вс. Иванов, работавшая тогда в Военном институте иностранных языков Наталья Трауберг стала его расспрашивать,

верно ли, что Пастернак передал роман для публикации за рубеж. Я ничего не знал об этом, хотя и помнил (но не стал упоминать в тот раз) его замечание в разговоре перед приходом Якобсона и во время встречи с ним. До Наташи дошли слухи и о людях из Италии, которым роман был передан. Вспоминая об этом теперь, можно строить разные предположения о причинах ее любопытства и осведомленности[180].

Мы этих предположений строить не будем. Как не будем пытаться объяснить странное невнимание тогдашних «компетентных органов» к событию, по всем советским меркам, безусловно экстраординарному. Примем гипотезу, высказанную Евгением и Еленой Пастернак:

Причиной тому, что власти не препятствовали факту передачи рукописи и некоторое время никак не реагировали на это, была некоторая неопределенность, непрочность прежних устоев, сместившихся после речи Хрущева на XX съезде, а кроме того, несомненно, сказалась партийная принадлежность итальянского издателя и его сотрудников[181].

Тем более что значащими для дальнейшей судьбы романа стали не слухи, расползавшиеся по Москве и – highly likely – достигавшие «всеслышащих ушей» охранки, а две как минимум встречи Ивинской с заведующим Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарповым, которые устроил все тот же Кожевников.

14

Поликарпов, как можно понять по воспоминаниям Ивинской, к первой встрече с содержанием романа ознакомлен не был – лишь настаивал на том, чтобы упросить итальянцев вернуть рукопись, туманно обещая, что мы «в конце концов разберемся и сами напечатаем роман – там видно будет, с купюрами или без, – но, во всяком случае, дадим им возможность после нас напечататься»[182].

Во время второй встречи – когда, кстати, она произошла? – он вроде бы расположен к «Доктору Живаго» еще более благожелательно. Повторив как условие необходимость забрать рукопись у Фельтринелли,

Дмитрий Алексеевич, – как рассказывает Ивинская, – снял трубку и позвонил в Гослитиздат.

<…> К вам сейчас придет Ольга Всеволодовна и договорится относительно того, когда она привезет к вам Пастернака. Надо будет вам взять роман, просмотреть его, назначить редактора, заключить с Пастернаком договор. Пусть редактор подумает, какие места менять, какие выпустить, что оставить как есть[183].

И процесс пошел —

издательство, – вспоминает главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков, – отнеслось к роману с настороженностью, но и вниманием. Первая его часть вообще не вызывала никаких сомнений, а во второй части мы отметили места спорные, требующие бесед с автором, редактуры[184].

Пошел этот процесс, впрочем, без спешки, и не вполне ясно, имел ли он своей целью только имитацию деятельности, чтобы предотвратить итальянское издание, или, – пересказывает Чуковский слова Федина, – действительно

возник такой план: чтобы прекратить все кривотолки (за границей и здесь), тиснуть роман в 3‐х тысячах экземпляров, и сделать его таким образом недоступным для масс, заявив в то же время: у нас не делают Пастернаку препон[185].

В пользу первого предположения – воспоминания Пузикова, которого

вызвали к высокому начальству.

– Говорят, что у вас хорошие отношения с Борисом Пастернаком. Попробуйте уговорить его написать письмо Фельтринелли с просьбой задержать издание романа.

Я ответил:

– У нас нет договора на роман. Как мотивировать Пастернаку свою просьбу?

– Заключите договор, начните с ним работу[186].

В пользу второго – слова самого Пастернака. «Имеется требование издать роман у нас во что бы то ни стало. По-видимому, он выйдет из печати зимой несколько сглаженный и смягченный», – в письме, датированном 21–25 октября 1956 года, сообщает он сестре Лидии в Англию (Т. 10. С. 184)[187]. Об этом же сказано и в его письме Ю. Г. Вилянину, датированном концом октября: «Есть требование даже „из сфер“, чтобы роман был напечатан» (Там же. С. 185).

В общем, как бы там ни было, 17 октября 1956 года было подготовлено «Предложение на заключение издательского договора на издание романа „Доктор Живаго“», 27 октября выдано Разрешение Госиздата за номером 8–1805[188], а 21 января 1957 года подписан и сам договор[189].

Словом, все хорошо?

15

Нет, не все. Между 20 мая 1956 года, когда рукопись ушла к Фельтринелли, и 21 января 1957 года возникает еще один сюжет, напрочь, казалось бы, разрушающий благостную картину.

Стремясь любой ценой либо остановить издание в Италии, либо по меньшей мере опорочить сам роман, вероломный Поликарпов подключает к делу как писательскую общественность, так и высшую власть.

И начали с Константина Федина, литературного вельможи и ближайшего соседа Пастернака по Переделкину. Вот его дневниковая запись от 16 августа:

Вчера Долматовский:[190] история с Бор. Пастернаком, отдавшим, то ли продавшим роман итальянскому изд<ательст>ву. Это «стало известно»…

Просьба ко мне: убедить Бориса не делать этого[191]. «Но ведь уже сделано!» Так чтобы взял рукопись назад.

Разговор длился долго. И он до детскости беспочвенен. 1) Никто, от имени кого ко мне обращается Долматовский (Поликарпов, Сурков, Ажаев), не читал роман П<астерна>ка. 2) Я его тоже не читал, а только слушал отрывки из первых частей. 3) Априори считается, что роман вреден или опасен на том основании, что «в списках ходит… одно стихотворение такого свойства, каким отличались стихи… белогвардейцев» (Это – Долматовский). 4) Неизвестно, может ли быть опубликован роман у нас, ибо никто не знает – был ли он отклонен какой-ниб<удь> редакцией или изд<ательст>вом, давал ли кто-либо кому-либо о романе отзыв. Впрочем, «говорят», будто П<астернак> давал рукопись редакции «Н<ового> мира» (я, член редколлегии «Н<ового> мира», об этом не слышал!) Неизвестно, увезена ли рукопись за границу, или нет!..[192]

От выполнения этого поручения в личном качестве Федин уклонился («Я сказал, что до прочтения романа вести какой-ниб<удь> разговор с П<астернаком> не буду» – там же), и тогда действие перебросилось в «Новый мир», где пастернаковский «<…> роман лежал в редакции примерно два месяца в ожидании возвращения Симонова из отпуска. Теперь С<имонов> обещает прочитать рукопись в течение недели»[193].

Симонов, понукаемый, как можно предположить, Отделом культуры ЦК КПСС, прочел действительно мгновенно – и закипела лихорадочно спешная работа над коллективным письмом членов «новомирской» редколлегии, где Пастернаку сообщалось:

<…> Как люди, стоящие на позиции, прямо противоположной Вашей, мы, естественно, считаем, что о публикации Вашего романа на страницах журнала «Новый мир» не может быть и речи[194].

По свидетельству Бориса Панкина, именно Симонов

<…> подготовил набросок письма. То есть это он так называл – набросок, когда поставил роман на обсуждение редколлегии. По существу же это был готовый документ, даже статья.

Написать эти страницы было все равно что – сходить на исповедь. <…>

Свои небольшие поправки внесли и соавторы[195].

В частности, – докладывает Симонов в ЦК КПСС, – «несколько наиболее резких страниц»[196] вставил в письмо именно Константин Федин[197]. Но основная работа с текстом шла не в редакции журнала, а на Старой площади.

Сама идея написания письма, – продолжает Симонов, – возникла при совместном обсуждении этого вопроса с товарищами Поликарповым и Сурковым в Отделе культуры ЦК КПСС. <…>

В 1956 году письмо <…> было направлено в ЦК КПСС, его читал Отдел культуры ЦК КПСС, читали секретари ЦК КПСС товарищ Суслов и товарищ Поспелов, и содержавшаяся в письме критика романа Пастернака была сочтена правильной[198].

16

И возникает очередной вопрос: что ж трудиться-то так было надо, сочиняя и многократно редактируя 35 страниц машинописного текста, адресованных исключительно автору «клеветнического» романа и не предназначенных вроде бы для печати?

Неужели нельзя было обойтись пусть и не телефонным звонком Пастернаку, чем, как мы помним, отделался Кожевников, а коротким и внятным редакционным заключением?

Нет, нельзя.

Ибо ровно в те же дни, когда вызревал «новомирский» ответ, в ЦК КПСС курсировали вполне официальные докладные записки высоких должностных лиц. Первую подал председатель КГБ И. А. Серов (24 августа), вторую, с опорою на составленную Д. А. Поликарповым и И. С. Черноуцаном подробную справку, министр иностранных дел СССР Д. Т. Шепилов (31 августа). И речь в обеих записках шла не столько о неприемлемости издания «Доктора Живаго» в Советском Союзе, хотя и об этом тоже, сколько о мерах, принимаемых «к тому, чтобы предотвратить издание этой антисоветской книги за рубежом…»[199].

Пастернак оказывался, таким образом, лишь «титульным» адресатом письма, заблаговременно предназначенного для того, чтобы при необходимости обратиться urbi et orbi, к советскому и мировому общественному мнению, то есть – снова процитируем Симонова – «с тем, чтобы в случае появления романа в заграничных издательствах можно было бы при помощи публикации этого письма предпринять одну из ряда возможных контрмер»[200].

17

И Пастернак, судя по всему, понял, что власти втягивают его в свою игру, почти одновременно одной рукою категорически отказывая ему в журнальной публикации, а другой рукою милостиво предлагая книжное издание романа, пусть и в оскопленном виде.

Но он, несколькими месяцами ранее передав «Доктора Живаго» за границу, то есть сделав свой «большой ход», по чужим правилам играть уже не хотел.

Поэтому, получив между 3[201] и 14 сентября[202] «новомирское» письмо, Пастернак и читать-то его сразу не стал[203]. А когда «наконец, прочел», 26 сентября, адресуясь к своей ближайшей соседке Тамаре Ивановой, отозвался на него с отстраненным и понимающим сарказмом:

Оно составлено очень милостиво и мягко, трудолюбиво продумано с точек зрения, ставших привычными и кажущихся неопровержимыми, и только в некоторых местах, где обсуждаются мои мнения наиболее неприемлемые, содержит легко объяснимую иронию и насмешку. Внутренне, то есть под углом зрения советской литературы и сложившихся ее обыкновений, письмо совершенно справедливо. Мне больно и жаль, что я задал такую работу товарищам (Т. 10. С. 173–174).

И поэтому же он без всякого энтузиазма отнесся к начатой издательскими редакторами работе по «излечению» романа.

<…> Я, – откровенно заявляет Пастернак в письме главному редактору Гослитиздата А. И. Пузикову от 7 февраля 1957 года, – не только не жажду появления «Живаго» в том измененном виде, который исказит или скроет главное существо моих мыслей, но не верю в осуществимость этого издания и радуюсь всякому препятствию (Т. 10. С. 204).

Ему, как и власти, было совершенно понятно, что будущее романа определится не на Ново-Басманной улице и даже не на Старой площади, а за границей.

Вот почему Пастернак так настойчиво торопит Фельтринелли, предупреждая, что не следует обращать никакого внимания на фальшивые телеграммы, отсылаемые в Милан от его имени[204], снова и снова напоминая:

У нас роман никогда не будет издан. Лишения и беды, которые, возможно, ожидают меня, когда появятся заграничные издания и не будет аналогичного советского – это не наше дело, ни мое, ни Ваше.

Нам важно только, чтобы работа, невзирая на это, увидела свет, – помогите мне в этом (Т. 10. С. 233).

И вот почему переправляет за рубеж всё новые и новые копии романа: в сентябре 1956 года Элен Пельтье увозит машинопись романа «Доктор Живаго» в Париж, а Георгий Катков – в Великобританию, а в феврале 1957 года очередной секретный груз добирается «до рю Фенель, парижского семейного дома Жаклин <де Пруайяр>»[205].

18

А жизнь в Москве продолжается своим чередом.

Конечно, погромыхивает. То, если доверять воспоминаниям Ирины Емельяновой, Валентин Овечкин, еще осенью 1956 года выступая перед студентами Литинститута, назовет Пастернака «мерзавцем» за то, что «роман передал за границу»[206], то в протоколе партийного собрания на киностудии «Мосфильм» 31 января 1957 года будет – в ряду других «вылазок антисоветских враждебных элементов» – упомянуто, что «не так давно писатель Пастернак написал контрреволюционный роман „Доктор Живаго“»…[207]

Но в целом… В целом, хотя и со всяческими оговорками, можно согласиться со словами Галины Нейгауз, невестки Пастернака: «Относительно мирно, однако совсем не спокойно прошли почти два года» (Т. 11. С. 562). И более того, мы должны будем признать, что дела автора «контрреволюционного романа» вплоть до середины 1957 года шли совсем не плохо. Может быть, даже лучше, чем обычно.

Достаточно сказать, что в дни, когда Симонов со товарищи составлял свою исповедь-отповедь, редакционный портфель «Нового мира» был буквально переполнен пастернаковскими сочинениями. Помимо романа, здесь на рассмотрении находились и автобиографический очерк «Люди и положения», и обширная подборка стихотворений. Вернее, даже две подборки, и следовало, как Пастернак в июле инструктировал Ольгу Ивинскую, «первый отдел озаглавить: Стихи из романа в прозе и дать в нем Гамлета, Землю, Осень, Объяснение, Август и Сказку», а «второй отдел назвать: Новые стихотворения и поместить в нем все стихотворения из синей тетрадки после напечатанных в „Знамени“ (следующих за „Первым снегом“» (Т. 10. С. 146).

Конечно, письмо членов редколлегии пресекло и не могло не пресечь эти намерения. Подборка стихов, запланированная, как Пастернак 4 августа написал Марине Баранович (Т. 10. С. 153), на сентябрьский номер, из него вылетела.

Кривицкий, – как 1 сентября пересказывает Чуковский слова Федина, – склонялся к тому, что «Предисловие» можно напечатать с небольшими купюрами. Но когда Симонов прочел роман, он отказался печатать и «Предисловие». – Нельзя давать трибуну Пастернаку![208]

Но и то – сняв из 9‐го номера большую подборку, «Новый мир» в следующем, 10‐м номере стихотворение «Хлеб» все-таки напечатал. «Новые строки» месяцем ранее появились и в «Знамени», причем власть, цыкнув, как мы помним, на главного редактора, опять-таки не стала поднимать публичного шума.

В том же сентябре «живаговские» «Рассвет» и «Зимняя ночь» выходят в «Дне поэзии», в декабре тбилисский журнал «Мнатоби» печатает (правда, в переводе на грузинский язык) автобиографический «Люди и положения». Это 1956 год. А вот и 1957-й: в марте подписан к печати последний прижизненный сборник Пастернака «Стихи о Грузии. Грузинские поэты», в апреле еще четыре стихотворения публикует «Литературная Грузия», в июле «Театр» помещает «Актрису», обращенную к Анастасии Павловне Зуевой и содержащую в себе симптоматичную строку «Смягчается времен суровость…».

Неплохи дела и с пастернаковскими переводами в театре: в Александринке продолжают показывать «Гамлета», еще в 1954 году поставленного Григорием Козинцевым, в Малом театре с 30 декабря 1955 года идет «Макбет», в октябре 1956 года вахтанговцы ставят «Ромео и Джульетту», в марте 1957 года МХАТ выпускает «Марию Стюарт».

А главное – в Гослитиздате идет (или все-таки не идет?) книга избранных стихотворений: подписанная к печати еще в январе 1957 года, она так после этого и не стронулась с места.

Такое впечатление, что власти, не давая пока команды на полное уничтожение «артиста в силе», ждут, как развернутся события за рубежом.

19

Ждет и Пастернак.

Хотя он для себя все давно уже решил. «Говорили, – вспоминает Михаил Поливанов, – что он предупредил сыновей Леню и Женю и даже как бы заручился их согласием на все последствия, которыми это могло угрожать» (Т. 11. С. 472). «Он уже поговорил со своими сыновьями, и они готовы пострадать», – подтверждает и Исайя Берлин, посетивший Переделкино летом 1956 года (Т. 11. С. 504).

Берлин по слезной просьбе Зинаиды Николаевны даже попытался отговорить его от самоубийственного шага, но Пастернак с «настоящим гневом» ответил, что «он прекрасно знает, что делает», и гостю из Англии «стало стыдно» (Там же).

Что же касается самой Зинаиды Николаевны, то на ее мольбы Пастернак ответил однозначно: «Он сказал мне, что писатель существует для того, чтобы его произведения печатали <…> „Может, это и рискованно <…> но так надо жить“» (Т. 11. С. 229).

И никаких уже компромиссов с властью.

Да вот пример. В ноябре 1956 года в «Литературной газете» одно за другим (22 и 24 ноября) появились открытые письма советских писателей, поддержавших кровавое подавление народного восстания в Венгрии. Их подписали 65 человек – от Твардовского до Эренбурга, от Казакевича до Паустовского, от Берггольц до Каверина. И только «Пастернак, – как 13 декабря записал в дневник Александр Гладков, – будто бы отказался подписать письмо Сартру и еще что-то брякнул. Но, может быть, это уже легенды»[209].

Нет, не легенды. Ирина Емельянова вспоминает, как в Потаповский переулок, где жила Ольга Ивинская, «<…> явился неожиданный гость. <…> Это был В. Рудный, литератор, член редколлегии гонимого альманаха „Литературная Москва“» с просьбою уговорить Пастернака поставить свою подпись под текстом «<…> обращения советских писателей к писателям Венгрии, появившимся на другое утро в газетах».

Вместе с Ивинской Рудный отправился в Переделкино, но

увы, план не осуществился. <…> Когда требовалось, Б. Л., надо сказать, умел быть резким, «жестоким», как говорила мама. И мне до сих пор очень интересно, как, какими словами он выпроводил делегата? Для него, в отличие от меня, здесь не было даже поводов для размышлений[210].

«Я не хочу подлизываться к своему правительству», – сказано ясно и недвусмысленно[211].

Ведь «стрела уже выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст» (Т. 11. С. 620).

20

30 июля 1957 года Бог дал для начала публикацию перевода двух глав и нескольких стихотворений из «Доктора Живаго» в варшавском журнале Opinie, и уже 30 августа Д. А. Поликарпов и его сотрудник Е. Ф. Трущенко в докладной записке предложили, во-первых, «обратить внимание польских товарищей на недружественный характер журнала „Опинье“», чтобы вызвать, соответственно, «прекращение дальнейшей публикации сочинения Пастернака», а во-вторых,

рекомендовать Секретариату Правления Союза писателей СССР и редколлегии «Литературной газеты» по получении ежеквартальника «Опинье» организовать публикацию открытого письма группы видных советских писателей, в котором подвергнуть критике позиции этого журнала[212].

Первое предложение было реализовано тотчас же, и под давлением то ли советских, то ли послушных им «польских товарищей» проштрафившийся журнал закрыли. А вот с публичной оглаской решено было, видимо, повременить.

Как повременили и с оглаской состоявшего двумя неделями ранее первого – пока еще келейного – судилища над Пастернаком.

Он, сказавшись нездоровым, на заседание секретариата правления СП СССР, где 16 августа разбирали, по словам Федина, «историю передачи Пастернаком рукописи своего романа итальянскому изд<ательст>ву в Риме»[213], не явился. Так что на этом заседании «характера 37‐го года, с разъяренными воплями о том, что это явление беспримерное, и требованиями расправы» (Т. 10. С. 250), как в письме Нине Табидзе от 21 августа оценил его Пастернак, «как всегда, первые удары приняла на себя О. В. <Ивинская>» (Там же), и она же на следующий день устроила Борису Леонидовичу встречу с Поликарповым в ЦК, а затем и с Сурковым, возглавлявшим тогда Союз писателей.

Причем – это очень важно – если братья-писатели на своем заседании Пастернака обличали, напирая, прежде всего, на идеологическую неприемлемость «Доктора Живаго» («Сама идея доработки романа была сочтена абсурдной» – там же), то большие начальники покаяния от автора не требовали.

Со мной, – вспоминает Пастернак, – говорили очень серьезно и сурово, но вежливо и с большим уважением, совершенно не касаясь существа, то есть моего права видеть и думать так, как мне представляется, и ничего не оспаривая, а только просили, чтобы я помог предотвратить появление книги, т. е. передоверить переговоры с Ф<ельтринелли> Гослитиздату, и отправил Ф. просьбу о возвращении рукописи для переработки (Там же).

Дав санкцию на очередную отправку в Милан такой просьбы от его имени, Пастернак не сомневался, что «<…> никакие просьбы или требования в той юридической форме, какие сейчас тут задумывают, не имеют никакого действия и законной силы и ни к чему не приведут <…>» (Там же. С. 261).

А власть… Власть на что-то еще надеялась. Или делала вид, что надеется.

Во всяком случае, 17 октября Пастернаку даже дали напечатать в «Литературной газете» стихотворение «В разгаре хлебная уборка…»[214].

Правда, как небезосновательно замечает Е. Б. Пастернак, это было «странное, почти издевательское стихотворение» (Т. 11. С. 678), однако чуткие современники автора романа – процитируем дневниковую запись Гладкова от 26 октября, – в самом факте публикации увидели намек на то, «что конфликт с ним ССП как-то временно уладился»[215].

21

Именно что временно.

Потому что спустя месяц, 23 ноября, «Доктор Живаго» на итальянском языке все-таки выйдет в Милане.

И уже 6 декабря Пастернаку из Гослитиздата будет направлено письмо, подписанное директором Г. Владыкиным и главным редактором А. Пузиковым, где сказано:

Ввиду нарушения Вами пункта 1 издательского договора за № 8879, заключенного 21‐го января 1957 года на роман «Доктор Живаго», издательство считает этот договор расторгнутым[216].

Дальнейшее известно: и безуспешные попытки принудить Пастернака к осуждению итальянских издателей, и выдвижение романа сразу пятью номинаторами[217] на Нобелевскую премию, и лавинообразные издания романа в переводе на французский (июнь 1958 года), английский (сентябрь), немецкий (октябрь), китайский и другие языки, и «пиратский» выход книги в Голландии на русском языке (24 августа)…

Известны и беспомощные попытки властей хоть как-то если уж не предотвратить, то обезвредить неминуемое. Так, в записке Отдела культуры ЦК КПСС, датируемой 10 октября, сообщается, что

в связи с предполагающимся присуждением Б. Пастернаку Нобелевской премии, секретари Союза писателей тт. Сурков и Полевой вносят предложение о срочном издании в СССР его романа «Доктор Живаго» небольшим тиражом (5 или 10 тыс. экземпляров); предлагается почти не пускать книгу в продажу, а распределить ее в основном по закрытой сети.

Бог знает, снизило ли бы это накал «всенародного возмущения», охватившего всю страну в конце октября. Гадать ни к чему, ибо, комментируя поступившее предложение, Б. Ярустовский и И. Черноуцан, которые подписали Докладную записку в ЦК, заявили, и высшая власть с ними согласилась, что «поспешное издание у нас романа, выдвигаемого на Нобелевскую премию, все равно будет использовано для клеветнических измышлений об отсутствии в СССР „свободы творчества“». Отсюда и вывод: «Отдел культуры ЦК КПСС считает поэтому нецелесообразным издание романа Б. Пастернака „Доктор Живаго“»[218].

22

Как бы то ни было, спустя еще две недели

23 октября 1958 года в 15.20 Эстерлинг вошел в гостиную Нобелевской библиотеки в Стокгольме и объявил ожидавшим его журналистам: «Это Пастернак»[219].

То, что произошло потом, равно как и вся история присуждения Пастернаку Нобелевской премии, тысячекратно описано в мемуарной и научной литературе. Поэтому остается лишь сказать, чему научилась власть, обжегшаяся на «Докторе Живаго».

Во-первых, она стала куда пристальнее следить за бесконтрольным распространением любых произведений, не прошедших предварительную цензуру, то есть за всем тем, что будет названо самиздатом.

Во-вторых, гражданам СССР стало несравненно труднее сообщаться с заграницей: письма, отправляемые обычной почтой, перлюстрировали, письма и бандероли, пересылаемые с оказией, изымали[220], а их авторов подвергали всяческим карам – как это произошло, например, с Юлианом Оксманом, за переписку с Глебом Струве в 1964 году исключенным из Союза писателей и изгнанным из Института мировой литературы.

В-третьих, несанкционированная публикация за рубежом отныне однозначно рассматривалась как повод либо для публичной травли (здесь выразителен пример с появлением «Преждевременной автобиографии» Евг. Евтушенко на страницах французского еженедельника «Экспресс» в 1963 году), либо для уголовного преследования и судебной расправы (надо ли напоминать о процессе 1966 года над Терцем-Синявским и Аржаком-Даниэлем?).

Свои выводы сделали и в литературных журналах. Вадим Кожевников, который в 1956 году всего лишь, не оповещая инстанции, по телефону отказал Пастернаку в публикации, в 1960‐м, оказавшись в аналогичной ситуации, незамедлительно – чтобы «посоветоваться» – отправил рукопись гроссмановской «Жизни и судьбы» в ЦК КПСС, оттуда она ушла в КГБ и… дальнейшее опять-таки известно. Да и Твардовский, получив «Один день Ивана Денисовича», не рискнул в одиночку сражаться с цензурой, а выжидал почти год, пока не удастся получить высочайшее благословение.

С относительной, конечно же, относительной вольницей оттепельных 1950‐х было покончено на долгие десятилетия.

А русским писателям…

Русским писателям был дан урок – «не отделываться дозволенным, а <…> рисковать крупно, радостно и бессмертно» (Т. 10. С. 254).

Как это сделал Борис Пастернак.

Позиция: литературная критика в журнале «Новый мир» времен Александра Твардовского: 1958–1970 годы

Секретариат правления Союза писателей СССР удовлетворил просьбу об освобождении К. М. Симонова от обязанностей главного редактора журнала «Новый мир». Главным редактором журнала утвержден А. Т. Твардовский.

«Литературная газета», 28 июня 1958

Бюро секретариата правления Союза писателей СССР утвердило первым заместителем главного редактора и членом редколлегии журнала «Новый мир» Д. Г. Большова, заместителем главного редактора и членом редколлегии О. П. Смирнова. Членами редколлегии утверждены также В. А. Косолапов, А. И. Овчаренко, А. Е. Рекемчук.

От обязанностей членов редколлегии журнала «Новый мир» освобождены И. И. Виноградов, А. И. Кондратович, В. Я. Лакшин, И. А. Сац.

«Литературная газета», 11 февраля 1970[221]

1

О времени и о Деле, замкнутом в эти календарные рамки или, лучше сказать, размыкающем их, еще будут написаны книги. Они уже, кажется, частью написаны. Или пишутся, и в них, нет сомнения, день за днем будут воспроизведены и хроника работы над 138 журнальными номерами, и история взаимоотношений «Нового мира» с инстанциями, цензурой, Союзом писателей, авторским активом и широкой читательской аудиторией.

Здесь все интересно, все показательно и поучительно, и, надо думать, сколько-нибудь полная, достоверная картина будет воссоздана лишь в итоге публикации всех материалов из архивов А. Т. Твардовского и редакции журнала, а также мемуаров, дневников, писем тех, кто на протяжении двенадцати лет работал в «Новом мире», печатался там, помогал ему или, напротив, по возможности вредил Делу, объединившему прославленного поэта с – назову только авторов журнальных статей и рецензий – А. Дементьевым и А. Кондратовичем, В. Лакшиным и И. Виноградовым, А. Марьямовым и И. Сацем, Ю. Буртиным и А. Берзер, Е. Дорошем и М. Кузнецовым, А. Турковым и Л. Лазаревым, И. Соловьевой и Е. Стариковой, Е. Поляковой и М. Злобиной, В. Кардиным и И. Борисовой, В. Сурвилло и А. Лебедевым, Б. Сарновым и Ф. Световым, Ю. Манном и 3. Паперным, И. Роднянской и Н. Ильиной, М. Туровской и Г. Березкиным, С. Рассадиным и И. Дедковым, Э. Соловьевым и Л. Левицким, А. Македоновым и С. Бабенышевой, Г. Трефиловой и И. Крамовым, М. и А. Чудаковыми и Б. Руниным, М. Рощиным и В. Портновым, И. Питляр и И. Андреевой, Г. Белой и Э. Кузьминой, А. Меньшутиным, А. Синявским и О. Михайловым, Л. Левиным и Ю. Капусто, М. Блинковой и В. Соколовым, Г. Владимовым и И. Травкиной, В. Огневым и С. Львовым…

Читатель не посетует, надеюсь, на пространность этого перечня[222], ибо не грех, я думаю, хоть однажды в общем ряду вспомнить тех, кто в большей или меньшей степени определял своими публикациями и позицию «Нового мира», и уровень критической мысли конца 1950-х – начала 1970‐х годов. Это важно уже потому, что позднейшие судьбы авторов критического раздела «Нового мира» сложились очень и очень по-разному. Одни на полтора десятилетия либо замолчали совсем, либо отошли от практической критики к иным занятиям. Другие продолжали благополучно печататься и в «Новом мире», и в других изданиях. Третьи волею судеб оказались вне советской литературы, а подчас и за пределами страны. Тогда как четвертые, почуяв еще на склоне 1960‐х перемену общественного климата, пересмотрели свои убеждения и, как, например, О. Михайлов, принялись служить именно тому, против чего выступал «Новый мир» в классическую его пору.

Здесь, повторюсь, все интересно, все показательно и поучительно. Но наша задача скромнее – дать беглый очерк того, что Твардовский, цитируя Белинского, называл душой журнала[223] и что можно было бы определить как «практическую критику», понимая под этими словами напряженный, страстный и взыскательный разговор, который авторы «Нового мира» вели с читателем о современной ему литературе и советской действительности, о тех аспектах, в каких остро современными, «актуализированными» оказывались и наша классика, и наша история. Именно в этих публикациях, продиктованных злобою дня и к злобе дня обращенных, с особенной полнотой и резкой характерностью выразилась позиция «новомирской» критики. Именно они по преимуществу волновали читателей, возбуждали толки в литературной среде, вызывая почти всякий раз шквал «антикритик», возражений и опровержений в других органах печати.

Конечно, говоря о позиции журнала, следует помнить, что она не была ни застывшей, навечно отлившейся в определенные словесные формулы, ни монолитной – в том пошлом и, к сожалению, привычном понимании, при каком ценится не столько единомыслие, сколько единоречие, смазывается различие авторских индивидуальностей и критик предстает всего лишь послушным, более или менее квалифицированным «исполнителем» редакционного заказа.

Меняясь вместе со временем, а затем, с середины 1960‐х, и вопреки времени, в оппозиции к нему[224], журнал, и это вполне естественно, освобождался от разного рода иллюзий и предрассудков, расширял и уточнял свои представления о реальности, так что сопоставление журнальных книжек за 1958–1961 и 1967–1970 годы покажет не только последовательность, но и ступенчатость в движении «Нового мира». Это во-первых. А во-вторых, хотя в критике «Нового мира» действительно «предстает во всей наглядности сила коллективного начала в литературном деле» (А. Твардовский. 1961. № 12. С. 254), нельзя не видеть ни того, что среди авторов журнала были как свои признанные «лидеры», так и свои «чернорабочие», ни разницы во взглядах, в манере между, допустим, А. Дементьевым и А. Лебедевым, В. Сурвилло и И. Соловьевой, Ф. Световым и В. Соколовым.

Все так, и тем не менее ни у кого из современников не возникало даже тени сомнения в том, что действительно существует особая «новомирская» критика с ее особой, выделенной гражданской позицией и литературной программой. Именно с нею, то есть с позицией, с программой, а отнюдь не с частными мнениями тех или иных авторов критического раздела спорили, не соглашались и согласиться не могли многочисленные оппоненты «Нового мира».

2

Так о чем же шел спор?

С чем, говоря иначе, никак не могли примириться все те, чьими соединенными усилиями были в итоге отставлены от журнала и Твардовский, и его помощники, и его единомышленники-критики?

Со многим. И с тем в первую очередь, что критика «Нового мира», по словам его главного редактора, положила за правило

оценивать литературные произведения не по их заглавиям и «номинальному» содержанию, а прежде всего по их верности жизни, идейно-художественной значимости, мастерству, невзирая на лица и не смущаясь нареканиями и обидами, неизбежными в нашем деле (1965. № 1. С. 18).

В этих словах нет, естественно, ничего ни нового, ни экстравагантного. Так или примерно так задача литературной критики определялась и на всех писательских съездах, и в программных заявлениях всех – до единого – главных редакторов, и в «установочных» материалах партийной печати. Новым и экстраординарным для литературной периодики советской эпохи было лишь то, что эти слова на протяжении долгих двенадцати лет ни разу, кажется, не разошлись с практикой журнала, формируя и критерии оценок, и сами оценки «новомирской» критики.

Бездарность и посредственность тут всегда называлась бездарностью и посредственностью, талант – талантом, ложь – ложью, а правда – правдой, ибо господствовало убеждение:

Авторитету критики никто не может повредить больше, чем она сама, когда она расхваливает слабые книги и предает поруганию талантливые (В. Лакшин. 1965. № 4. С. 299).

То, что Твардовский поименовал «номинальным» содержанием и что до «старого» «Нового мира» и после него так часто в глазах критики служило если не оправданием, то компенсацией художественной недостаточности, то есть «важность» замысла, «нужность» темы, «актуальность» звучания, тут в расчет не принималось. Вернее, принималось, но как обстоятельство, скорее усиливающее авторскую ответственность за качество произведения, нежели освобождающее от нее:

Чем крупнее задача, тем необходимее высокое совершенство в ее решении, тем более выверенными и убедительными должны быть предлагаемые ответы. Это относится ко всем областям жизни. В искусстве же речь должна идти о художественном совершенстве и о неотделимой от него идейной ясности (А. Марьямов. 1962. № 1. С. 219; выделено А. Марьямовым. – С. Ч.).

Сановное положение автора или «модность», популярность того или иного скверного сочинения, предрасполагающие обычно нашу печать к восторгам или как минимум к снисходительности, критиков «Нового мира» предрасполагали совсем к иному:

Плохие книги не уходят в будущее, они могут только чуть-чуть задержаться со своими современниками. При этом вред от них становится особенно серьезным и приобретает общественный характер в тех случаях, когда их начинают возносить и расхваливать (А. Берзер. 1960. № 3. С. 226).

И наоборот, критиков «Нового мира» почти никогда не смущала сравнительная малоизвестность хорошего писателя, недостаточная популярность книг,

внимание к которым уступает успеху нашумевшего романа или стихотворения, но которые как бы несут в себе достоинство литературы, защищают ее честь, охраняют ее серьезность, ее озабоченность коренными вопросами народной жизни (В. Лакшин. 1966. № 3. С. 221).

Общие фразы? Не с чем спорить? Да, конечно. Но только до тех пор, пока они остаются призывами.

Когда же ими не заклинают и не понукают мешкающих, как обычно, рецензентов и обозревателей, а описывают сложившуюся и не знающую исключений практику…

Когда на страницах «Нового мира» спокойно заявляется (и доказывается!), что новые произведения таких, например, заметных в 1960‐х годах писателей, как В. Закруткин (1958. № 11; 1968. № 2) и В. Кочетов (1958. № 11; 1962. № 1), А. Софронов (1959. № 8; 1960. № 9) и Н. Шундик (1959. № 9; 1960. № 4), Г. Серебрякова (1960. № 5) и В. Кожевников (1960. № 9; 1961. № 9; 1966. № 4), Ю. Семенов (1964. № 1) и М. Годенко (1964. № 7), М. Алексеев (1965. № 1; 1966. № 1) и Е. Долматовский (1965. № 3), А. Первенцев (1965. № 9) и С. Бабаевский (1968. № 9), а также многих, многих других лауреатов, орденоносцев, секретарей и главных редакторов явно не по заслугам превознесены в десятках литературных и нелитературных изданий…

Когда эти и иные обязательные, казалось бы, для нашей печати имена не поминаются даже в эластично растяжимых «табельных списках» флагманов советской литературы…

Когда появившаяся, скажем, в провинциальных «Сибирских огнях» повесть мало кому в те годы ведомого В. Астафьева уверенно называется «одним из сильных и значительных произведений советской прозы» (Ф. Левин. 1967. № 6. С. 263; см. также 1962. № 7 и 1970. № 1) и с безусловной уважительностью, не исключающей, впрочем, придирчивой строгости, говорится о дебютных или едва ли не дебютных публикациях находившихся тогда в самом начале творческого пути В. Богомолова (1958. № 9), В. Фоменко (1958. № 10), Ф. Абрамова (1959. № 4), Ю. Казакова (1959. № 9). Ю. Давыдова (1959. № 12), Ч. Айтматова (1961. № 4), К. Воробьева (1961. № 7), В. Конецкого (1961. № 8), В. Белова (1966. № 8), В. Распутина (1968. № 7)…

Когда оказывается, что «новомирская» критика способна круто менять свое отношение к писателям, еще недавно ею привечаемым и к тому же щедро публиковавшимся в журнале, если, на ее взгляд, они либо снизили качественный уровень работы, либо встали на неверный путь: тут в качестве примера можно в первом случае назвать взыскательную статью И. Соловьевой «Проблемы и проза», посвященную творчеству В. Тендрякова (1962. № 7), а во втором – рецензию-фельетон И. Роднянской о «Деревенском детективе» В. Липатова (1968. № 12)…

Когда обнаруживается, что критики «Нового мира», вопреки незнамо почему и кем заведенному в нашей периодике порядку – не писать о произведениях, напечатанных в этом же издании, – умеют в случае надобности и защищать от нападок, и разъяснять читателям достоинства прозы В. Быкова и В. Семина, Ф. Искандера и И. Грековой, В. Каверина и, разумеется, А. Солженицына…

Так вот, когда выясняется, что все это – не более или менее случайные эпизоды журнальной жизни, а норма, становится абсолютно неизбежным конфликт со всеми теми, кто небескорыстно или просто по укоренившейся привычке понимает под нормою советской литературной печати совсем иное – диктуемое некими якобы «высшими соображениями» расхождение деклараций и практики, слов и дела, работу применительно к испокон века действующим правилам игры, согласно которым непосредственное эстетическое восприятие текста должно быть жестко откорректировано – с учетом идеологической конъюнктуры, негласной, но общеизвестной иерархии жанров, тем, сюжетов и характеров, а также – и это едва ли не главное – табели о писательских рангах.

Было бы натяжкой утверждать, что критики «Нового мира» совсем не допускали ошибок в выборе поводов для разговора с читателями о литературе. Не обо всех заслуживающих оценки писателях и книгах они сочли целесообразным или – допустимо и такое предположение – возможным высказаться, равно как и не все рекомендованные ими произведения выдержали проверку временем. Сказывалась, надо думать, и логика литературно-общественной борьбы. Так, «Новый мир» лишь однажды (рецензией В. Сурвилло на «Синюю тетрадь» Эм. Казакевича – 1961. № 10) сочувственно отозвался о публикациях «Октября» и почти никогда не находил добрых слов для публикаций «Знамени», поскольку, как вспоминал позднее Ю. Трифонов,

все напечатанное в «Знамени», выпестованное «Знаменем», имевшее хоть какое-то отношение к «Знамени» встречалось Александром Трифоновичем предвзято и недоверчиво… В «Знамени» ничего не может появиться! Если же появляется, то – вопреки. Между тем появлялось. И как раз вещи того смысла, о котором горячее других хлопотал «Новый мир»[225].

Сложности того же порядка наблюдались и в отношении «Нового мира» к публикациям «Огонька», «Молодой гвардии» и «Москвы» (особенно после прихода М. Алексеева к руководству редакцией)…

Все это, понятно, сужало кругозор критики, а если «новомирская» панорама современной прозы страдала лишь отдельными, хотя подчас и досадными пробелами, то составить себе исчерпывающее представление о движении, скажем, поэзии в 1960‐х годах только по этому журналу довольно-таки трудно. Эстетический плюрализм, отличавший «новомирскую» критику поэзии на рубеже 1950–1960‐х годов[226], постепенно уступил место преимущественному вниманию к стихам, либо рожденным в лоне той же смысловой и стилевой традиции, что и творчество самого Твардовского, либо враждебным «Новому миру» по направленческим, а не эстетическим координатам…

Впрочем, и это заслуживает особой отметки, рецензенты и обозреватели «при Твардовском» могли ошибиться в похвалах или в невнимании, но не в отрицании и осуждении. Сколько ни листай старые журнальные комплекты, не найдешь там ни одного примера, когда острой критике подвергались бы книги удачные, яркие, хотя и не соответствующие установкам «Нового мира», или писатели, чей талант еще только обещал развернуться и действительно развернулся в дальнейшем.

Эта если не широта, то эстетическая, вкусовая терпимость «новомирской» критики тоже была общеизвестна и тоже укрепляла нравственный авторитет журнала, внушала доверие к его безжалостным подчас приговорам и к его нестеснительно щедрым иной раз авансам.

«Новому миру» могли ставить в вину – и позднее действительно ставили – то, что он не говорит всей правды о современной ему литературе и жизни советских людей. Но и самому невнимательному или, напротив, самому взыскательному читателю было ясно, что авторы «Нового мира», по крайней мере, не говорят неправды и что, следовательно, это возможно – даже в тех условиях, в которых находилась тогда литературная печать. Да, возможно – не гнуться перед сильными мира сего и не лавировать в самой сложной общественно-творческой обстановке, не хлопотать о непременном балансе «плюсов» и «минусов» и не оправдываться тем, что иначе, мол, и вести себя нельзя[227]. Уже одно это принципиальное, едва ли не вызывающее неговорение неправды – даже вне зависимости от суммы высказываемых идей – ставило «Новый мир» в оппозицию не только к тем или иным разруганным в журнале влиятельным писателям (их число вскоре угрожающе превысило критическую массу), но и к подавляющему большинству тогдашних литературных изданий. Само его существование выглядело, таким образом, на протяжении двенадцати лет своего рода профессиональным вызовом и нравственным укором…

Тут, само собою, опять необходимы оговорки.

Сказанное выше не означает, естественно, что вне круга авторов «Нового мира» не было тогда критиков, живших и писавших не по лжи. Яркое, резкое и безусловно правдивое слово о литературе – в том числе и о той ее части, которую стали именовать «секретарской», «генеральской», «неприкасаемой» и т. п., – звучало в 1960‐х годах, естественно, не только с «новомирской» трибуны. Перелистывая «Литературную газету», номера центральных и республиканских ежемесячников, видишь, что привычка к «чинопочитанию» не набрала еще в ту пору столь мощной инерции, как в более поздние годы, и что заслуга «Нового мира», исключительность его позиции состояли не столько в резкой безбоязненности высказываний, сколько в их систематичности и последовательности, в том, что за каждым из тактико-полемических выпадов явственно угадывалась стратегия журнала, вышедшего, по выражению Маяковского, «строить и месть в сплошной лихорадке буден»…

3

О том, чтó «строил» возглавляемый Твардовским авторский коллектив, мы еще поговорим. А пока о том, что он «выметал» и «отметал», на что была направлена его энергия отрицания.

На плохие книги?

Да, конечно; но при ближайшем рассмотрении оказывается, что «новомирскую» критику интересовали отнюдь не любые плохие книги, а те, прежде всего и по преимуществу, что несли в себе либо трупный яд сталинизма, либо бациллы укоренявшейся уже в 1960‐х годах идеологии, эстетики и психологии застоя.

Тут – способная в иных случаях предстать и снисходительно-великодушной, и «плюралистичной» – критика «Нового мира» была беспощадна, и ее разборы превращались, как правило, в разгромы. Причем то, что некоторые из этих книг – как, например, «Братья Ершовы» и «Секретарь обкома» В. Кочетова, «Родник у березы» Н. Шундика, «Белый свет» С. Бабаевского – были «номинально» (воспользуемся словцом Твардовского) нацелены на развенчание, казалось бы, «культа личности», служило в глазах авторов «Нового мира» обстоятельством, бесспорно отягчающим вину писателя, ибо истинное, «реальное» содержание его произведения не только не обеспечивало заявленный конъюнктурно-идеологический «номинал», но и исподтишка торпедировало его, принося тем самым, возможно, гораздо больший общественный вред, чем прямые клятвы в верности памяти «отца народов» и «корифея всех наук».

В процессе освоения именно таких – «амбивалентных» в идейном смысле – произведений выработалась и типичная, в какой-то степени даже стандартная для журнала процедура критико-публицистического анализа.

Принято было, в частности, не без коварства заявлять о своей полной будто бы солидарности с писателем в исходных посылках и либо в самом начале разговора, либо по мере его движения отмечать достоинства разбираемой книги, а если таковых не обнаруживалось, то, на худой конец, достоинства ее замысла и благих авторских намерений. Затем следовал обстоятельный и, как правило, восходящий от внешне миролюбивой иронии к гневному сарказму пересказ основных сюжетных перипетий и коллизий, причем о качестве письма и уровне художественности упоминалось лишь попутно и как бы вскользь, между делом, поскольку рецензент полагал главным прежде всего оголение смысловой конструкции произведения, срывание всех и всяческих симпатичных масок, которые по воле автора напяливали на себя его герои, и в итоге тщательное сличение того, что было вроде бы задумано писателем, с тем, что вышло на самом деле, того, что читатель видит в книге, с тем, с чем он в жизни сталкивался на каждом шагу.

И вот тут точка зрения критика на воспроизведенные в книге события, конфликты, характеры чем дальше, тем круче начинала расходиться с авторской, интонации становились язвительными, а подчас и откровенно фельетонными («глумливыми» – как небезосновательно утверждали оппоненты «Нового мира»), произведение выворачивалось изнаночной, сокровенной своею стороной, и перед читательским взором «в убогой наготе» дефилировали и воспетые писателем «образцовые» герои, и его любимые мысли, и его излюбленные приемы воздействия на публику.

И оказывалось, например, что «повесть, призванная развенчать пошлость, стала предлагать ее в качестве нормы» (В. Лакшин. № 8. С. 254). И выяснялось, что роман, задуманный как отклик на очистительные грозы XX и XXII съездов партии, имел тайной целью обелить и, перекостюмировав, морально реабилитировать как раз тех, с чьим участием или с чьего как минимум молчаливого согласия свершались и кровавые, и бескровные злодеяния. И сверхположительный, по авторской аттестации, герой выходил на поверку либо сущим мерзавцем, либо круглым дураком. И получалось, что свеженькая, с иголочки идеологическая амуниция неистребимо пропитана хорошо памятным всем и каждому конъюнктурным нафталином.

Что же касается художественного уровня, то сумма цитат, искусно выбранных рецензентом из исследуемого произведения, точнее и «убойнее» говорила о нем, чем любые комментарии, лишний раз свидетельствуя о том, что как в науке «почти всегда наиболее поверхностные, халтурные, недобросовестные, ненаучные работы бывают, как правило, связаны с наиболее ретроградными взглядами» (А. Лебедев. 1969. № 7. С. 254), так и в области изящной словесности «рептильному» содержанию почти всегда соответствуют неопрятность формы и убывающе малая концентрация художественности в тексте.

Отпортретированный таким образом писатель, естественно, оскорблен. Он-то ведь рассчитывал если не на безоговорочную похвалу, то, по крайней мере, на спор с собою – и непременно почтительный, корректный, – но никак не на публичную компрометацию. Оскорблены в лучших чувствах и единомышленники писателя. Зато «рядовой» читатель, воспитанный «новомирской» критикой по своему образу и подобию, хохочет: он-то, читатель, с самого начала распознал, что дурачат не его и что вся мистификация с мнимым миролюбием и мнимой солидарностью рецензента с рецензируемым писателем затеяна как раз в видах демистификации, разоблачения не только очередной неудачной книги, но, главным образом, всего, что за нею стоит и угадывается.

А угадывалось многое. И не только то, что было локализовано в скупых строках партийного постановления о преодолении культа личности Сталина и его последствий.

«Новый мир», постоянно возвращаясь к оценке исторического периода, связанного с личностью Сталина, с деяниями его подручных и прямых «наследников», преимущественное внимание – во всяком случае, в разделе критики – сосредоточил все-таки на самом «наследии», на том, что едва ли не впечаталось в наш генетический код, на долгие десятилетия определив собою и иерархию ценностей, и структуру взаимоотношений между людьми, между человеком и государством, и представления об искусстве, и стиль бытового поведения.

В «Новом мире» (и в этом отличие его публикаций от бесчисленных «антикультовых» выступлений тогдашней печати) знали, что изменить отношение людей к самому Сталину и его репрессивной политике несравненно легче, чем сломить мировоззренческие и поведенческие привычки, социально и культурно-психологические стереотипы, до сих пор воспринимаемые огромной массой населения (а отнюдь не только матерыми «сталинистами») как единственно возможная и, следовательно, нравственно оправданная, идеологически безупречная норма. Знали и то, что «в догматизме вовсе не всегда следует искать некую злонамеренность. Часто это лишь след ограниченности, тяги к привычному, устоявшемуся, канонизировавшемуся» (В. Лакшин. 1965. № 5. С. 265), и уже в силу одного этого

процесс изживания старых понятий – дело болезненное, трудное, знающее свои рецидивы, возвращения вспять, особенно если речь идет не об одной лишь личной, индивидуальной психологии, не о казусах и прихотях натуры (В. Лакшин. 1961. № 5. С. 226–227)…

Вот почему тут не жалели времени и энергии на повторение, методичное «вдалбливание» азбучных, казалось бы, истин о том, что стыдно даже из «государственных» вроде бы побуждений клеветать и доносительствовать, позорно искать «врагов народа» где бы то ни было, в том числе в среде «инородцев» или, допустим, интеллигенции, глупо передоверять решение жизненно важных для себя вопросов «начальству» или «коллективу», унизительно фетишизировать лозунги, из которых давно выветрилось реальное содержание, и не сметь свое суждение иметь и т. д. и т. п.

И вот почему здесь пользовались всяким поводом для разговора о книгах, замечательных единственно тем, что в них преднамеренно – как, скажем, в романах В. Кочетова, А. Первенцева, В. Закруткина, С. Бабаевского, И. Шевцова, в повестях Е. Карпова, М. Ланского, М. Годенко, О. Бенюха, в поэме С. Смирнова «Свидетельствую сам» и стихах А. Софронова, В. Фирсова, в исследованиях П. Выходцева, Н. Далады, А. Дремова, В. Архипова, А. Метченко – или, возможно, неосознанно для самих авторов – как в потоке «мещанской» беллетристики – в целости и сохранности запечатлелось все то, от чего должны отказаться, что должны изжить в себе свободное общество и свободная личность, ибо их нестесненное развитие, по словам И. Виноградова,

невозможно в наши дни совместить с доктринерством, начетничеством, с окостенелостью мысли, со слепой верой в истинность того, что не осознано самостоятельно, с психологией бездумного «исполнителя» (1961. № 9. С. 238).

Что же касается статей, рецензий «позитивного», скажем так, звучания, то и их критики «Нового мира» зачастую строили на контрасте, на оппозиции «старой» и «новой» морали, мировоззренческо-психологических стандартов сталинизма и самоощущения человека, высвобождающегося из крепостной подчиненности догмам, фетишам, конъюнктурным мифам и позорным предрассудкам.

Так, В. Лакшин, говоря о повестях П. Нилина, по сути, посвятил всю свою обширную статью обоснованию тезиса о необходимости руководствоваться презумпцией доверия во взаимоотношениях как человека с человеком, так и человека с государством (1962. № 11), в рецензии на булгаковскую «Жизнь господина де Мольера» рассмотрел вопрос о контактах художника с деспотической властью (1963. № 3), а в необозримой проблематике «Мастера и Маргариты» выделил прежде всего мотив социального страха и перспектив его преодоления (1968. № 6)… О невозможности найти нравственное оправдание произволу говорил Е. Дорош в рецензии на «Исследования по истории опричнины» академика С. Б. Веселовского (1964. № 4)… Е. Старикова, размышляя о творчестве В. Пановой, сформулировала вслед за писательницей аксиому о том,

что доброта бывает нужнее ненависти, что доверие друг к другу важнее бдительности и что даже простодушие милее хитрого расчета. И не потому, что нет врага, достойного ненависти (как не быть!), и что не нужны бдительность и расчет, а потому только, что любовь, доверие, доброта, самоотверженность – это то, что делает человека человеком, то, ради чего стоит жить. А ради ненависти как таковой – не стоит. И ради бдительности не стоит (1965. № 3. С. 232)…

Конечно, были в «Новом мире» при Твардовском литературно-критические публикации, не затрагивавшие ни сферу политики, ни область общественной и частной морали. Но были они, во-первых, в относительном меньшинстве, а во-вторых, в общем журнальном контексте и они приобретали значение идеологического поступка, акции по гражданскому воспитанию читателя, так что вопрос, допустим, о художественном мастерстве или задачах отечественной текстологии непременно увязывался – пусть даже только в читательском восприятии – с классическими вопросами: кто виноват? что делать? с чего начать?..

Эстетика оказывалась неотделимой от этики и политики, а оценка с точки зрения художественности выглядела подчиненной, производной по отношению к оценке с точки зрения возможностей познания «коренных интересов народной жизни». Это делало «новомирскую» критику, во-первых, «гносеологически» сориентированной, во-вторых, воинствующе публицистичной, в-третьих, открыто тенденциозной и, наконец, в-четвертых, моралистической, берущей на себя и исповеднические, и проповеднические – просвещающие и научающие – обязанности.

Критика «Нового мира» времен Твардовского была, говоря иными словами, прежде всего просветительской по своей сверхзадаче, по своему характеру и господствующему тону.

4

К чести «новомирской» критики надо сказать, что эта установка на просветительство, равно как и ориентация на просветительский по главной своей сути завет революционно-демократической критики 1860‐х годов, на просветительские традиции некрасовского «Современника» и «Отечественных записок», были выбраны А. Дементьевым и В. Лакшиным, Ю. Буртиным и И. Виноградовым, Е. Стариковой и А. Лебедевым, А. Турковым и В. Кардиным совершенно сознательно, с полным пониманием исторической предопределенности и идеологической значимости именно такого выбора.

«…Бывают моменты, когда точное знание, трезвый взгляд, честность наблюдений важнее всего для литературы. Не потому, что это последнее слово в искусстве, а потому, что без этого нельзя больше», – писала, например, Е. Старикова (1965. № 3. С. 238), и, сопоставляя это наблюдение с близкими ему по духу, ощущаешь, что таким моментом – в параллель к периоду, когда, расчищая завалы крепостнической идеологии и морали, действовали Чернышевский и Добролюбов «со товарищи», – виделась критиками «Нового мира» и эпоха, наступившая после XX съезда КПСС. Само время побудило на «поиски твердой почвы новых убеждений, коли старые оказались негодными» (В. Лакшин. 1967. № 8. С. 234), и как в литературе, так и в критике поставило «во главу угла исследование общественного смысла изображаемых явлений» (И. Виноградов. 1965. № 7. С. 235; выделено И. Виноградовым. – С. Ч.).

К чести «новомирских» авторов надо сказать и то, что они, во-первых, трезво осознавали временный, переходный характер переживавшегося ими в ту пору «момента»[228], а во-вторых, известную односторонность, ограниченность только просветительского или даже преимущественно просветительского подхода к явлениям литературы, ибо, как замечал еще высоко ценимый «новомирцами» Плеханов,

просветитель не враждует с искусством, но не имеет к нему и безусловного пристрастия. У него вообще нет исключительного пристрастия ни к чему, кроме своей великой и единственной цели: распространения в обществе здравых понятий.

Впрочем, А. Лебедев, приведя эти слова Плеханова о революционно-демократической критике в программной для журнала статье «Судьба великого наследия», счел необходимым откорректировать их плехановским же напоминанием о том, что

критика эта отнюдь не требовала от искусства какой бы то ни было тенденциозности. Напротив, она отворачивалась от тенденциозных произведений и требовала от художника только одного: жизненной правды. Уже поэтому она не могла дурно влиять на эстетический вкус читателей (1967. № 12. С. 224–225).

Что же, напоминание Плеханова справедливо и применительно к практике «Нового мира», поскольку эстетическая чуткость и эстетическая терпимость ведущих, по крайней мере, критиков журнала действительно несомненны, что действительно уже само по себе исключало возможность любого рода «дурных» воздействий на читательский вкус. Направленческая одномерность пристрастий почти всегда выправлялась талантом критика, его личным вкусом, и если, допустим, В. Сурвилло еще мог – да и то лишь в начальную для журнала пору – заявить с нормативной жесткостью: «…Только в том случае, если писатель идет в своих поисках в направлении к действительности, если в ней он видит цель и в ней черпает материал, средства, краски, только в этом случае поиски плодотворны» (1960. № 7. С. 229); то, скажем, В. Лакшин уже полагал абсолютно необходимым подчеркнуть: «Конечно, движение искусства к жизни не надо понимать плоско. Дело во всяком случае не в требовании лишь внешнего жизнеподобия» (1968. № 4. С. 172); а И. Виноградов призывал писателей, даже и самых что ни на есть «прогрессивных» убеждений, «…не развивать перед читателями свои концепции действительности, а лепить, формовать, выписывать ее зримый образ, заботясь прежде всего о характерности, полноте и правде» (1968. № 3. С. 241)…

Возникает – и это, возможно, уже отметил читатель – нечто вроде противоречия между открытой, едва не демонстративной тенденциозностью «новомирской» критики и ее же демонстративным нежеланием оценивать писателя, забывая «о художественной природе его работы», по меркам тенденциозным или, как выразилась И. Соловьева, «в зависимости от согласия или несогласия с его точкой зрения на ту или иную жизненную проблему» (1962. № 7. С. 235).

Между тем противоречия тут нет, а если и есть, то носит оно исключительно диалектический характер. Критики «Нового мира» не нуждались в импульсах тенденциозной, например «обличительной», беллетристики именно потому, что сами были и в высшей степени («самодостаточно») тенденциозны и для них не составляло труда провести свои мысли, утвердить свой символ веры и свою оценку действительности на любом в принципе литературном материале. И более того, чем качественнее (в плане художественном), чем объемнее и многозначнее (в плане идейно-смысловом) был этот материал, тем пластичнее поддавался он интерпретации в духе принятой журналом «генеральной думы» и тем убедительнее, победительнее выглядела «новомирская» точка зрения.

Уместно вспомнить, что и Добролюбов, или Чернышевский, или Писарев наиболее задушевные и одновременно агитационно значимые свои суждения высказывали, обращаясь не к сочиненьицам правоверных «обличителей», а к первоклассным литературным произведениям, объективный смысл которых отнюдь не обязательно сводился или мог быть сведен к тенденции – даже и столь мощной, и столь широкой, многоуровневой, как просветительско-демократическая.

Стоит даже заметить, что критики «Нового мира» находились до известной степени в более выгодном положении, чем критики «Современника» и «Отечественных записок». Во всяком случае, если позиции родоначальников «реальной критики» и, допустим, Островского, или Тургенева, или Гончарова расходились подчас весьма круто и говорить о каком-либо единомыслии интерпретаторов и интерпретируемых просто невозможно, то критики «Нового мира», размышляя о первых писателях своего времени, имели дело почти исключительно с единомышленниками, с прямыми или по крайней мере потенциальными «новомирцами», поскольку лишь стечением обстоятельств или разного рода частными недоразумениями, но никак не идейно-эстетической конфронтацией можно объяснить тот факт, что «Синяя тетрадь» и «Привычное дело», «Живые и мертвые» и «Отблеск костра», «Пядь земли» и «Деньги для Марии» появились не в журнале Твардовского.

Это, понятно, освобождало «новомирских» рецензентов от необходимости «перехватывать» или «подменять» в процессе интерпретации тему разбираемого произведения, «навязывать» ему свои концепции или сталкивать объективный смысл текста с субъективными намерениями его автора. Но, почти не прибегая ввиду ненадобности ко всем этим методическим приемам, великолепно разработанным и до совершенства отшлифованным «реальными критиками» второй половины XIX века, «новомирцы» тем не менее переняли у них общую установку, мысль о том, что

объективное содержание реалистического произведения становится иной раз прозорливее открыто выраженной позиции писателя. Конкретное наблюдение зоркого художника иногда открывает то, что пока еще не осмыслено во всем своем значении ни обществом, ни литературой, ни самим писателем (Е. Старикова. 1965. № 3. С. 233).

Вот почему, постоянно подчеркивая, что «наличие… позиции важно… ничуть не менее, чем талант» (Ю. Буртин. 1966. № 6. С. 243), критики «Нового мира» никогда не удовлетворялись одною только констатацией или поддержкой этой позиции. И вот почему, не доверяясь декларациям даже и самых крупных, наиболее близких к журналу прозаиков, они столь обстоятельно, подробно излагали содержание анализируемой книги, не жалели ни сил, ни журнальной площади на то, чтобы перевести это содержание с языка образов на язык понятий. Ступая «по живому следу» писателя, они надеялись больше, чем он, заметить в укрупненной и как бы профильтрованной средствами искусства действительности, открыть и то в ней, чему писатель либо не придал значения, либо не сумел найти должную оценку.

«В этом, именно в этом смысле, – писал В. Лакшин, – критик способен идти впереди писателя, объясняя, растолковывая созданные им образы и картины, находя им место в более широком круге общественных явлений» (1966. № 8. С. 218). Пересказ, методику которого, кстати, – вместе с суммой идей – «новомирские» авторы получили в наследство от критиков-просветителей XIX века, становился, таким образом, уже не только реальным, публицистическим комментарием к художественному тексту, но и способом сопоставить – по крайней мере, на этапе чтения и анализа – искусство и действительность, благодаря чему литературное произведение помогало критику в познании жизни, а жизнь, в свою очередь, служила своего рода «первоисточником», с каким критик сверял слово художника. И это, естественно, подкрепляло собою, «работало» на центральный пункт «новомирской» эстетики, согласно которому первоочередной задачей литературы и искусства признавалась

эстетическая реабилитация действительности с ее пафосом уважения к объективным закономерностям исторического процесса, с ее отбрасыванием всякого рода субъективистских, произвольных, «фантастических» взглядов на этот процесс,

ибо

такая «реабилитация», по мнению «новомирского» автора, вполне созвучна тем тенденциям в современной нашей жизни, которые связывают себя с борьбой против всякого рода волюнтаристских, «волевых» приемов и навыков обращения с историей и основываются на уважительном, деловом, компетентном подходе к самым острым проблемам реальной жизни (А. Лебедев. 1967. № 12. С. 210).

5

И тут, рассуждая об эстетике «Нового мира», надо первым делом сказать, что вовсе не случайно ее формула открывалась словом реабилитация, возбуждавшим в читательской памяти ассоциации не только и не столько со знаменитой диссертацией Чернышевского, сколько с событиями середины 1950‐х годов, «когда со дна морей, с каналов вдруг возвращаться начали друзья» (О. Берггольц) и из-под гнета ложных обвинений освобождались добрые имена миллионов и миллионов безвинно замученных людей.

Этот эмоциональный, семантический ореол был принципиально важен для критиков «Нового мира», так как связывал, во-первых, собственно эстетическую проблематику с социально-политической, а во-вторых, он как бы психологически мотивировал выбор, совершенный журналом в условиях, когда нужно было либо напрочь отказываться от скомпрометированных догматиками понятий, категорий, принципов, терминов… либо, атакуя разного рода стереотипы, предрассудки и иллюзии, одновременно все-таки восстанавливать истинный смысл того, что маркировалось как «наследие революционных демократов» и «марксистско-ленинская эстетика».

При втором решении – а «Новый мир» принял именно его – необходимо было прежде всего попытаться «расконвоировать» материалистическую эстетику, вырвать Чернышевского и Писарева из-под удушающей опеки Б. Бялика и А. Дремова, доказать, что в лоне марксистско-ленинской эстетической традиции могут родиться не только – как многим казалось и до сих пор кажется – постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», напомнить о том, какой огромный научно-литературный потенциал содержится в не прочитанных как следует работах Плеханова и Луначарского, в опыте идейных боев 1920‐х годов, в материалах Первого съезда советских писателей…

Начинать, иными словами, и тут нужно было с расчистки авгиевых конюшен, с замены торжествовавших долгие годы произвольных, «фантастических» представлений о реализме и романтизме, о тенденциозности и народности, о художественной правде и авторской позиции на истинно научные, обеспеченные и эстетической теорией, и творческой практикой.

Впрочем, говорить о «замене» здесь, наверное, не совсем ловко, поскольку – подчеркну еще раз – «теоретический темперамент» (Ю. Тынянов) и историко-литературные инициативы авторов «Нового мира» были направлены не столько на обновление и трансформацию эстетической системы, сформированной усилиями сначала европейских просветителей XVIII века, затем русских революционных демократов и, наконец, теоретиков марксизма, сколько вот именно что на ее реабилитацию, то есть, может быть, даже ее реставрацию, ее восстановление в первоначальном, классическом виде. Эстетику «Нового мира» можно в этом смысле назвать скорее ортодоксальной, ибо весь знаменитый «новомирский» полемизм был и в этой плоскости (равно как в плоскости, например, политической) нацелен не на подрыв «устоев», а, напротив, на их сосредоточенную, последовательную, систематическую защиту от разного рода недобросовестных посягательств и лжетолкований.

И характерно, что не авторы «Нового мира», а их противники оказывались принужденными изобретать новые эстетические законы и теоретико-литературные категории, делить, например, общепринятое в материалистической эстетике понятие художественной правды на «правду века» и «правду факта», противопоставлять «точку зрения» «кочке зрения», рассуждать о «пределах» искренности в искусстве, доказывать, что советские писатели призваны не столько исследовать действительность в ее драматизме и ее противоречиях, сколько окрылять людей, вдохновлять их на очередные свершения и т. д. и т. п.

«Новомирские» критики в этих, как и во всех других, новациях не видели решительно никакой нужды. Им вполне хватало «старого, но грозного оружия», проверенного в боях и против самодовлеющего эстетизма, и против самодовольного «вульгарного социологизма». Их эстетический кодекс был по существу своему незыблемо цельным и базировался на четырех теснейшим образом связанных между собою опорных аксиомах:

– основная задача искусства – познание действительности; но не пассивное ее «отображение», а именно активное познание, создающее необходимые предпосылки к стремлению переменить, «исправить» действительность, вмешаться в ход ее исторического самодвижения;

– главный критерий художественности – правдивость писательского свидетельства о жизни («Судить о достоинстве литературного произведения можно только по жизни» – И. Виноградов. 1958. № 9. С. 248; «Самое надежное средство установить, правдив образ или нет, – сличение его с действительностью» – В. Сурвилло. 1969. № 4. С. 232; «…Придется признать, что критериями, почерпнутыми внутри искусства, доказательствами „от искусства“ не обойдешься. Следующим шагом неизбежно должно тут стать движение искусства к жизни, проверка искусства жизнью» – В. Лакшин. 1968. № 4. С. 172);

– высшая форма художественности – реалистическая, так как именно писателя-реалиста «всюду и всегда… интересует лишь реальное, действительное наполнение жизни, а не призрачные ее подобия» (И. Виноградов. 1966. № 5. С. 249);

– доминантный признак подлинности литературного произведения – его народность и его «жизненность», его, иначе говоря, способность «помимо мыслей и чувств, постоянно волнующих людей», вызывать «еще и такие, какие связаны с задачами, стоящими перед обществом сегодня» (Е. Дорош. 1966. № 8. С. 261)…

Напоминать о том, что «новомирское» понимание искусства было – не в теории, а на практике – гораздо богаче, объемнее, внутренне пластичнее этой по необходимости оголенной, жесткой схемы-«четырехчленки», вряд ли нужно, и все-таки… И все-таки пусть далеко не единственными, но определяющими в эстетической программе журнала следует признать именно эти постулаты. Причем их взаимосцепленность, их сближенность друг с другом доходила под пером, скажем, у И. Виноградова до полной синонимичности:

Искусство и правда неразделимы… Искусство будит в человеке живую творческую мысль, ведет ее дорогой самостоятельного познания окружающего (1962. № 7. С. 263).

Недаром говорят, что народность и реализм смыкаются. Именно потому, что Е. Дорош народен, наблюдения и выводы его отличаются таким глубоким реализмом, такой бескомпромиссностью трезвой правды (1965. № 7. С. 252) —

и т. п.

Эстетическая терпимость отнюдь не исключала, таким образом, преимущественного пристрастия «новомирцев» к такому типу литературы, какому свойственны повышенная гносеологическая, познавательная активность, высокий коэффициент правдивости и народности, обостренная социальная отзывчивость и демократическая общедоступность, внутренне сориентированная на большую традицию русского реализма XIX века. Критики «Нового мира», выразимся иначе, признавали законность, правоспособность и других типов литературы, но ценили прежде всего свой, «новомирский».

Тот, что формировался журналом во всех его разделах, и в первую очередь в разделе прозы.

Тот, что позднее назовут «новомирским» реализмом» – реализмом Валентина Овечкина и Эммануила Казакевича, Александра Бека и Виктора Некрасова, Василия Гроссмана и Василия Шукшина, Александра Яшина и Ефима Дороша, реализмом книг «Люди, годы, жизнь» и «Семеро в одном доме», «Жестокая проба» и «Артист миманса», «Убиты под Москвой» и «Две зимы и три лета», «Обмен» и «Хранитель древностей», «Сентиментальный роман» и «Поденка – век короткий»…

И опять парадокс, для нас уже почти привычный: говоря о прозе «Нового мира», ее противники и недоброжелатели объявляли «неправдивым», «нереалистическим», а подчас и прямо «антисоветским» именно то, что в ней, как видно сейчас, наиболее полно и недвусмысленно соответствовало самым что ни на есть «классическим», «ортодоксальным» представлениям о том, как в рамках марксистско-ленинской эстетики должно понимать «художественную правду», «реализм» или, допустим, «коммунистическую партийность». Недаром ведь ныне к советской литературной классике мы относим многие из печатавшихся Твардовским произведений, причем в первую очередь не книги благополучной творческой судьбы – как, допустим, «Костер» К. Федина, – а те по преимуществу, которые нужно было сначала с великими трудами и великим риском «пробивать», а затем еще и защищать от неправедных нападок и обвинений.

Можно, впрочем, сформулировать эту проблему и в более широком плане.

По глубинным, по фундаментальным основаниям как проза, так и критика «Нового мира» были несравненно более «советскими», более «партийными»[229], чем их многочисленные оппоненты, принужденные в силу скорой переменчивости идеологической конъюнктуры то и дело перетолковывать азбучные истины марксизма, а порою и подменять их домодельными «изобретениями», рассчитанными, случалось, и на одноразовое использование. Поэтому если в чем и «повинны» «новомирцы», так исключительно в том, что их слово, их программные заявления и тут не расходились с практикой, в том, что они не декоративно и камуфляжно, а с полной серьезностью, ответственностью и последовательностью попытались претворить в жизнь все то, что содержала в себе господствующая в стране политико-мировоззренческая и эстетическая доктрина, все то, к чему творческую интеллигенцию неустанно призывали руководители партии и государства, все то, что пишущим людям было гарантировано Конституцией СССР, Уставом Союза советских писателей, огромным количеством других нормативно-регулирующих документов и актов.

Это, я думаю, и раздражало, прежде всего, как бюрократов, приставленных к писателям, так и самих писателей – тех из них, кто сызмалу был приучен и привык не идеологии служить, а бюрократии прислуживать, и притом своекорыстно.

Это же, я думаю, давало особенный тон и «новомирским» авторам, позволяло им чувствовать себя не «еретиками» и «безбожниками», принужденными либо на костер идти, либо скрывать свои истинные убеждения от инквизиторов и синодальной конторы, а как раз наоборот, хранителями завета, «правоверными» или, как обычно в таких случаях выражаются, бóльшими католиками, чем сам папа.

Листаешь сегодня чуть выцветшие с годами серовато-голубые томики – и любуешься. И тем спокойным, невымученным достоинством, с каким полуопальный журнал умел «истину царям с улыбкой говорить». И той непререкаемой уверенностью в своей правоте и своих правах, с какой авторы «Нового мира» вершили суд и над литературой, и над действительностью. И даже той величественной, чуть не жреческой безапелляционностью и многозначительностью, с какою журнал не только просвещал читателей, развеивал разного рода иллюзии и предрассудки, но еще и вразумлял всех жаждущих веры, наставлял или возвращал заблудших на путь истинный.

И тут почти невольно на ум приходят слова А. С. Суворина о том, что в России в 1900‐х годах было два царя: один жил в Зимнем дворце, а другой в Ясной Поляне, – и что неизвестно, мол, еще, в чьих руках была тогда сосредоточена бóльшая власть – власть нравственного авторитета. Помня всю условность таких метафор и отнюдь не сопоставляя масштабы явлений, мы не сделаем, я думаю, грубой ошибки, если скажем, что работавшие в 1960‐х годах в Малом Путинковском переулке Москвы воспринимались огромной массой читателей, интеллигентов, и не только интеллигентов, как альтернативный – по отношению к официальным учреждениям, и в том числе к Союзу писателей, – центр нравственно-идеологической и духовно-творческой жизни страны.

В этом смысле, как писал В. Лакшин, проводя каждому в те годы понятную аналогию между «Новым миром» и «Отечественными записками», «реакционная критика не могла повредить журналу в глазах читателей», хотя «все же наносила ему ущерб, так как запугивала правительство, разжигала аппетиты цензуры…». Впрочем, и этот «ущерб» до поры до времени компенсировался соответственным, а то и опережающим приращением читательской любви и уважения, поскольку – продолжим цитирование В. Лакшина —

журнал находил поддержку в такой внешне незаметной, но ощутимой силе, какой является общественное мнение, эта неофициальная мера вещей, которая, возникнув среди наиболее просвещенных и передовых слоев общества, постепенно становится достоянием всех (1967. № 8. С. 235, 240).

6

В. Лакшин, конечно, прав: многое, за что сражался и принимал муки «Новый мир», что было сначала очевидно только наиболее просвещенным его подписчикам, стало постепенно нашим общим достоянием и, излечив публику от многих застарелых хворей, выпестованных в период сталинизма, явилось вместе с тем еще и отличным (хотя, как увидим, не стопроцентно эффективным) противоядием от той литературно-профессиональной, нравственной и духовно-мировоззренческой порчи, которая поразила писательскую (и не только писательскую) среду в начинавшиеся тогда годы застоя.

Что имеется в виду под порчей?

Прежде всего, конечно, тот дух казенного благолепия и благонравия, при котором из печати и, следовательно, из общественного сознания методично изгонялось все, что могло бы напомнить о не решенных государством и культурой проблемах, о неприятном, о тяжелом и горьком как в истории страны, так и в ее настоящем. Политическая конъюнктура и близорукое политиканство окончательно в эти годы подчинили себе идеологию. Из привычных лозунгов и призывов ушли последние остатки реального содержания. Фанатическое иконопочитание, столь обязательное в условиях едва ли не религиозного культа личности Сталина, переродилось в не менее обязательное, хотя, пожалуй, и более противное, ибо более циничное чинопочитание. Этика стала ситуативной, сориентированной уже не на высшие – пусть даже иллюзорные, а на прикладные, прагматические ценности. Центростремительные силы, объединяющие людей в движении к общей цели, связывающие эмпирику с идеалом, уступили первенство силам центробежным, разобщающим. Понятие идеала – и мировоззренческого, и нравственного, и эстетического – перестало быть сколько-нибудь актуальным для огромной массы народонаселения, и в том числе для многих и многих литераторов, деятелей культуры. Сама мысль о необходимости «направления» в литературе и журналистике оказалась под подозрением и стала ассоциироваться с мыслью о «групповщине», когда все решают не единство позиции, а привходящие обстоятельства. И естественно, что Дело в этих условиях начало рассыпаться на великое множество сугубо частных дел и делишек, каждое из которых нужно было вершить и в одиночку, и, если вспомнить слова знаменитого сатирика, применительно к подлости…

«Новый мир» – и уже в этом его значение – как мог и сколько мог противостоял означенным выше тенденциям, являя собою очевидный согражданам пример нравственного поведения в ситуации, никак не предрасполагающей к такому поведению.

Его авторов и руководителей могли, конечно, упрекнуть – и впоследствии, особенно на страницах русскоязычной зарубежной печати, не раз упрекали – в половинчатости и недостаточной твердости, в том, что они, руководствуясь тактическими соображениями, не шли, что называется, ва-банк и вместо генерального наступления вели позиционные, маневренные бои с бюрократией. Известный резон здесь налицо; недаром же иные из ведущих сотрудников журнала сожалели позже об упущенных возможностях. И все-таки воздадим «новомирцам» должное: они ни в чем не попятились, ничем принципиальным не поступились – в обстановке, когда, по свидетельству мемуариста, «давление страшного атмосферного столба, которое то увеличивалось до чугунной тяжести, то чуть отпускало и даже якобы исчезало – обманчиво – вовсе, чувствовалось над головой журнала постоянно»[230].

Это во-первых. А во-вторых, они – и это тоже важно – ясно осознавали всю рискованность, уязвимость своей позиции в глазах оппонентов не только «справа», но и «слева».

Перечитайте под этим углом зрения статью В. Лакшина «Пути журнальные», и вы увидите, как разбор книг В. Каверина о Сенковском и М. Теплинского об «Отечественных записках» Некрасова и Салтыкова-Щедрина перерастает в своего рода объяснение редакции «Нового мира» с читательской аудиторией, и в том числе с нами сегодняшними.

В. Лакшин не ставит под сомнение ни одаренность, ни личную порядочность издателя «Библиотеки для чтения», знаменем которой была «сознательная безыдейность, направлением – отсутствие направления». Он готов даже признать, что в метаморфозах Барона Брамбеуса в известной степени повинна «свинцовая атмосфера» николаевского царствования – это она «искажала характер деятельности такого одаренного человека, каким был Сенковский. Более того, она сводила его в круг неразборчивой бездарности».

Но, – продолжает критик свои размышления о Сенковском, – может ли это служить ему хоть сколько-нибудь извинением? Каждый, кто держит в руках перо, ответственен за многое, но прежде всего за себя. И хотя, холодно рассуждая, мы можем объяснить «эпохой» все на свете, и даже Булгарин в конечном счете – продукт своей эпохи, но найти оправдание для человека, продавшего свой ум, изменившего своему таланту, мы не в силах.

Не надо оправдывать таких людей. Не надо искать извиняющих мотивов, входить в их обстоятельства и т. п. Не надо хотя бы из уважения к памяти лучших сынов русской литературы, живших в одно время с ними и на себе испытавших всю меру подлости их презрительной насмешки или циничного равнодушия.

Не безгрешны и те, кто вел «Отечественные записки». Им случалось, замечает В. Лакшин, идти на «прискорбные компромиссы», и «странно было бы хвалить за это Салтыкова и Некрасова, – такие поступки не вызывают сочувствия потомства, даже если они оправданы тактическими соображениями и совершаются в крайних обстоятельствах».

Но, – развивает свою мысль критик, – брезгливо осудить их можно, лишь если взглянуть на них отчужденно, со стороны, вставши на точку зрения абстрактного морализма, гордого своим неучастием в «грязной» действительности. Быть может, им надо было быть все же чуть менее «гибкими», чуть более непреклонными? Но кто посмеет сейчас решить это за них? Для этого надо было по меньшей мере жить в одно время с ними. Главное, что они трезво и сурово смотрели на себя, без самообольщения оценивали свою деятельность, но знали, чего они хотят, на что надеются, и верили в будущее. Оттого за бегом времени, уже из следующего столетия, все растут и очищаются в своем значении яркие и сильные, лишенные всякой двусмысленности фигуры этих людей, хлопотавших не о своем успехе, рыцарски любивших литературу, отдавших себя служению родному народу (1967. № 8. С. 231–232, 234–235, 238).

В этих словах многое сошлось. И указание на традицию, например, согревавшее «новомирцев». И понимание исторической значимости своей деятельности. И мысль о том, что не бесплодная, пусть и безупречная в плане личной нравственности, рефлексия приближает к цели, а сосредоточенная, не смущающаяся нареканиями и до мелочей продуманная работа.

И они работали, с прежней недвусмысленностью очерчивая свое отношение к Сталину и сталинизму в годы, когда на страницах «Огонька» и «Октября», «Москвы», «Молодой гвардии» и «Знамени» поначалу робко, «пристрелочно», а потом с наглой безнаказанностью вновь начал воссоздаваться парадный портрет мудрого, хотя и вспыльчивого стратега, который, возможно, не был лишен недостатков, но роль в истории сыграл безусловно положительную.

И они работали, повседневной журнальной практикой утверждая: «Есть ценностей незыблемая скала», в обстановке овладевавшей обществом духовной рыхлости и социальной апатии, повсеместно распространявшихся нравственной амбивалентности и вседозволенности.

И они работали, прямо указывая читателям, еще не вполне освободившимся от наваждений и обольщений сталинской эпохи, на мало чем уступавшие им в степени опасности и только-только нарождавшиеся на рубеже 1960–1970‐х годов иллюзии национал-патриотического или, может быть, неославянофильского толка.

7

Допускаю, что невнимательного читателя могли, пожалуй, и смутить та резкость, та определенность и неуклончивая последовательность, с какими критики «Нового мира» выступили против круга идей и настроений, запечатлевшихся в книге художника И. Глазунова «Дорога к тебе» (Л. Волынский. 1967. № 2), в статьях публицистов журнала «Молодая гвардия» П. Глинкина, В. Чалмаева, М. Лобанова, в стихах печатавшихся там же В. Сорокина, Вал. Сидорова, И. Лысцова, Б. Куликова, В. Шошина и др. (И. Дедков. 1969. № 3; А. Дементьев. 1969. № 4), в историко-литературных сочинениях П. Выходцева (Ст. Рассадин. 1969. № 5), В. Кожинова (А. Лебедев. 1969. № 7) и, наконец, в печально известном «письме одиннадцати» («От редакции». 1969. № 7)…

Дело в том, что и «Новый мир», и «Молодая гвардия», и позднее – «Наш современник», как казалось и до сих пор кажется многим, стояли если и не на тождественных, то, во всяком случае, на смыкающихся позициях.

Совпадали, хотя бы частью, пристрастия в области прозы (так, и П. Глинкин, В. Чалмаев, с одной стороны, и Е. Дорош, И. Дедков, – с другой, высоко оценили «Привычное дело» В. Белова). Совпадала до известной степени и фразеология, так что вынесенные «молодогвардейскими» авторами на знамена девизы народолюбия, усиленного внимания к национальному характеру, к отечественной истории и культуре, интереса к жизненному укладу и нравственным ценностям русского крестьянства должны были бы вроде найти сочувственный отклик в стане «новомировцев». Напомню, что В. Лакшин, цитируя М. Теплинского, определял существо «новомировства» так: «Народ как главный предмет повествования, интересы народа как критерий оценок и основная тенденция, счастье народа как конечная цель общественной борьбы» (1967. № 8. С. 236). Напомню и то, что многие близкие к «Новому миру» писатели подозревали, случалось, руководителей журнала в «непереваренной почвеннической фанаберии», в том, что «весь „Новый мир“ <…> крутится где-то в этой вселенной, ядром которой является нечто, называемое „почвой“ или, скажем, „родной землей“»[231].

Такое представление было, надо полагать, достаточно распространенным, что и объясняет, мне кажется, причины, по которым после разгрома «Нового мира» многие высоко ценимые им прозаики (В. Белов, В. Астафьев, В. Распутин, В. Шукшин, В. Лихоносов) стали печататься по преимуществу в «Нашем современнике». Благодаря и этому, и усилиям критиков «Нашего современника», вскоре после смерти Твардовского принявшихся клясться в верности его заветам, постепенно обрела права гражданства и мысль о том, что именно этот журнал является прямым преемником и наследником «Нового мира». Уверен в этой связи, что едва ли не все из ныне живущих авторов громокипящего письма «Против чего выступает „Новый мир“?» (давайте все-таки «поименно вспомним всех, кто поднял руку», то есть М. Алексеева, С. Викулова, С. Воронина, В. Закруткина, Ан. Иванова, С. Малышкина, А. Прокофьева, П. Проскурина, С. Смирнова, В. Чивилихина, Н. Шундика) многое бы дали сегодня, чтобы забылись и факт его публикации в «Огоньке» (1969. № 30), и упоминавшаяся выше полемика между «Новым миром» и «Молодой гвардией»[232].

Между тем все это было, и представление об истинной позиции «Нового мира» будет заведомо искаженным, если мы не отметим, что во второй половине 1960‐х годов ему приходилось сражаться на двух фронтах: и против литбюрократов-догматиков, чью точку зрения наиболее полно выражал кочетовский «Октябрь», и против тех, о ком при самом зарождении «неославянофильской» тенденции саркастически высказался И. Дедков: «Бывает монополия на торговлю водкой и табаком, на истину, бывает монополия на патриотизм. Похоже, что перед нами претензия именно такого рода» (1969. № 3. С. 232).

8

Так против чего же действительно выступал в данном случае «Новый мир»? От чего он хотел оградить, предостеречь хороших писателей – в том числе и «своих», «новомирских», – подвергшихся нещадному захваливанию, заласкиванию на страницах сначала «Молодой гвардии», а затем и других печатных изданий этой ориентации? Что смешило, что раздражало и возмущало ближайших сотрудников Твардовского?

Прежде всего, конечно, претензии, притязания новоявленных «ура-патриотов» на «исключительность своих чувств ко всему отечественному», от чего недалеко не только «до беспощадной расправы с Корбюзье… а заодно со зловредным Пикассо и, уж конечно, с Сезанном, с которого, оказывается, и началась обывательщина» (Л. Волынский. 1967. № 2. С. 256–257), но и «до национального высокомерия и кичливости, до идеи национальной исключительности и превосходства русской нации над всеми другими, до идеологии, которая несовместима с пролетарским интернационализмом» (А. Дементьев. 1969. № 4. С. 221).

Будем, впрочем, объективны.

Заметим, в частности, что, ставя вопрос столь остро и, главное, как бы переводя его из плана умонастроения и мироощущения (а именно в этих пределах старались тогда высказываться П. Глинкин, В. Кожинов, В. Чалмаев и др.) в план мировоззрения и, в случае со статьей А. Дементьева «О традициях и народности», в план политизированной фразеологии, критики «Нового мира» скорее предугадывали позднейшее развитие этой тенденции, нежели описывали ее состояние по данным на конец 1960‐х годов. Диагноз, в принципе верный и тогда, держался, иными словами, не только на симптоматике, наглядно проявленной в тексте «неославянофильских» сочинений, но и на интуиции критиков-диагностов, на их, наконец, знании того, что стояло за текстом и что вызвало его к жизни.

Это свидетельствовало, само собою, о зоркости «новомирских» критиков. Но это же, во-первых, давало их оппонентам повод восклицать – с хорошо отрепетированным, а иногда и искренним негодованием, – что критики «Нового мира», «фальсифицируя факты, произвольно истолковывая отдельные мысли авторов „Молодой гвардии“ и произведения целиком»[233], приписывают им и то, в чем они решительно неповинны. А во-вторых, упрек в отходе от принципов марксистско-ленинской идеологии, с каким А. Дементьев первым, кажется, обратился к «ура-патриотам», оказался недостаточно эффективным. Он, с одной стороны, провоцировал критику на схоластические споры о том, как дóлжно толковать те или иные цитаты из Маркса, Ленина, партийных документов. А с другой, создавал вокруг «неославянофильства» весьма выгодный для него и сравнительно безопасный – опять-таки в тех условиях – ореол «оппозиционности», «еретичества» и едва ли не «великомученичества».

Тем более что «чувство ко всему отечественному» было у сторонников нового курса и впрямь «исключительным». Они – и это не могло не вызвать симпатии среди значительной части интеллигенции – попытались «амнистировать», обелить и идеализировать те линии, те фигуры и те произведения былого, к которым на протяжении десятилетий было принято критическое, а порою и резко критическое отношение (имеются в виду и разного рода «отцы церкви», и деятели классического славянофильства, и философы религиозного возрождения в России начала XX века, и литераторы с репутацией «реакционеров» и т. д. и т. п.). И напротив, они под весьма сильное подозрение поставили то, что десятилетиями – и в сильно обуженном, подчас шаржированном виде – навязывалось средней и высшей школой, печатью, партийными пропагандистами и вообще, условно говоря, «начальством» (то есть революционных демократов, художников-передвижников, деятелей освободительного движения и т. д. и т. п.).

Во всем этом, согласитесь, был соблазн свежести, соблазн новизны – не меньший, чем, например, в призывах не искать, как это предписано традицией, противоречия в творчестве и мировоззрении Гоголя, Толстого, Достоевского, других русских классиков, а принимать их целиком и с безоговорочным благоговением.

Л. Волынский мог, скажем, сколько угодно сожалеть, что И. Глазунов, испытывая к Достоевскому «влечение особое», «из огромного наследия писателя… извлекает прежде всего „почвенничество“, то есть реакционную, славянофильскую, давно по справедливости оцененную критикой часть его мировоззрения» (1967. № 2. С. 255). Все равно можно было не сомневаться, что если и не интеллектуальное, то чисто эмоциональное сочувствие многих читателей будет – в этом, по крайней мере, вопросе – не на стороне «правоверного» «новомирца», сомкнувшегося вдруг в оценках с В. Ермиловым и М. Гусом, а на стороне тех, кто вытаскивает на белый свет то, что долгие десятилетия таилось под спудом и маркировалось как нечто «крамольное», «полузапретное». Причем, соблазненный эмоциональной привлекательностью подобных инициатив, «рядовой» читатель мог, пожалуй, в данном случае снисходительно отнестись и к натяжкам, и к подтасовкам, и к проявленной «ура-патриотами» «беззаботности по части знаний», которая у «новомирцев» не вызывала ничего, кроме гомерического хохота и насмешек (см.: А. Дементьев. 1969. № 4. С. 216).

То же можно сказать и применительно к освещению отечественной истории, и – с существенными на сей раз оговорками – к тому, сколь по-разному в полемике между «Новым миром» и «Молодой гвардией» истолковывалась проблема национального характера, национальных традиций и национального своеобразия русского пути.

«Новый мир» – напомню уже отчасти говорившееся – неколебимо стоял на позиции, точнее всего выраженной сначала Чаадаевым: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, преклоненной головой, запертыми устами», – а затем Некрасовым: «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей». Он требовал и доискивался полной правды – часто неприятной для национального самолюбия. Он гневался, когда видел и в былом и в настоящем холопство, нравственную неопрятность, социальную и умственную апатию, косность, стадное чувство, неприязнь к любому проявлению независимости. Он находил, что все эти качества – закономерное следствие деспотизма и вызванных им нищеты и бескультурья. Он настаивал на необходимости радикальных перемен и свою веру в великую будущность народа и государства впрямую связывал с социальным прогрессом, с улучшением материальных условий труда и быта, с демократизацией общественной жизни, с распространением, наконец, просвещения и «цивилизованности».

Народолюбие «Нового мира» было, иными словами, требовательным, суровым и, в необходимых случаях, обличающим. Оно было – снова скажем иначе – революционно-демократическим по природе и пафосу.

И совсем иное дело – ласковое, доброе, льстящее национальным амбициям народолюбие публицистов «Молодой гвардии» и их единомышленников. Они убеждены, что в крови истинного патриота – процитируем написанные тогда же (1969) стихи Ст. Куняева, полемизирующего с Некрасовым, – «не осталось… места для гнева – лишь для горечи и для любви». И действительно, тут не «неуютной» правды ищут – а всепрощающей и всепримиряющей любви. Тут то, что в «Новом мире» называлось холопством, именуют христианским смирением и почтением к старшим, к не сегодня заведенному порядку вещей. В нравственной неопрятности видят, в свою очередь, естественность и не испорченную цивилизацией чистоту. Социальную и умственную апатию объясняют похвальным долготерпением, а косность – «уважением к преданию», ко всему «заветному, завещанному». Стадное чувство предстает не стадным, а артельно-коллективистским, общинным или, еще лучше, «роевым», противостоящим «западному» гуманизму и «буржуазному» индивидуализму. Тут не на радикальные перемены в общественной жизни уповают, а на нравственное самосовершенствование, невозможное без возвращения к «корням» и «истокам», и не к будущему обращают свои думы, а к прошедшему, к «потерянному раю».

Что же касается всего очевидно скверного, что было в прошедшем, что растет, крепнет и наглеет в российской действительности, то тут во всем повинен не деспотизм отечественного образца, а чужеземное влияние – и стоит только пресечь его, дать укорот «прогрессистам», принадлежащим, как правило, к «некоренной» части населения, «подморозить», быть может, Россию, и все тут же вернется в норму, станет снова соответствовать и национальному характеру, и патриархальным традициям.

Не стану спорить, если эту характеристику сочтут чересчур схематической, не учитывающей многих важных компонентов, оттенков, умственных и эмоциональных разветвлений. Резкая, скажем, черта отделяет ревнителей «официальной народности», тоскующих о сильной власти и уже поэтому действующих заодно с бюрократией, от тех, кому бюрократы ненавистны, а идеалы демократии дороги, казалось бы, не меньше, чем «новомирцам». Все это так, но я уверен, что общность – в данном случае – существеннее различий. И более того. В самой размытости и внутренней несогласованности, в разноуровневости и многокомпонентности нового «вероучения» содержится, на мой взгляд, один из источников его силы и заразительности, поскольку, даже и не солидаризируясь в целом с концепцией «Молодой гвардии» (или, как позднейший вариант, «Нашего современника»), читатель может найти в ней свое, родное и близкое, прислониться душою либо к тем, либо к иным принципиально важным ее проявлениям.

Так что, как ни обогащай дополнениями, как ни уточняй поправками характеристику этого типа умонастроения, сама суть его останется неизменной, и суть эта консервативно-утопическая, поскольку трезвая реалистичность в оценке жизни подменяется тут соблазнительными фантазиями, а революционно-демократический пафос упраздняется пафосом неославянофильским, или, как мы обнаружим чуть погодя, неонародническим.

Уже поэтому «Новый мир» не мог бездействовать. Он вступил в бой – и не выиграл этого боя: новое умонастроение продолжало победно распространяться, захватывать все новых и новых сторонников – и в том числе тех, кто, пройдя школу «Нового мира», должен был вроде бы получить стойкий иммунитет по отношению к любой иллюзионистской хвори.

И причина тут не только в том, что деятельность журнала была пресечена вскоре после публикации в «Огоньке» «письма одиннадцати», замечательного по преимуществу тем, что в нем, пожалуй, впервые (позже это войдет в обычай) неославянофильская риторика соединилась с «апелляциями к городовому» и риторикой в духе газетных передовиц нелучшей поры.

Дело, мне кажется, прежде всего во времени, все круче с октября 1964‐го и в особенности после августа 1968 года склонявшегося к «завинчиванию гаек», к замене любых форм социалистической плюралистичности единообразным благомыслием. В том, что развертывавшаяся в течение предыдущего десятилетия и казавшаяся многим хотя и непоследовательной, половинчатой, но уже необратимой социально-политическая и культурно-идеологическая перестройка была заморожена, а затем – в некоторых важных отношениях – повернута вспять. Идея реформ, а вместе с нею и вера в возможности социального прогресса оказалась скомпрометированной, что не могло, с одной стороны, не вызвать в обществе настроений разочарованности, усталости, глубокого пессимизма, а с другой – провоцировало на поиски альтернативных духовно-идеологических решений.

«Новый мир» не увидел в этих поисках ничего, кроме смеси блажи с шарлатанством. И ошибся, поскольку новое «вероучение» отвечало мировоззренческим, нравственным и эстетическим потребностям немалой части людей в эпоху застоя. И еще – оно было своего рода психологической, эмоциональной компенсацией. Согласитесь, что в условиях, когда настоящее безотрадно, а будущее кажется сомнительным, нельзя не потянуться душою хотя бы к прошедшему. Когда социальные, идеологические связи между людьми ослабевают, их проще всего заменить родством по крови, по общему уделу. Когда человеку нечем гордиться, нечем укреплять свой дух, всегда остается возможность гордиться собственной «русскостью» и в принадлежности к великой нации видеть едва ли не персональную свою заслугу. Когда легальных возможностей действительно, а не имитационно участвовать в общественной жизни не существует, трудно удержаться от того, чтобы не перевести все «больные» проблемы современности в плоскость личной этики и не поставить в вину индивидууму то, за что ответственно прежде всего государство.

Критики «Нового мира» могли поэтому сколько угодно доказывать, что

нельзя во всем и всюду видеть «просвещенное мещанство», буржуазность, враждебный дух и то и дело восклицать: «жутковато!», «страшновато!» В таком настроении можно дойти до противопоставления народа интеллигенции, подменить борьбу с чуждыми влияниями борьбой с творческими исканиями и творческим своеобразием, стать на позицию национальной самоизоляции (А. Дементьев. 1969. № 4. С. 226).

Их не слушали (вернее, слушали далеко не все), поскольку, право же, и безопаснее, и психологически комфортнее обратить свое негодование против «авангардизма», «западничества», «массовой» и вообще «городской» культуры и в них найти корень зла, чем докапываться до истинных – социальных – причин той болезни, что поразила современное общество и современного человека.

«Новый мир», верный своим установкам, прочитывал, скажем, «Привычное дело» В. Белова прежде всего как повесть, полемически сосредоточенную на вопросе о том, почему «Иван Африканович не хозяин у себя в колхозе, как это должно быть по самой природе коллективного хозяйства», и призывал власти наконец-то «отнестись к Ивану Африкановичу с тем же интересом и уважением, с каким отнесся к нему писатель» (Е. Дорош. 1966. № 8. С. 261).

Он, «Новый мир», готов был, не щадя сил, защищать «Привычное дело» от «проработочной», разносной критики и заранее, уже в рецензии Е. Дороша, отстаивал право писателя и на остроту социальной проблематики, влекущей к «чисто деловому, практическому выводу», и на внимание к самому что ни на есть «обыкновенному», «рядовому» герою. Но время переменилось, и защищать повесть В. Белова пришлось уже не столько от «проработчиков», хотя и они дали о себе знать, сколько от самозваных и самозабвенных одопевцев, которые «вышили пурпурным шелком портрет Ивана Африкановича на хоругви, произведя его наскоро в хранители русского национального духа и народного нравственного богатства и предложив всему обществу бить ему поклоны…» (И. Дедков. 1969. № 3. С. 245). Пришлось доказывать, что, во-первых, образ Ивана Африкановича нарисован писателем «если и с несомненной симпатией, то одновременно и с глубокой горечью», а во-вторых, что он – «не одна только надежда русской деревни, тем более не гордость ее» (Там же. С. 243, 245).

А сия задача, что и говорить, куда сложнее, куда драматичнее, хотя в «Новом мире» и верили тогда, что

«деревенская проза» в лучших ее образцах, в частности в рассказах и повестях В. Белова и В. Лихоносова, не повинна в особом рвении ее комментаторов, в их пафосе, домыслах и преувеличениях. Она непричастна к выспренной, безвкусной декламации об исключительности и мессианском предназначении русской души (Там же. С. 245–246)…

«Новый мир» вновь и вновь напоминал о долге общественного служения, о Деле, вокруг которого нужно собраться всем талантливым и честным литераторам. Он негодовал, замечая, что и многие из них, а отнюдь не только «шарлатаны», увидели в бесплотных и бесплодных, как казалось «новомирцам», рассуждениях о «духе» и «духовности» перспективу шага вперед от устоев «реальной критики». Он взывал к социальности, к трезвости и реалистичности, а ему отвечали:

Нет, знаете. Можно сколько угодно иронизировать над некоторыми критиками, ополчающимися на городской асфальт, и над их культурфилософскими построениями. Но, положа руку на сердце, – ведь неспроста все это движение к «духу», к «духовности», к «духовному миру»… Тяга к идеальному, к целостно-духовному, к возвышенно-мечтательному – великая тяга, именно она может сейчас приблизить нас к личностному сознанию[234].

«Новый мир» утроил свое внимание к исторической проблематике, щедро публиковал статьи о диалектике политического развития России, об уроках освободительного движения (см., в частности, работы В. Лакшина «Посев и жатва» – 1968. № 9; «„Мудрецы“ Островского – в истории и на сцене» – 1969. № 12; Ю. Манна «Базаров и другие» – 1968. № 10; А. Володина «Раскольников и Каракозов» – 1969. № 11). А с другого берега доносилось классическое:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить, —

произносимое иногда с демагогической пафосностью, иногда со стыдливой гордостью, а иногда и с горестной растерянностью…

9

Что оставалось «Новому миру» делать в условиях такого разлада уже не только с властью, с бюрократами и доктринерами, но и с известной частью думающих читателей?

Хранить завет – до лучших времен.

Переходить от активного наступления на миражи в глухую оборону.

Вырабатывать этику сопротивления идущему встречь, в лоб потоку времени.

Перечитываешь то, что писали «новомирцы» в 1968, в 1969 годах, и кажется, что главная их – не без оттенка обреченности – дума именно об этом. Рецензенты и мемуаристы воссоздают на журнальных страницах портреты А. Ахматовой, А. Платонова, М. Щеглова, С. Маршака, Эм. Казакевича, А. Яшина, Вл. Саппака, славных в глазах «новомирцев» прежде всего умением в любых обстоятельствах хранить достоинство и верность своим нравственным убеждениям. Резко, с безусловным акцентом на нравственной стороне литературных произведений, говорится о книгах В. Закруткина, Т. Гончаровой, Ю. Панкратова, Н. Адамян, А. Никулькова, В. Дягилева, С. Бабаевского, Вл. Пименова, В. Липатова, С. Смирнова, О. Бенюха, Л. Карелина. К размышлениям о том, что делать, привлекается чужеязычный материал, а видишь, что авторов «Нового мира» по преимуществу волнуют не красоты художественности, а нравственный кодекс Э. Хемингуэя и С. де Бовуар, Д. Остин и У. Фолкнера, О. Хаксли и Т. Манна, Р. Фроста и А. Камю, Г. Грасса и Г. Гессе…

Обсуждается входящий в моду вопрос об активности жизненной позиции и, вперекор бездумно-абстрактному словоблудию на сей счет, строго, неуступчиво звучит с «новомирской» страницы: «Нет, весь вопрос, как видно, действительно лишь в том, какая это активность, четкость каких позиций. Именно в этом – существо дела…» (И. Виноградов. 1968. № 3. С. 241; курсив И. Виноградова. – С. Ч.).

Подчеркивается безусловный приоритет нравственных требований над требованиями морали, так как обретение нравственного закона в душе всегда является результатом осознанного личностного выбора. Что же касается морали, то она тупо навязывается человеку средою, обстоятельствами времени и места, и поэтому вполне возможны ситуации, когда

быть моральным – безнравственно; безнравственно потому, что в условиях преступного и обесчеловечившегося общества мораль оказывается гарантией безответственности, шкурничества и духовной нечистоплотности. Избежать соблазна этой удобной и выгодной морали есть долг человека и первейшее условие сохранения человеческого достоинства (Э. Соловьев. 1968. № 9. С. 211).

Вновь обосновывается право личности не соответствовать в определенных условиях ни требованиям власти, ни социальным ожиданиям арифметического большинства, ни лозунгам, из которых насильственно ампутирован какой бы то ни было реальный смысл.

Понятно, – пишет критик «Нового мира», – что в этом царстве смехотворной эрзац-гражданственности, где даже изъясняются на тарабарском наречии, в которое и вникать-то, пожалуй, не стоит, правды человеческой жизни нет и быть не может. Все подлинное здесь чужеродно, оно – остаток после вычета условностей, нечто сугубо личностное и внесоциальное (С. Великовский. 1969. № 9. С. 221)…

Этот строй размышлений кажется поначалу парадоксально не свойственным «Новому миру», журналу, который совсем еще вроде бы недавно доказывал необходимость подчинить личную этику общественным требованиям, который гордился и своей воинствующей социальностью, и своим принципиальным соответствием духу переживаемого страною момента. И лишь потом отдаешь должное критикам журнала, сумевшим увидеть, что в условиях затягивающейся, кажется, надолго исторической паузы именно отказ от участия в коллективной лжи и массовом приспособленчестве является наиболее нравственной из возможных форм проявления социальности, а правду и честь воплощает в себе не общество, с позорной легкостью принявшее все, что ему стали предписывать, а независимая, ответственная личность, словно бы законсервировавшая в душе заветы классического гуманизма и демократии.

Тут были, конечно, варианты. На страницах журнала шел не афишируемый, но явственно ощутимый спор «новомирцев» с «новомирцами». Так, В. Лакшин полагал, что «нравственный максимализм слишком часто бьет… отбой и, чтобы сохранить свою незапятнанность и цельность, спешит вернуться к себе в чистую обитель», и, следовательно, «личный нравственный ригоризм, любые попытки переменить жизнь проповедью индивидуального самосовершенствования доказали в ходе истории свое бессилие» (1968. № 9. С. 186). Аскезе и чистоплюйству, эгоистической заботе о собственной незапятнанности, возможной лишь при ничегонеделании, противопоставляется «нравственный реализм», и недаром в статьях В. Лакшина этого периода столь всесторонне рассматривается вопрос о правомерности компромиссов, вдохновленных высокой целью, ибо «исторический поток сносит даже опытных пловцов, если они пытаются плыть наперекор течению, а их утешение себе, что они держат прежний курс, начинает выглядеть комически» (Там же. С. 196).

Практический вывод В. Лакшина не сформулирован, но он напрашивается: в условиях, когда прямое противодействие общественному злу невозможно, нужно искать обходные пути, маневрировать, менять тактику. Важно лишь при этом не забывать о приоритете стратегии, помнить, что есть граница, которую нельзя переступать в поисках компромиссов, так как

политика, освободившая себя от нравственности, поставившая себе девизом Маккиавеллиево правило: «цель оправдывает средства», – такая политика неизбежно губит самое себя, извращает свои цели и рано или поздно приходит к краху (Там же. С. 186).

И совсем иначе смотрели на вопрос, что делать человеку, отстаивающему «свое достоинство в условиях, которые, казалось бы, полностью исключают его», Э. Соловьев, написавший для «Нового мира» об Э. Хемингуэе, и И. Виноградов, посвятивший развернутую рецензию работам Э. Соловьева о европейском экзистенциализме.

Этих авторов греет пример «сурового, молчаливого единодушия первых христианских общин» во враждебном, коснеющем в варварских предрассудках окружении. Им дороги «тихий окопный героизм», «стоическое мужество неучастия», «повсеместный, рассеянный, кропотливый саботаж» всего, что противоречит их нравственному убеждению (Э. Соловьев. 1968. № 9. С. 207, 213). Подчеркивается, что «в обстановке, которая по тем или иным причинам выглядит в глазах людей безнадежной – и только до тех пор, пока она сохраняет видимость безнадежности», «стоический антиисторизм экзистенциализма приобретает до известных пределов исторически прогрессивное значение», воспитывая «готовность к сопротивлению „выродкам“, к отказу сотрудничать с ними в системе „массового порядка“, когда он восторжествует» (И. Виноградов. 1968. № 8. С. 282, 281; курсив И. Виноградова. – С. Ч.).

Практические выводы опять не сформулированы, но читатель, надо думать, ясно осознавал их, и нельзя поэтому преуменьшить роль критиков «Нового мира» в формировании идей как «нравственного реализма», так и «стоического этоса», которые, как хорошо известно, послужили моделью поведения для многих и многих наших соотечественников в 1970‐х и 1980‐х годах.

Что же касается самого журнала, то он был слишком крупной мишенью и слишком сильным, влиятельным противником идеологии и практики застоя, чтобы ему могли помочь и стоицизм, и компромиссы. В этом смысле конец «Нового мира» – такого, каким его создал Твардовский «со товарищи», – был предрешен.

…А литература, а журналистика шли себе вперед. И некому уже было одергивать все более и более распоясывающихся беллетристов – как это с неподражаемым остроумием и убийственной хлесткостью делали И. Роднянская (1962. № 4), Н. Ильина (1963. № 3), Ф. Светов (1966. № 7), И. Травкина (1967. № 2) и вновь Н. Ильина (1969. № 1)… И некому уже было фактами торпедировать как старинные, так и бурно нарождающиеся легенды – подобно тому как это сделал В. Кардин в своей и сегодня не забывшейся статье (1966. № 2)… И некому уже было удерживать иных хороших прозаиков от сползания с радикально-демократических позиций к самому что ни на есть дюжинному народничеству, неизбежному, впрочем, в эпохи, когда волна времени идет на убыль и не на что уповать, кроме как на то, что народ опять «вынесет все и широкую, ясную грудью дорогу проложит себе»…

«Новый мир» в этом смысле не выиграл спор со временем.

Но он и не проиграл его.

Остались статьи и книги. Остались писатели, пронесшие сквозь лихолетье и достоинство, и верность своим убеждениям – убеждениям «Нового мира». Остались – тоже не последнее дело – преданные журналу читатели, и в один ряд с ними вставали и встают свежие поколения, те, для кого «новомирство» часть уже не автобиографии, а живой истории родной страны и родной литературы.

Остался, наконец, урок нравственного поведения, нравственной позиции, и если верно, что рукописи не горят, то напечатанное, разошедшееся в сотнях тысяч экземпляров, впрессовавшееся в общественную память и общественное сознание, уж точно не истлевает.

У черты: опыт и уроки раннего «подписантства»

– При Сталине ни за что не сажали, – сказал мне однажды старый зэк Юрий Владимирович Давыдов. – Только за дело.

– И вас тоже?

– И меня, – он подтвердил.

– Тогда за какое же?

– Трепался много – и не о том, и не с теми.

– Всего лишь?

– Почему «всего лишь»? Я мог бы и сам знать, что за слова у нас по-прежнему сажают. А я почему-то решил, что война кончилась и что за это уже не сажают. Вот и… – да, за дело, и только за дело.

После смерти Сталина рискованное «слово» стало понемножку отрываться от смертельно опасного для жизни «дела», и писателей, защищенных известностью и социальным статусом, за разговоры tête-а-tête уже почти не преследовали. Доносы и агентурные сообщения куда следует, разумеется, шли, это да, их фиксировали, это тоже да, так что, читая вороха докладных записок по инстанциям, мы и сейчас можем узнать, о чем Паустовский разговаривал с Казакевичем на ялтинском пляже, как Гроссман за закрытыми дверями собственной квартиры пересказывал жене свой судьбоносный разговор с Сусловым и какими планами один поэт делился на дне рождения у другого поэта[235].

Но сажать вроде бы уже не сажали. Или… все-таки могли посадить? В этом смысле история литературной жизни в оттепельную пору открывается нам еще и как история осторожного, а иногда и самоубийственного прощупывания реальности: где красная черта? за что сделают только отеческое внушение на партбюро или пригрозят в газетной статье, а за что уже и привлекут по полной?

Вот можно ли, например, уклониться от подписывания очередного гнусного письма, спущенного из инстанций?

К нам в ВУЗКОМ, – вспоминает тогдашний аспирант, а затем профессор МГУ историк Владислав Смирнов, – пришел инструктор райкома или горкома комсомола и сказал: «Ребята! Вот тут одну бумагу надо подписать: протест против высказываний американской печати». Я был еще настолько проникнут конформизмом, что приготовился подписать, но, к счастью, в дело вмешался умнейший Игорь Блауберг: «Я хотел бы посмотреть, против чего мы протестуем», – сказал он спокойно. Инструктор буквально остолбенел: «Да вы что, ребята, с ума сошли! Я этих американских высказываний в глаза не видел». – «Ну вот, – сказал Блауберг еще более спокойно, – пока мы их не увидим, подписывать ничего не будем».

Ошеломленный инструктор удалился, бормоча что-то об «университетских зазнайках». Наша выходка не имела никаких последствий, и я ощутил, что уже необязательно соглашаться со всем, что приходит «сверху»[236].

Значит, необязательно? Или лучше все же не рисковать? И десятки самых именитых писателей страны в ноябре 1956 года ставят свои подписи под открытым письмом с осуждением «фашистского», то есть контрреволюционного, мятежа в Венгрии. И Шолохов там, и Федин, и Кочетов, и Шагинян – это понятно, верные слуги режима, но ведь не только они, а еще и Твардовский, и Берггольц, и Каверин, и Казакевич. И даже Эренбург, бравировавший своим легальным западничеством (Литературная газета. 1956. 22 и 24 ноября).

Текст мне не очень понравился – был пространен и порой недостаточно убедительным. Однако шла война, и рассуждать о том, что мы обороняемся не тем оружием, было глупо. Вместе с Паустовским и другими писателями я присоединился к письму[237].

Спустя всего два года развернется нобелевский скандал. И что он покажет?

Что, во-первых, Пастернак все-таки преступил черту. Не только и не столько тем, что напечатал роман в Милане: за это его могли бы, по тогдашнему выражению, пропесочить, и втемную, не поднимая большого шума, песочили год – с 23 ноября 1957 года, когда Фельтринелли выпустил «Доктора Живаго» в итальянском переводе, до 24 октября 1958 года, когда Пастернак телеграммой «Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлен, смущен» принял Нобелевскую премию.

Что, во-вторых, его и за это уже не арестовали и не депортировали, как грозились, из страны, а покарали только (всего лишь!) «всенародным осуждением», прежде всего писательским. Что ж, «Боря знал правила», как спустя десятилетия Михалков-старший заметит в разговоре с Михалковым-младшим. И если постыдными действиями одних, в том числе вроде бы приличных литераторов, руководил исключительно страх[238], то другие травили поэта именно за нарушение «правил». Так, по словам Л. Чуковской, ее брат

Н. Чуковский, Н. Тренева, М. Алигер (как и многие из литераторов, любивших и ценивших Пастернака) считали, что издавать свои книги на Западе – это для советского писателя поступок безусловно недопустимый. А раз так, стало быть, осужден Пастернак «в общем правильно»[239].

Однако же, и это третий урок нобелевского скандала, оказалось, что от позора уже можно все-таки уклониться[240]. Как особо подчеркнуто в докладной записке заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпова, а именно он 27 октября дирижировал исключением Пастернака, «не приехали на заседание 26 писателей», и в их числе либо сказавшиеся больными, либо никак не объяснившие свое отсутствие Твардовский, Леонов, Погодин, Маршак и «личный друг Пастернака писатель Всеволод Иванов».

Да и многие другие, уже не такие титулованные литераторы постарались 31 октября избежать явки на самое, наверное, громкое общемосковское собрание писателей в Доме кино на улице Воровского[241]. Не явились, хотя были званы, Юрий Трифонов и Степан Злобин[242]. Александр Межиров срочно улетел в Тбилиси.

Ко мне, – вспоминает Вяч. Вс. Иванов, – подошел вечно улыбчивый и ироничный Давид Самойлов, один из самых близких друзей. Он сказал, что уедет из Москвы, чтобы не участвовать в готовившемся на этих днях собрании всех московских писателей по поводу Пастернака. А на случай, если его перехватят и нужно будет участвовать в голосовании, он перевяжет руку: не могу, мол, ее поднять. Все это говорилось с усмешкой. Но становилось жутко – это была реакция одного из самых достойных молодых писателей и человека взглядов, мне достаточно близких[243].

Да вот еще пример. Как рассказывает Галина Вишневская,

на собрании деятелей культуры Москвы в Центральном Доме работников искусств, где должны были поносить Пастернака, намечалось выступление Славы <Ростроповича>, о чем его и поставил в известность секретарь парторганизации Московской консерватории.

Слава возмутился:

– Но я не читал книги! Как я могу ее критиковать?

– Да чего ее читать? Никто не читал!.. Скажи пару слов, ты такой остроумный…

К счастью, – продолжает Вишневская, – у Славы был объявлен концерт в Иваново, и он уехал из Москвы. На следующий день после концерта – в субботу – он объявил директору Ивановской филармонии, что давно мечтал осмотреть их город и потому останется и на воскресенье. В понедельник же изумленный директор филармонии узнал, что Ростропович так потрясен увиденным, что решил остаться еще на один день. А в это время в московском ЦДРИ шло позорище, и многие видные деятели культуры выступили на нем[244].

Не явился, не участвовал, не поднял руку, – невелика, скажут сегодня, доблесть. Не знаю, не знаю… Мы не жили тогда, а Ростропович жил, и он спустя двенадцать лет скажет:

Я с гордостью вспоминаю, что не пришел на собрание деятелей культуры в ЦДРИ, где поносили Б. Пастернака и намечалось мое выступление, где мне «поручили» критиковать «Доктор Живаго», в то время мной еще не читанный.

Где скажет? В открытом письме от 31 октября 1970 года главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета» и «Советская культура», развернувших кампанию травли Солженицына в связи с присуждением уже ему Нобелевской премии.

Былой, перетолкуем старинное слово, «уклонист» превратился в убежденного борца с коммунистическим режимом. И в правозащитника.

Но для этого должно было пройти двенадцать лет.

А тогда, поздней осенью 1958-го… Тогда никто еще не выступил на собрании со словом поддержки Пастернака, никто не написал письма в его защиту, никто не дал крамольного интервью западным газетам.

Вот и вывод, уже четвертый. Уже можно было не улюлюкать. Но еще нельзя было – или казалось, что нельзя? – заступаться за гонимых и травимых.

Черта, край сдвигались постепенно. И знаковым событием стали похороны Пастернака 2 июня 1960 года, на которые, судя по информационной записке отдела культуры ЦК КПСС,

собралось около 500 человек[245], в том числе 150–200 престарелых людей, очевидно, из числа старой интеллигенции; примерно столько же было молодежи, в том числе небольшая группа студентов художественных учебных заведений, Литинститута и МГУ («А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть: 1956–1972 гг.: Документы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 287).

Не все, конечно, там были, и в составленном коллективными усилиями списке «тех, кто не испугался и пришел поклониться гению» (А. Вознесенский) иных достойных имен явно недостает.

Многие, считающие себя порядочными, люди не пришли, – свидетельствует В. Каверин. – Так В. Шкловский, который, конечно, знал, что мы потеряли лучшего и мирового поэта, который (вопреки своему недостойному заявлению, напечатанному в «Курортной газете») любил Пастернака, приехал накануне похорон, чтобы проститься, да и то после того, как я пристыдил его по телефону. Приехать на похороны он не решился. Трусы, дорожившие (по расчету) мнением людей порядочных, постарались проститься с поэтом тайно, чтобы никто, кроме его домашних и самых близких друзей Бориса Леонидовича, об этом не узнал. Так поступил, например, Ираклий Андроников. Боясь попасться на глаза дежурившим в кустах топтунам, он через дачу Ивановых дворами прошел к Пастернакам, «как тать», по выражению старой няни, много лет служившей в доме Всеволода[246].

Важно отметить, что нобелевского сюжета, как и вообще политики, никто на похоронах не касался. Крамольные «выкрики» людей «из толпы» не были поддержаны, так что, как с удовлетворением отмечено в записке отдела культуры ЦК КПСС,

собравшиеся на похороны иностранные корреспонденты были разочарованы тем, что ожидавшегося ими скандала и сенсации не получилось и что не было даже работников милиции, которых можно бы сфотографировать для своих газет[247].

Все прошло, словом, тихо-мирно. И тем не менее стоит со вниманием отнестись к записи в дневнике Чуковского:

Когда спросили Штейна (Александра), почему он не был на похоронах Пастернака, он сказал: «Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях»[248].

Над трусоватым драматургом можно посмеяться. Но по сути он был прав: похороны Пастернака действительно явились демонстрацией неповиновения – может быть, одной из первых. И, что тоже важно, репрессии по отношению к отважившимся приехать в Переделкино не последовали.

Единственно, – как записал в дневник Корней Чуковский, – выступавшего с надгробным словом

Асмуса вызвали в Университет и допрашивали: как смел он назвать Пастернака крупным писателем.

Он ответил:

– Я сам писатель, член Союза писателей и, полагаю, имею возможность без указки разобраться, кто крупный писатель, кто некрупный[249].

И от него отвязались. Так что край – когда сажают, исключают из Союза писателей, лишают доступа в печать – еще отодвинулся. И – с арестом Бродского в феврале и судом над ним в феврале – марте 1964 года – начинается новая эпоха: эпоха писем. Пока еще в то время исключительно по инстанциям: от Президиума Верховного Совета СССР до правления Ленинградской писательской организации.

Письма в защиту поэта-«тунеядца» либо писали, либо подписывали многие[250].

Этот список, – вспоминает Раиса Орлова, – возглавляется именами старейшин – Ахматова, Чуковский, Паустовский, Маршак, Шостакович. А далее свидетели защиты – Н. Грудинина, В. Адмони, Е. Эткинд; те, кто писали письма, выступали на собраниях, уговаривали знакомых им власть имущих, писали характеристики Бродского, ходили по инстанциям, собирали отклики иностранной печати… Л. Чуковская, Е. Гнедин, Н. Долинина, Ю. Мориц, С. Наровчатов, Л. Копелев, Д. Гранин, В. Ардов (он, как и некоторые другие, вел себя непоследовательно – то защищал, то ругал Бродского), Л. Зонина, Вяч. Иванов, Д. Дар, И. Огородникова, Н. Оттен, Е. Голышева, А. Сурков, М. Бажан, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, Р. Гамзатов, Я. Козловский, З. Богуславская… Это люди известные мне. А было и много других, более молодых литераторов Ленинграда – А. Битов, Р. Грачев, И. Ефимов, Б. Вахтин[251].

Что здесь важно?

Первое – за индивидуальными либо подписанными двумя-тремя именами обращениями к власть предержащим довольно быстро последовали коллективные, и Яков Гордин, вспоминая «письмо 49‐ти» молодых ленинградских литераторов, где выражена надежда на то, что «справедливость по отношению к И. Бродскому будет восстановлена в законном порядке», с полным основанием отмечает: «Собственно, этим письмом было начато движение «подписантов» – людей, подписывающих коллективные петиции в защиту жертв незаконных процессов»[252].

И второе – появились (вернемся к словам Р. Орловой) люди, которые не просто сами подписывали эти ходатайства и протесты, но и «выступали на собраниях, уговаривали знакомых им власть имущих, писали характеристики Бродского, ходили по инстанциям, собирали отклики иностранной печати…». Как правило, они, входя в ту же литературную среду, были менее имениты, чем те, чьими подписями открывались протестные документы, зато и сил тратили на эту деятельность больше, и в ряде случаев (скорее, правда, более поздних) рисковали тоже большим.

И наконец, третье – письма в защиту опального поэта тогда еще не выходили в публичную сферу, то есть направлялись не в самиздат или тамиздат, а либо непосредственно властным адресатам, либо влиятельным фигурам западного мира (так, к хлопотам об освобождении Бродского подключили Сартра, и он опять-таки не выступил публично, а 17 августа 1965 года обратился к Микояну с личным письмом, говорящим, как мешает это «дело» друзьям СССР в Европе).

Завесу между корпоративным литераторским миром и миром, открытым всякому неравнодушному человеку, прорвала Фрида Вигдорова, чьи записи с процесса не только ушли в самиздат, но еще и появились сначала 5 мая 1964 года в эмигрантской «Русской мысли», затем 31 августа в американском журнале The New Leader, а в сентябре во французском Le Figaro Litteraire и английском Encounter.

И оказалось, что власть, достаточно терпимая к инакомыслию, не переносит его публичного обнаружения, то есть обращения к общественному мнению, и прежде всего к мировому. О криминальных публикациях тут же доложили Хрущеву, и он, разумеется, в первую очередь «спросил, как Фридина запись попала за границу»[253]. Этого было достаточно, чтобы репрессивные маховики завертелись, так что, – как вспоминают Раиса Орлова и Лев Копелев, – «вскоре стало известно, что правление московской организации Союза писателей готовит дело об исключении Вигдоровой из Союза. Уже подыскивали ораторов из числа „умеренных либералов“». Хотели так же, как раньше в деле Пастернака, спекулировать на аргументах: «она препятствует оттепели… она провоцирует репрессии… внушает недоверие к интеллигенции…».

Дело, – продолжают мемуаристы, – не состоялось – в октябре свергли Хрущева, растерялись и литературные чиновники – куда повернут новые власти?[254]

Но сигнал – вот она черта, которую нельзя преступать, – был подан. И уж понятно было тем более, что людям, которые хотят, по пастернаковскому выражению, быть «заодно с правопорядком», никак невозможно участвовать в публичных акциях неповиновения. Поэтому на «митинге гласности», который Александр Есенин-Вольпин в день Конституции 5 декабря 1965 года провел на Пушкинской площади в Москве, не было ни одного писателя с именем. Знать – знали, но не пришли или, если пришли, то стояли в сторонке – как Варлам Шаламов и даже как Александр Гинзбург.

Почему?

Мы в этом митинге не участвовали, – говорит Игорь Голомшток. – Розанова и Синявский считали, что они свое дело сделали, а протестовать, писать письма, устраивать демонстрации – это дело общественности[255].

Мы, – вспоминают Раиса Орлова и Лев Копелев, – тоже получили это приглашение, однако на демонстрацию не пошли. Не было даже колебаний. Кое-кто говорил, что это может быть и провокация. Мы так не думали, но просто считали – это студенческая затея, вроде тех собраний у памятника Маяковскому, где читали стихи и произносили речи. Мы хотели действовать по-иному: не выходить на улицу, не взывать «всем, всем, всем!», а снова попытаться вразумлять власти и выпросить Синявского и Даниэля, как выпросили Бродского[256].

Вот по-иному и действовали. То есть завалили инстанции письмами – и в связи с процессом Синявского и Даниэля (осень 1965 – весна 1966 года), и в связи с опасностью реставрации сталинизма (февраль 1966 года), и в связи с обращением Солженицына к IV съезду писателей (май 1967 года), и в связи с делом Галанскова со товарищи (зима – весна 1968 года).

Уместно спросить: что же здесь нового в сравнении с кампанией по защите Иосифа Бродского? Отвечу. Ново прежде всего то, что письма, вроде бы адресуемые советским органам власти и редакциям советских газет, в общем-то уже и не были рассчитаны на ответ, а мгновенно запускались в свободную циркуляцию по стране, звучали по «вражеским голосам», тиражировались зарубежными средствами массовой информации. Появились и прямые обращения к обществу – достаточно вспомнить анонимное «Письмо старому другу», принадлежавшее перу Варлама Шаламова[257], или «Открытые письма» Лидии Чуковской.

И нов был масштаб: если поэта-тунеядца из ссылки выцарапывали десятки, то тут властям пришлось иметь дело с сотнями, а на пике и с тысячами людей, среди которых были уже не только безбоязненные, но и вполне себе законопослушные граждане. В том числе и совершенно, казалось бы, неожиданные – вплоть до Валентина Катаева, Юрия Нагибина или Георгия Товстоногова, которых никак не отнесешь к числу правозащитников.

«Подписантство» стало входить едва ли не в моду. Добровольные активисты челноками сновали из одной квартиры или из одной редакции в другую, и кто-то ставил свою подпись по велению сердца, а кого-то, случалось, брали и «на слабо», взывая к тому самому чувству товарищества, которое провластные публицисты обычно называли ложным.

Вот дневниковое свидетельство Александра Гладкова, которому в мае 1967‐го принесли, как и многим, заявление в поддержку письма Солженицына съезду: «Я не вижу в этом прока и подписал пожалуй из малодушного нежелания ссориться с обществом»[258].

А вот и Владимир Войнович спустя десятилетия вспоминает, как ему в январе уже 1968 года не хотелось подписывать письмо в защиту Гинзбурга – Галанскова – Добровольского – Лашковой. По той причине, – говорит Войнович, – что «подписание писем стало казаться мне какой-то глупой, безопасной и бессмысленной игрой». Однако Феликс Светов, доставивший криминальный документ, поглядел на него осуждающе, а «я, – продолжим цитировать Войновича, – признаться, был в те времена чувствителен (и даже слишком) к чужому мнению, к тому, что кто-то посчитает меня трусом и не совсем гражданином».

И что? И подписал, конечно, «проклиная себя самого»[259].

Здесь стоит сделать шаг назад и запнуться о то, что подписание писем Войнович назвал не только глупой и бессмысленной, но и безопасной игрой.

Дело в том, что репрессивная машина – по крайней мере, применительно к известным фигурам – стала набирать обороты отнюдь не сразу. За подписи в защиту Бродского не наказали никого. Увещевать, конечно, увещевали, но и только. Во всяком случае, 28 мая 1965 года, когда бывший нобелиат был еще в ссылке, и Андрея Битова, и Александра Кушнера, и Игоря Ефимова, поставивших свои имена под «письмом 49-ти», без проблем приняли в Союз писателей.

К ходатаям по делу Синявского – Даниэля отнеслись уже строже. Как вспоминает Вениамин Каверин,

каждый из «подписантов» – так стали называть авторов протестующих писем – был наказан: одни получили выговор, другие – строгий выговор, третьим (в том числе и мне) было поставлено «на вид» и т. д. Помню, как смеялись мы тогда над выговорами К. Чуковскому, В. Шкловскому и И. Эренбургу.

Но, – продолжим каверинскую цитату, – смех смехом, а многим из «подписантов» были возвращены из редакций их произведения, имена перестали упоминаться в печати, а у иных, в том числе и у меня, года на два замолчал (хотя и не был выключен) телефон[260].

У Толи Жигулина, – рассказывает в дневнике Дмитрий Голубков, – выбросили в ж. «Мол<одая> гва<рдия>» цикл стихов – Чалмаев сказал: «Ты же подписал письмо – брать Синявского и Даниэля на поруки, а нынче съезд ВЛКСМ, тов. Павлов может назвать твою фамилию». Он распустился – пьет, курит, красный, опухший. Слаб оказался. Сломали его[261].

Да, кого-то сломали уже тогда. Хотя большинство литераторов, деятелей науки и культуры поддалось давлению далеко не сразу – во всяком случае, вал «подписантского» движения нарастал вплоть до зимы – весны 1968 года, когда, как сообщает Википедия, «под десятком индивидуальных и коллективных писем в защиту Гинзбурга и Галанскова было собрано в общей сложности свыше 700 подписей». И среди тех, кто рискнул своим именем, – Юрий Казаков, Давид Самойлов, Василий Аксенов, Юрий Левитанский, Юрий Домбровский, Михаил Рощин.

Уже поминавшееся «ложное» чувство товарищества, равно как и чувство собственного достоинства, еще продолжали действовать в полную силу. И тут власть постаралась вбить свой клин в ряды вольнодумцев.

Вернее, сразу два клина. Первый связан с тем, как власть и общественное мнение оценивали крупность той или иной фигуры. Самым известным из «подписантов» – в диапазоне от Чуковского до Эренбурга и от Шостаковича до Ромма – неприятностей не причиняли, а если и причиняли, то не за это. Тогда как людям, еще не завоевавшим такую известность, а в особенности молодым, начинающим могли и вовсе, как тогда говорили, перекрыть кислород, исключив, сошлемся еще раз на Пастернака, саму возможность «труда со всеми сообща и заодно с правопорядком».

Это и есть, собственно, второй клин. Он в вопросе: стоит ли овчинка выделки и стоит ли удовольствие всего лишь поставить подпись под письмами, в результативность которых все равно никто не верил, возможности печататься и вообще заниматься делом, которое представляется и тебе, и обществу культурно значимым?

Вот Твардовский. Он, хоть после нобелевской истории 1958 года и не замарал себя подписью под чем-нибудь недостойным, хоть и отказался поставить свое имя под постановлением секретариата Союза писателей, осуждавшим Синявского и Даниэля, все-таки публично не выступил в защиту ни их, ни Бродского, которому, судя по дневниковым записям, искренне сочувствовал.

Его можно осудить, конечно. А можно – не для оправдания, а для понимания – привести здесь запомнившийся Раисе Орловой

рассказ АИ <Солженицына> о разговоре с Твардовским: «У нас с вами огромная разница. Я – вольный стрелок, отвечаю только перед своим творчеством. Вы же отвечаете за множество жизней, за множество рукописей. Вы должны идти на компромисс»[262].

Причины идти на компромисс были не у одного Твардовского, ибо власть, став в оттепельную эпоху куда более вегетарианской, чем раньше, и карая уже не за инакомыслие, а только за его проявленность, за публичное себе сопротивление, перед каждым поставила недвусмысленный вопрос о цене всего, в том числе и подписи под письмом протеста или защиты.

И цена эта была за каждый поступок своей.

Особенно жесткой – за публичные выступления. Так, из КПСС исключили Григория Свирского за выступление на партийном собрании, а Юрия Карякина – за доклад памяти Андрея Платонова на вечере в Доме литераторов[263].

И иезуитски дифференцированной – когда речь только о

подписании заявлений и писем в различные адреса, по своей форме и содержанию дискредитирующих советские правопорядки и авторитет советских судебных органов, а также за игнорирование факта использования этих документов буржуазной пропагандой в целях враждебных Советскому Союзу и советской литературе[264].

Эта цитата взята из протокола заседания секретариата правления Московской писательской организации, где 20 мая 1968 года разбирались персональные дела сразу нескольких десятков «подписантов». Вина у них была одна, а кары разные: Льву Копелеву объявили «строгий выговор с предупреждением и занесением в личное дело», Василию Аксенову, Давиду Самойлову и Лидии Чуковской вынесли просто «выговоры», Белле Ахмадулиной, Науму Коржавину, Юрию Левитанскому и Фазилю Искандеру поставили «на вид», Владимир Корнилов и Юрий Домбровский были «строго предупреждены», а Новелла Матвеева, Юрий Казаков и Вениамин Каверин всего лишь «предупреждены».

Фишка, говоря по-нынешнему, здесь в том, что «оступившихся» не только наказывали – за них еще и «боролись». Предлагали – то лаской, то таской – признать свою вину и, да, да, покаяться. Или хотя бы признать, что учтет и больше не будет.

Вы поберегите себя, – на том же заседании то ли по-отечески, то ли по-товарищески обращается Сергей Михалков к Александру Галичу, отличившемуся исполнением крамольных песен в новосибирском Академгородке. – Вот этот вечер – как это выглядит со стороны? Взрослый, уже пожилой человек, полулысый, с усами, с гитарой, выходит на сцену и начинает петь. Да, это талантливо! Но это стилек с душком, с политическим душком. Он воспринимается как политический душок, даже если вы его и не вкладываете.

На такие вещи мы должны реагировать. Если бы вы сидели на этом месте, вы бы тоже реагировали и сказали – как ни неприятно, тов. Михалков, но мы должны разобраться, почему вы вышли в полупьяном виде на эстраду и допустили такую басню – о советской власти или еще о чем-то.

Галич, в общем, почти и не каялся, но хотя бы не возражал. И дело обошлось малой кровью:

На основании вышеизложенного, – как сказано в постановлении, – Секретариат считает нужным строго предупредить тов. Галича А. А. и обязать его более требовательно подходить к отбору произведений, намечаемых им для публичных исполнений, имея при этом в виду их художественную и идейно-политическую направленность.

А вот Борис Балтер на партийном собрании в редакции журнала «Юность» заартачился и стал возражать тем, кто по-своему пытался его спасти:

Мне кажется странным, что предметом осуждения стали письма и выступления, а не факты, которые в этих письмах и выступлениях осуждаются. Я считаю, что, подписав письмо, я поступил согласно со своей партийной и гражданской совестью.

Итог? Исключение из партии и ни одной уже строки, опубликованной при жизни писателя.

Суммируя, можно сказать, что к окончанию оттепельной эпохи власти удалось расколоть писателей-«подписантов» на три группы.

На тех, кто – подобно Балтеру, Войновичу, Чуковской, Светову – как приоритет выбрал для себя открытую борьбу с правящим режимом, его идеологией и тем самым сознательно отказался от публикаций на родине[265].

На тех, кто – подобно Олегу Михайлову – в той ситуации не только публично раскаялся[266], но и перешел на сторону своих гонителей.

И наконец, на тех, и они в большинстве, кто раскаяньем себя не опозорил, друзей не предал и свои убеждения не переменил, но от активной правозащитной деятельности отстранился.

И только ли о писателях можем мы так сказать?

Приведу под занавес чудесную историю, зимой 1968 года случившуюся в Новосибирском научном центре.

Его сотрудники, откликаясь на «процесс четырех», тоже составили и подписали заявление, в котором говорится:

Мы настаиваем на отмене судебного приговора Московского городского суда по делу Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой и требуем пересмотра этого дела в условиях полной гласности и скрупулезного соблюдения всех правовых норм, с обязательной публикацией материалов в печати[267].

Это, по оценке Ивана Кузнецова, «был цвет академовской интеллигенции – люди не только яркие в своей профессиональной деятельности, но и исключительно общественно активные».

И первоначально, – рассказывает академик Сергей Новиков, – «было более 250 подписей, и собирали их физики». Однако директор Института ядерной физики Г. И. Будкер созвал распространителей

и сказал им следующее: «я восхищаюсь вашим мужеством. Однако подумали ли вы, что многие подписали по первому движению души, не подумав достаточно? Дайте им подумать. Я прошу вас отдать мне эти подписные листы. А после этого вы можете идти собирать подписи снова, это ваше дело. Я обещаю вам больше не вмешиваться». Так и произошло. По второму заходу подписало только 16 человек[268].

Вместе с «подписантами» из других институтов набралось 46 человек.

«Первое письмо, – поправляет это свидетельство одна из сборщиц подписей Мария Гавриленко, – подписало от 600 до 1000 человек». Но

в конечном счете Будкер вызвал к себе Захарова и предложил уничтожить письмо, поскольку оно могло отрицательно отразиться на развитии городка и привести к репрессиям. На квартире Хохлушкина обсудили ситуацию и решили тактику изменить, число «подписантов» резко сократить, отработав определенные критерии отбора: не привлекать молодых, обоих членов семьи, перспективных ученых, особенно руководителей, поскольку без работы могли остаться работающие под их руководством и с ними вместе. По подписям прошлись и существенно почистили. Первый вариант сожгли[269].

Вот вам и соотношение – 1000, ну пусть даже только 250 подписей поначалу – и 46 тех, что остались в финале.

Одни выбрали открытую конфронтацию с режимом, другие – возможность и в дальнейшем продолжать свою научную деятельность, преподавать, писать книги и т. д. и т. п.

Оценка любого из этих выборов зависит от личной позиции оценивающих.

Но я не об оценке. Я о том, что именно такой – раздробленной – российская интеллигенция вошла в послеоттепельную эпоху, которую позднее назовут эпохой застоя.

Или, на сегодняшний манер, эпохой стагнации.

Оттепель: записи и выписки

Название этой коллекции анекдотов (в старинном смысле слова) взято у Михаила Леоновича Гаспарова, а сюжеты найдены в книгах об оттепели, предоттепельном и постоттепельном времени, которые я читал в последние годы.

«Я, – процитирую Гаспарова, – не собирался это печатать, полагая, что интересующиеся и так это знают; но мне строго напомнили, что Аристотель сказал: известное известно немногим. Я прошу прощения у этих немногих». И надеюсь, что, собранные вместе, эти новеллы освежат наше представление о давно отшумевшей эпохе.

Вот надо же!

6 сентября 1945 года начальник Саранского исправительно-трудового лагеря НКВД в Караганде майор госбезопасности Кучин и начальник политотдела этого лагеря старший лейтенант госбезопасности Родовилов официально обратились к председателю правления Союза советских писателей Н. Тихонову с сообщением, что «по характеру своей деятельности Саранское строительство не может использовать тов. ЗАБОЛОЦКОГО по его основной специальности писателя и потому тов. ЗАБОЛОЦКИЙ работает в качестве технического работника – на работе, не соответствующей ни его образованию, ни его профессии.

Между тем, – продолжали майор Кучин и старший лейтенант Родовилов, – в течение последнего года тов. ЗАБОЛОЦКИЙ в свободное от занятий время выполнил большую литературную работу – стихотворный перевод «Слова о полку Игореве», рассчитанный на широкого читателя. Партийная и профсоюзная общественность Саранского строительства, детально ознакомившись с трудом тов. ЗАБОЛОЦКОГО, признала его произведением большого художественного мастерства…»

А вот и выводы:

«1. Так как ЗАБОЛОЦКИЙ Н. А. своей хорошей работой в лагерях зарекомендовал себя как гражданин, достойный возвращения к своему свободному труду, он должен в силу своих литературных способностей и знаний возвратиться к своей литературной работе.

2. Управление Саранстроя НКВД просит Правление Союза советских писателей восстановить тов. ЗАБОЛОЦКОГО в правах члена Союза советских писателей и оказать ему всемерную помощь и поддержку как при опубликовании его труда в печати, так и в предоставлении права на жительство в одном из центральных городов Советского Союза».

Советские писатели, как водится, чекистам ответили не сразу; должно быть, советовались с инстанциями. И только в последний день 1945 года пришла телеграмма-молния: «В Особсаранстрой, копия Заболоцкому. Прошу командировать Заболоцкого Николая Алексеевича город Москву сроком на два месяца. Председатель Союза писателей СССР Тихонов».

А 9 февраля 1946 года Наркомат госбезопасности в лице двух генерал-лейтенантов, двух майоров и одного подполковника принял финальное решение: «Разрешить Заболоцкому и его семье проживание в г. Ленинграде и одновременно ориентировать УНКГБ по г. Ленинграду о взятии Заболоцкого под агентурное наблюдение».

Воздержимся от комментариев.

И лишь добавим, что при жизни Николая Алексеевича так и не реабилитировали – некому, должно быть, было похлопотать.

Подсмотрено в воспоминаниях Лазаря Лазарева

В университетском клубе шел вечер поэзии – было это после постановления ЦК о ленинградских журналах. Выступал и Лебедев-Кумач. Ему прислали записку – из тех, что называют провокационными, а если очень вежливо, то некорректными. Пастернак был тогда «под боем», а в записке спрашивали: «Как вы относитесь к Пастернаку и как Пастернак относится к вам?»

Лебедев-Кумач прочитал записку. Зал в ожидании его ответа сильно напрягся – интересно, как будет выкручиваться. После короткой паузы он просто и серьезно сказал: «Я считаю Пастернака великим поэтом, он меня, наверное, поэтом не считает».

Одна партия на всех

1946-й. Однажды сидели и мирно разговаривали Фадеев, Твардовский и Шолохов. Твардовский усомнился в ждановском постановлении. Фадеев сказал с искренним удивлением, покраснев всем лицом и шеей: «Неужели ты не понимаешь его необходимость, более того, его гениальность?» А Шолохов спросил: «Может, ты не в ту партию вступил?»

Господи Боже ж ты мой!..

С бубенцами

В 1948 году Михаил Бубеннов получил Сталинскую премию за роман «Белая береза». А в 1949‐м его догнал Тихон Семушкин со Сталинской премией за роман «Алитет уходит в горы».

Это дело надо было как-то заметно отметить. Так что, – вспоминают современники, – мгновенно разбогатевшие приятели «зафрахтовали пароход и отправились с цыганами, оркестром и фейерверком вниз по Волге. Днем, когда корабль шел, отдыхали. А вечером приставали к какой-нибудь пристани и начиналось пиршество, на которое сбегались жители прибрежных деревень. На дворе был август, шла уборочная страда. А люди бросали трактора, комбайны, жатки и мчались к писательскому пароходу, проводили тут всю ночь и на следующий день у них не было сил выйти в поле. До работы ли тут после фейерверка, плясок и песен?! Местные власти стали возмущаться. Сообщили Сталину, что московские писатели срывают уборочную. Вождь повелел снять их с парохода, доставить в Москву и на заседании секретариата Союза писателей разобраться с разгулявшимися лауреатами. Так и поступили».

Без оргвыводов.

Дело о 30 рублях

Тогда как Николаю Вирте не повезло. То есть до оттепели и ему везло, конечно: четыре Сталинские премии, бессчетные переиздания, роскошная (по тем временам) дача в Переделкине, еще один дом-дворец в родовом селе. И все бы ладно, если бы Николай Евгеньевич не стал требовать, чтобы колхозное стадо не гоняли больше мимо его усадьбы, а кладбище, на котором был похоронен его отец-священник, расстрелянный большевиками, перенесли, чтобы вид из окон не портило, куда-нибудь подальше.

Об этой, – как тогда говорили, – партийной нескромности в верхи пошла, естественно, докладная. И 17 марта 1954 года «Комсомольская правда» ударила по Вирте фельетоном «За голубым забором», так что уже 28 апреля барин «за поступки, несовместимые с высоким званием советского писателя» из СП СССР был исключен – вместе еще с тремя «разложившимися» литераторами.

Он, понятное дело, каялся, хлопотал о реабилитации, и спустя три года в Союзе писателей Вирту восстановили. Но урок, видимо, не пошел впрок, так как 1 июля 1964 года на этот раз уже в «Известиях» появилось письмо работников Торжокской автобазы «Пассажир зеленой „Волги“», рассказавших про то, что машина, которой управляла жена писателя, на трассе задела грузовик автобазы, и Вирта, вместо того чтобы свести дело миром, стал, потрясая лауреатскими медалями, буквально вымогать у водителя этого грузовика 30 рублей для устранения повреждений собственной «Волги». И «нам, – жаловались газете автомеханики из Торжка, – было стыдно и больно смотреть, как известный писатель торгуется, словно нижегородский купец на ярмарке, желая получить то, что ему явно не положено».

Вот чепуха же вроде бы, но делу о 30 рублях дали ход, и 23 июля «Известия» опубликовали сразу два документа. В первом руководство Московской организации Союза писателей обвиняло Вирту, который «грубо нарушил элементарные нравственные нормы советского общества, что особенно недопустимо для писателя, чья жизнь и деятельность должны быть примером соблюдения и пропаганды морального кодекса строителя коммунизма, провозглашенного нашей партией и принятого всем советским народом».

А вторым документом стало покаянное письмо самого Вирты, заверявшего, что все происшедшее на Торжокской базе – «это моя вина, и только моя, и она не может и не должна лечь черной тенью на наш трудолюбивый писательский отряд, гневно и сурово осудивший мой поступок. Поверьте, все силы и способности в оставшиеся мне годы я положу на то, чтобы, не покладая рук, работать и писать о жизни нашего народа, ради счастья которого мы живем и трудимся».

И вы только вообразите, как же должен был несчастный Вирта благословлять Сталина, который вознес его до небес, и как ненавидеть хрущевский «волюнтаризм», унизивший его минимум дважды.

О мужской дружбе

Известно, что у Константина Симонова одним из ведущих и наиболее привлекательных мотивов в лирике, да потом и в прозе был мотив верной мужской дружбы, а одним из ближайших друзей он считал Александра Юрьевича Кривицкого.

Они сблизились еще в дни войны, и понятно, что, став в 1946 году главным редактором «Нового мира», Симонов взял Кривицкого своим заместителем, а перейдя в 1950‐м, в разгар борьбы с космополитами, в «Литературную газету», позвал еврея Кривицкого с собою – и тоже на не маленькую номенклатурную должность редактора по разделу международной жизни.

Что, можно предположить, в тех условиях требовало от Константина Михайловича изрядного мужества.

И все бы хорошо, не сорвись Симонов уже после смерти Сталина и не напиши он 26 марта 1953 года, то есть менее чем за десять дней до полной реабилитации врачей-отравителей, что стало сигналом к прекращению антисемитской кампании, – так вот, не напиши он письмо Хрущеву и Поспелову, где настаивал на безотлагательном смещении Кривицкого с должности, повторюсь, номенклатурной. Были в этом письме и аргументы – во-первых, настоящее имя-отчество его друга Зиновий Юлисович, во-вторых, в 1937‐м был репрессирован сводный брат Кривицкого, а в-третьих, в 1949‐м ему самому был вынесен строгий выговор «за притупление бдительности» в связи с дачей рекомендации сотруднику «Известий» Р. Морану, арестованному по обвинению в еврейском национализме.

Как объяснились в этой ситуации верные друзья, нам неизвестно. Но известно, что, вернувшись в 1954 году в «Новый мир», Симонов и тут позвал Кривицкого в заместители, и тот, разумеется, пошел, и по-прежнему служил своему другу-покровителю верой и правдой, и дружба их оставалась нерушимой до самого конца.

О чем говорит эта история?

О времени, в какое нас «не стояло»?

Или о противоречивой натуре Симонова, который в «то самое» время многих спас, но кого-то все-таки потопил (или вынужден был потопить)?

Лучше закончить стихотворением Евтушенко, написанным в мае 1957 года уже по другому, но тоже печальному поводу:

Опять вы предали. Опять не удержались.

Заставила привычка прежних лет,

и как бы вы теперь ни утешались,

замкнулся круг. Назад возврата нет.

Не много ли скопилось тяжких грузов

на совести? Как спится по ночам?

Я понимаю бесталанных трусов,

но вам – чего бояться было вам?

Бывали вы талантливо трусливы.

Вы сами вдохновлялись ложью фраз,

и, располневший, но еще красивый,

с достоинством обманывали нас.

Но потеряла обаянье ложь.

Следят за вашим новым измененьем

хозяева – с холодным подозреньем,

с насмешливым презреньем – молодежь.

Кадры решают все

Отлежав после войны в госпиталях, Александр Петрович Межиров стал заместителем редактора многотиражной газеты «Московский университет». И тут же позвал на службу Николая Глазкова, к какой-либо офисной работе абсолютно не пригодного.

С единственным условием – в редакции не появляться.

В семье европейских народов

Как вспоминает Даниил Данин, Юрий Павлович Герман вскоре после XX съезда КПСС ночью позвонил ему: «Я принял решение. Мы наконец вступаем в семью европейских народов! И я вступаю в партию!.. <…>

Юраша – человек-праздник – был беспартийнейшим из беспартийных. Строгая система догм – это было не для него. Он любил жизнь. Бремя уставных предписаний не для него. Он любил жизнь. Отправление нормативных обязанностей – не для него. Он любил жизнь. И ей-богу, правящей партии делало честь, что она сумела ввести в соблазн такую бескорыстную и правдолюбивую натуру…»

Дайте умереть коммунистом

Евгения Соломоновна Гинзбург, мама Василия Аксенова, десять лет отбыла в ГУЛАГе и восемь лет в «бессрочной» магаданской ссылке.

А выйдя на свободу, первым делом подала заявление с просьбой восстановить ее в рядах КПСС.

И более того – сделала в этих рядах хоть крошечную, но все-таки карьеру. «Я работаю сейчас так много, что даже свыше сил, – в 1956 году пишет она сыну. – Дело в том, что в результате отчетно-выборного собрания я оказалась секретарем нашей партийной организации. Обстановка так сложилась, что отказаться было нельзя. И вот сейчас, после двадцатилетнего перерыва, приходится заново привыкать, хотя и не к очень масштабной, но все же партийной работе. <…> Одним словом, энергично „фукцирую“. Выбрали меня и делегатом на городскую партийную конференцию».

Не пройдет и десяти лет, как по стране разлетится – в машинописи, в фотокопиях, в ротапринтных оттисках – ее «Крутой маршрут».

Не оставляющий никакой пощады ни советской власти, ни коммунистической идеологии.

За одно только хранение и распространение этой книги можно было и срок схлопотать.

Но Евгению Соломоновну не тронули.

Дали ей умереть коммунистом.

Во всяком случае, членом партии. И, – как вспоминают, – «она до смертного часа под подушкой в сумке держала свой паспорт и партийный билет и куда бы она ни выходила – носила с собой. На подтрунивание близких она отшучивалась: „Без бумажки ты – букашка“. Чего ей стоил этот паспорт?! Чего ей стоила партийная реабилитация?!»

…Гвозди бы делать из этих людей…

Алкоголиков не жалеют

13 мая 1956 года на своей даче в Переделкине застрелился Александр Фадеев, и власть проводила его в последний путь некрологом, где сказано, что он оттого и самоубился, что «в течение многих лет страдал прогрессирующим недугом – алкоголизмом».

А 19-летний Геннадий Шпаликов, в будущем замечательный сценарист и очень неплохой поэт, записал в дневник: «Жалости нет, алкоголиков не жалеют. Какими же руками он писал, как мог говорить о светлом, чистом и высоком – пьяница по существу. <…> Оправдать его нечем. Ни тяжелой жизнью, ни непониманием современников. Его понимали, заочно – любили, благ жизни вполне хватало лауреату Сталинской премии, книжки которого переиздавались повсеместно. Фадеев – дезертир. Иначе его назвать трудно. Словом, очень неприятный осадок в душе. С портретов спокойно глядит седой человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех, а внизу, рядом с перечислением заслуг его и достоинств – одно стыдное и грязное слово – алкоголик».

Но пройдет всего 18 лет, и Геннадий Шпаликов тоже покончит с собою – и тоже в состоянии алкогольной депрессии, и тоже в Переделкине, только что не весною, а осенью, и не выстрелом из пистолета, а петлею.

Как же все-таки коварна, как мстительна судьба.

А с портретов спокойно глядит человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех…

Неунывающий Шолохов

11 января 1957 года 4‐е Главное управление Министерства здравоохранения СССР направило в ЦК КПСС записку с предложением подвергнуть Михаила Шолохова принудительному лечению от алкоголизма.

Михаил Александрович, конечно, сопротивлялся – я, говорил, «парень неунывающий, и мне выпивка не вредит. Это своего рода пищевой рацион».

Однако, всесторонне изучив вопрос, 7 марта Секретариат ЦК КПСС все-таки принял решение «обязать т. Шолохова М. А. в соответствии с медицинским заключением провести специальное лечение в условиях строгого больничного режима».

И загремел, как все, член ЦК КПСС в лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП).

Правда, в Барвихе.

Нема дурных!

18 марта 1957 года уже вошедший в славу Евгений Евтушенко был исключен из Литературного института.

Он утверждал, что за вольнодумие. Возможно, хотя в приказе об отчислении сказано, что «за систематическое непосещение занятий, неявку на зимнюю экзаменационную сессию и несдачу экзаменов в дополнительно установленный срок». Евтушенко, разумеется, обратился с просьбой о восстановлении и получил чудесный ответ от заместителя директора И. Серегина: «Вы стали одиозной фигурой в студенческом коллективе и сами себя поставили вне его, а приказ только оформил созданное Вами самим положение. Если Вы этого не понимаете, то обижайтесь на себя. <…> Чего же Вы хотите? Люди верили Вам, а Вы сами подорвали в них веру в себя и требуете, чтобы Вам снова поверили на слово? Нет уж, извините, нема дурных!»

Так что диплом об окончании Литературного института 69-летний Евтушенко получил только 5 января 2001 года, давно уже пребывая в должности профессора американского университета.

Из переписки тех лет

«Приехал я в Одессу в день всенародного праздника 40-летия Советской Украины, – пишет Дмитрий Шостакович 29 декабря 1957 года своему другу Исааку Гликману. – Сегодня утром я вышел на улицу. Ты, конечно, сам понимаешь, что усидеть дома в такой день нельзя. Несмотря на пасмурную туманную погоду, вся Одесса вышла на улицу. Всюду портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириленко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириченко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко.

Всюду флаги, призывы, транспаранты. Кругом радостные, сияющие русские, украинские, еврейские лица. То тут, то там слышатся приветственные возгласы в честь великого знамени Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также в честь тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириченко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко, Д. С. Коротченко. Всюду слышна русская, украинская речь. Порой слышится зарубежная речь представителей прогрессивного человечества, приехавших в Одессу поздравить одесситов с великим праздником. Погулял я и, не в силах сдержать свою радость, вернулся в гостиницу и решил описать, как мог, всенародный праздник в Одессе».

Знай, с кем кофе пить

13 мая 1958 года композитор Никита Богословский пригласил своего знакомого М. Божича, атташе Югославского посольства по вопросам культуры, на «Вечер девяти театров» в ЦДРИ, а после они еще часок посидели в клубном кафе.

Уже на следующий день Никита Владимирович был вызван директором ЦДРИ тов. Филипповым для беседы «и, признав допущенную ошибку, принес ему свои извинения», о чем и сказано в объяснительном письме, направленном Богословским в секретариат Союза композиторов СССР.

Тем не менее спустя еще несколько дней секретариат, «рассмотрев в целом моральный облик композитора Н. В. Богословского, его поведение в быту, скандальные „шутки“, граничащие с хулиганством, проделываемые Н. В. Богословским с юношеского возраста и до настоящего времени <…> единогласно принял решение исключить Н. В. Богословского из числа членов Союза композиторов, опубликовав это решение в журналах „Советская музыка“ и „Музыкальная жизнь“».

Богословский бросился жаловаться, в том числе Хрущеву: «Считая решение Секретариата политически неправильным, несправедливым и жестоким и находясь в подавленном состоянии, полностью исключающем творческую деятельность, я прошу Вашей защиты».

Высшая власть снисходительнее ближней, так что уже 23 августа (и полугода не прошло) Отдел культуры ЦК КПСС порекомендовал композиторам отменить свое решение – исключительно на том основании, что «на указанном заседании Секретариата не было необходимого кворума».

Это оттепель? Да, именно это и есть оттепель.

Это – Пастернак!

В первой половине сентября 1956 года Пастернак получил из редакции «Нового мира» выдержанный в предельно резких тонах отказ в публикации своего романа, подписанный в том числе и Фединым.

А 20 сентября Борис Леонидович письмом пригласил своего старинного друга и соседа, как обычно, отобедать на даче. Причем, чтобы не ставить Константина Александровича в неловкое положение, специально предупредил: «Дома ничего не знают о судьбах романа, о редакционном послании и т. д. и т. д., я ото всего самого живого и важного своего их оберегаю, чтобы не беспокоить…»

Если это не христианская добродетель, то что же?

Не его война

Нобелевский скандал вокруг «Доктора Живаго» – безусловно, главное событие 1958 литературного года. Десятки людей навсегда испортили себе репутацию, тысячи оказались втянуты в него помимо своей воли.

Но в фундаментальном «Дневнике» Твардовского Пастернак даже не упоминается.

На заседании литначальства, где Пастернака исключали из Союза писателей, Александр Трифонович отсутствовал – «по болезни», как сказано в официальной справке[270].

На общемосковском собрании писателей, где Пастернака потребовали лишить советского гражданства, не был.

Подписал, правда, сопроводиловку к публикации разгромного заключения прежней, еще симоновской редколлегии «Нового мира», да и то, как вспоминает Лакшин, «впоследствии всегда сокрушался, что <…> публично, хоть и чисто формально, к нему присоединился».

Не его война.

Бескорыстный Шкловский

23 октября 1958 года Борис Пастернак стал лауреатом Нобелевской премии.

27 октября его за это исключили из Союза писателей. И – пошла волна всенародного осуждения: собрания в Большом театре и Литературном институте, в войсковых частях и на полевых станах, в Грузии и в Киргизии, в Саратове и в Благовещенске…

Коллективным экстазом замарались сотни, а вероятнее всего, тысячи, десятки тысяч подневольных людей.

Но я не о них. Я о добровольцах.

…Виктор Борисович Шкловский отдыхал в эти дни в Ялте. И все-таки – не поленился же! – по собственному почину сделал заявление для местной «Курортной газеты»: «Пастернак выслушивал критику своего „Доктора Живаго“, говорил, что она похожа на правду, и тут же отвергал ее. Книга его не только антисоветская, она выдает также полную неосведомленность автора в существе советской жизни, в том, куда идет развитие нашего государства. Отрыв от писательского коллектива, от советского народа привел Пастернака в лагерь оголтелой империалистической реакции, на подачки которой он польстился».

И вот здесь у меня вопрос: почему Виктор Борисович это сделал? Ведь никто же его вроде за язык не тянул, мог бы и отмолчаться.

Или спрошу по-другому: для чего он это сделал, с какой целью?

«Я уже не помню», – годы спустя сказал об этом Шкловский случайному собеседнику.

У меня нет ответа.

Но не идет из головы «шкловская» история, сохраненная Аркадием Белинковым:

«В годы культа, – рассказывал улыбающийся человек, – бывали случаи, когда в издательстве заставляли писать, что Россия родина слонов.

Ну, вы же понимаете, – это не дискуссионно. Такие вещи не обсуждаются.

Одиссей не выбирал, приставать или не приставать к острову Кирки.

Многие писали: „Россия – родина слонов“. А я почти без подготовки возмутился.

Я сломал стул. Я пошел. Я заявил: „Вы ничего не понимаете. Россия – родина мамонтов!“ Писатель не может работать по указке. Он не может всегда соглашаться».

Вот и в октябре 1958‐го Виктор Борисович не смог действовать по указке. А поступил по велению собственного… знать бы только чего.

Практичный Солоухин

Владимир Алексеевич Солоухин, как надо, заклеймил Пастернака на знаменитом собрании 31 октября 1958 года, предложив выслать отщепенца к его заморским хозяевам – «и через месяц его выбросят, как съеденное яйцо, как выжатый лимон. И тогда это будет настоящая казнь за предательство, которое он совершил».

Такой мужественный поступок писателя-коммуниста не мог остаться невознагражденным, ведь правда же? И менее чем через месяц Владимир Алексеевич сам запросился в загранку – а именно «в самостоятельную поездку во Вьетнам, Лаос, Камбоджу в качестве специального корреспондента „Литературной газеты“».

Однако руководители Отдела культуры ЦК КПСС это благое намерение пресекли, не без ехидства заметив, что гражданская позиция гражданской позицией, но «тов. Солоухин не владеет ни одним иностранным языком, и его поездка не может дать желаемого эффекта. К тому же этот писатель не проявляет сдержанности в выпивке».

«Согласиться» – расписались на этой докладной записке сразу пять секретарей ЦК КПСС: Е. Фурцева, П. Поспелов, Н. Мухитдинов, М. Суслов и О. Куусинен.

И Солоухин остался переживать свой триумф дома.

Прощание

В понедельник 30 мая 1960 года в Переделкине в 23 часа 20 минут умер Борис Леонидович Пастернак.

А почти за месяц до этого, 2 мая, он сказал Екатерине Крашенинниковой: «Катя, я умираю. Вы должны меня поисповедовать, так как Зина не разрешает пригласить священника, вы перескажете исповедь священнику, и он даст разрешительную молитву».

Я подхожу вплотную к кровати и читаю молитвы перед исповедью. Он конкретно и четко исповедуется за последние полтора месяца, прошедшие со дня его последней исповеди. Я отвечаю по поводу всего совершенно независимо от своего мнения, а непосредственно, как, чувствую, надо в каждый момент.

Затем он просит открыть дверь и позвать Зинаиду Николаевну и Нину Табидзе.

«Зина и Нина, – говорит он очень громко. – Вы должны помочь Кате похоронить меня так, как положено православному христианину. Когда я умру, поставить меня в церковь. Утром после литургии и отпевания прощаться со мной в церкви». Они выслушали и молча ушли.

По словам Евгения Пастернака, «эту исповедь она потом сообщила священнику, своему духовнику <о. Николаю Голубцову>, и он дал разрешительную молитву.

– Так делали в лагерях, – закончила она свой рассказ».

«За неделю до смерти, – вспоминает уже З. Н. Пастернак, – Боря хотел попросить Катю Крашенинникову устроить отпевание на дому. Но я сказала, что обойдусь без Кати, и обещала ему позвать хоть самого патриарха».

31 мая, встретив Екатерину Крашенинникову, Нина Табидзе говорит, что «они с Зинаидой Николаевной упросили Бориса Леонидовича разрешить им не ставить его в церковь. Отпоют заочно».

«Когда мы остались с Зинаидой Николаевной вдвоем в ее комнате, – вспоминает Зоя Масленикова, – я спросила, что она думает о церковном отпевании.

– Это необходимо сделать, – сказала она, – но справимся ли мы с вами вдвоем?

– Я никогда с этим не сталкивалась, но попробую, – отвечала я.

Я отправилась в переделкинскую церковь договариваться о тайном отпевании на дому накануне похорон, в ночь на 2 июня.

По просьбе Зинаиды Николаевны сказала священнику, что Борис Леонидович был евреем, крещен, но свидетельства о крещении нет. Он отвечал, что свидетельства не нужно, и объяснил мне весь ритуал. <…> Тут Зинаида Николаевна попросила меня снова пойти в церковь и раздобыть каких-нибудь старушек, чтобы они читали ночью Псалтырь, а домашние могли бы отдохнуть. Пошла в церковь, договорилась, вернулась на дачу и в 11 часов вечера отправилась за старушками. Привела их на дачу <…>».

И вот ночь с 1 на 2 июня. Заупокойная служба началась в час ночи. Обряд отпевания провел о. Иосиф, священник переделкинской церкви Преображения Господня. Как рассказывает Е. Крашенинникова, «гроб стоял в первой комнате, перед ним аналой. Слева хор. Справа по стене – с опущенными руками Зинаида Николаевна, она была само горе; я не могла на нее смотреть. Рядом с ней Нина Табидзе, еще кто-то. Я встала сразу за гробом, рядом со мной оказался сын Бориса Леонидовича от первого брака, Женя. Около Марии Вениаминовны <Юдиной> поставили стул; комната полна народа.

Началась всенощная и отпевание – глубоко мистические. Я пела вместе с хором. Прощанье назначили на следующий день».

И дома почти стена в стену

Любимое занятие историка – проверять то, что все знают и так, без лишних доказательств.

Ну, например.

Все знают, что в день похорон Пастернака Федин, живший в соседней даче, не вышел, а, напротив, плотно закрыл шторы и то ли трусливо выглядывал из‐за них, то ли не выглядывал вовсе.

Позорно струсил?

Увы, но Константину Александровичу в эти дни действительно был предписан постельный режим. Мог ли он не слышать гомона людей, пришедших проститься с Борисом Леонидовичем? Мог, дачи хоть и соседние, но расположены они достаточно далеко друг от друга, а никакого митинга у пастернаковского крылечка не было, люди, как и положено при выносе гроба, старались не шуметь, духовой оркестр приглашен не был, звучал только рояль, да и то в глубине дома. И несли Пастернака не мимо дачи Федина, а через поле, вдаль, к погосту.

Конечно, Федин трусил всегда и хитрил даже с собою. Но, будто на суде, дадим и обвиняемому слово. Как свидетельствует запись в его дневнике, Федин узнал о смерти Пастернака только 9 июня, а 11 июня отправил З. Н. Пастернак письмо, где сказано:

«Это невероятно, что, живя больше двадцати лет почти стена об стену нашими домами, я говорю о своем сочувствии Вам спустя чуть ли не две недели после того, как горе пришло. Невероятно не то, почему так случилось, не то, что от меня скрывали происшедшее, а то, что моим домашним удалось все скрыть. <…>

Только вчера – пораженный – я все вдруг узнал».

Узнав же, всяко помогал Зинаиде Николаевне до ее смерти, и вдова эту помощь принимала.

А вот для того, чтобы восстановить доброе имя Пастернака, поспособствовать публикации его посмертных книг, он и палец о палец не ударил…

Нагадали судьбу

Известно, что на похоронах Пастернака крышку гроба несли Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Это подтверждают и свидетели, и фотография, знакомая многим.

Рассказывают, что в связи с этой фотографией после 1965‐го пошла по Москве острота: «Синявский и Даниэль несут свою скамью подсудимых».

Когда страна прикажет быть героем…

После издания «Доктора Живаго» в Милане (1957) из Советского Союза на Запад не то чтобы бурным потоком, но потекли первые ручейки неподцензурной поэзии и прозы.

1960 – «Неспетая песня» Михаила Нарицы (под псевд. М. Нарымов);

1961 – «Весенний лист» Александра Есенина-Вольпина;

1963 – «Сказание о синей мухе» Валерия Тарсиса.

В отечественную историю свободомыслия эти книги, вне всякого сомнения, вошли.

Но не факт, что вошли в историю литературы.

Уже из одного уважения к этим отчаянно храбрым авторам их книги лучше не перечитывать.

Как и многое, впрочем, из того, что десятилетием позже составит обширное пространство героического там– и самиздата.

Расёмон

Попав в опалу за публикацию 18 сентября 1961 года стихотворения «Бабий Яр» в «Литературной газете», Евгений Евтушенко, как он сам вспоминает, «решил обратиться к самому Шолохову, попросить его, чтобы он не позволял шовинистам и антисемитам пользоваться его именем. Я позвонил ему в Вешенскую. Телефонную трубку взял его секретарь, но потом все-таки Шолохов подошел сам и, хотя мы не были лично знакомы, приветствовал меня весело, по-дружески:

– А, мой любимый поэт. Ну что, заедают тебя антисемиты? Держись, казак, – атаманом будешь…

Окрыленный таким неожиданно теплым непринужденным тоном да еще и тем, что Шолохов был в курсе моих дел, я попросил разрешения приехать. Шолохов радушно пригласил меня.

При личной встрече Шолохов о себе говорил исключительно в третьем лице.

– Хорошо, что приехал. Михал Александрович давно за тобой следит. Ты у нас талантище. Бывает, конечно, тебя заносит. Ну да это дело молодое. Что, брат, заели тебя наши гужееды за „Бабий Яр“? Михал Александрович все знает. Ты не беспокойся – Михал Александрович сам черносотенцев не любит. <…> Сильные ты написал стихи, нужные…

Тут я воспрял духом. Мне уже чуть ли не виделась статья Шолохова в „Правде“ против антисемитизма, выступление Шолохова на съезде партии в защиту моего „Бабьего Яра“…

И вдруг Шолохов перегнулся ко мне через стол и, понизив голос, быстро, с одобряющей и одновременно опекающе-журящей деловитостью спросил:

– То, что ты написал „Бабий Яр“, – это, конечно, похвально. А вот зачем напечатал <…> и подставился? <…> Слышал, слышал Михал Александрович, какие у вас в Москве вечера поэзии. Яблоку негде упасть. Конная милиция. Да когда же и шуметь, если не в молодости!

– Мы вас приглашаем, – сказал я, уже рисуя в своем воображении романтическую картину: автор „Тихого Дона“ с умиленными слезами слушает Ахмадулину, Окуджаву, Вознесенского, Евтушенко, пожимает заляпанную гипсом и глиной лапищу Эрнста Неизвестного, с задумчивым восторгом крутит седой ус перед картинами Олега Целкова, подписывает коллективное письмо в защиту советского джаза…

– Спасибо. Михал Александрович непременно сходит, послушает вас с удовольствием. Нельзя отрываться от молодежи, нельзя. Но пока тебе надо отсидеться… – ласково размышлял Шолохов. – У тебя вообще какие планы?

– Да вот на Кубу собираюсь.

– Это хорошо. Вот и отсидишься. А Михал Александрович на съезд партии собирается. Надо хорошенько долбануть по бюрократии, по гужеедам, по антисемитам. А заодно и нашу молодежь талантливую поддержать, защитить. Так что поезжай и не волнуйся – Михал Александрович нужное слово в твою защиту скажет»[271].

Чудесная, не правда ли, история? Но вот и совсем, совсем другая версия этой встречи, изложенная в письме Валерия Друзина Александру Дымшицу: «А перед „Днем поэзии“ Евтушенко внезапно на самолете отправился в Вешенскую на прием к М. А. Шолохову, без всякого предупреждения. Михаил Александрович принял его более чем сухо и отклонил какие бы то ни было разговоры о литературе. Быстроногому поэту пришлось откланяться и отбыть не солоно хлебавши».

Незачем гадать, чей рассказ правдивее. Достоверно известно лишь одно – то, что, выступая 24 октября на XXII съезде КПСС, словечка о «Бабьем Яре» Шолохов не проронил, зато сказал: «Молодым творцам „непреходящих ценностей“, тем, которые живут в провинции, не запретишь въезд ни в Москву, ни в другие крупные центры. Они слышат, с каким триумфом проходят в Москве литературные вечера наших нынешних модных, будуарных поэтов, непременно с конным нарядом милиции и с истерическими криками молодых стиляжных кликуш. Им тоже хочется покрасоваться перед нетребовательными девицами в невероятно узких штанишках и в неоправданно широкоплечих сюртуках. Им тоже хочется вкусить от плодов славы. Вот они и прут в Москву, как правоверные в Мекку. И никакими уговорами и карантинами их не удержишь. Как говорится: „идут и едут, ползут и лезут“, – а своей цели достигают».

Перед новочеркасским расстрелом

Алексей Иванович Аджубей, зять Хрущева и по совместительству главный редактор «Известий», любил иногда тайным знанием поделиться с коллегами: «Едем мы с Никитой Сергеевичем. Видим, очередь большая. Никита Сергеевич останавливает машину: узнай, в чем дело? Узнаю. Очередь за мясом. А почему, товарищи? Потому, что очень дешево стоит у нас мясо».

Понятно, что уже через несколько дней цена на мясо была повышена.

Оргии в Орске

В донесении комсомольской организации города Орска от 1962 года, основанном на милицейском расследовании, описаны оргии, в которых участвовали молодые рабочие, учителя и студенты. Они собирались на частных квартирах и «танцевали рок-н-ролл обнаженными», ну а потом…

Группа пользовалась такой популярностью, что в вечеринках участвовали порядка ста человек, а «слава» о ней распространялась среди «морально разложившихся» жителей крупных городов (в том числе Свердловска и Куйбышева), которые специально приезжали в Орск.

Интересно, вошла ли эта чудная история в орские городские анналы. Ау, краеведы…

Земляки

17 декабря 1962 года в правительственном Доме приемов на Ленинских горах Александр Исаевич Солженицын познакомился с Михаилом Александровичем Шолоховым.

Отчасти вынужденно: оба поджидали Хрущева подле туалета «только для членов Политбюро», причем Солженицын, сопровождаемый Твардовским, мимолетной аудиенции дождался, а Шолохов нет.

Тем не менее столкновение двух будущих нобелиатов было неизбежно.

«Мне, – рассказывал Солженицын позднее, – предстояло идти прямо на Шолохова, никак иначе. Я – шагнул, и так состоялось рукопожатие. Царь – не царь, но был он фигурой чересчур влиятельной, и ссориться на первых шагах было ни к чему. Но и – тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного.

– Земляки? – улыбался он под малыми усиками, растерянный, и указывая пути сближения.

– Донцы! – подтвердил я холодно и несколько угрожающе».

Ну, угрожающе так угрожающе. Люди, действительно, неблизкие, а по правде сказать, друг другу враждебные. Но!

Через три дня, уже из Рязани, Солженицын пишет Шолохову, уже в Вешенскую: «Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного „Тихого Дона“…»

Ответного письма с ответными реверансами, кажется, не последовало. Или оно не сохранилось; во всяком случае, не опубликовано.

Известно лишь, что спустя пять лет Шолохов скажет, что Солженицын – это «душевнобольной человек, страдающий манией величия <…> человек, которому нельзя доверять перо: злобный сумасшедший, потерявший контроль над разумом, помешавшийся на трагических событиях 37‐го года и последующих лет».

А Солженицын уже в 1974 году всем своим авторитетом вложится в доказательство гипотезы о том, что Шолохов не мог, ну никак не мог написать «Тихий Дон».

Сюжет для небольшой монографии, однако.

Едок

На заседании Президиума ЦК КПСС 24 апреля 1963 года при обсуждении вопросов внешней политики Хрущев неожиданно обратился к культуре.

И – дал себе волю: Эренбурга назвал «жуликом», Игоря Ильинского – «брюзжащим оппозиционером», старого большевика Шалву Окуджаву – «дерьмом», а тех, кто собирался на вечера поэзии в Лужниках, – «оболтусами» и «бандой».

Роман Леонида Леонова «Русский лес», уже отмеченный к тому времени Ленинской премией, предстал «нуднейшей вещью», зато оказалось, что «Любовь Яровая» – это чудесная пьеса, она и сейчас звучала бы куда лучше, чем «Мария Стюарт».

Но это бы все ладно. Хуже, что наш дорогой Никита Сергеевич вгорячах предложил сократить число издаваемых книг:

«Не такие мы богатые, чтобы, что выдумывают, печатать. Печатать-то хорошо, потому что все это государственное, поэтому ему ничего не стоит, он состряпал и печатает – он же автор. И сейчас же ему премия, в Союз писателей, и к кормушке – Литфонд. И он живет. <…>

Вот Солженицын написал одну дрянную книгу, одну хорошую, теперь, наверное, бросил школу.

ГОЛОС. Бросил.

Н. С. ХРУЩЕВ. Ну куда это годится? И не известно, напишет ли он третью. Вот вам Литфонд. Уже к кормушке, писатель. А он не писатель, а едок, а кормушка – Союз писателей».

И это, кстати сказать, единственное упоминание Солженицына в документах высшей власти хрущевской поры.

Таким он, надо думать, и остался в сознании вождей – не писателем, а «едоком», рвущимся «к кормушке».

Кому идти за пивом?

Дмитрий Бобышев, чья судьба теснейшим образом сплелась с судьбой Иосифа Бродского, откликаясь на мой пост, рассказал у меня в блоге историю столь чудесную, что ее не грех предложить и всеобщему вниманию: «Однажды они (Найман и Бродский) нежданно не только для меня, но и друг для друга, зашли ко мне в гости. Бродский приехал на велосипеде. Я посетовал, что гости-то дорогие, а угостить нечем. Предложил кому-нибудь сгонять за пивом. А кому? Самому молодому, как принято… „Вы хотите, чтоб я принес вам пива? Что ж…“ – сказал Иосиф и укатил. Вернулся нескоро, но с пивом. Сам пить отказался и денег не взял. Стало как-то неловко. Урок преподал!»

Нужна ли мораль для тех, кто помнит, как в молодости, и только ли в ней, мучительно и судьбоносно решался вопрос: кому идти за пивом?

Как Бродского хотели спасти

Сюжет с преследованием тунеядца Бродского занял у питерских властей более года.

Начавшись 13 февраля 1963 года, когда Бродский по обвинению в избиении «случайных прохожих» был арестован на улице и на три недели загремел в психушку.

Продолжившись 20 мая 1963 года, когда прокурор Дзержинского района Ленинграда А. Н. Костаков направил в правление Ленинградского отделения СП РСФСР «Представление о выселении из Ленинграда уклоняющегося от общественно-полезного труда гражданина Бродского И. А.» с миролюбивым предложением подвергнуть его всего лишь товарищескому суду.

И завершившись 13 марта 1964 года, когда он судом уже народным был приговорен к максимально возможному по Указу о «тунеядстве» наказанию – пяти годам принудительного труда в отдаленной местности.

Это все, наверное, знают. А вот что в интервалах между этими событиями власть вроде бы даже искренне хотела ему помочь, знают, наверное, не все.

Говорит Н. С. Косарева: «С Бродским у меня была большая история. Когда с Бродским были неприятности, когда его задерживали и прочее, я в это время работала в райкоме партии первым секретарем. И ко мне приходили писатели и говорили: помогите, чтобы его не трогали, не судили, не отступали. Я пригласила Бродского прийти ко мне. Бродский пришел на прием, я ему предлагала любую… Вы мне только… Я вас прошу: устройтесь на работу. Вы только скажите, где вы хотите работать, и я вам помогу устроиться на эту работу. Что вы скажете, то и будет, вот это я смогу сделать. Отменить постановление о том, что… не привлекать вас к ответственности я не могу, у меня нет такого права».

Бродский, мы знаем, не внял ни грубоватым предостережениям милиции, ни увещеваниям райкомовских доброхотов. А ведь мог бы, наверное, и он подобрать себе что-либо максимально необременительное. Стать, например, литературным секретарем у любого из членов Союза писателей – как Найман у Анны Ахматовой или Довлатов у Веры Пановой. Да мало ли кем еще!

В ожидании репрессий, уже неминуемых, так, очевидно, поступил бы любой.

Любой – но не Бродский.

Какая, однако же, прелесть

Октябрь 1963 года. Анна Андреевна Ахматова знакомит Лидию Корнеевну Чуковскую с Иосифом Александровичем Бродским. И вот их самый первый разговор:

«– Ваш отец, Лидия Корнеевна, – сказал Бродский, слегка картавя, но очень решительно, – ваш отец написал в одной из своих статей, что Бальмонт плохо перевел Шелли. На этом основании ваш почтенный pere даже обозвал Бальмонта – Шельмонтом. Остроумие, доложу я вам, довольно плоское. Переводы Бальмонта из Шелли подтверждают, что Бальмонт – поэт, а вот старательные переводы Чуковского из Уитмена – доказывают, что Чуковский лишен поэтического дара.

– Очень может быть, – сказала я.

– Не „может быть“, а наверняка! – сказал Бродский.

– Не мне судить, – сказала я.

– Вот именно! – сказал Бродский. – Я повторяю: переводы вашего pere’а явно свидетельствуют, что никакого поэтического дарования у него нет.

– Весьма вероятно, – сказала я.

– Наверняка, – ответил Бродский.

– Иосиф, – вмешалась Анна Андреевна, – вы лучше скажите мне, кончилась ли ваша ангина?»

Звездное небо

«Мне не нравится Бродский, но он поэт и надо спасти его, защитить», – 11 декабря 1963 года записала в дневник Лидия Корнеевна Чуковская.

И она же двумя годами позже – запись от 27 января 1966 года: «<…> я не в силах понять, кто, зачем и почему. Не верю, что Синявский = Терцу. Если он Терц, он мне мерзок. И зачем это дамское рукоделье печатать за рубежом? К чему? И чем оно там интересно? Здесь – ничем, если бы „Фантастические повести“ продавались свободно, их никто бы не читал.

А сажать в тюрьму и отдавать под суд людей, чтобы они не писали – гнусно».

Вот это оно и есть – звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас.

Если не можешь возразить, уклоняйся

Правило «жить не по лжи» в идеале предписывает активное сопротивление обстоятельствам времени и места.

Но это в идеале. Есть и вариант лайт – неучастие в том, что тебе представляется дурным. Или опасным для репутации.

Вот пример. На суде над Бродским секретариат правления Ленинградской писательской организации поручил «выступить тт. Н. Л. Брауну, В. В. Торопыгину, А. П. Эльяшевичу и О. Н. Шестинскому». И как же эти, казалось бы, проверенные тт. справились с партийным заданием?

Вспоминает Олег Шестинский: «Меня как молодого секретаря Прокофьев <…> хотел было сделать общественным обвинителем. Но я-то понимал, что это полная дурость. Ввязываться в какие-то сомнительные ситуации совершенно не хотелось. <…> Тут мне подвернулось приглашение Восточно-Сибирского военного округа приехать к ним на выступления. И мы с очень хорошим поэтом Анатолием Аквилевым это приглашение приняли и умотали из Ленинграда».

Еще остроумнее, по словам Льва Лосева, поступил Владимир Торопыгин: «Как ни дорожил Володя своим номенклатурным благополучием, была черта, перейти которую он не мог. <…> И вот что он сделал. Тут же после партбюро спустился в буфет и нарочито прилюдно нахлестался коньяку до безобразия – с криками, битьем посуды, опрокидыванием мебели. И на следующий день явился, опухший, в ресторан спозаранку и все безобразия повторил, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: у Торопыгина запой, выпускать в суд его нельзя. Это был бунт маленького человека в советском варианте, но все равно бунт, даже, пожалуй, подвиг».

Как от позора открутились Эльяшевич и Браун, мы не знаем. Но открутились же и они!..

И еще. Поэт Владимир Торопыгин только тем, похоже, и сохранился в истории литературы, что был редактором пионерского журнальчика «Костер» – единственного, напомню, журнала, в котором Бродский и «дебютировал», и изредка печатался.

Нонешним в поучение

«Помню, – рассказывает Рудольф Баршай, – как Ойстрах обиделся на Цейтлина, когда тот после концерта спросил: „Додик, почему у вас такие резкие смены смычка?“ Ойстрах покраснел, ничего не ответил и с тех пор со Львом Моисеевичем не разговаривал. Но резкие смены смычка ушли».

Это я к тому, как художник должен реагировать на критику.

Так уж глаза устроены

В самоизоляции больше перечитываешь, чем читаешь.

Вот и я в который уже раз иду по дневникам Корнея Чуковского 1950–1960‐х годов, обнаруживая то, на что раньше внимания как-то не обращал.

Например, на то, что в его частотном словаре, когда речь заходит о людях, чаще всего встречается слово «милый». Ну или «чудесный», «прелестный», «благородный».

«Милый Кассиль», «милый Федин», Заболоцкий – «милый, молчаливый, замкнутый», «Петровых, милая поэтесса», Вера Марецкая – «милая, светская, советская», Заходер – «располневший, обидчивый, милый», «милая Маргарита Алигер», «чудесный Твардовский», «Наталия Ильина – чудесная пародистка», «милый Расул Гамзатов», «благороднейший Елизар Мальцев», «Новелла Матвеева – юродивая, больная, лохматая, уклончивая, но бесконечно милая, яркая», «добрый Ажаев», С. С. Смирнов – «прелестный человек, большой работник»…

Паустовский у него «обаятелен своей необычайной простотой». И «Маршак вчера был прелестен». И Нилин «читал мне прелестные рассказы»…

И даже у отъявленного негодяя Вучетича «в лице есть что-то милое, мальчишеское». И даже при взгляде на свою давнюю врагиню Елену Дмитриевну Стасову отмечается прежде всего ее «душевная чистота, благородство». Или, еще один пример, «милый Ворошилов – я представлял его себе совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный и по-своему блестящий».

А вот как вам понравится про Ю. В. Андропова, запись 1959 года: «Умнейший человек. Любит венгерскую поэзию, с огромным уважением говорит о венгерской культуре. Был послом в Венгрии – во время событий. И от этого болен».

Он, Корней Иванович, всем им знал цену – и Федину, и Ажаеву, и Вучетичу, и Стасовой.

И уж конечно, Андропову.

А вот поди ж ты.

Глаза у Корнея Ивановича были, должно быть, так устроены.

Из разговоров Анны Ахматовой с Георгием Глёкиным

«Брюсов? Да ведь его попросту не было! Он писал по два стихотворения в день – утром и вечером – и не написал ни одного» (Глёкин Г. Что мне было дано… Об Анне Ахматовой. М.: Азбуковник, 2015. С. 61).

Мережковский – «типичный бульварный писатель. Разве можно его читать?» (там же).

«Зиночка <Гиппиус> была умная, образованная женщина, но пакостная и злая…» (там же).

О Мих. Кузмине: «Знаете, это был страшный, абсолютно аморальный человек, но еще и со слезой. Вынимал платочек, плакал над стихотворением, а потом бежал и делал какую-нибудь пакость» (там же).

«Только страшно ранняя смерть Лермонтова сделала так, что мы до сих пор воспринимаем его как поэта. Он – создатель, родоначальник русской прозы. <…> Но поэтом он не был. Как стихотворец он просто скучен» (с. 62).

«Среди своих друзей Анна Андр. числит Мих. Шолохова, который помогал ей во время ареста Льва Николаевича и вообще относится к ней с неожиданной для казака нежностью; Ал. Фадеева считает очень порядочным человеком, несмотря на его речь о том, что Ахматова „сгноила три поколения советской молодежи“ (1946 год). Называла также „Костю Федина“, Лидию Чуковскую, акад. В. Виноградова» (там же).

«А. А. очень не одобряет творчество Пастернака за последние годы. Без критики он стал писать Бог знает что – „Вакханалия“, „Душа моя, печальница…“ и др., не говоря уж о злосчастном „Живаго“» (с. 73).

«Затем Анна Андр. показала мне угнетающе убогую книгу Георг. Иванова – „Стихи 1917–1958 года“, Нью-Йорк, 1958. Бездарные вирши, по своему характеру точно написанные Федором Павловичем Карамазовым („И цыпленочку“). После их чтения остается привкус отвратительной грязи» (с. 154).

«Русская эмиграция породила поразительную мразь и как-то культивировала ее. <…> Адамович еще туда-сюда, а Иванов, Оцуп, Нельдихен и И. Одоевцева – гнусь» (там же).

«Анна Андр. очень презрительно отозвалась о Т. Манне…» (там же).

«Рассказала о Евг. Ив. Замятине, о его странном романе „Мы“ – Анна Андр. считает, что шумиха, поднятая вокруг этой слабой вещи за рубежом, политического происхождения и с искусством связи никакой не имеет» (с. 207).

«Когда зашел разговор о ленинградских стихах О. Ф. <Берггольц>, Анна Андр. сказала: „Это так не хорошо, так не хорошо! Я говорила и Ольге это. Ведь когда был голод, ее курицами откармливали, чтобы она писала!“» (с. 207).

Об Андрее Вознесенском. «…Ничего из него не получилось. А он был ведь очень близок к Пастернаку. Там его звали „мальчик Андрюша“. Он там дневал и ночевал. Но когда началась история с „Живаго“, он исчез. Не позвонил, не приехал. Просто он исчез. Красиво! Правда? А ведь его прямо апостолом при Учителе считали…» (с. 208).

И наконец, уже не из дневников Глёкина, а из записей Лидии Корнеевны Чуковской, но тоже кстати:

«Вы заметили, что случилось со стихами Слуцкого? Пока они ходили по рукам, казалось, что это стихи. Но вот они напечатаны, и все увидели, что это неумелые, беспомощные самоделки…»

Лайкам вопреки

«На плохого читателя, т. е. читателя не специалиста, мои стихи всегда имели действие и будут иметь. Если бы сейчас я выпустила книжку стихов в Самиздате – она имела бы успех и распространение среди людей, плохо разбирающихся в поэзии».

Это из дневников Лидии Корнеевны Чуковской, тоже ведь писавшей стихи, но имевшей мужество признать, что она «не поэт».

Такого бы мужества стихотворцам, искренне изумляющимся, отчего их опусы, собирая мириады лайков в интернете, почему-то не привлекают внимания ни солидных журналов, ни уважаемых критиков, ни авторитетных премиальных жюри.

Память поэта

«В начале шестидесятых, – вспоминает Евгений Евтушенко, – мне позвонил грузинский поэт Симон Чиковани, редактор тбилисского журнала „Мнатоби“, близкий друг недавно ушедшего, не выдержавшего травли Пастернака:

– Генацвале, звоню тебе из аэропорта. Только что прилетел, отсюда еду прямо в ЦК. Вызвали на секретариат. Мозги промывать будут. И ты знаешь, кто меня предал? Грузины! Что происходит с грузинским народом, как низко он пал! Мне стыдно, что я грузин…

Такие слова редко можно услышать из грузинских уст.

– Что случилось, Симон Иванович? – встревоженно спросил я.

– Когда я узнал, что автобиографию Бориса не хотят печатать по-русски, я напечатал ее у себя в „Мнатоби“ по-грузински. Я был уверен, что в Грузии не найдется ни одного человека, который меня предаст и донесет в Москву. И ты представляешь – меня предал кто-то из грузин… Что происходит с грузинским народом, что происходит…»

Чудесная все-таки вещь – память поэта! Все она удержала для потомков – и как «прорабатывали» Симона Чиковани, и кто что при этом говорил, и как могущественный Дмитрий Алексеевич Поликарпов, глава идеологического отдела, уже после «промывания мозгов» в ЦК зазвал его к себе в кабинет, где угощал водкой, бутербродами с колбасой и песенками «бывшего эмигранта Александра Вертинского».

Прямая речь, живые детали, все наглядно… И одна только беда – пастернаковские «Люди и положения», еще не напечатанные по-русски, были опубликованы во «Мнатоби» осенью 1956 года, когда это тоже было дерзостью, но еще не преступлением, а отнюдь не «в начале шестидесятых», когда это действительно могло бы быть расценено как идеологическая диверсия.

И еще один «Расёмон»

Сначала запись в дневнике Владимира Лакшина от 18 апреля 1964 года: «Был Евтушенко со стихами, хвалился, что написал поэму в пять тысяч строк. Рассказывал, что его пригласили выступить в городке космонавтов под Москвой. Торжественно привезли, доставили чуть не на сцену и внезапно отменили выступление. Некто Миронов, заведующий отделом ЦК, сказал: „Чтобы духу его здесь не было!“ Обратно машины не дали, и Евтушенко по лужам отправился к станции, сел на электричку и вернулся в Москву. Это все отголоски „исторических встреч“».

А вот, уже 22 апреля, запись в дневнике Лидии Чуковской: «<…> космонавты пригласили к себе в поселок, в клуб, знаменитого Евгения Евтушенко. Выступать. Читать стихи. Евтушенко приехал. Гагарин, Николаев, Терешкова – словом, герои космоса – встретили его радушно. Он готов был уже взойти на трибуну. Но тут подошел к нему некий молодой человек и передал совет т. Миронова: не выступать. Герои космоса его не удерживали. В самом деле, что такое для Юрия Гагарина невесомость в сравнении с неудовольствием товарища Миронова? (А полуправоверный Евтушенко опять, кажется, в полуопале.)»

И наконец, десятилетия спустя, третья версия – в воспоминаниях самого Евтушенко: Гагарин, год назад прочитавший на Совещании молодых писателей речь с дежурными обличениями поэта, в этот раз «хотел мне помочь – ведь концерт транслировался на всю страну.

Я очень волновался и взад-вперед ходил за кулисами, повторяя строчки главы <поэмы „Братская ГЭС“> „Азбука революции“, которую собирался читать. Это мое мелькание за кулисами было замечено генералом Мироновым, занимавшим крупный пост и в армии, и в ЦК.

– Кто пригласил Евтушенко? – спросил он у Гагарина.

Гагарин ответил:

– Я.

– По какому праву? – прорычал генерал.

– Как командир отряда космонавтов.

– Ты хозяин в космосе, а не на земле, – поставил его на место генерал.

Генерал пошел к ведущему, знаменитому диктору Юрию Левитану <…> и потребовал исключить меня из программы концерта. Левитан сдался и невнятно пролепетал мне, что мое выступление отменяется. Я, чувствуя себя глубочайше оскорбленным, опрометью выбежал из клуба Звездного городка, сел за руль и повел свой потрепанный „москвич“ сквозь проливной дождь, почти ничего не видя из‐за дождя и собственных слез. Чудо, что не разбился. Гагарин кинулся за мной вдогонку, но не успел. „Найдите его, где угодно найдите…“ – сказал он двум молодым космонавтам. Они нашли меня в „предбаннике“ ЦДЛ, где я пил водку стаканами, судорожно сжимая непрочитанные машинописные листочки…»

Расхождения, конечно, мелкие, но все-таки: электричка или «москвич»? переживали космонавты или наплевали-забыли?

Гадай, историк! Или, скорее, сценарист очередного сериала?

Достоверно известно только то, что именно генерал Миронов месяцем раньше в ответ на попытку заступиться за Бродского по телефону сказал Корнею Ивановичу Чуковскому: «Вы не знаете, за кого хлопочете… Он писал у себя в дневнике: „Мне наплевать на Советскую власть“… Он кутит в ресторанах… Он хотел бежать в Америку… Он хуже Ионесяна: тот только разбивал головы топором[272], а этот вкладывает в головы антисоветчину… Вы говорите, что он талантливый поэт и переводчик. Но он не знает языков; стихи за него пишут другие (!!!)… В Ленинграде общественность о нем самого нелестного мнения…

А еще через месяц, уже в мае, самолет с советской правительственной делегацией, в которую входил Н. Р. Миронов, врезался в югославскую гору Авала.

Рифмы оттепели

В один и тот же день, 5 марта 1953 года, умирают Сергей Прокофьев и Иосиф Сталин.

25 октября 1958 года в «Литгазете» появляется статья «Провокационная вылазка международной реакции», линчующая Пастернака, и в тот же день в Нью-Йорк на стажировку в Колумбийском университете прибывает первая группа советских студентов, в которую входит будущий генерал КГБ Олег Калугин, а возглавляет группу будущий архитектор перестройки Александр Николаевич Яковлев, в ту пору аспирант Академии общественных наук при ЦК КПСС.

Книга Анны Ахматовой «Стихотворения» (132 с.; тираж 25 000 экз.) выходит в Государственном издательстве художественной литературы под общей редакцией Алексея Суркова ровно в те же дни осени 1958 года, когда по всей стране идут собрания с гневным осуждением пастернаковского романа «Доктор Живаго».

Как сказано в «Записных книжках» А. Ахматовой, «по словам продавцов, она была распродана в несколько минут. [Рецензий о ней не было.]».

Публикация романа Василия Аксенова «Звездный билет» завершилась в журнале «Юность» в июле 1961 года – одновременно с публикацией в «Новом мире» первой повести Георгия Владимова «Большая руда».

А в кругу ближайших друзей Льва Зиновьевича Копелева уже крадучись читали солженицынский рассказ «Щ-854», тот самый, который Раиса Давыдовна Орлова 10 ноября 1961‐го передаст Анне Самойловне Берзер в «Новый мир», та найдет способ показать его лично Твардовскому, и уже он пошлет рукопись на имя Хрущева.

И выйдет так, что в ноябре 1962 года на страницах советской печати одновременно дебютируют сразу два будущих нобелевских лауреата – Солженицын с «Одним днем Ивана Денисовича» в «Новом мире» и Бродский с «Балладой о маленьком буксире» в «Костре».

14 октября 1964 года Н. С. Хрущев подписал заявление о своей отставке с постов первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР.

И в тот же день в редакцию журнала «Новый мир» поступила рукопись романа Александра Бека «Новое назначение», а вечером того же дня на сцену Театра на Таганке впервые вышел Владимир Высоцкий, исполняя роль драгунского капитана в спектакле «Герой нашего времени».

4 сентября 1965 года Верховный суд СССР принимает решение об освобождении Иосифа Бродского из ссылки, а через четыре дня, 8 сентября, на троллейбусной остановке у Никитских ворот арестовывают Андрея Синявского.

Приговор по делу Синявского и Даниэля оглашают 14 февраля 1966 года, в 10‐ю годовщину со дня открытия XX съезда КПСС.

5 марта 1966 года умирает Анна Ахматова, и в тот же день дружинники на подступах к Красной площади задерживают Василия Аксенова, Юнну Мориц, Анатолия Гладилина, других молодых писателей, которые, по оперативным данным, намеревались устроить антисоветскую демонстрацию.

Как связаны все эти события? Никак, конечно. И все-таки…

Освободили по шифровке

16 мая – 30 июня 1965 года Евгений Евтушенко находился в Италии по приглашению местной компартии. И вот какая чудесная история с ним случилась:

«Одна бесстрашная журналистка показала мне запись чудовищного по ханжеству процесса, когда молодого поэта отправили в деревенскую ссылку за тунеядство. Мне очень понравились его стихи.

Это был совсем не похожий ни на одного из нашего поколения голос. Его стихи были милостиво одобрены императрицей русской поэзии – Анной Ахматовой. За него заступались Шостакович, Чуковский, Маршак, но пока ничто не помогало. Я решил помочь Любимцу Ахматовой совсем по-иному – из Италии. Во время моей итальянской поездки <…> меня спросили о нем всего пару раз. Однако я написал письмо в ЦК, красочно расписывая то, как буквально чуть ли не вся итальянская интеллигенция страдает и мучается из‐за того, что такой талантливый поэт пребывает где-то в северном колхозе, ворочая вилами коровий навоз. Я попросил нашего посла в Италии – Козырева, друга скульптора Манцу и художника Ренато Гуттузо, почитателя моих стихов, отправить мое письмо как шифрованную телеграмму из Рима. Я знал, что в Москве шифровкам придают особое значение. Козырев прекрасно понял, что мое письмо – липа, но благородная. Он отправил мою телеграмму шифром да еще присовокупил мнение руководства итальянской компартии о том, что освобождение молодого поэта выбьет крупный идеологический козырь из рук врагов социализма.

В результате всей этой хитроумной операции якобы исправившийся Любимец Ахматовой возвратился из ссылки».

Это из автобиографического романа «Не умирай раньше смерти».

Романа, конечно, но все-таки.

Интересно, рассказывал ли он эту чудесную историю Бродскому в сентябре того же года, когда они – продолжим цитирование романа – «встретились в грузинском ресторане „Арагви“. Любимец Ахматовой одет был слишком легко и поеживался от холода. Я инстинктивно снял пиджак и предложил ему. Он вдруг залился краской. „Я не нуждаюсь в пиджаках с чужого плеча“».

Еще будут баррикады, а пока что эшафот

Осенью 1965 года Евгения Евтушенко призывают на трехмесячные военные сборы в Закавказский военный округ.

…Сослан. Да еще на Кавказ. Как Лермонтов! как Бестужев-Марлинский и Полежаев! – ну что может быть питательнее для славы опального поэта?

Тем более что служить его определяют тотчас же в окружную газету «Ленинское знамя» – и начинается жизнь развеселая: поэтические вечера, раздача автографов, поездка на Пушкинский перевал – туда, где Пушкин, знаете ли, встретил арбу с телом убитого Грибоедова, кутежи в домах самых знаменитых тбилисских поэтов и художников.

Да что говорить, если, как вспоминал впоследствии сам Евгений Александрович, «однажды в редакцию позвонили из штаба Закавказского военного округа: „Командующий округом генерал армии Стученко интересуется, не может ли рядовой Евтушенко прийти к нему сегодня вечером на день рождения?“»

…А по Москве меж тем ползут тревожные слухи. О неволе и тягостной доле, о солдатской лямке и чуть ли не о шпицрутенах и гауптвахтах.

Так что студент Ветеринарной академии Ю. Титков и типографский рабочий А. Шорников, подбив два десятка таких же любителей поэзии, решают провести на Пушкинской площади в столице митинг в защиту гонимого «великого поэта».

Успели напечатать 418 листовок, успели подготовить речи да расписать на ватманских листах плакаты типа «Еще будут баррикады, а пока что эшафот», «Россию Пушкина, Россию Герцена не втопчут в грязь»[273], «Проклятья черной прессе и цензуре!».

И… были, разумеется, повязаны за пару дней до назначенного на 16 января митинга, на который это самое Общество защиты передовой русской литературы (ОЗПРЛ) намеревалось созвать всех неравнодушных.

Евтушенко об этой грустной истории, поди, и не знал ничего. Для него военные сборы кончились поэмой «Пушкинский перевал», где сказано вполне игриво:

В Париже пишут, будто на Кавказ

я сослан в наказание, как Пушкин.

Я только улыбаюсь: «Эх, трепушки, —

желаю вам, чтоб так сослали вас!»

А для Ю. Титкова, для А. Шорникова, для их товарищей… Бог весть, что с ними произошло. Даже и следы их исчезли во времени и пространстве.

В общем…

Умри, мой стих, умри, как рядовой, как безымянные на штурмах мерли наши.

Своенравная роза

В декабре 1966 года, – как рассказывает Валентина Полухина, – «Евгений Евтушенко и Василий Аксенов уговорили Бориса Полевого, редактора журнала „Юность“, опубликовать восемь стихотворений Бродского, но Бродский не согласился выбросить из стихотворения „Народ“ одну строчку – „мой веселый, мой пьющий народ“ (есть вариант: „пьющий, песни орущий народ“) – или снять одно из восьми стихотворений, и публикация не состоялась».

Комментарий Евгения Евтушенко: «„Я вот, например, не пью, – сказал Полевой, – так, значит, я – не народ?“ Поправка была глупой, но непринципиальной. В конце концов можно было снять пару строк или все стихотворение и напечатать вместо восьми семь стихов – подборка была бы все равно внушительной. Но Бродский закатил скандал, пустив мат по адресу не только Полевого, но и меня, и Аксенова, который его тогда обожал. Впоследствии Бродский щедро отблагодарил за это обожание и Аксенова, „зарезав“ его роман „Ожог“ в американском издательстве. Аксенов, в свою очередь, обозвал Бродского „Джамбулом“».

А вот версия самого Бродского: «<…> Евтушенко выразил готовность поспособствовать моей публикации в „Юности“, что в тот момент давало поэту как бы „зеленую улицу“. Евтушенко попросил, чтобы я принес ему стихи. И я принес стихотворений пятнадцать-двадцать, из которых он в итоге выбрал, по-моему, шесть или семь. Но поскольку я находился в это время в Ленинграде, то не знал, какие именно. Вдруг звонит мне из Москвы заведующий отделом поэзии „Юности“ – как же его звали? А, черт с ним! Это не важно, потому что все равно пришлось бы сказать о нем, что подонок. Так зачем же человека по фамилии называть… Ну вот: звонит он и говорит, что, дескать, Женя Евтушенко выбрал для них шесть стихотворений. И перечисляет их. А я ему в ответ говорю: „Вы знаете, это все очень мило, но меня эта подборка не устраивает, потому что уж больно «овца» получается“. И попросил вставить его хотя бы еще одно стихотворение, – как сейчас помню, это было „Пророчество“. Он чего-то там заверещал – дескать, мы не можем, это выбор Евгения Александровича. Я говорю: „Ну это же мои стихи, а не Евгения Александровича!“ Но он уперся. Тогда я говорю: „А идите вы с Евгением Александровичем… по такому-то адресу“. Тем дело и кончилось»[274].

Вот и все, пожалуй, что надо знать о попытке привить-таки классическую розу к советскому дичку.

Почта, которую мы потеряли

Вот телеграмма: «Ночная. Москва, Советская площадь, ресторан Арагви, кабинет 7. Михаилу Светлову. Сердечно поздравляю сегодняшним днем желаю хороших стихов талантливому поэту = анна ахматова».

И ведь дошло же, раз эта телеграмма попала в фонды Гослитмузея!

И малый фаллос…

Из всех эпиграмм мое читательское сердце больше всего трогают автоэпиграммы.

Они редкость, так как дар самоиронии (а без нее подшучивание над самим собой немыслимо) в кругу поэтов вообще встречается исключительно редко.

Хотя, если вспомнить, у солнца русской поэзии был и этот дар тоже:

Вот перешед чрез мост Кокушкин,

Опершись жопой о гранит,

Сам Александр Сергеич Пушкин

С мосье Онегиным стоит.

Но это Пушкин, наше все. Есть, однако, владевшие самоиронией и поэты масштаба более скромного. Например, Герой Социалистического Труда Дудин:

Михаил Александрович Шолохов

Для простого читателя труден,

И поэтому пишет для олухов

Михаил Александрович Дудин.

Или, совсем с другого берега, Николай Глазков:

Как великий поэт

Современной эпохи,

Я собою воспет,

Хоть дела мои плохи…

И уж на что скверным был комсомольский стихотворец Александр Безыменский, но под старость и ему удалось взглянуть на себя безо всякого почтения:

Большой живот и малый фаллос —

Вот все, что от меня осталось.

В «Чуприделках» (альбомчике, который я на манер «Чукоккалы» вел по молодости) эпиграмм хватает, а вот автоэпиграмма всего одна:

Для чупринского музея

Я согласен быть евреем.

Это покойный Женя Раппопорт написал, прекрасный критик из Иркутска, 1970‐е годы.

О tempora, o mores…

Заключая договор о публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом мире», Твардовский распорядился оплатить его по наивысшей у них ставке.

«Один аванс – моя двухлетняя зарплата», – вспоминает Солженицын.

Рязанским ли учителям так мало платили?

Писателям ли в журналах платили тогда так щедро?

Привет Евгению Александровичу

4 апреля 1965 года Александр Солженицын пишет Дмитрию Шостаковичу: «Дорогой Дмитрий Дмитриевич! Сожалею, что не застал Вас в этот приезд в Москву, долго не был в Москве, всю зиму просидел в лесу. Как я слышал, не знаю – верно ли? ораторию Вашу <„Казнь Стеньки Разина“> приостановили из‐за нее ли самой? Или из‐за сочетания ваших с Евгением Александровичем Евтушенко имен? Жаль, что я ее не послушал. <…> Вы, вероятно, часто видите Евгения Александровича. Передайте, пожалуйста, ему, что я с глубокой симпатией слежу за его новыми стихами, очень радуюсь, что он держится так принципиально, надеюсь, что нам еще удастся познакомиться с ним не так на лету, как это было в первый раз».

Генерал в троллейбусе

Давид Самойлов в «Поденных записях» приводит mot Евгения Евтушенко:

– Настоящий поэт редок, как генерал в троллейбусе… (запись от 23 мая 1957 года).

Глупость вроде бы, но как сказано!

Владимир Войнович на «Эхе Москвы»

«Самым лучшим министром культуры была все-таки Фурцева. В ней было что-то человеческое…»

Рассказала Сусанна Альперина

«Не стало Ильи Глазунова. <…> Помню, как он приехал в Одессу – у него была выставка в Художественном музее, и там я впервые не на фотографиях увидела эти огромные картины-коллажи, где были запечатлены все известные лица. Не помню причину, возможно, редакционное задание, но почему-то несколько дней провела с Глазуновым и нашими одесскими художниками. Они очень интересно общались, слушала, раскрыв рот. Но вот одна деталь. Сидели на крылечке, курили. Глазунов достал пачку Marlboro – тогда страшный дефицит – и протянул художникам, мол, угощайтесь, ребята. И тогда самый заслуженный из одесских отвел его руку и сказал:

– Я от Marlboro кашляю.

И достал „Беломор“.

Marlboro из рук Глазунова так никто и не взял.

Светлая память».

Жаль, что не я это увидел. Но теперь и я буду это помнить.

Банда лесбиянок

В 1969 году среди сотрудников иностранного отдела Главлита СССР была раскрыта «банда лесбиянок».

«Дело в том, – рассказывает бывалый цензор В. А. Солодин, – что в Главлите существовала штатная единица – инспектор, т. е. сотрудник для выполнения технической работы. Инспекторы проверяли почтовые отправления, ставили штампы, уничтожали присланную в страну литературу и пластинки. Основная часть изымаемой литературы была вовсе не политика, а порнография и религия. Когда от нас на рубероидный завод приезжал грузовик с литературой на переработку, то там изо всех углов шваль вылезала, надеясь что-нибудь ухватить. Но у нас инспекторы были настороже – сами на транспортер кидали мешки, половина дач Московской области крыта рубероидом, сделанным из конфискованной литературы.

Работали инспекторами в основном молоденькие девчонки-комсомолки – сразу после школы они шли к нам на год-два для наработки трудового стажа. Работа у них была простая – стой рви журналы на несколько частей да бей пластинки перед отправкой на завод. Вот пока они стояли и рвали и нагляделись всякого. Пришла к ним новая девочка, а они ее через месяц на вечеринку позвали – вроде как день рождения у подруги. А там стали совращать. Она как-то отвертелась и к маме. Все рассказала. Та – в горком.

Секретарь комсомольской организации Главлита в шоке была: вся комсомольская организация иностранного отдела оказалась замешана, мы двадцать человек – всех инспекторов – уволили. Хорошо, до суда не дошло».

Кратчайшая история русской литературы

В 1950‐х годах – перед пьяными в дым писателями по предъявлении ими членского билета милиционеры вытягивались во фрунт, называли по имени-отчеству, а их бренные тела на мотоциклах с колясками бережно-бережно развозили по квартирам.

В 1970-х – никто ни перед кем уже не вытягивался, но и в вытрезвитель на общих основаниях еще не забирали.

В 1990-х – могли и побить, если писательское удостоверение ментам дерзко тыкать в нос, а права нагло качать.

Ныне – бить, скорее всего, не будут, но вместо вот этой вот фигни, где обозначен член такого-то союза писателей, потребуют настоящие документы установленного образца.

Оно и правильно: перед законом у нас теперь все равны.

Стихи умнее своего творца и не похожи на него нимало

«…Я думаю, что меня лучше читать, чем со мной иметь дело», – заметил Иосиф Александрович Бродский.

И действительно.

Когда Бродский всеми имеющимися у него средствами гнобил Евтушенко, можно было предположить, что он на дух не переносил ни выездных советских стихотворцев, ни евтушенковский стиль литературного поведения.

Когда он в первый же свой вечер на венской чужбине попробовал под магнитофонную запись развенчать Олега Чухонцева (а у того была слава первого московского поэта, как у Бродского – питерского), уместно было думать, что всему причиной стресс и непривычный закордонный алкоголь.

Когда Бродский не дал осуществиться американской литературной карьере Василия Аксенова, пришлось допустить, что «Ожог» ему просто не понравился.

Но когда оказывается, что он к Саше Соколову мало того что ревновал, так еще и пытался воспрепятствовать публикации «Школы для дураков», начинаешь подозревать, что великий наш поэт интуитивно не терпел потенциальных конкурентов из России – не то чтобы ему равных, но сопоставимых с ним либо по литературному весу, либо по медийной известности.

Впрочем, сильные таланты все таковы.

Или почти все.

1970-е. Ресторан Центрального дома литераторов

– Как же я устала, как устала, – только и повторяла, в одиночестве сидя за празднично накрытым столом, Наталья Петровна Кончаловская[275]. – Да вы представьте себе: едва вчера вечером вернулась из Парижа, как через два дня опять улетать. В Рим.

– Страдалица вы наша, – согласным хором подтверждали столпившиеся вокруг празднично накрытого стола служительницы писательского дома, никогда в жизни не выезжавшие дальше Малаховки.

Укреплять или не укреплять?

В июне 1968 года Юрия Любимова вознамерились изгнать из театра на Таганке, был даже заготовлен приказ об «укреплении художественного руководства». Но Юрий Петрович написал покаянно-протестующее письмо, и его заступникам удалось положить это письмо на стол Брежневу.

И… Рассказывает Людмила Зотова, работавшая в то время в Управлении театров Минкульта: «Якобы помощник Брежнева позвонил домой Любимову, подошла Целиковская, он попросил ее передать Любимову, что все вопросы о нем сняты, что уже куда следует дали распоряжение, и чтобы он позвонил им, что Брежнев очень хочет с ним встретиться и т. д. А Любимов в это время сидит в горкоме партии, где помощник Гришина „воспитывает“ его, чтобы он согласился со снятием с должности главного режиссера и не „шебуршился“. Целиковская звонит в горком, просит Любимова и громко (все слышно) передает разговор с помощником Брежнева. Помощник Гришина слышит, теряется, не знает, что делать, кое-как заканчивает разговор, прощается. Сплетничают, что Гришин схватился за голову, стал говорить, что он отказывается руководить искусством. Верченко удручен, он делал на все это ставку, собирался стать секретарем горкома по культуре (вроде вводится такая должность). Секретаря Кировского райкома на другой же день перевели в генеральные редакторы телевидения. Вроде ты молодец, но кого-то надо на заклание отдать. А в самом райкоме – комедия с пересмотром „дела“. Вызвали Любимова. „Ну вот, – говорят, – Юрий Петрович, мы тут подумали и решили кое-что изменить, снять формулировку «укрепить художественное руководство»“».

Твой полковник М. Шолохов

22 июля 1968 года, когда решение о вводе войск в Чехословакию, надо думать, уже вызревало, русский писатель Михаил Шолохов отправил коротенькое подбадривающее письмо своему близкому другу:

«Дорогой Леонид Ильич!

Знаю, как тебе сейчас тяжело и трудно, а потому дружески обнимаю и от души желаю бодрости, здоровья и успехов в решении этого муторного дела.

Твой полковник М. Шолохов».

Consigliere

Рассказывая в своем блоге о Ф. М. Бурлацком, я написал, что ему (и его коллегам, consigliere советских вождей) принадлежит авторство, во-первых, Морального кодекса строителя коммунизма (1961), а во-вторых, не успевшей осуществиться идеи о преобразовании СССР в президентскую республику (1964).

И недооценил, оказывается, Федора Михайловича. Это он 21 декабря 1966 года напечатал в «Правде» статью «О строительстве развитого социалистического общества» и стал тем самым автором одного из самых значимых идеологических мемов периода застоя. В ноябре 1967 года (без ссылок, естественно, на Бурлацкого) словосочетание «развитой социализм» произнес Брежнев, а окончательно этот тезис был закреплен на 24‐м съезде в 1971 году.

Спасибо тому френду, кто в личке навел меня на эту историческую публикацию.

Прошу меня назначить

Валентин Петрович Катаев, который знал, как это сладко – руководить литературным журналом, уже в свои 84 года смиренно просил главного идеолога – секретаря ЦК КПСС Суслова: «У меня еще хватит энергии на года два посвятить себя редакционной работе по примеру того, как я некогда создавал „Юность“. Если бы мне предложили быть главным редактором „Нового мира“, я бы не отказался и отдал бы всю свою энергию для сохранения его авторитета и подготовил бы себе хорошего преемника. Я думаю, это было бы хорошо для журнала. Каково на этот счет Ваше мнение?»

Катаеву не вняли, на «Новый мир» назначили другого, более бесцветного главного редактора. Но каков сюжет – 84-летний классик, усыпанный всеми почестями, просит не о новой награде, а о журнале, который потребует от него полной самоотдачи.

И от судеб защиты нет

Выпускное сочинение «Молодой герой советской литературы» я в школе писал о «Продолжении легенды» Анатолия Кузнецова, «Звездном билете» Василия Аксенова и «Истории одной компании» Анатолия Гладилина.

И, как на грех, все они спустя срок оказались пламенными антисоветчиками.

Хотя и Аксенов, и Гладилин успели до этого побывать авторами романов в серии «Пламенные революционеры».

Да и Кузнецов, собственно, тоже отправился в Лондон, чтобы собрать материал для книги о II съезде РСДРП.

Подсмотрено в мемуарных записях Константина Ваншенкина

«В начальные так называемые перестроечные годы я случайно наткнулся на телепередачу о Л. Н. Гумилеве. О его научных работах, о судьбах его родителей и его собственной судьбе. В заключение корреспондент спросил:

– А теперь, Лев Николаевич, может быть, вы хотели бы что-нибудь сказать Верховному Совету?

Гумилев ответил, что желал бы обратиться к руководству со словами, которыми встречал каждый лагерный подъем его сосед по нарам:

– Дайте жить, гады!..»

Люди оттепели: указатель имен[276]

Абрамов Федор Александрович (1920–1983) – прозаик, публицист, лауреат Государственной премии СССР (1975)

Авдеев Валерий Дмитриевич (1908–1981) – геоботаник, доктор биологических наук (1954), профессор (1959)

Агапов Борис Николаевич (1899–1973) – поэт, публицист, сценарист, лауреат Сталинских премий 1‐й степени (1946, 1948)

Адамян Нора (Адамова Элеонора Георгиевна) (1910–1991) – прозаик, сценарист, переводчик

Аджемян Хорен Григорьевич (1907–1968) – поэт, публицист

Аджубей Алексей Иванович (1924–1993) – зять Н. С. Хрущева (с 1949), главный редактор газет «Комсомольская правда» (1957–1959), «Известия» (1959–1964), член ЦК КПСС (1961–1964), депутат Верховного Совета СССР, лауреат Ленинской премии (1960; в соавторстве)

Адмони Владимир Григорьевич (Адмони-Красный Вольдемар Вольф Гойвишевич) (1909–1993) – поэт, переводчик, историк зарубежной литературы, доктор филологических наук (1947), профессор (1948)

Ажаев Василий Николаевич (1915–1968) – прозаик, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1949), член президиума и секретарь правления СП СССР (с 1954), главный редактор журнала «Советская литература (на иностранных языках)» (с 1960)

Аквилев Анатолий Александрович (1923–1985) – поэт, переводчик

Айтматов Чингиз Торекулович (1928–2008) – прозаик, лауреат Ленинской (1963) и трех Государственных премий СССР (1968, 1977, 1983), Герой Социалистического Труда (1978), Герой Киргизской Республики (1997)

Аким Яков Лазаревич (1923–2013) – детский поэт, сценарист

Аксенов Василий Павлович (1932–2009) – прозаик, драматург, член редколлегии журнала «Юность» (1962–1969)

Алексеев Михаил Николаевич (1918–2007) – прозаик, главный редактор журнала «Москва» (1968–1991), лауреат Государственных премий РСФСР (1966) и СССР (1976), Герой Социалистического Труда (1978)

Алигер (Зейлигер) Маргарита Иосифовна (1915–1992) – поэт, член редколлегии сборников «Литературная Москва», лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1943)

Аллилуева (до 1956 года Сталина) Светлана Иосифовна (1926–2011) – дочь И. В. Сталина, кандидат филологических наук (1954), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (1956–1967), эмигрант (с 1967), мемуарист

Алпатов Михаил Владимирович (1902–1986) – доктор искусствоведения, профессор Московского художественного института имени В. И. Сурикова (1943–1986), академик Академии художеств СССР (1954), лауреат Государственной премии СССР (1974)

Альперина Сусанна Ильинична (р. 1966) – кандидат филологических наук (2003), журналист

Д’Анджело Серджо (1923–2023) – итальянский журналист, сотрудник итальянского отдела иновещания Всесоюзного радио (1956–1957), мемуарист

Андроников (Андроникашвили) Ираклий Луарсабович (1908–1990) – историк литературы, мастер художественного рассказа, доктор филологических наук (1956), народный артист СССР (1982), лауреат Государственной СССР (1967) и Ленинской (1976) премий

Андропов Юрий Владимирович (1914–1984) – заведующий подотделом Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КПСС (1953), заведующий 4‐м Европейским отделом МИД СССР (1953), советник-посланник (1953), посол Советского Союза в Венгрии (1954–1957), заведующий Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран (1957–1967), секретарь ЦК КПСС (1962–1967), председатель КГБ СССР (1967–1982), секретарь (1982), генеральный секретарь ЦК КПСС (1982–1984)

Аннинский (Иванов-Аннинский) Лев Александрович (1934–2019) – критик, историк культуры, сотрудник журналов «Советский Союз» (1956–1957), «Знамя» (1960–1967), «Дружба народов» (1972–1991 и с 1993, член редколлегии), «Литературное обозрение» (1990–1992), «Родина» (с 1992), «Время и мы» (1998, главный редактор), «Литературной газеты» (1957–1960), Института конкретных социологических исследований АН СССР (1968–1972)

Антокольский Павел Григорьевич (1896–1978) – поэт, переводчик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1946)

Антонов Сергей Петрович (1915–1995) – прозаик, драматург, сценарист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1951)

Анциферов Николай Павлович (1889–1958) – историк русской культуры, кандидат филологических наук (1943)

Арбузов Алексей Николаевич (1908–1986) – драматург, лауреат Государственной премии СССР (1980)

Аргунова Нора (Футорян Элеонора Борисовна) (1919–1993) – прозаик, жена В. Кардина и В. Тендрякова

Ардаматский Василий Иванович (1911–1989) – прозаик, сценарист

Ардов Виктор Ефимович (1900–1976) – писатель

Аристов Аверкий Борисович (1903–1973) – член Президиума (1952–1953, 1957–1961), секретарь ЦК КПСС (1952–1953, 1955–1960)

Архипов Владимир Александрович (1913–1977) – критик, историк русской литературы, доктор филологических наук, профессор Литературного института и МГУ

Асеев Николай Николаевич (1989–1963) – поэт, переводчик, стиховед, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1941)

Асмус Валентин Фердинандович (1894–1975) – историк философии, профессор МГУ (1939), доктор философских наук (1940), старший научный сотрудник ИМЛИ (с 1956) и Института философии АН СССР (с 1968), лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1943; в составе авторского коллектива)

Астафьев Виктор Петрович (1924–2001) – прозаик, лауреат Государственных премий РСФСР (1975), СССР (1978, 1991), РФ (1993, 2003 – посмертно), Герой Социалистического Труда (1989)

Атаров Николай Сергеевич (1907–1978) – прозаик, член редколлегии «Литературной газеты» по разделу внутренней жизни (1948–1956), главный редактор журнала «Москва» (1955–1956)

Ахмадулина Белла (Изабелла Ахатовна) (1937–2010) – поэт, переводчик, прозаик, лауреат Государственной премии СССР (1989), премии Президента РФ (1998), Государственной премии РФ имени Б. Окуджавы (2004), Государственной премии РФ (2005)

Ахматова (урожд. Горенко) Анна Андреевна (1989–1965) – поэт, переводчик, историк литературы

Бабаевский Семен Петрович (1909–2000) – прозаик, депутат Верховного Совета СССР (1950–1958), лауреат Сталинских премий (1948, 1950, 1951)

Бабенышева (урожд. Корнблюм) Сарра Эммануиловна (1910–2007) – критик

Бажан Микола (Николай Платонович) (1904–1983) – украинский поэт, переводчик, председатель правления СП Украинской ССР (1953–1959), лауреат Сталинских премий (1946, 1949), Государственной премии УССР (1965) и Ленинской премии (1982), номинант на Нобелевскую премию (1971), Герой Социалистического Труда (1974)

Базанов Василий Григорьевич (1911–1981) – историк литературы, доктор филологических наук (1948), профессор, член-корреспондент АН СССР (1962), главный редактор журнала «Русская литература» (1958–1968), директор ИРЛИ АН СССР (1965–1975)

Бакланов (Фридман) Григорий Яковлевич (1923–2009) – прозаик, сценарист, эссеист, лауреат Государственных премий СССР (1982) и России (1997)

Балтер Борис Исаакович (1919–1974) – прозаик, драматург

Банников Николай Васильевич (1918–1996) – поэт, переводчик, редактор Гослитиздата

Барабаш Юрий Яковлевич (р. 1931) – критик, историк литературы, доктор филологических наук (1969), профессор (1971), редактор журнала «Прапор», заместитель главного редактора (1961–1965), член редколлегии (1965–1966) «Литературной газеты», заведующий сектором, затем консультант Отдела культуры ЦК КПСС (1965–1973), директор Института истории искусств (1973–1975), Института мировой литературы АН СССР (1975–1977)

Баранович Марина Казимировна (1901–1975) – машинистка, переводчик

Баршай Рудольф Борисович (1924–2010) – альтист, дирижер

Баталов Алексей Владимирович (1928–2017) – актер, режиссер, народный артист СССР (1976), лауреат Государственных премий РСФСР (1966), СССР (1981), РФ (2005), Герой Социалистического Труда (1989)

Бахтин Михаил Михайлович (1895–1975) – философ, теоретик литературы и культуры

Бек Александр Альфредович (1903–1972) – прозаик, член редколлегии альманаха «Литературная Москва» (1956–1957)

Белая Галина Андреевна (1931–2004) – критик, историк советской литературы, доктор филологических наук (1976), профессор (1981), сотрудник отдела теории ИМЛИ АН СССР (1958–1991)

Белинков Аркадий Викторович (1921–1970) – историк советской литературы, прозаик

Белов Василий Иванович (1932–2012) – прозаик, поэт, сценарист, публицист, лауреат Государственных премий СССР (1981) и РФ (2003)

Беляев Николай Ильич (1903–1966) – член Президиума (1957–1960), секретарь ЦК КПСС (1955–1958), первый секретарь ЦК КП Казахстана (1957–1960)

Бенюх Олег Петрович (1928–2015) – прозаик, дипломат

Берггольц Ольга Федоровна (1910–1975) – поэт, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1951)

Березкин Григорий Соломонович (1918–1981) – критик, историк белорусской культуры, заведующий отделом критики и поэзии в журнале «Нёман» (1956–1967), заведующий отделом литературы в газете «Літаратура і мастацтва» (1967–1969)

Березко Георгий Сергеевич (1905–1982) – прозаик, киносценарист

Берзер Анна Самойловна (1917–1994) – критик, редактор в отделе прозы журналов «Знамя» (1954–1956), «Москва» (1957–1958), «Новый мир» (1958–1971), мемуарист

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) – член Политбюро ЦК ВКП(б) (1946–1952), Президиума ЦК КПСС (1952–1953), Герой Социалистического Труда (1943), Маршал Советского Союза (1945), заместитель председателя СНК (с 1941), первый заместитель председателя Совета Министров и одновременно министр внутренних дел СССР (с 5 марта 1953)

Берлин Исайя (1909–1997) – английский философ и историк

Бианки Наталия Павловна (1916–2000) – сотрудник журнала «Новый мир» в 1946–1971 годах: технический редактор, заместитель ответственного секретаря, заведующая редакцией

Битов Андрей Георгиевич (1937–2018) – прозаик, сценарист, поэт, лауреат Государственных премий РФ (1992, 1997), премии Правительства РФ (2014)

Блауберг Игорь Викторович (1929–1990) – философ, сотрудник Ленинского райкома ВЛКСМ Москвы (1956–1958), журнала «Вопросы философии» (1958–1966), Института философии (1966–1967) и Института истории естествознания АН СССР (1967–1978), доктор философских наук (1983)

Блинкова Мира (1919–1999) – критик, научный сотрудник Института истории АН СССР (1949–1976)

Бляхин Павел Андреевич (1886–1961) – прозаик, сценарист

Бобков Филипп Денисович (1925–2019) – ответственный сотрудник органов госбезопасности (с 1946), где прошел путь от помощника оперуполномоченного до заместителя начальника (1967–1969) и начальника (1969–1983) 5‐го («идеологического») управления, заместителя (1983–1985) и первого заместителя председателя КГБ СССР (1985–1991), генерал армии (1987)

Бобышев Дмитрий Васильевич (р. 1936) – поэт, переводчик, мемуарист

Богданова Татьяна Ивановна – машинистка

Богомолов Владимир Осипович (1924–2003) – прозаик

Богословский Никита Владимирович (1913–2004) – композитор, дирижер, народный артист СССР (1983)

Богуславская Зоя Борисовна (р. 1924) – прозаик, эссеист, кандидат филологических наук, ответственный секретарь секции литературы Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР, жена А. А. Вознесенского (с 1964)

Божич Младен – атташе по вопросам культуры посольства Югославии в СССР

Большов Дмитрий Григорьевич (1925–1974) – кандидат философских наук (1961), главный редактор газеты «Советская культура» (1961–1968), заместитель главного директора Центрального телевидения и директор творческого объединения «Экран» (1968–1980), первый заместитель главного редактора журнала «Новый мир» (1970–1972), заместитель главного редактора журнала «Огонек» (1972–1974)

Бондарев Юрий Васильевич (р. 1924) – прозаик, киносценарист, лауреат Ленинской (1972) и Государственных премий СССР (1977, 1983), Герой Социалистического Труда (1984)

Бонди Сергей Михайлович (1891–1983) – историк литературы, доктор филологических наук, профессор

Борисова Инна Петровна (1930–?) – критик, редактор в отделе прозы журнала «Новый мир»

Боура Сесил Морис (1998–1971) – английский поэт, переводчик русской поэзии

Браун Николай Леопольдович (1902–1975) – поэт, переводчик, мемуарист

Брежнев Леонид Ильич (1906–1982) – член Президиума/Политбюро ЦК КПСС (с 1957), первый (1964–1966), Генеральный (1966–1982) секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР (1960–1964, 1977–1982), Герой Социалистического Труда (1961), Герой Советского Союза (1966, 1976, 1978, 1981)

Бровман Григорий Абрамович (1907–1984) – критик, кандидат филологических наук

Бродский Иосиф Александрович (1940–1996) – поэт, переводчик, лауреат Нобелевской премии (1987)

Бруштейн Александра Яковлевна (1984–1968) – прозаик, мемуарист

Бубеннов Михаил Семенович (1909–1983) – прозаик, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1948)

Буденный Семен Михайлович (1883–1973) – маршал Советского Союза (1935), трижды Герой Советского Союза (1958, 1963, 1968)

Булганин Николай Александрович (1895–1975) – член Президиума/Политбюро ЦК КПСС (1948–1958), министр обороны (1953–1955), председатель Совета Министров СССР (1955–1958), Маршал Советского Союза (1947, лишен этого звания в 1958), Герой Социалистического Труда (1955)

Бурлацкий Федор Михайлович (1927–2014) – кандидат юридических (1951), доктор философских (1964) наук, ученый секретарь редакционно-издательского совета по общественным наукам АН СССР, сотрудник международного отдела журнала «Коммунист» (1952–1964), консультант, руководитель группы консультантов Отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран (1960), политический обозреватель газеты «Правда» (1965–1967)

Буртин Юрий Григорьевич (1932–2000) – критик, публицист, сотрудник «Литературной газеты» (1966–1967), старший редактор в отделе публицистики журнала «Новый мир» (1967–1970)

Быков Дмитрий Львович (р. 1967) – поэт, прозаик, критик

Бялик Борис Аронович (1911–1988) – критик, историк литературы, доктор филологических наук (1947), профессор (1972), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР

Ваншенкин Константин Яковлевич (1925–2012) – поэт, лауреат Государственных премий СССР (1985) и РФ (2001)

Вахтин Борис Борисович (1930–1981) – сын В. Ф. Пановой, синолог, научный сотрудник Ленинградского отделения Института народов Азии АН СССР (с 1952), кандидат филологических наук (1959), прозаик, сценарист

Великовский Самарий Израилевич (1931–1990) – переводчик, исследователь французской культуры, научный сотрудник Института международного рабочего движения АН СССР (1970–1990), доктор философских наук (1977)

Венкстерн Наталья Алексеевна (1891–1957) – драматург, переводчик

Верховский Юрий Никандрович (1878–1956) – поэт, переводчик, историк русской литературы

Верченко Юрий Николаевич (1930–1994) – в 1952–1970 годах литературный сотрудник, заведующий отделом газеты «Московский комсомолец», второй, первый секретарь Куйбышевского райкома ВЛКСМ Москвы, секретарь Московского горкома ВЛКСМ, заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, начальник управления по печати Мосгорисполкома, директор издательства «Молодая гвардия», заведующий отделом Московского горкома КПСС, в 1970–1990 годах секретарь правления СП СССР по оргвопросам

Вигдорова Фрида Абрамовна (1915–1965) – писатель, журналист

Вильмонт (Вильям-Вильмонт) Николай Николаевич – переводчик, историк немецкой литературы, доктор филологических наук, мемуарист

Вилянин Юрий Григорьевич – адресат писем Б. Л. Пастернака

Виноградов Виктор Владимирович (1894/1895–1969) – филолог, доктор филологических наук (1940), академик АН СССР (1946), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1951)

Виноградов Игорь Иванович (1930–2015) – критик, публицист, кандидат филологических наук (1958), редактор в журнале «Молодая гвардия» (1959–1960), научный сотрудник Института философии АН СССР (1961–1963), Института истории искусств (1963–1965), член редколлегии журнала «Новый мир» по разделу прозы (1966–1967) и критики (1967–1970)

Вирта (Карельский) Николай Евгеньевич (1905–1976) – прозаик, драматург, сценарист, лауреат Сталинских премий (1941, 1948, 1949, 1950)

Виташевская Мария Николаевна (1901–1986) – редактор Гослитиздата

Вишневская (урожд. Иванова) Галина Павловна – оперная певица, солистка Большого театра СССР (с 1952), народная артистка СССР (1966)

Влади Марина (Екатерина Марина Владимировна Полякова-Байдарова) (р. 1938) – французская актриса, последняя жена В. С. Высоцкого (1970–1980), мемуарист

Владимирский Владлен – сотрудник иновещания Всесоюзного радио

Владимов (Волосевич) Георгий Николаевич (1931–2003) – прозаик, критик, редактор в отделе прозы журнала «Новый мир» (1956–1959), в отделе критики «Литературной газеты»

Владыкин Григорий Иванович (1909–1983) – секретарь парткома СП СССР (1952–1953), член редколлегии газеты «Правда» (1954–1957), директор Государственного издательства художественной литературы (1957–1962), заместитель министра культуры СССР (1962–1975)

Вознесенский Андрей Андреевич (1933–2010) – поэт, лауреат Государственной премии СССР (1978)

Войнович Владимир Николаевич (1932–2018) – прозаик, поэт, лауреат Государственной премии России (2000)

Волков Олег Васильевич (1900–1996) – прозаик, лауреат Государственной премии РСФСР (1991)

Волков Соломон Моисеевич (р. 1944) – музыковед, историк русской культуры

Володин Александр Иванович (1933–2004) – философ, доктор философских наук, редактор в издательстве «Советская энциклопедия» (1958–1965), преподаватель (с 1965), доцент (с 1966), профессор (с 1975) Академии общественных наук при ЦК КПСС

Володин (Лифшиц) Александр Моисеевич (1919–2001) – драматург, сценарист, поэт

Волынский Леонид Наумович (Рабинович Леон Нухим-Волькович) (1912/1913–1969) – художник, искусствовед, критик

Воробьев Константин Дмитриевич (1919–1975) – прозаик

Воронин Сергей Алексеевич (1913–2002) – прозаик, заместитель главного редактора (1956), главный редактор журнала «Нева» (1957–1964), лауреат Государственной премии РСФСР (1976)

Воронков Константин Васильевич (1911–1984) – прозаик, драматург, оргсекретарь правления СП СССР (1958–1970), лауреат премии Ленинского комсомола (1970)

Воронцова Любовь Андреевна – переводчик с венгерского языка

Ворошилов Климент Ефремович (1981–1969) – член Политбюро/Президиума ЦК КПСС (1926–1960), председатель Президиума Верховного Совета СССР (1953–1960), Маршал Советского Союза (1935), дважды Герой Советского Союза (1956, 1968), Герой Социалистического Труда (1960)

Вучетич Евгений Викторович (1908–1974) – скульптор, академик Академии художеств СССР (1953), народный художник СССР (1959), лауреат Сталинских (1946, 1947, 1948, 1949, 1950) и Ленинской (1970) премий, Герой Социалистического Труда (1967)

Высоцкий Владимир Семенович (1938–1980) – актер, поэт, автор-исполнитель песен

Выходцев Петр Созонтович (1923–1994) – критик, историк советской литературы, доктор филологических наук (1963), доцент, профессор (1968), заведующий кафедрой советской литературы ЛГУ (1962–1972)

Гагарин Юрий Алексеевич (1934–1968) – летчик-космонавт СССР (1961), Герой Советского Союза (1961), член ЦК ВЛКСМ, депутат Верховного Совета СССР

Галансков Юрий Тимофеевич (1939–1972) – поэт, правозащитник

Галин (Рогалин) Борис Абрамович (1904–1983) – очеркист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1948)

Галич (Гинзбург) Александр Аркадьевич (1918–1977) – поэт, драматург

Гаспаров Михаил Леонович (1935–2005) – филолог, историк русской и мировой культуры, доктор филологических наук (1979), член-корреспондент АН СССР (1990), академик РАН (1992)

Герман Юрий Павлович (1910–1967) – прозаик, драматург, сценарист, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1948)

Герштейн Эмма Григорьевна (1903–2002) – историк литературы, мемуарист

Гинзбург Александр Ильич (1936–2002) – журналист, правозащитник

Гинзбург Евгения Семеновна (Соломоновна) (1904–1977) – писатель, мать В. П. Аксенова

Гладилин Анатолий Тихонович (1935–2018) – прозаик

Гладков Александр Константинович (1912–1976) – драматург, сценарист, мемуарист

Гладков Федор Васильевич (1883–1958) – прозаик, лауреат Сталинских премий (1950, 1951)

Глазков Николай Иванович (1919–1979) – поэт, переводчик

Глазунов Илья Сергеевич (1930–2017) – художник, лауреат Государственной премии России (1997)

Глёкин Георгий Васильевич (1915–1998) – сотрудник Акустического института АН СССР (с 1947), мемуарист

Гликман Исаак Давидович (1911–2003) – музыковед, историк культуры, профессор Ленинградской консерватории

Глинкин Павел Евгеньевич – критик

Гнедин (Гельфанд) Евгений Александрович (1898–1983) – дипломат, журналист, правозащитник

Гоголева Елена Николаевна (1900–1993) – актриса Малого театра (1918–1993), народная артистка СССР (1949), лауреат Сталинских премий (1947, 1948, 1949), Герой Социалистического Труда (1974)

Годенко Михаил Матвеевич (1919–2019) – прозаик, поэт, сотрудник журналов «Октябрь» (1951–1956), «Смена», заместитель главного редактора журнала «Москва»

Голомшток Игорь Наумович (1929–1917) – историк искусства, мемуарист

Голубенцев Николай Александрович (1900–1978) – актер, чтец

Голубцов Николай Александрович (1900–1963) – протоиерей Русской православной церкви

Гольцов Виктор Викторович (1901–1955) – журналист, главный редактор журнала «Дружба народов» (1955)

Гончарова Татьяна Александровна (1911–1983) – прозаик, очеркист

Горбаневская Наталья Евгеньевна (1936–2013) – поэт, переводчик, правозащитник

Горбовский Глеб Яковлевич (1931–2019) – поэт

Гордин Яков Аркадьевич (р. 1935) – историк, публицист, прозаик, драматург

Гордон Муза Николаевна – личный секретарь К. М. Симонова

Гранин (Герман) Даниил Александрович (1919–2017) – прозаик, второй (1965–1967), первый секретарь Ленинградского отделения СП РСФСР (1967–1971), лауреат Государственных премий СССР (1976) и России (2001, 2016), Герой Социалистического Труда (1989)

Грибачев Николай Матвеевич (1910–1992) – поэт, главный редактор журнала «Советский Союз» (1950–1954, 1956–1991), секретарь правления СП СССР (1959–1991), кандидат в члены ЦК КПСС (1961–1990), лауреат Сталинских (1948, 1949) и Ленинской (1960; в соавторстве) премий, Герой Социалистического Труда (1974)

Гринцер Павел Александрович (1928–2009) – филолог-индолог, научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (с 1957), доктор филологических наук (1975)

Гришин Виктор Васильевич (1914–1992) – председатель ВЦСПС (1956–1967), первый секретарь Московского горкома КПСС (1967–1985), кандидат в члены (1961–1971), член Политбюро ЦК КПСС (1971–1986)

Гроссман Василий Семенович (Иосиф Соломонович) (1905–1964) – прозаик, очеркист

Грудинина Наталья Иосифовна (1919–1999) – поэт, переводчик

Губарев Виталий Георгиевич (1912–1981) – детский писатель

Гудзий Николай Каллиникович (1887–1965) – историк древнерусской литературы, академик АН УССР (1945)

Гумилев Лев Николаевич (1912–1992) – сын А. А. Ахматовой и Н. С. Гумилева, историк, философ, доктор исторических наук (1961)

Гус Михаил Семенович (1900–1984) – критик, публицист, историк литературы

Давурин (Урин) Давид Исаакович (1891–1963) – драматург, публицист

Давыдов Юрий Владимирович (1924–2002) – прозаик

Далада Николай Федорович (1922–1995) – критик, заведующий отделом художественной литературы издательства «Московский рабочий»

Данин (Плотке) Даниил Семенович (1914–2000) – прозаик, сценарист, популяризатор науки

Даниэль Юлий Маркович (1925–1988) – прозаик, поэт, переводчик

Дар (Рывкин) Давид Яковлевич (1910–1980) – прозаик, журналист, муж В. Ф. Пановой

Дедков Игорь Александрович (1934–1994) – критик, публицист, сотрудник костромской газеты «Северная правда» (1957–1976)

Дементьев Александр Григорьевич (1904–1986) – критик, редактор, кандидат филологических наук, заместитель главного редактора журнала «Новый мир» (1953–1955, 1959–1966), главный редактор журнала «Вопросы литературы» (1957–1959)

Демичев Петр Нилович (1918–2010) – член ЦК КПСС (1961–1989), секретарь ЦК КПСС (1961–1974), кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1964–1988)

Дмитриев Сергей Сергеевич (1906–1991) – историк, кандидат исторических наук (1940), профессор исторического факультета МГУ

Добровольский Аркадий Захарович (1911–1969) – прозаик, сценарист, друг В. Т. Шаламова по магаданской каторге и ссылке

Довлатов (Мечик) Сергей Донатович (1941–1990) – прозаик

Долинина Наталья Григорьевна (1928–1979) – дочь Г. А. Гуковского, педагог, филолог, драматург

Долматовский Евгений Аронович (1915–1994) – поэт, прозаик, в 1956 году первый заместитель председателя Московской писательской организации, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1950)

Домбровский Юрий Осипович (1909–1978) – прозаик, поэт

Дорофеев Виктор Петрович (1909–1972) – критик, сотрудник аппарата правления СП СССР, затем редактор Гослитиздата

Дорош Ефим Яковлевич (1908–1972) – прозаик, очеркист, член редколлегий журналов «Знамя» (1954–1956), «Москва» (1957–1958) и «Новый мир» (1967–1970)

Дремов Анатолий Кузьмич (1916–1987) – критик, теоретик социалистического реализма, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой теории литературы и эстетики МОПИ имени Крупской

Друзин Валерий Павлович (1903–1980) – критик, член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1952–1956), главный редактор журнала «Звезда» (1947–1957), заместитель главного редактора «Литературной газеты» (1957–1959), заместитель председателя СП РСФСР (1959), профессор, заведующий кафедрой советской литературы Литературного института

Дудин Михаил Александрович (1916–1993) – поэт, переводчик, первый секретарь Ленинградской писательской организации (1965–1967), Герой Социалистического Труда (1976), лауреат Государственной премии СССР (1981)

Дудинцев Владимир Дмитриевич (1918–1998) – прозаик, лауреат Государственной премии СССР (1988)

Дурылин Сергей Николаевич (1877–1954) – историк культуры, мемуарист

Дымшиц Александр Львович (1910–1975) – критик, литературовед, переводчик, доктор филологических наук, член редколлегий журнала «Звезда» (1957–1961), еженедельника «Литература и жизнь» (1959–1962), заместитель главного редактора журнала «Октябрь» (1961–1962), главный редактор сценарно-редакционной коллегии Госкомитета (1963–1966), заведующий кафедрой сценарно-киноведческого факультета ВГИКа (1964–1968)

Дягилев Владимир Яковлевич (1919–1982) – прозаик

Евтушенко Евгений Александрович (1932–2017) – поэт, прозаик, член редколлегии журнала «Юность» (1962–1969), лауреат Государственных премий СССР (1984) и России (2010)

Ежов Валентин Иванович (1921–2004) – киносценарист, лауреат Ленинской (1961) и Государственной РФ (1997) премий

Емельянова Ирина Ивановна (р. 1938) – переводчик, мемуарист, дочь О. В. Ивинской, жена В. Козового

Еремин Дмитрий Иванович (1904–1993) – прозаик, критик, секретарь правления Московского отделения СП РСФСР (с 1962), лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1952)

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965) – критик, историк литературы, главный редактор «Литературной газеты» (1946–1950), кандидат филологических наук (1950), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (1950–1965), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1950)

Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (1924–2016) – сын С. А. Есенина, математик, философ, поэт, правозащитник

Жданов Владимир Викторович (1911–1981) – историк литературы

Жданов Николай Гаврилович (1909–1980) – прозаик, критик

Жигулин Анатолий Владимирович (1930–2000) – поэт, прозаик

Журавлев Дмитрий Николаевич (1900–1991) – актер, режиссер, чтец, народный артист СССР (1979), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1949)

Заболоцкий Николай Степанович (1903–1958) – поэт, переводчик

Закруткин Виталий Александрович (1908–1984) – прозаик, кандидат филологических наук (1936), лауреат Сталинской (1951), Государственных РСФСР (1971) и СССР (1982) премий

Закс Борис Германович (1908–1998) – литературный критик, ответственный секретарь журнала «Новый мир» (1958–1966)

Замошкин Николай Иванович (1896–1960) – литературный критик

Заходер Борис Владимирович (1918–2000) – поэт, переводчик, сценарист, лауреат Государственной премии СССР (1999)

Звягинцева Вера Клавдиевна (1894–1972) – поэт, переводчик

Зелинский Корнелий Люцианович (1896–1970) – критик, доктор филологических наук (1964), старший научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (1948–1969), член редколлегии журнала «Вопросы литературы» (1957–1970)

Зильберштейн Илья Самойлович (1905–1988) – историк русской литературы и культуры, коллекционер, один из создателей и руководителей книжных серий «Литературное наследство» и «Художественное наследство»

Злобина Майя Лазаревна – критик, переводчик, автор романа «К вольной воле заповедные пути», в 1970‐х годах опубликованного за границей под псевдонимом Анна Герц

Золотусский Игорь Петрович (р. 1930) – критик, историк русской литературы

Зонина Ленина Александровна (1922–1985) – переводчик с французского языка, критик

Зорин (Зальцман) Леонид Генрихович (1924–2020) – драматург, прозаик

Зотова Людмила Васильевна (1933–2019) – инспектор в Управлении театров Министерства культуры СССР (1964–1972)

Зощенко Михаил Михайлович (1994–1958) – прозаик, драматург

Зуева Анастасия Платоновна (1894–1986) – актриса МХАТа (с 1924), народная артистка СССР (1957), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1952)

Иванов Анатолий Степанович (1928–1999) – прозаик, заместитель главного редактора журнала «Сибирские огни» (1958–1964), главный редактор журнала «Молодая гвардия» (1972–1999), лауреат Государственной премии СССР (1979), Герой Социалистического Труда (1984)

Иванов Всеволод Вячеславович (1895–1963) – прозаик, драматург

Иванов Вячеслав Всеволодович (1929–2017) – филолог, семиотик, доктор филологических наук (1955 – диссертация не утверждена, 1978), профессор, заведующий группой машинного перевода Института точной механики и вычислительной техники и председатель Лингвистической секции академического Научного совета по кибернетике (1959–1961), заведующий сектором структурной типологии Института славяноведения АН СССР (1961–1989), академик РАН (2000)

Иванов Георгий Владимирович (1894–1958) – поэт, прозаик, критик, мемуарист

Иванова (урожд. Каширина) Тамара Владимировна (1900–1995) – переводчик, мемуарист, жена Вс. Вяч. Иванова, мать Вяч. Вс. Иванова

Ивинская Ольга Всеволодовна (1912–1995) – переводчик, мемуарист, подруга Б. Л. Пастернака

Игнатов Николай Григорьевич (1901–1966) – секретарь (1952–1953, 1957–1960), член Президиума ЦК КПСС (1957–1961), Герой Социалистического Труда (1961)

И. Грекова (Венцель, урожд. Долгинцева, Елена Сергеевна) (1907–2002) – доктор физико-математических наук, профессор, прозаик

Ильина Наталья Иосифовна (1914–1994) – прозаик, критик

Ильинский Игорь Владимирович (1901–1987) – актер, режиссер, народный артист СССР (1949), лауреат Сталинской (1941, 1942, 1951) и Ленинской (1980) премий

Инбер (урожд. Шпенцер) Вера Михайловна (1890–1972) – поэт, переводчик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1946), член редколлегии журнала «Знамя»

Иосиф – священник храма Преображения Господня в Переделкине

Искандер Фазиль Абдулович (1929–2016) – поэт, прозаик, лауреат Государственных премий СССР (1989) и РФ (1994, 2014), премии Правительства РФ (2011)

Кабо Любовь Рафаиловна (1917–2007) – прозаик

Каверин (Зильбер) Вениамин Александрович (1902–1989) – прозаик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1946)

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) – член Политбюро/Президиума ЦК ВКП(б)/КПСС (1930–1957), первый заместитель председателя Совета Министров СССР (1953–1955), председатель Госкомитета по вопросам труда и заработной платы (1955–1956), министр промышленности строительных материалов (1956–1957), директор Уральского горно-обогатительного комбината в Асбесте (1957–1961)

Казакевич Лариса Эммануиловна (р. 1937) – мемуарист, дочь Э. Г. Казакевича

Казакевич Эммануил Генрихович (1913–1962) – прозаик, поэт, сценарист, главный редактор сборника «Литературная Москва» (1956), лауреат Сталинских премий 2‐й степени (1948, 1950)

Казаков Юрий Павлович (1927–1982) – прозаик, сценарист, переводчик

Казьмин Николай Дмитриевич (1904–1963) – заведующий отделами школ ЦК КПСС (1955–1956), науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР (1956–1961), директор Центрального музея имени В. И. Ленина (1961–1963)

Калнберзинь Ян Эдуардович (1893–1986) – первый секретарь ЦК КП Латвии (1940–1959), кандидат в члены Президиума ЦК КПСС (1957–1961), Герой Социалистического Труда (1963)

Калугин Олег Данилович (р. 1934) – сотрудник КГБ СССР (с 1952), генерал-майор КГБ (1974, лишен звания в 2002)

Кальченко Никифор Тимофеевич (1906–1989) – председатель (1954–1961), заместитель (1961–1962), первый заместитель председателя Совета Министров Украинской ССР (1962–1976), Герой Социалистического Труда (1976)

Капица Петр Иосифович (1909–1998) – прозаик, заместитель главного редактора журнала «Звезда» (1946–1964)

Капусто Юдифь Борисовна (1919–1998) – прозаик, критик, жена Е. Н. Герасимова, заведовавшего отделом прозы в журнале «Новый мир»

Кардин В. (Аркинд Эмиль Владимирович) (1921–2008) – критик, публицист, прозаик

Карелин (Кац) Лазарь Викторович (1920–2005) – прозаик, драматург, секретарь правления Московской писательской организации (1967–1985)

Карпов Евгений Васильевич (1919–2016) – прозаик

Карякин Юрий Федорович (1930–2011) – историк, публицист, научный редактор в журналах «История СССР» (1956–1960), «Проблемы мира и социализма» в Праге (1960–1965), специальный корреспондент газеты «Правда» (1965–1967), старший научный сотрудник Института международного рабочего движения (1967–2001)

Кассиль Лев Абрамович (1905–1970) – прозаик, сценарист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1951)

Катаев Валентин Петрович (1997–1986) – прозаик, драматург, главный редактор журнала «Юность» (1955–1961), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1945), Герой Социалистического Труда (1974)

Катинов Василий Васильевич (1907–1987) – сценарист, ответственный секретарь (с 1949), заместитель главного редактора журнала «Знамя»

Катков Георгий Михайлович (1903–1985) – профессор Оксфордского университета

Кедрина Зоя Сергеевна (1904–1992) – критик, переводчик, научный сотрудник ИМЛИ АН СССР, доктор филологических наук, общественный обвинитель на процессе по делу А. Синявского и Ю. Даниэля (1966)

Кедров Михаил Николаевич (1893–1972) – народный артист СССР (1948), главный режиссер МХАТа (1946–1955), лауреат четырех Сталинских премий 1‐й степени (1946, 1949, 1950, 1952)

Кетлинская Вера Казимировна (1906–1976) – прозаик, сценарист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1948)

Кириленко Андрей Павлович (1906–1990) – член Президиума/Политбюро (1962–1982), секретарь ЦК КПСС (1966–1982), дважды Герой Социалистического Труда (1966, 1976)

Кириченко Алексей Илларионович (1908–1975) – кандидат в члены Президиума (1953–1955), член Президиума (1955–1960), секретарь ЦК КПСС (1957–1960)

Кирсанов (Кортчик) Семен Исаакович (1906–1972) – поэт, переводчик, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1950)

Кнорре Федор Федорович (1903–1988) – прозаик, драматург, сценарист

Ковский Вадим Евгеньевич (1935–2022) – критик, историк советской литературы, доктор филологических наук (1986), профессор (1991), литературный сотрудник «Учительской газеты» (1958–1959), редактор и главный редактор издательства «Илим» АН Киргизии (1961–1964), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (1966–1980)

Кожевников Вадим Михайлович (1909–1984) – прозаик, главный редактор журнала «Знамя» (1949–1984), депутат Верховного Совета СССР (1966–1984), лауреат Государственной премии СССР (1981), Герой Социалистического Труда (1974)

Кожевникова Надежда Вадимовна (р. 1949) – дочь В. М. Кожевникова, прозаик, мемуарист

Кожинов Вадим Валерианович (1930–2001) – критик, историк и теоретик литературы, публицист, кандидат филологических наук (1958), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР

Козинцев Григорий Михайлович (1905–1973) – кинорежиссер, народный артист СССР (1964), лауреат Сталинских (1941, 1948) и Ленинской (1965) премий

Козлов Фрол Романович (1908–1965) – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС (1953–1957), первый заместитель председателя Совета Министров СССР (1958–1960), член Президиума (1957–1964), секретарь ЦК КПСС (1960–1964), Герой Социалистического Труда (1961)

Козырев Семен Павлович (1907–1991) – чрезвычайный и полномочный Посол СССР в Италии (1957–1966)

Кондратович Алексей Иванович (1920–1984) – заместитель главного редактора журнала «Новый мир» (1958–1970), мемуарист

Конецкий (Штейнберг) Виктор Викторович (1929–2002) – прозаик, сценарист

Консовский Алексей Анатольевич (1912–1991) – актер, народный артист РСФСР (1976), лауреат Государственной премии РСФСР (1966)

Кончаловская Наталья Петровна (1903–1988) – прозаик, поэт, переводчик

Кончаловский Петр Петрович (1876–1956) – живописец, народный художник РСФСР (1946), академик Академии художеств СССР (1947), лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1943)

Копелев Лев Зиновьевич (Залманович) (1912–1997) – критик, историк немецкой литературы, публицист

Коптяева Антонина Дмитриевна (1909–1991) – прозаик, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1950), жена Ф. И. Панферова

Коржавин (Мандель) Наум Моисеевич (1925–2018) – поэт, переводчик

Корнейчук Александр Евдокимович (1905–1972) – драматург, член ЦК КПСС (1952–1972), председатель Верховного Совета Украинской ССР (1959–1972), секретарь правления СП СССР, академик АН СССР (1943), лауреат Сталинских премий (1941, 1942, 1943, 1949, 1951), Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1960), Герой Социалистического Труда (1967)

Корнилов Владимир Николаевич (1928–2002) – поэт, прозаик, переводчик

Коротченко Демьян Сергеевич (1894–1969) – председатель Совета министров (1947–1954), Президиума Верховного Совета (1954–1969) Украинской ССР, Герой Социалистического Труда (1964)

Коряков Олег Фокич (1920–1976) – прозаик, сценарист, главный редактор журнала «Урал» (1956–1958)

Косарева Нина Сергеевна (р. 1924) – главный редактор журнала «Костер» (1958–1960), второй (1960–1962), первый (1962–1966) секретарь Дзержинского райкома КПСС Ленинграда, оргсекретарь правления Ленинградского отделения СП РСФСР (1966–1969), главный редактор журнала «Аврора» (1969–1972)

Косолапов Валерий Алексеевич (1910–1982) – ответственный секретарь (1951–1952), заместитель главного редактора (1952–1960), главный редактор «Литературной газеты» (1961–1962), директор издательства «Художественная литература» (1963–1969), главный редактор журнала «Новый мир» (1970–1974)

Костаков Александр Александрович – прокурор Дзержинского района Ленинграда

Костелло Пади – сотрудник посольства Новой Зеландии в Москве

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980) – член Политбюро/Президиума ЦК КПСС (1948–1952, 1960–1980), первый заместитель председателя (1960–1964), председатель Совета Министров СССР (1964–1980), дважды Герой Социалистического Труда (1964, 1974)

Котов Анатолий Константинович (1909–1956) – директор Государственного издательства художественной литературы (1948–1956)

Кочетков Александр Сергеевич (1900–1953) – поэт, переводчик

Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973) – прозаик, ответственный секретарь правления Ленинградской писательской организации (1953–1954), главный редактор «Литературной газеты» (1955–1959) и журнала «Октябрь» (1959–1973), член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1956–1966)

Крамов (Рабинович) Исаак Наумович (1919–1979) – критик, историк литературы, муж Е. М. Ржевской (с 1946)

Крашенинникова Екатерина Александровна (1918–1997) – библиограф, мемуарист

Кривицкий Александр Юрьевич (Зиновий Юлисович) (1910–1986) – журналист, прозаик, заместитель главного редактора журнала «Новый мир» (с 1947), редактор международного раздела «Литературной газеты» (до 1953), заместитель главного редактора журнала «Новый мир» (1954–1958), член редколлегии журнала «Знамя»

Крон (Крейн) Александр Александрович (1909–1983) – драматург, прозаик

Куве Петра – славист, автор работ о русской литературе и переводов произведений Б. Пастернака и М. Цветаевой на нидерландский язык

Кузнецов Анатолий Васильевич (1929–1979) – прозаик

Кузнецов Михаил Матвеевич (1914–1980) – критик, историк советской литературы

Кузнецов Феликс Феодосьевич (1931–2016) – критик, историк литературы, член редколлегии «Литературной газеты» по разделу русской литературы (1959–1961), заведующий кафедрой литературы в Университете дружбы народов, обозреватель «Литературной газеты», журнала «Литературное обозрение», первый секретарь Московской писательской организации (1977–1987), директор ИМЛИ АН СССР (с 1987), доктор филологических наук (1979), член-корреспондент РАН

Кузько Павел Авдиевич (1884–1969) – журналист, критик, муж М. Н. Гордон, личного секретаря К. М. Симонова

Кузьмина Эдварда Борисовна (р. 1937) – критик, редактор

Кулиев Кайсын Шуваевич (1917–1985) – народный поэт Кабардино-Балкарской АССР (1967), лауреат Государственных премий РСФСР (1967), СССР (1974), Ленинской премии (1990, посмертно)

Куликов – полковник КГБ СССР

Куликов Борис Николаевич (1937–1993) – поэт, прозаик

Кунина Евгения Филипповна (1898–1997) – поэт, переводчик

Куусинен Отто Вильгельмович (1881–1964) – член Президиума ЦК КПСС (1952–1953, 1957–1964), председатель Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР (1940–1956), секретарь ЦК КПСС (1957–1964), академик АН СССР (1958), Герой Социалистического Труда (1961)

Кучин – подполковник НКВД, начальник Саранского исправительно-трудового лагеря в Караганде

Лавренев Борис Андреевич (1891–1959) – прозаик, драматург, лауреат Сталинских премий (1946, 1950)

Лазарев (Шиндель) Лазарь Ильич (1924–2010) – критик, кандидат филологических наук (1954), сотрудник «Литературной газеты» (1955–1961), ответственный секретарь, заместитель главного редактора, главный редактор журнала «Вопросы литературы» (с 1961 до 2009)

Лакшин Владимир Яковлевич (1933–1993) – критик, историк культуры, заместитель редактора по разделу русской литературы «Литературной газеты» (1960), член редколлегии журнала «Новый мир» (1962–1970), доктор филологических наук

Лебедев Александр Александрович (1928–2002) – критик, историк литературы, заведующий отделом теории и истории литературы «Литературной газеты» (1954–1957), отделом критики журнала «Молодая гвардия» (1959), научный редактор издательства «Советская энциклопедия» (1960–1963), старший научный сотрудник Института художественного воспитания АПН РСФСР (1964–1967), Института международного рабочего движения АН СССР (с 1967)

Лебедев Владимир Семенович (1915–1966) – заместитель заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС (1953–1954), помощник первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева (1954–1964), лауреат Ленинской премии (1960; в соавторстве)

Левин Гарри Такман (1912–1994) – историк литературы, профессор Гарвардского университета (1939–1983)

Левин Лев Ильич (1911–1998) – критик, поэт, мемуарист, редактор в издательстве «Советский писатель» (1948–1988)

Левин Федор Маркович (1901–1972) – критик, историк советской литературы

Левитан Юрий Борисович (Юда Беркович) (1914–1983) – диктор Всесоюзного радио (с 1931)

Левицкий (Левинштейн) Лев Абелевич (1929–2005) – критик, литературный секретарь К. Г. Паустовского

Леонов Леонид Максимович (1999–1994) – писатель, драматург, депутат Верховного Совета СССР 2–6 созывов (1946–1970), лауреат Сталинских (1943), Ленинской (1957) и Государственной СССР (1977) премий, Герой Социалистического Труда (1967), академик АН СССР (1972)

Лесючевский Николай Васильевич (1907–1978) – главный редактор (1951–1957), председатель правления (1958–1964), директор (с 1964) издательства «Советский писатель»

Либединский Юрий Николаевич (1898–1959) – прозаик, публицист

Ливанов Борис Николаевич (1904–1972) – актер МХАТа (с 1924), народный артист СССР (1948), лауреат Сталинских (1941, 1942, 1947, 1949, 1950) и Государственной СССР (1970) премий

Ливанов Василий Борисович (р. 1935) – сын Б. Н. Ливанова, актер, режиссер, народный артист РСФСР (1988)

Липатов Виль Владимирович (1927–1979) – прозаик, сценарист

Липкин Семен Израилевич (1911–2003) – поэт, переводчик, прозаик, мемуарист

Лисовский Казимир Леонидович (1919–1980) – поэт, критик

Лифшиц Михаил Александрович (1905–1983) – философ, историк и теоретик культуры, доктор философских наук (1973)

Лихоносов Виктор Иванович (1936–2021) – прозаик

Лобанов Михаил Петрович (1925–2016) – критик, публицист, член редколлегии журнала «Молодая гвардия» (1966), профессор Литературного института (1963–2014)

Ло-Гатто Этторе (1890–1983) – итальянский историк русской культуры, переводчик

Локотков Константин Петрович (1917–1980) – прозаик, ответственный редактор альманаха «Литературный Воронеж», главный редактор журнала «Подъем» (1952–1959)

Локс Константин Григорьевич (1899–1956) – историк литературы

Лосев (Лифшиц) Лев Владимирович (1937–2009) – поэт, эссеист, мемуарист, редактор в журнале «Костер» (1962–1975)

Луговской Владимир Александрович (1901–1957) – поэт

Луконин Михаил Кузьмич (1918–1976) – поэт, лауреат Сталинской 2‐й степени (1948) и Государственной СССР (1973) премий

Лукьянин Валентин Петрович (р. 1937) – краевед, критик, главный редактор журнала «Урал» (1980–1999)

Львов (Гец) Сергей Львович (1922–1981) – прозаик, критик

Лысцов Иван Васильевич (1934–1984) – поэт

Любимов Николай Михайлович (1912–1992) – переводчик, мемуарист, лауреат Государственной премии СССР (1978)

Любимов Юрий Петрович (1917–2014) – актер и режиссер Театра им. Вахтангова (1946–1963), главный режиссер Театра драмы и комедии на Таганке (1963–1984), лауреат Сталинской (1952) и Государственной премии России (1997)

Мазуров Кирилл Трофимович (1914–1989) – председатель Совета министров Белорусской ССР (1953–1956), первый секретарь ЦК КП Белоруссии (1956–1965), кандидат в члены Президиума (1957–1965), член Политбюро ЦК КПСС (1965–1978), Герой Социалистического Труда (1974)

Макаров Александр Николаевич (1912–1967) – критик, первый заместитель главного редактора журнала «Знамя» (1953–1956), главный редактор журнала «Молодая гвардия» (1956–1957)

Македонов Адриан Владимирович (1909–1994) – доктор геолого-минералогических наук (1965), критик, историк литературы

Малашкин Сергей Иванович (1888–1988) – прозаик

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988) – секретарь ЦК КПСС (1939–1946, 1948–1953), член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС (1946–1957), председатель Совета Министров СССР (1953–1955), министр электростанций СССР (1955–1957), депутат Верховного Совета СССР (1938–1958)

Мальцев Елизар Юрьевич (1916/1917–2004) – прозаик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1949)

Мандельштам Надежда Яковлевна (1899–1980) – вдова О. Э. Мандельштама, мемуарист

Манн Юрий Владимирович (1929–2022) – историк литературы, доктор филологических наук (1973), профессор, старший научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (до 1991)

Марецкая Вера Петровна (1906–1978) – актриса, народная артистка СССР (1949), лауреат Сталинских премий (1942, 1946, 1949, 1951), Герой Социалистического Труда (1976)

Марков Алексей Яковлевич (1920–1992) – поэт

Марков Георгий Мокеевич (1911–2001) – прозаик, первый секретарь Московской писательской организации (1963–1971), секретарь (1956–1971), первый секретарь (1971–1977), председатель правления СП СССР (1977–1986), член Центральной ревизионной комиссии (1966–1971), ЦК КПСС (1971–1990), лауреат Сталинской 3‐й степени (1952), Ленинской (1976) премий, премии Ленинского комсомола (1980), Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых (1984), Герой Социалистического Труда (1974, 1984)

Мартынов Леонид Николаевич (1905–1980) – поэт, переводчик, лауреат Государственных премии РСФСР имени М. Горького (1966), СССР (1974)

Маршак Самуил Яковлевич (1987–1964) – поэт, драматург, переводчик, лауреат Сталинских (1942, 1946, 1949, 1951) и Ленинской (1963) премий

Марьямов Александр Моисеевич (1909–1972) – прозаик, очеркист, сценарист, член редколлегии журнала «Новый мир» (с 1955)

Масленикова Зоя Афанасьевна (1923–2008) – скульптор, художник, поэт, мемуарист

Матвеева (Матвеева-Бодрая) Новелла Николаевна (1934–2016) – поэт, прозаик

Медынский (Покровский) Григорий Александрович (1899–1984) – прозаик, публицист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1950)

Межиров Александр Петрович (1923–2009) – поэт, переводчик, лауреат Государственной премии СССР (1986)

Меньшутин Андрей Николаевич (1923–1981) – критик, историк советской литературы, автор книг и статей, в том числе в соавторстве с А. Д. Синявским

Метченко Алексей Иванович (1907–1985) – историк и теоретик социалистического реализма, доктор филологических наук (1960), профессор, заведующий кафедрой советской литературы МГУ (1952–1985), лауреат Государственной премии СССР (1973)

Мжаванадзе Василий Павлович (1902–1988) – первый секретарь ЦК КП Грузии (1953–1972), кандидат в члены Президиума/Политбюро ЦК КПСС (1957–1972), Герой Социалистического Труда (1962)

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) – член Политбюро/Президиума ЦК КПСС (1935–1966), первый заместитель председателя Совета Министров СССР (1955–1964), председатель Президиума Верховного Совета СССР (1964–1965), Герой Социалистического Труда (1943)

Миронов Николай Романович (1913–1964) – генерал-майор КГБ (1956), заведующий отделом административных органов ЦК КПСС по союзным республикам (с 1959)

Михайлов Александр Алексеевич (1922–2003) – критик, доктор филологических наук, инструктор Отдела культуры ЦК КПСС (1960–1965), преподаватель Литературного института (с 1965)

Михайлов Николай Александрович (1906–1982) – секретарь ЦК КПСС, первый секретарь ЦК КПСС (1952–1954), посол СССР в Польше (1954–1955), министр культуры СССР (1955–1960), посол СССР в Индонезии (1960–1965), председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР (1965–1970)

Михайлов Олег Николаевич (1932–2013) – критик, историк литературы, прозаик, доктор филологических наук (1992), заведующий отделом критики в журналах «Юность» (1961), «Наш современник» (1977), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР

Михалков Сергей Владимирович (1913–2009) – поэт, драматург, первый секретарь правления Московской организации СП РСФСР (1965–1970), депутат Верховного Совета СССР (1970–1989), лауреат Сталинских 2‐й степени (1941, 1942, 1950), Ленинской (1970) и Государственной СССР (1978) премий, Герой Социалистического Труда (1973)

Михеев Михаил Юрьевич (р. 1957) – историк литературы, доктор филологических наук (2004)

Можаев Борис Андреевич (1923–1996) – прозаик, лауреат Государственной премии СССР (1989)

Моисеев Игорь Александрович (1906–2007) – руководитель Ансамбля народного танца (с 1937), народный артист СССР (1953), лауреат Сталинских (1942, 1947, 1952), Ленинской (1967), Государственной СССР (1985) и Государственной РФ (1996) премий

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) – председатель Совета народных комиссаров СССР (1930–1941), народный комиссар, министр иностранных дел СССР (1939–1949, 1953–1956), посол Советского Союза в Монголии (1957–1960), Герой Социалистического Труда (1943), депутат Верховного Совета СССР I–IV созывов

Мориц Юнна Петровна (р. 1937) – поэт, переводчик

Муравина Нина (Нинель) Семеновна (1923–2009) – критик, мемуарист

Мухитдинов Нуритдин Акрамович (1917–2008) – председатель Совета министров Узбекской ССР (1951–1955), первый секретарь ЦК КП Узбекистана (1955–1957), член Президиума, секретарь ЦК КПСС (1957–1961)

Набоков Владимир Владимирович (1899–1977) – прозаик, поэт, историк русской литературы

Нагибин Юрий Маркович (1920–1994) – прозаик, сценарист, член редколлегий журналов «Знамя» (1955–1965), «Наш современник» (1966–1981)

Назаренко Вадим Афанасьевич (1914–1986) – литературный критик, фельетонист

Назиров Ромэн Гафанович (1934–2004) – историк литературы, доктор филологических наук (1995), профессор Башкирского госуниверситета

Найман Анатолий Генрихович (1936–2022) – поэт, переводчик, мемуарист

Нарица Михаил Александрович (1909–1993) – заключенный (1935–1940, 1949–1957, 1961–1965, 1975–1976), художник, прозаик

Наровчатов Сергей Сергеевич (1919–1981) – поэт, прозаик, историк поэзии, мемуарист, первый секретарь правления Московской организации СП РСФСР (1971–1974), главный редактор журнала «Новый мир» (1974–1981), лауреат Государственной премии РСФСР (1974), Герой Социалистического Труда (1979)

Неизвестный Эрнст (Эрик) Иосифович (1925–2016) – скульптор, художник, прозаик, лауреат Государственной премии РФ (1995)

Нейгауз Галина Сергеевна (1927–1998) – жена пианиста С. Г. Нейгауза, мемуарист

Нейгауз Генрих Густавович (1988–1964) – пианист, профессор Московской консерватории (с 1922), народный артист РСФСР (1956)

Нейман Юлия Моисеевна (1907–1994) – переводчица

Некрасова Татьяна Михайловна – историк литературы, сотрудница Музея Л. Н. Толстого

Никитина (урожд. Плотникова) Евдоксия Федоровна (1895–1973) – критик, коллекционер, организатор «Никитинских субботников»

Никитина (урожд. Гацкевич) Зоя Александровна (1902–1973) – секретарь редакции альманаха «Литературная Москва» (1955–1959), заведующая редакцией журнала «Вопросы литературы»

Николаев Андриян Григорьевич (1929–2004) – летчик-космонавт СССР, генерал-майор авиации, дважды Герой Советского Союза

Николаева (Волянская) Галина Евгеньевна (1911–1963) – прозаик, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1951)

Никульков Анатолий Васильевич (1922–2001) – прозаик, главный редактор журнала «Сибирские огни» (1975–1987)

Нилин Павел Филиппович (1908–1981) – прозаик, сценарист, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1941)

Оболенский Дмитрий Дмитриевич (1918–2001) – британский историк-византолог, переводчик «Слова о полку Игореве» и нескольких стихотворений Б. Л. Пастернака на английский язык

Овечкин Валентин Владимирович (1906–1968) – прозаик, очеркист

Овчаренко Александр Иванович (1922–1988) – теоретик и историк социалистического реализма, доктор филологических наук (1958), профессор МГУ (1958), заведующий сектором Полного собрания сочинений М. Горького в ИМЛИ АН СССР (1965–1988), член редколлегии журнала «Новый мир» (с 1970), лауреат Государственной премии РСФСР (1983)

Огнев Владимир Федорович (1923–2017) – критик, мемуарист, сотрудник «Литературной газеты» (1949–1957)

Огородникова Ирина Федоровна (1923–2008) – переводчик, заместитель председателя Иностранной комиссии СП СССР

Огрызко Вячеслав Вячеславович (р. 1960) – критик, историк литературы, главный редактор еженедельника «Литературная Россия» (2004–2021)

Одоевцева Ирина Владимировна (Гейнике Ираида Густавовна) (1895–1990) – поэт, прозаик, мемуарист

Ойстрах Давид Федорович (Фишелевич) (1908–1974) – скрипач, дирижер, народный артист СССР (1953), лауреат Сталинской 1‐й степени (1943) и Ленинской (1960) премий

Оксман Юлиан Григорьевич (1895–1970) – историк русской литературы, доктор филологических наук, профессор, преподаватель Саратовского университета (1950–1958), старший научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (1958–1964), профессор-консультант Горьковского университета (1965–1968)

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997) – поэт, прозаик, драматург, лауреат Государственной премии СССР (1991)

Олеша Юрий Карлович (1899–1960) – прозаик, драматург, сценарист

Ольшевская Нина Антоновна (1908–1991) – актриса, жена В. Ардова

Орлов (Шапиро) Владимир Николаевич (1908–1985) – историк русской литературы, доктор филологических наук, главный редактор «Библиотеки поэта» (1956–1970), лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1951)

Орлова Раиса Давыдовна (1918–1989) – филолог-американист, правозащитница, кандидат филологических наук, сотрудник журнала «Иностранная литература» (1955–1961)

Оттен (Поташинский) Николай Давидович (1907–1983) – сценарист, переводчик, критик

Орловская Елена Дмитриевна (1900–1984) – журналист, переводчик с киргизского языка

Оцуп Николай Авдеевич (1894–1958) – поэт, переводчик

Очеретин Вадим Кузьмич (1921–1987) – прозаик, главный редактор журналов «Уральский следопыт» (1958–1961), «Урал» (1968–1980)

Ошанин Лев Иванович (1912–1996) – поэт, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1950)

Палиевский Петр Васильевич (1932–2019) – критик, историк и теоретик литературы, научный сотрудник (с 1957), заместитель директора ИМЛИ АН СССР (1977–1994), доктор филологических наук (1992)

Панкин Борис Дмитриевич (р. 1931) – в 1953–1973 годах сотрудник газеты «Комсомольская правда»: корреспондент, специальный корреспондент, заведующий отделом, заместитель главного редактора, главный редактор (1965–1973), мемуарист

Панкратов Юрий Иванович (1935–2012) – поэт

Панова Вера Федоровна (1905–1973) – прозаик, драматург, лауреат Сталинских премий 1‐й (1947), 2‐й (1948) и 3‐й (1949) степени

Пантелеев Л. (Еремеев Алексей Иванович) (1908–1987) – прозаик

Панферов Федор Иванович (1896–1960) – прозаик, главный редактор журнала «Октябрь» (1931–1954, 1956–1960), лауреат Сталинских премий 2‐й (1948) и 3‐й (1949) степени

Панченко Николай Васильевич (1924–2005) – поэт, редактор Калужского издательства, член редколлегии альманаха «Тарусские страницы» (1961)

Паперный Зиновий Самойлович (1919–1996) – критик, историк литературы, пародист, доктор филологических наук (1964), старший научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (с 1954)

Парен Брис (1897–1971) – французский философ, писатель, редактор издательства «Галлимар»

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960) – поэт, прозаик, переводчик, лауреат Нобелевской премии (1958)

Пастернак Евгений Борисович (1923–2012) – старший сын Б. Л. Пастернака, исследователь его жизни и творчества, старший преподаватель факультета автоматики и телемеханики Московского энергетического института (1954–1975)

Пастернак (урожд. Лурье) Елена Владимировна (1936–2020) – историк литературы, жена Е. Б. Пастернака, старшего сына Б. Л. Пастернака

Пастернак (урожд. Еремеева) Зинаида Николаевна (1897–1966) – жена Б. Л. Пастернака, мемуарист

Пастернак Леонид Борисович (1938–1976) – физик-кристаллограф, сын Б. Л. Пастернака

Пастернак (в замужестве Слейтер) Лидия Борисовна (1902–1989) – сестра Б. Л. Пастернака, доктор химических наук, поэт, переводчик стихов Пастернака на английский язык

Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968) – прозаик

Пельтье (в замужестве Замойска) Элен (1924–2012) – дочь французского военно-морского атташе в Москве, первая после войны иностранная студентка МГУ, один из переводчиков романа «Доктор Живаго» на французский язык

Первенцев Аркадий Алексеевич (1905–1981) – прозаик, сценарист, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1949, дважды)

Первухин Михаил Георгиевич (1904–1978) – член Президиума ЦК КПСС (1952–1957), первый заместитель председателя Совета Министров СССР (1955–1957), Герой Социалистического Труда (1949)

Петровых Мария Сергеевна (1908–1979) – поэт, переводчик

Пименов Владимир Федорович (1905–1995) – театровед, главный редактор журнала «Театр» (1960–1964), ректор Литературного института (1964–1985)

Писаржевский Олег Николаевич (1908–1964) – прозаик, сценарист, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1951)

Письменный Александр Григорьевич (1909–1971) – прозаик, муж Н. П. Бианки

Питляр Ирина Александровна (Эсфирь Хаскелевна) (1915–2007) – критик, редактор в «Литературной газете» (1956–1957), в журнале «Дружба народов» (1958–1961), в редакции литературы и языка издательства «Советская энциклопедия» (1961–1984)

Платонов Борис Елисеевич (1909–1983) – критик, кандидат филологических наук (1952)

Погодин (Стукалов) Николай Федорович (1900–1962) – драматург, председатель комиссии по наследию Б. Пильняка (с 1956), лауреат Сталинских 1‐й степени (1941), 2‐й степени (1951), Ленинской (1959) премий

Поджиоли Ренато (1907–1963) – историк литературы, профессор Гарвардского университета

Полевой (Кампов) Борис Николаевич (1908–1981) – прозаик, лауреат двух Сталинских премий 2‐й степени (1947, 1949), Международной премии Мира (1959), депутат Верховного Совета РСФСР (1946–1958), главный редактор журнала «Юность» (1961–1981)

Полежаева Мария Павловна (1903–1989) – прозаик, лауреат Государственной премии РСФСР (1971), премии Ленинского комсомола (1983)

Поливанов Михаил Константинович (1930–1992) – кандидат (1958), доктор (1968) физико-математических наук, участник (под псевдонимом А. Б.) сборника «Из-под глыб», мемуарист

Поликарпов Дмитрий Алексеевич (1905–1965) – секретарь Московского горкома КПСС (1954–1955), секретарь правления Союза писателей СССР (1955), заведующий Отделом культуры ЦК КПСС (1955–1962, 1965), заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС (1962–1965), член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1956–1961), кандидат в члены ЦК КПСС (1961–1965). Депутат Верховного Совета СССР 5-го, 6‐го созывов

Полторацкий (Погостин) Виктор Васильевич (1907–1982) – поэт, прозаик, очеркист, главный редактор журнала «Наш современник» (1956–1958), еженедельника «Литература и жизнь» (1958–1961), лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1952)

Полухина (урожд. Борисова) Валентина (1936–2002) – доктор философских наук, профессор, затем почетный профессор, исследователь жизни и творчества И. А. Бродского

Полякова (Горячкина) Елена Ивановна (1926–2007) – литературный и театральный критик, историк театра, доктор искусствоведения, научный сотрудник Института истории искусств

Померанцев Владимир Михайлович (1907–1971) – литературный критик, прозаик

Пономарев Борис Николаевич (1905–1995) – секретарь ЦК (1961–1986), кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1972–1986), академик АН СССР (1962), Герой Социалистического Труда (1975)

Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич (1902–1984) – член Президиума ЦК КПСС (1952–1953), кандидат в члены Президиума (1953–1956), депутат Верховного Совета СССР (1940–1958), министр культуры СССР (1953–1954), первый секретарь ЦК КП Казахстана (1954–1955), посол Советского Союза в Польше (1955–1957), Индии (1957–1959), Нидерландах (1959–1962)

Поповкин Евгений Ефимович (1907–1968) – прозаик, главный редактор журнала «Москва» (с 1956–1968), лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1952)

Портнов Владимир Самойлович (1927–2007) – поэт, переводчик, критик

Поскребышев Александр Николаевич (1891–1965) – генерал-майор, заведующий Особым сектором ЦК/Секретариатом И. В. Сталина

Поспелов Петр Николаевич (1898–1979) – секретарь ЦК КПСС (1953–1960), кандидат в члены Президиума ЦК КПСС (1957–1961), директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (1961–1967)

Пришвин Михаил Михайлович (1873–1954) – прозаик

Прокофьев Александр Андреевич (1900–1971) – поэт, лауреат Сталинской (1946) и Ленинской (1961) премий, ответственный секретарь Ленинградской писательской организации (1945–1948, 1955–1965), член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1956–1966), Герой Социалистического Труда (1970)

Проскурин Петр Лукич (1928–2001) – прозаик, лауреат Государственной премии СССР (1979), Герой Социалистического Труда (1988)

Пруайяр Жаклин де (1927–2019) – французская славистка, которой Б. Л. Пастернак передал права на издание романа «Доктор Живаго» во Франции, Германии и Великобритании

Пузиков Александр Иванович (1911–1996) – в 1945–1987 годах сотрудник Государственного издательства художественной литературы: заведующий редакцией иностранной литературы, главный редактор (с 1949), историк французской литературы, мемуарист

Разгон Лев Эммануилович (1908–1999) – писатель, мемуарист

Раскин Александр Борисович (1914–1971) – сатирик, сценарист, муж Ф. Вигдоровой

Разумовская Софья Дмитриевна – редактор в отделе прозы журнала «Знамя» (до 1981), жена Д. С. Данина

Раневская Фаина Георгиевна (урожд. Фельдман Фанни Гиршевна) (1896–1994) – актриса, народная артистка СССР (1961), лауреат Сталинских премий (1949, 1951 – дважды)

Раппопорт Евгений Григорьевич (1934–1977) – журналист, литературный критик

Распутин Валентин Григорьевич (1937–2015) – прозаик, лауреат Государственных премий СССР (1977, 1987), РФ (2013), премий Президента РФ (2003), Правительства РФ (2010), Герой Социалистического Труда (1987)

Рашковская Мария Аркадьевна (р. 1944) – архивист, главный специалист ЦГАЛИ/РГАЛИ

Резников Даниил Георгиевич (1904–1970) – французский журналист

Рекемчук Александр Евсеевич (1927–2017) – прозаик, сценарист, главный редактор киностудии «Мосфильм» (1964–1967), «рабочий» секретарь Московского отделения СП РСФСР, член редколлегии журнала «Новый мир» (с 1970), профессор Литературного института (1975–2017)

Ржевская (урожд. Каган) Елена Моисеевна (1919–2017) – прозаик

Рихтер Святослав Теофилович (1915–1997) – пианист, народный артист СССР (1961), лауреат Сталинской (1950), Ленинской (1961), Государственной РСФСР (1987) и РФ (1996) премий

Роднянская Ирина Бенционовна (р. 1935) – литературный критик

Родовилов – старший лейтенант НКВД, начальник политотдела Саранского исправительно-трудового лагеря в Караганде

Рождественский Роберт Иванович (1932–1994) – поэт, лауреат премии Ленинского комсомола (1972), Государственной премии СССР (1979)

Розенблюм Ольга Михайловна – историк литературы, кандидат филологических наук

Розов Виктор Сергеевич (1913–2004) – драматург, член редколлегии журнала «Юность» (с 1955), лауреат Государственной премии СССР (1967)

Ромашов Борис Сергеевич (1895–1958) – драматург, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1948)

Ромм Михаил Ильич (1901–1971) – кинорежиссер, сценарист, лауреат пяти Сталинских премий (1941, 1946, 1948, 1949, 1951), народный артист СССР (1950)

Ростропович Мстислав Леопольдович (1927–2007) – виолончелист, пианист, дирижер, народный артист СССР (1966), лауреат Сталинской 2‐й степени (1951), Ленинской (1964), Государственной РФ (1995) премий

Рощин (Гибельман) Михаил Михайлович (1933–2010) – драматург, прозаик, сценарист, в 1960‐х редактор в отделе прозы журнала «Новый мир»

Руденко Роман Андреевич (1907–1981) – Генеральный прокурор СССР (1953–1981), член ЦК КПСС (с 1961), Герой Социалистического Труда (1972)

Рудный Владимир Александрович (1913–1984) – прозаик, редактор газеты «Московский литератор» (1956), член редколлегии сборников «Литературная Москва»

Рунин Борис Михайлович (Рубинштейн Борис Моисеевич) (1912–1994) – критик, мемуарист

Руофф Зельма Федоровна (1897–1978) – биолог, автор воспоминаний о ГУЛАГе

Рюриков Борис Сергеевич (1909–1969) – критик, теоретик социалистического реализма, главный редактор «Литературной газеты» (1953–1955), заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС (1955–1958), заведующий отделом науки и культуры журнала «Проблемы мира и социализма» в Праге (1958–1961), главный редактор журнала «Иностранная литература» (1963–1969)

Рябов Иван Афанасьевич (1902–1958) – фельетонист газеты «Правда» (1937–1958), член редколлегий журналов «Крокодил» (1948–1958), «Молодой колхозник» (1948–1958), «Наш современник» (1956–1958)

Самойлов (Кауфман) Давид Самойлович (1920–1990) – поэт, переводчик, лауреат Государственной премии СССР (1988)

Саппак Владимир Семенович (1921–1961) – театральный критик, теоретик телевидения, заведующий отделом критики в журнале «Театр»

Сарнов Бенедикт Михайлович (1927–2014) – критик, историк литературы, в 1960‐х годах сотрудник «Литературной газеты»

Сац Игорь Александрович (1903–1980) – сотрудник (1950–1954), член редколлегии журнала «Новый мир» (1958–1970)

Светлов (Шейнкман) Михаил Аркадьевич (1903–1964) – поэт, профессор Литературного института, лауреат Ленинской премии (1967; посмертно)

Сафонов Вадим Андреевич (1904–2000) – прозаик, публицист, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1949)

Светов (Фридлянд) Феликс Григорьевич (1927–2002) – критик, прозаик, диссидент

Сельвинский Илья Львович (Илья-Карл Лейбович) (1999–1968) – поэт, профессор Литературного института

Семин Виталий Николаевич (1927–1978) – прозаик

Семичастный Владимир Ефимович – секретарь (1950–1958), первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1958–1959), председатель КГБ СССР (1961–1967), генерал-полковник (1964)

Семушкин Тихон Захарович (1900–1970) – прозаик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1949)

Семынин Петр Андреевич (1909–1983) – поэт, переводчик

Сергеев-Ценский Сергей Николаевич (1875–1958) – прозаик, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1941), академик Академии наук СССР (1943)

Сергеева (урожд. Ельцова) Людмила Георгиевна (р. 1935) – жена поэта и переводчика А. Сергеева, редактор, мемуарист

Серебрякова (урожд. Красуцкая) Галина Иосифовна (1905–1980) – прозаик

Серегин Иван Николаевич (1913–?) – и. о. ректора Литературного института имени М. Горького (1954–1955)

Серов Иван Александрович (1905–1990) – первый заместитель министра внутренних дел СССР (1947–1954), председатель КГБ СССР (1954–1958), начальник Главного разведывательного управления Генштаба (1958–1963), генерал армии (1955; понижен до звания генерал-майора 12 апреля 1963 года), Герой Советского Союза (1945; лишен звания 12 марта 1963 года)

Сидоров Валентин Митрофанович (1932–1999) – поэт, прозаик, кандидат филологических наук, профессор Литературного института

Симмонс Эрнест Джозеф (1903–1972) – американский славист, профессор Колумбийского университета (с 1946)

Симонов Константин (Кирилл Михайлович) (1915–1979) – поэт, прозаик, кандидат в члены ЦК КПСС (1952–1956), член Центральной ревизионной комиссии СССР (1956–1951, 1976–1979), депутат Верховного Совета СССР, секретарь правления СП СССР (1946–1959, 1967–1979), главный редактор журнала «Новый мир» (1946–1950, 1954–1958), «Литературной газеты» (1950–1953), лауреат Сталинских (1942, 1943, 1946, 1947, 1949, 1950) и Ленинской (1974) премий, Герой Социалистического Труда (1974)

Синявский Андрей Донатович (1925–1997) – прозаик, литературовед, кандидат филологических наук (1952), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР, преподаватель филологического факультета МГУ и Школы-студии МХАТ

Слуцкий Борис Абрамович (1919–1986) – поэт, переводчик

Смеляков Ярослав Васильевич (1913–1972) – поэт, лауреат Государственной премии СССР (1967), премии Ленинского комсомола (1968)

Смирнов Василий Александрович (1904–1979) – прозаик, секретарь правления СП СССР (1954–1959), главный редактор журнала «Дружба народов» (1960–1965)

Смирнов Владислав Павлович (1929–2020) – историк, преподаватель МГУ (1957–2020), доктор исторических наук (1972), профессор

Смирнов Николай Павлович (1898–1978) – прозаик, основатель и главный редактор журнала «Охотничьи просторы», с конца 1950‐х до начала 1970‐х корреспондент русскоязычной газеты «Русские новости» в Париже

Смирнов Сергей Васильевич (1912–1993) – поэт, переводчик, лауреат Государственной премии РСФСР (1969)

Смирнов Сергей Сергеевич (1915–1976) – прозаик, заместитель главного редактора журнала «Новый мир» (1953–1954), главный редактор «Литературной газеты» (1959–1960), первый секретарь Московской писательской организации (1973–1975), лауреат Ленинской премии (1964)

Соболев Леонид Сергеевич (1998–1971) – прозаик, председатель Оргкомитета (с 1956), первый секретарь правления СП РСФСР (1958–1971), член Президиума Верховного Совета СССР (1970–1971), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1943), Герой Социалистического Труда (1968)

Соколов Вадим Павлович (1927–?) – критик

Соколов Михаил Дмитриевич (1904–1992) – прозаик, главный редактор журнала «Дон» (1957–1975), лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1951)

Соколов Саша (Александр Всеволодович) (р. 1943) – прозаик, поэт

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008) – прозаик, драматург, публицист, лауреат Нобелевской премии (1970)

Соловьев Борис Иванович (1904–1976) – поэт, прозаик, критик, заместитель главного редактора издательства «Советский писатель» (с 1964)

Соловьев Эрих Юрьевич (р. 1934) – философ, доктор философских наук (1991), сотрудник журнала «Вопросы философии» (1958–1968), научный сотрудник Института международного рабочего движения (1968–1970), Института философии АН СССР (с 1970)

Соловьева Инна Натановна (р. 1925) – литературный и театральный критик, историк театра, доктор искусствоведения (1974), профессор

Солоухин Владимир Алексеевич (1924–1997) – поэт, прозаик, лауреат Государственной премии РСФСР имени Горького (1979)

Сорокин Валентин Васильевич (р. 1936) – поэт, переводчик, публицист, заведующий отделом поэзии в журнале «Волга» (1965–1967), отделом очерка и публицистики в журнале «Молодая гвардия» (1967–1969), главный редактор издательства «Современник» (1970–1980), лауреат премии Ленинского комсомола (1974), Государственной премии РСФСР (1986)

Соснора Виктор Александрович (1936–2019) – поэт, прозаик, переводчик

Софронов Анатолий Владимирович (1911–1990) – поэт, драматург, переводчик, главный редактор журнала «Огонек» (1953–1986), лауреат Сталинских премий (1948, 1949), Герой Социалистического Труда (1981)

Спасский Сергей Дмитриевич (1898–1956) – поэт, прозаик

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953) – генеральный секретарь ЦК РКП(б)-ВКП(б) (1922–1952), секретарь ЦК КПСС (1952–1953), председатель Совета народных комиссаров – Совета Министров СССР (1941–1953)

Стариков Дмитрий Викторович (1931–1979) – литературный критик, зять А. А. Софронова, заместитель главного редактора журнала «Октябрь» (1964–1968)

Старикова Екатерина Васильевна (1924–1921) – критик, кандидат филологических наук, научный сотрудник ИМЛИ АН СССР, жена С. К. Апта

Стасова Елена Дмитриевна (1873–1966) – член КПСС (1898), консультант Института марксизма-ленинизма (с 1946), Герой Социалистического Труда (1960)

Стемповский Ежи (1893–1969) – польский писатель, переводчик, эссеист

Стефанович Николай Владимирович (1912–1979) – поэт, переводчик

Стефанович Людмила Владимировна (1904–1989) – машинистка

Струве Глеб Петрович (1998–1985) – поэт, историк литературы, профессор Калифорнийского университета в Беркли

Стученко Андрей Трофимович (1904–1972) – генерал армии (1964), командующий войсками Закавказского военного округа (1961–1968)

Сурвилло Владислав Иосифович – критик

Сурков Алексей Александрович (1899–1983) – поэт, заместитель генерального секретаря ССП СССР (1949–1953), генеральный секретарь СП СССР (1953–1959), член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1952–1956), кандидат в члены ЦК КПСС (1956–1966), главный редактор «Краткой литературной энциклопедии» (с 1962), лауреат Сталинских премий (1946, 1951), Герой Социалистического Труда (1969)

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982) – член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС (1952–1953, 1955–1982), секретарь ЦК КПСС (1947–1982), дважды Герой Социалистического Труда (1962, 1972)

Табидзе Нина Александровна (1900–1964) – жена Т. Табидзе, друг семьи Б. Л. Пастернака

Тарасова Алла Константиновна (1896–1973) – народная артистка СССР (1937), директор МХАТа (1951–1955), лауреат пяти Сталинских премий (1941, 1946 – дважды, 1947, 1949), Герой Социалистического Труда (1973)

Тарсис Валерий Яковлевич (1906–1983) – прозаик, переводчик, 19 февраля 1966 года лишен советского гражданства

Таубман Уильям Чейз (р. 1945) – американский историк, за биографическую книгу о Н. С. Хрущеве удостоенный премии Национального круга книжных критиков (2003), Пулитцеровской премии (2004) и стипендии Гуггенхайма (2006)

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971) – поэт, главный редактор журнала «Новый мир» (1950–1954, 1958–1969), член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1952–1956), кандидат в члены ЦК КПСС (1961–1966), лауреат Сталинских 2‐й (1941, 1947), 1‐й степени (1946), Ленинской (1961) и Государственной СССР (1971) премий

Тевекелян Варткес Арутюнович (1902–1969) – прозаик

Тендряков Владимир Федорович (1923–1984) – прозаик, член редколлегии сборников «Литературная Москва» (1956)

Тендрякова Мария Владимировна (р. 1965) – антрополог, кандидат исторических наук, дочь В. Ф. Тендрякова

Терешкова Валентина Владимировна (р. 1937) – летчик-космонавт СССР (1963), Герой Советского Союза (1963), генерал-майор авиации (1995)

Топоров Владимир Николаевич (1928–2005) – филолог, доктор филологических наук, академик АН СССР (1990), лауреат Государственной премии СССР (1990; в знак протеста против трагических событий в Вильнюсе 13 января 1991 года от премии отказался)

Тихонов Николай Семенович (1996–1979) – поэт, переводчик, прозаик, председатель Советского комитета защиты мира (с 1949), Комитета по Ленинским премиям в области литературы и искусства, лауреат Сталинских (1942, 1949, 1952), Международной Ленинской за укрепление мира между народами (1957) и Ленинской (1970) премий

Тихонов Юрий – студент Ветеринарной академии в Москве

Толстой Иван Никитич (р. 1958) – радиожурналист, историк русской литературы, мемуарист

Торопыгин Владимир Васильевич (1928–1980) – поэт, главный редактор журналов «Костер» (1962–1973), «Аврора» (1973–1977)

Травкина Инесса Генриховна – критик

Тренева Наталья Константиновна (1904–1980) – переводчик

Трефилова Галина Павловна – критик

Трифонов Юрий Валентинович (1925–1981) – прозаик, лауреат Сталинской премии 3‐й степени (1951)

Трифонова (урожд. Кетлинская) Тамара Казимировна (1904–1962) – критик, заведующая отделом критики «Литературной газеты» (1953–1954), научный сотрудник ИМЛИ АН СССР (с 1954), сестра В. К. Кетлинской

Трущенко Евгений Филиппович (1916–2000) – кандидат филологических наук (1953), специалист по французской литературе, сотрудник ЦК КПСС

Турбин Владимир Николаевич (1927–1993) – теоретик и историк литературы, критик, прозаик, кандидат филологических наук, профессор МГУ

Турков Андрей Михайлович (1924–2016) – критик, историк литературы

Туровская Майя Иосифовна (1924–2019) – кино– и театральный критик, историк культуры, доктор искусствоведения (1983)

Тушнова Вероника Михайловна (1911–1965) – поэт, переводчик

Усиевич (урожд. Кон) Елена Феликсовна (1893–1968) – критик

Фаворский Владимир Андреевич (1886–1964) – художник-график, академик Академии художеств СССР (1962), народный художник СССР (1963), лауреат Ленинской премии (1962)

Фадеев Александр Александрович (1901–1956) – прозаик, член (1939–1956), кандидат в члены ЦК КПСС (1956), генеральный секретарь и председатель правления (1946–1954), секретарь правления СП СССР (1954–1956), лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1946)

Федецкий Земовит (1923–2009) – польский литератор, переводчик с русского языка, издатель (совместно с Северином Полляком) журнала «Опинье» (1957–1958), посвященного русской и советской литературе

Федин Константин Александрович (1992–1977) – прозаик, председатель правления Московской писательской организации (1955–1959), первый секретарь (1959–1971), председатель правления (1971–1977) СП СССР, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда (1967), лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1949)

Федоров Павел Ильич (1905–1983) – прозаик

Фельтринелли Джанджакомо (1926–1972) – итальянский издатель, политик левого толка

Филиппов Борис Михайлович (1903–1991) – директор Центрального дома работников искусств (1930–1936, 1937–1940, 1946–1961), Центрального дома литераторов (с 1967)

Финн Питер – американский журналист, соавтор (совместно с Петрой Куве) книги «Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу» (М., 2014)

Фирсов Владимир Иванович (1937–2011) – поэт, переводчик, лауреат премии Ленинского комсомола (1968), Государственной премии РСФСР (1976), преподаватель Литературного института, главный редактор советско-болгарского журнала «Дружба»

Фоменко Владимир Дмитриевич (1911–1990) – прозаик

Фрейденберг Ольга Михайловна (1890–1955) – филолог, двоюродная сестра Б. Л. Пастернака

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974) – первый секретарь Московского горкома КПСС (1954–1957), секретарь ЦК КПСС (1957–1960), член Президиума ЦК КПСС (1957–1961), министр культуры СССР (1960–1974)

Хрущев Никита Сергеевич (1994–1971) – член Политбюро/Президиума ЦК КПСС (1939–1964), первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964), председатель Совета Министров СССР (1957–1964), Герой Социалистического Труда (1954, 1957, 1961), Советского Союза (1964)

Цветаева Анастасия Ивановна (1894–1993) – младшая сестра А. И. Цветаевой, мемуарист

Цветеремич Пьетро (1922–1992) – первый переводчик романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» на итальянский язык

Целиковская Людмила Васильевна (1919–1992) – актриса, народная артистка РСФСР (1963), гражданская жена Ю. П. Любимова (до 1975)

Целков Олег Николаевич (1934–2021) – художник

Чаковский Александр Борисович (1913–1994) – прозаик, главный редактор журнала «Иностранная литература» (1955–1963), «Литературной газеты» (1962–1988), кандидат в члены (1971–1986), член ЦК КПСС (1986–1990), лауреат Сталинской 3‐й степени (1950), Ленинской (1978), Государственной СССР (1983) премий, Герой Социалистического Труда (1973)

Чалмаев Виктор Андреевич (р. 1932) – критик, заместитель главного редактора журнала «Молодая гвардия» (с 1966), доктор филологических наук

Черненко Александр Иванович (1897–1956) – прозаик, главный редактор журнала «Нева» (1955–1956)

Черноуцан Игорь Сергеевич (1918–1990) – кандидат филологических наук, инструктор, заведующий сектором, консультант, заместитель заведующего Отелом культуры ЦК КПСС (1951–1982)

Чертова Надежда Васильевна (1903–1989) – прозаик, заместитель председателя правления Московского отделения СП СССР (1955–1959)

Чивилихин Владимир Алексеевич (1928–1984) – прозаик, лауреат Государственной премии СССР (1982)

Чиковани Симон Ильич (1903–1966) – поэт, лауреат Сталинской премии 1‐й степени (1947)

Чуковская Лидия Корнеевна (1907–1996) – прозаик, критик, мемуарист

Чуковский Корней Иванович (Корнейчуков Николай Васильевич) (1882–1969) – поэт, переводчик, критик, историк литературы, лауреат Ленинской премии (1962)

Чуковский Николай Корнеевич (1904–1965) – прозаик, переводчик, мемуарист

Чухонцев Олег Григорьевич (р. 1938) – поэт, переводчик, лауреат Государственной премии РФ (1993)

Шагинян Мариэтта Сергеевна (1888–1982) – поэт, прозаик, лауреат Сталинской 3‐й степени (1951) и Ленинской премий (1972), Герой Социалистического Труда (1976)

Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982) – поэт, прозаик

Шапорин Юрий (Георгий) Александрович (1887–1966) – композитор, дирижер, народный артист СССР (1954), лауреат Сталинских премий (1941, 1946, 1952)

Шапорина (урожд. Яковлева) Любовь Васильевна (1879–1967) – художник, переводчик

Шауро Василий Филимонович (1912–2007) – первый секретарь Минского обкома КПСС (1956–1960), секретарь ЦК КП Белоруссии (1960–1965), заведующий Отделом культуры ЦК КПСС (1965–1986), кандидат в члены ЦК КПСС (1966–1986)

Шверник Николай Михайлович (1888–1970) – председатель Президиума Верховного Совета СССР (1946–1953), ВЦСПС (1953–1956), Комитета партийного контроля при ЦК КПСС (1956–1962), кандидат в члены (1939–1952, 1953–1958), член Президиума/Политбюро (1952–1953, 1957–1966), Герой Социалистического Труда (1958)

Шевцов Иван Михайлович (1920–2013) – прозаик

Шелепин Александр Николаевич (1918–1994) – член ЦК КПСС (1952–1976), Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (1964–1975), первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1952–1958), председатель КГБ СССР (1958–1961), секретарь ЦК КПСС (1961–1967), председатель ВЦСПС (1967–1975)

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905–1995) – член ЦК КПСС (1952–1957), главный редактор газеты «Правда» (1952–1956), кандидат в члены Президиума ЦК КПСС (1956–1957), секретарь ЦК КПСС (1955–1956, 1957), министр иностранных дел СССР (1956–1957)

Шестинский Олег Николаевич (1929–2009) – поэт, переводчик, председатель Ленинградского отделения СП РСФСР (1971–1976), секретарь СП СССР (1973–1986), лауреат премии Ленинского комсомола (1983)

Шитов Александр Павлович – кандидат философских, доктор филологических наук, исследователь жизни и творчества Ю. В. Трифонова

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) – историк и теоретик литературы, киновед и киносценарист

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984) – прозаик, академик АН СССР (1939), член ЦК КПСС (1961–1974), лауреат Сталинской 1‐й степени (1941), Ленинской (1960), Нобелевской (1965) премий, Герой Социалистического Труда (1967, 1980)

Шорников А. – типографский рабочий

Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906–1975) – композитор, народный артист СССР (1954), доктор искусствоведения, профессор, председатель правления Союза композиторов РСФСР (1960–1968), лауреат Сталинских (1941, 1942, 1946, 1950, 1952), Ленинской (1958), Государственной СССР (1968), Государственной РСФСР (1974) премий, Герой Социалистического Труда (1966)

Шошин Владислав Андреевич (1930–2008) – поэт, критик, научный сотрудник ИРЛИ АН СССР (1956–1969, 1978–2008), заведующий отделом критики, науки и искусства журнала «Аврора» (1965–1979), доктор филологических наук (1979)

Шпаликов Геннадий Федорович (1937–1974) – поэт, сценарист, кинорежиссер

Штейн (Рубинштейн) Александр Петрович (1906–1993) – драматург, лауреат Сталинских премий (1949, 1951)

Шукшин Василий Макарович (1929–1974) – прозаик, драматург, сценарист, кинорежиссер, лауреат Государственных РСФСР (1967) и СССР (1971) премий, Ленинской премии (1976, посмертно)

Шундик Николай Елисеевич (1920–1995) – прозаик, ответственный секретарь Рязанского отделения СП РСФСР (1957–1965), главный редактор журнала «Волга» (1966–1976), лауреат Государственной премии РСФСР (1979)

Щеглов Марк Александрович (1925–1956) – критик

Щербина Владимир Родионович (1908–1989) – теоретик социалистического реализма, доктор филологических наук (1954), член-корреспондент АН СССР (1976), заместитель директора ИМЛИ АН СССР по научной работе (1953–1988), и. о. главного редактора (1966–1968), главный редактор (1968–1989) книжной серии «Литературное наследство»

Щипахина Людмила Васильевна (1933–2021) – поэт, переводчик

Щипачев Степан Петрович (1899–1980) – поэт, лауреат Сталинских премий (1949, 1951), первый секретарь Московской писательской организации (1959–1963), автор статьи о Солженицыне «Конец литературного власовца» («Литературная газета», 20.02.1974)

Эрастова (урожд. Тонхилевич) Татьяна Даниловна – мемуарист, эмигрировала из СССР в начале 1970‐х годов, инокиня Таифа, живет в Джорданвиле (США)

Эльсберг (Шапирштейн) Яков Ефимович (1901–1976) – историк и теоретик литературы, доктор филологических наук (1951), научный сотрудник (1953–1956), руководитель отдела теории (1956–1964) ИМЛИ АН СССР, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1950)

Эльяшевич Аркадий Павлович (1921–2004) – критик, теоретик социалистического реализма, прозаик, член редколлегии журналов «Звезда» (1960–1990), «Литературное обозрение» (1972–1980), доктор филологических наук, профессор Ленинградского института культуры

Эрдман Николай Робертович (1900–1970) – драматург, сценарист, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1951)

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967) – прозаик, поэт, критик, мемуарист, президент общества «СССР – Франция», лауреат Сталинских премий 1‐й степени (1942, 1948), Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1952)

Эстерлинг Андерс (1984–1981) – шведский поэт, критик, переводчик, член Шведской академии (с 1919), член (с 1921) и председатель (1947–1970) Нобелевского комитета

Эткинд Ефим Григорьевич (1918–1999) – историк и теоретик литературы, доктор филологических наук (1965), профессор ЛГПИ имени Герцена (1967)

Эфрон Ариадна Сергеевна (1912–1975) – дочь М. И. Цветаевой, переводчик, мемуарист

Юдина Мария Вениаминовна (1899–1970) – пианистка

Юзовский (Бурштейн) Иосиф Ильич (1902–1964) – театральный и литературный критик

Юнга (Михейкин) Евгений Семенович (1909–1998) – прозаик-маринист, капитан I ранга

Якименко Лев Григорьевич (1921–1978) – критик, прозаик, доктор филологических наук (1968), профессор МГУ (с 1969)

Якобсон Роман Осипович (1896–1982) – филолог, профессор Гарвардского университета (1949–1965)

Яковлев Александр Николаевич (1923–2005) – инструктор Отдела школ ЦК КПСС (1953–1956), стажер Колумбийского университета (1958–1959), инструктор, заведующий сектором, первый заместитель заведующего, и. о. заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС (1960–1973), доктор исторических наук (1967)

Ярустовский Борис Михайлович (1911–1978) – музыковед, заведующий сектором в Отделе культуры ЦК КПСС (1946–1958), доктор искусствоведения (1952), профессор Московской консерватории (с 1956)

Яшин (Попов) Александр Яковлевич (1913–1968) – поэт, прозаик, лауреат Сталинской премии 2‐й степени (1950)

Примечания

1

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969 // Чуковский К. И. Собр. соч. М.: ФТМ, 2013. Т. 13. С. 140–141.

2

Там же. С. 142.

3

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 157.

4

Там же. С. 155.

5

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. М.: РОССПЭН, 2001. С. 2006, 2007.

6

Литературная газета, 26 октября 1954 года. Авторами указаны В. Каверин, Эм. Казакевич, Мих. Луконин, С. Маршак, К. Паустовский, Н. Погодин, Ст. Щипачев.

7

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. М.: Книжная палата, 1991. С. 22–23.

8

Казакевич Э. Слушая время: Дневники. Записные книжки. Письма. М.: Советский писатель, 1990. С. 374.

9

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217.

10

Лукьянин В. «Урал»: Журнал и судьбы. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2018.

11

Цит. по: Огрызко В. Все решала партия: Литературная Россия под контролем Старой площади. М.: Литературная Россия, 2016. С. 177.

12

Отечественная история. 1999. № 5. С. 147–148.

13

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 35.

14

Шапорина Л. Дневник. М.: Новое литературное обозрение. Т. 2. С. 233.

15

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. М.: РОССПЭН, 2001. С. 200.

16

Там же. С. 207.

17

Там же. С. 213.

18

Оттепель: Каталог выставки. М.: Гос. Третьяковская галерея, 2017. С. 474.

19

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 200.

20

На первых порах, разумеется, еще инициативную группу.

21

«У них не было помещения, собирались или у нас в Лаврушинском, или на даче в Переделкино», – подтверждает Лариса Казакевич, дочь писателя (https://dem-2011.livejournal.com/359553.html).

22

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 41–42.

23

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 1.

24

«Инициатор сборника – Бек», – сказано в дневнике К. Чуковского (Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 212).

25

Каверин В. Эпилог. М.: Аграф, 1997. С. 351.

26

«Все члены редколлегии, – рассказывает Д., – встали, а я там тоже сидел – я тоже встал, и все, стоя, проголосовали против печатания моего романа…» (Дудинцев В. Между двумя романами. СПб.: Ж-л «Нева». С. 54).

27

Дудинцев В. Между двумя романами. C. 54–57, 59.

28

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 186.

29

Каверин В. Эпилог. С. 353.

30

Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше время богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…». Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7. С. 153.

31

Там же.

32

Каверин В. Эпилог. С. 353.

33

Соловьев Б. Смелость подлинная и мнимая // Литературная газета. 1956. 14 мая.

34

На самом деле 18 р. 50 к.

35

Шаламов В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6: Переписка. М.: Книжный клуб Книговек, 2013. С. 141.

36

Вот и Александр Солженицын – «в отдалении времени» – нашел, что «ничем замечательным сборник не обогатил нашу литературу» (Солженицын А. Двоенье Юрия Нагибина // Новый мир. 2003. № 4).

37

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 212.

38

Там же. С. 211.

39

Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 144–145.

40

Казакевич Э. Слушая время: Дневники. Записные книжки. Письма. М.: Советский писатель, 1990. С. 374.

41

Недатированные «Проэкт <так!> о создании издательства московских писателей „Современник“», «Положение» о его работе и его «Устав», представленные тоже в проектах, находятся в фонде Зои Никитиной. И там же – черновик обращения в ЦК КПСС, заканчивающегося словами: «Мы просим Центральный Комитет утвердить издательство „Современник“» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

42

Вс. Иванов, кого прочили в председатели правления, – по словам его жены Т. Ивановой, – «охотно соглашался и даже наметил список произведений, которые следует опубликовать: первым в списке стоял роман Пастернака „Доктор Живаго“» (Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 286).

43

Роман выйдет в 1960 году.

44

Изъят у автора летом 1960 года.

45

«Кавказская повесть» издана в 1958 году.

46

«Литературно-критические статьи» Щеглова выйдут в 1958 году, избранные работы Оксмана будут изданы в Саратове в 1959 году.

47

«Избранное» Эрдмана будет издано только в 1990 году.

48

Том в Большой серии «Библиотеки поэта» появится в 1973 году.

49

Издана с купюрами в 1979 году, без купюр – только в 2008 году.

50

Полный вариант этого романа был издан только в 1999 году.

51

Ранние произведения Эренбурга были переизданы только в первом томе его собрания сочинений (1962).

52

Казакевич Э. Слушая время. С. 382.

53

РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467.

54

Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». М.: Виоланта, 1999. С. 34.

55

Его, если уж не получится с «Современником», готовы были подхватить и кооператоры – вместе с «тонким» журналом современных рассказов, новелл и очерков «30 дней» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467) или с возрождаемым журналом «Прожектор», «редакционные коллегии которых также должны быть избраны на демократических началах» (Московский литератор. 1956. № 1. 17 октября).

56

Твардовский А. Дневник. 1950–1959. М.: ПРОЗАиК, 2013. С. 237.

57

«Самая умная статья в „Лит. Москве“ – Александра Крона: о театре. Острая, полная неотразимых силлогизмов», – записал в дневник Корней Чуковский (Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 225).

58

Принимая эту статью к печати, Казакевич написал Щеглову: «При чтении я испытывал чувство восхищения, давно уже не испытанное мной над критическими статьями. Думаю, что в Вашем лице наша советская литература – может быть, впервые – приобретает выдающегося критика» (Казакевич Э. Слушая время. С. 384).

59

Отечественная история. 2000. № 3. С. 155.

60

«Автор „Рычагов“ навсегда останется в русской литературе, те рычаги кое-что повернули», – сказано в письме, которое Александр Солженицын 11 июля 1968 года написал в коридоре перед больничной палатой, где в этот день умирал Яшин («Пусть наступающий не будет слишком злым»: К истории письма А. И. Солженицына к А. А. Яшину // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2014. <Вып. 3>. С. 246).

61

Каверин В. Эпилог. С. 357.

62

Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. 1920–1987. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 86.

63

Как вспоминает Раиса Орлова, «билеты на обсуждение в клубе писателей распределял партком по строгим „номенклатурным“ спискам. <…> Мы остались после обеда и заблаговременно уселись на балконе. Зал заполнился задолго до назначенного часа, не одни мы ухитрились забраться досрочно. Долго не начинали. Снаружи шумела толпа, висели на окнах. Наконец, сквозь толчею пробрались Владимир Дудинцев, руководитель обсуждения Всеволод Иванов, редактор „Нового мира“ Константин Симонов. Они не могли войти в здание из‐за толпы, их провели через подвал» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 38).

В номере «Московского литератора» от 3 ноября, где опубликован сбалансированно сдержанный отчет об обсуждении, помещена и эпиграмма А. Раскина:

Не удержать трем милиционерам

Толпу, что рвется, клуб наш окружив…

Да, видно, не единым «Кавалером»

Читатель жив.

64

Долматовский Е. Очевидец. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2014. С. 143.

65

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12.

66

Эту статью, – вспоминает Л. Лазарев, работавший тогда в редакции, – «нам раздали ее уже набранной, предупредив, что завтра будет обсуждение на редколлегии, в котором мы должны принять участие. Напечатать статью Дорофеева своей властью, минуя редколлегию и отдел литературы, Кочетов не решился, а может быть, надеялся, что на редколлегии выбьет „добро“ на публикацию. Но не тут-то было, участники обсуждения не склонны были поддаваться нажиму, осознавали, что вопрос решается принципиальнейший (Лазарев Л. Шестой этаж, или Перебирая наши даты. М.: Книжный сад, 1999. С. 59–60).

67

В список беспартийных писателей, допущенных к ознакомлению с этим документом, вошли В. Ажаев, Б. Агапов, Вс. Иванов, В. Катаев, Б. Лавренев, Л. Леонов, Н. Погодин, С. Маршак, Б. Ромашов, Л. Соболев, Н. Тихонов, К. Федин, К. Чуковский, И. Эренбург, А. Арбузов, С. Антонов, В. Луговской, Г. Медынский, Г. Николаева, М. Светлов, В. Смирнов (Музыка вместо сумбура: Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. М.: МФ «Демократия», 2013. С. 483).

68

Выделено Р. Назировым.

69

Назиров Р. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 83.

70

Грани. 1956. № 32, октябрь – декабрь. С. 3.

71

РГАЛИ. Ф. 2590. Оп. 1. Ед. хр. 95.

72

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 15.

73

Да и сами составители, надо сказать, на нее уже дули. «Алигер, – как 13 января 1957 года записал для памяти А. Гладков, – с перепугу забраковала половину (4 из 8) цикла стихотворений Ахматовой, и что-то ее пугает в новой части „Повести о жизни“ К. Г. <Паустовского>, которая там должна идти в 3-ей книге» (Михеев М. Александр Гладков о поэтах, современниках и – немного о себе… (Из дневников и записных книжек). М.: ЯСК, 2018. С. 108).

74

Каверин В. Эпилог. С. 360, 361.

75

Казакевич Э. Слушая время. С. 389.

76

Эренбург И. На цоколе историй…: Письма. 1931–1967. М.: Аграф, 2004. С. 431–432.

77

Тональность этого развернутого обвинительного заключения была такова, что Вс. Иванов направил в «Литературную газету» письмо, в котором заявил о своем выходе из редколлегии в связи с тем, что В. Кочетов «не желает считаться с мнением отдельных членов редколлегии» и что «ни тов. Еремин, ни кто другой не имеет права, критикуя, становиться в позу судьи и бездоказательно бросать политические обвинения!» «Наша писательская общественность, – писал Вс. Иванов, – остро нуждается в атмосфере доверия и взаимного уважения, и редколлегия „Литературной Москвы“ за свою редакторскую работу вполне заслуживает поощрения и помощи от писателей» (Каверин В. Эпилог. С. 371).

78

Дудинцев В. Между двумя романами. С. 98.

79

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 42.

80

Каверин В. Эпилог. С. 365.

81

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 235.

82

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 626, 629.

83

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Кн. 1. С. 413.

84

http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/letters/letter-284.htm.

85

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1.

86

Огнев В. Амнистия таланту. С. 175, 176.

87

Из чего, – по словам его помощника Игоря Черноуцана, – всем стало ясно, что альманаха Хрущев «в глаза не видел» (цит. по: Таубман У. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 339).

88

Каверин В. Эпилог. С. 363.

89

Твардовский А. Дневник. 1950–1959. С. 264.

90

Цит. по: Таубман У. С. 339.

91

Аджубей А. Те десять лет. С. 169.

92

Тендряков В. На блаженном острове коммунизма // Новый мир. 1988. № 9. С. 27–28.

93

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 678.

94

Литературная газета. 1957. 21 мая.

95

Там же.

96

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 553.

97

Цит. по: Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше время богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…». Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7. С. 148–149. Отправленная Д. Шепилову 28 мая просьба Э. Казакевича, К. Паустовского, А. Бека, М. Алигер, В. Тендрякова, В. Каверина, В. Рудного «защитить нас от клеветы и травли, организованной недобросовестными людьми» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 22) была оставлена без удовлетворения.

98

Литературная газета. 1957. 6 октября.

99

Цит. по: Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше время богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…». Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7. С. 148–149.

100

Литературная газета. 1957. 6 октября.

101

Каверин В. Эпилог. С. 368.

102

Казакевич Э. Слушая время. С. 402.

103

Данин Д. Бремя стыда. С. 93. Стоит внимания, что именно так – под общим заголовком «Из цикла „Старые мастера“» – стихотворения Пастернака «Магдалина», «Рождественская звезда», «Гефсиманский сад» и «Гамлет», предваренные статьей Андрея Вознесенского «Четыре осенние песни», впервые в СССР появились на страницах московского альманаха «День поэзии 1980» (М.: Советский писатель, 1980). Публикация Е. Б. Пастернака.

104

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1. Согласно дневниковой записи Лидии Чуковской, датированной еще 3 января, «Ахматова передала в третий сборник альманаха – на выбор редакции – около десяти стихотворений». А в записи от 30 сентября пересказан ее разговор с Маргаритой Алигер: «„Пока меня не было <…> тут многое вынули“. – „Что же именно?“ – „Да вот стихи Ахматовой, хотя бы“. – „А почему?“ – „Видите ли, она ведь не москвичка“… <…>

„– Вы посоветуйте Анне Андреевне отдать свои стихи в другое место“, – сказала мне на прощание Алигер.

Закрывают их, что ли?» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 236, 267).

105

Имеется в виду нещадно разруганная начальством и сервильными критиками пьеса Николая Погодина.

106

Повесть в стихах «Шофер» будет опубликована в 1961 году в альманахе «Тарусские страницы».

107

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 5.

108

Казакевич Э. Слушая время. С. 437.

109

РГАЛИ. Ф. 1570. Оп. 2. Ед. хр. 5.

110

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 207.

111

Каверин В. Эпилог. С. 342.

112

Цит. по: Огрызко В. Все решала партия: Литературная Россия под контролем Старой площади. М.: Литературная Россия, 2016. С. 173–174.

113

Там же. С. 175–176.

114

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 239.

115

Цит. по: Огрызко В. Все решала партия. С. 177.

116

Любимов Н. Борис Пастернак. Из книги «Неувядаемый цвет» // Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений с приложениями. М.: Слово/Slovo, 2005. Т. 11. С. 620. В дальнейшем все ссылки на это издание с указанием только тома и страницы даются непосредственно в тексте.

117

«Не знаю, как Б. Л., – но моей этике не соответствует просьба о деньгах с угрозой не дать стихов – угрозой мне. После всего, что я для него сделал. Я бы на его месте так не поступил» (Чуковская Л. Отрывки из дневника // Там же. С. 403).

118

См.: Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. М.: Цитадель, 1997. С. 617–618.

119

Там же. С. 635. В комментариях к более поздней публикации докладной записки И. А. Серова указана другая (и явно неверная) дата – «в феврале 1947 г.» (Б. Пастернак. Pro et contra: Б. Л. Пастернак в советской, эмигрантской, российской литературной критике: Антология: В 2 т. СПб.: Ин-т богословия и философии, 2013. Т. 2. С. 817).

120

По-иному эта история представлена в воспоминаниях Ольги Ивинской: «В свое время (в сорок восьмом году) Б. Л. заключил с „Новым миром“ договор на роман, но не был уверен, что журнал сможет его напечатать, сам расторг договор и вернул взятую в качестве аванса сумму» (Ивинская О., Емельянова И. «Свеча горела…»: Годы с Борисом Пастернаком. М.: Этерна, 2016. С. 186).

121

«Дорогой Костя! – 1 апреля 1948 года писал он К Симонову. – Дочитал Пастернака, сборник кончается совершенно пошло-эротическим стихом ахматовского толка, помеченным 46‐м годом, – прямой вызов. Если не поздно, вели Ярцеву тираж задержать, я окончательно в этом убедился. Если не поздно, пусть задержат. Поправлюсь, – решим вопрос» (Т. 9. С. 519).

122

Из письма Ольге Фрейденберг от 1 октября 1948 года: «А теперь я с <…> бешеной торопливостью перевожу первую часть Гетевского Фауста, чтобы этой гонкой заработать возможность и право продолжать и, может быть, закончить зимою роман, начинание совершенно бескорыстное и убыточное, потому что он для текущей современной печати не предназначен» (Т. 9. С. 541).

123

В частичное погашение долга «Новый мир» в сентябрьском номере за 1949 год напечатал-таки отрывок из 2‐й сцены «Фауста».

124

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969 // Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 15 т. М.: Терра – Книжный клуб, 2008–2009. Т. 13. С. 90–91.

125

Ср. с таким же обстоятельным рассказом Э. Герштейн об этом вечере (Т. 11. С. 393–395), где указано, что собралось «человек 18–20, может быть больше».

126

Эта настоятельная просьба сопровождалась, впрочем, столь же настоятельным предупреждением: «Печатать (т. е. опубликовать в печати) его ни в коем случае нельзя ни в оригинале, ни в переводе, – это наистрожайше внушите литературным людям, которым я бы хотел его показать. Во-первых, он не кончен и это еще его половина, требующая продолжения. Во-вторых, напечатание ее там грозило бы мне тут самыми гибельными, я не скажу: смертельными последствиями, потому что эта вещь ни по духу своему, ни по создавшемуся у меня тут положению появиться в свет не может, а только в виде перепечатки допускается появление русских вещей за границей» (Там же).

127

Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. С. 653.

128

Только «за осень 1949 года было сделано три перепечатки, каждая по 3–4 экземпляра через копирку» (Там же. С. 631).

129

«Мы читали роман Пастернака отдельными поступающими из машинописи кусками», – вспоминает мемуаристка (Т. 11. С. 401).

130

В письме к нему от 16 октября 1949 года сказано то же, что и другим адресатам: «Я не могу подарить вам рукопись и через месяц попрошу ее обратно. Если Вы прочтете ее раньше, можете дать ее почитать в течение этого срока, кому пожелаете» (Там же. С. 581).

131

В свою очередь, 22 февраля 1950 года он просит уже Е. Орловскую: «Если рукопись „Живаго“ в хорошем состоянии (т. е. шрифт не стерся), сделайте мне, пожалуйста, одолжение, пошлите ее заказной бандеролью Анастасии Ивановне Цветаевой, Новосибирская обл., Пихтовский район, Пихтовка до востребования» (Там же. С. 602–603).

Эстафета продолжилась и дальше: «Очень большая просьба, – 25 мая того же года сказано в письме А. Цветаевой. – Если шрифт рукописи еще не стерся (я не помню этого экземпляра, а может быть и не знаю его), то таким же способом срочно вышлите его по адресу: Татреспублика, Чистополь, ул. Карла Маркса, 74. Валерию Дмитриевичу Авдееву» (Там же. С. 613).

132

Иванова Т. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Советский писатель, 1987. С. 414.

133

Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. М.: МИК, 1998. С. 39–40.

134

Переписка Бориса Пастернака. М.: Художественная литература, 1990. С. 523.

135

Берлин И. История свободы. Россия. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 461.

136

Свеча горела… С. 186–187.

137

Трауберг Н. Сама жизнь. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008. С. 253.

138

Б. Пастернак: Pro et contra. С. 83–84.

139

Свеча горела… С. 188.

140

Там же. С. 424.

141

Константин Федин и его современники: Из литературного наследия XX века. М.: ИМЛИ РАН, 2018. Т. 2. С. 160.

142

Резко критически, обвинив Пастернака в «декадентстве», на эту публикацию откликнулись В. Ермилов статьей «За социалистический реализм» в «Правде» (3 июня) и В. Назаренко статьей «Идейность поэтического образа» в «Литературной газете» (27 июля).

143

Огнев В. Амнистия таланту: Блики памяти. М.: Слово/Slovo, 2001. С. 205.

144

Надежда Кожевникова: «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом» // Алеф. 2003. № 924. С. 37. И более того: В. Шаламов в недавно опубликованных воспоминаниях даже утверждает, что в начале 1930‐х Ивинская была «женой Кожевникова» (Шаламов и Пастернак: новые материалы: Диктовка Варлама Шаламова о Борисе Пастернаке и Ольге Ивинской в записи Ирины Сиротинской // Знамя. 2022. № 10).

145

Свеча горела… С. 197.

146

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12.

147

Надежда Кожевникова: «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом» // Алеф. 2003. № 924. С. 37.

148

«А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть: Документы. 1956–1972. М.: РОССПЭН, 2001. С. 63.

149

«Я сказал, что я решил, что Пастернака надо публиковать почему? Потому что Пастернак ходит как бы в терновом венце мученика и тем более за рубежом, что его непубликация неправильно расценивается за рубежом против нас».

150

РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Ед. хр. 254.

151

«Роман Б. Л. <Пастернака> печатается в „Новом мире“ („Доктор Живаго“), и все умоляют дать прочесть рукопись <…>», – 7 июля пишет Варлам Шаламов Аркадию Добровольскому (Шаламов В. Собрание сочинений. М.: Терра – Книжный клуб. Т. 6. С. 141).

152

Копелев Л., Владимов Г. «Литература существует, как двуконь»: Беседа Льва Копелева с Георгием Владимовым 23 декабря 1983 года // Знамя. 2019. № 7. С. 161.

153

Свеча горела… С. 189.

154

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Ед. хр. 12.

155

Свеча горела… С. 187.

156

См. первое упоминание о том, что «часть литераторов, критиковавшихся в свое время за серьезные идейные ошибки в творчестве и примыкающих к ним, откровенно высказывает настроения реваншизма и веры в какой-то „идеологический НЭП“», в докладной записке Отдела науки и культуры ЦК КПСС от 6 февраля 1954 года (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: Документы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 200).

157

В редколлегию первого выпуска вошли М. Алигер, А. Бек, Г. Березко, В. Каверин, Э. Казакевич (исполнявший обязанности главного редактора), К. Паустовский, В. Рудный, В. Тендряков и директор Гослитиздата А. Котов.

158

Сопредседателями инициативной группы избрали Вс. Иванова и А. Твардовского, который к тому же должен был стать главным редактором либо возобновляемого журнала «Красная новь», либо предполагавшегося к изданию журнала «Современник» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

159

Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2016. С. 763.

160

Впрочем, судя по протоколу заседания редколлегии альманаха «Литературная Москва» от 31 марта 1957 года, в списке произведений, представленных для публикации в третьем номере, «Доктор Живаго» все еще числился – вместе с «новым романом» В. Гроссмана и «Жизнью господина де Мольера» М. Булгакова (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1).

161

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное (1953–1964). М.: Книжная палата, 1991. С. 22–23.

162

Каверин В. Эпилог. М.: Аграф, 1997. С. 387. Ср. запись в дневнике К. Чуковского от 1 сентября 1956 года: «Казакевич, прочтя, сказал: „оказывается, судя роману, Октябрьская революция – недоразумение, и лучше было ее не делать“. Рукопись возвратили» (Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217).

163

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 678.

164

РГАЛИ. Ф. 1570. Оп. 2. Ед. хр. 5.

165

«<…> Все перепились, в том числе и Боря», – свидетельствует Зинаида Николаевна (Т. 11. С. 227).

166

Цит. по: Свеча горела… С. 192.

167

Быков Д. Борис Пастернак. С. 749.

168

Свеча горела… С. 191.

169

«А издать им предложу двухтомного „Доктора Живаго“», – подтверждает Пастернак это намерение в письме к Паустовскому от 12 июля 1956 года (Т. 10. С. 144).

170

Новое о Пастернаках: Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде. М.: Азбуковник, 2017. С. 525.

171

Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания; Исследования; Статьи. М.: Азбуковник, 2015. С. 134–135.

172

Иванов Вяч. Вс. О Романе Якобсоне: (Главы из воспоминаний) // Звезда. 1999. № 7. С. 141.

173

Пастернак Елена, Пастернак Евгений. Переписка Пастернака с Фельтринелли // Континент. 2001. № 107.

174

Там же.

175

Единственной известной попыткой хоть как-то защититься от возможных обвинений остается фраза в его письме Паустовскому от 12 июля 1956 года: «Боюсь, впрочем, что рукопись во время весеннего наплыва делегаций, когда она ходила по рукам, куда-нибудь увезена без моего ведома и сама собой дойдет, в числе прочих, и до них. Тогда мне смерть, а впрочем, может быть, это неосновательные страхи» (Т. 10. С. 144).

176

Борис Пастернак. Из переписки с французскими писателями // Дружба народов. 1998. № 2. С. 201.

177

«<…> Я вместо приятной прогулки с Борей, которую предвкушала по дороге из Москвы, поехала снова в Москву на Новую Басманную к Банникову» (Свеча горела… С. 193).

178

Там же. С. 197.

179

Там же. С. 195.

180

Иванов Вяч. Вс. Пастернак. С. 136–137.

181

Пастернак Елена, Пастернак Евгений. Переписка Пастернака с Фельтринелли // Континент. 2001. № 107.

182

Свеча горела… С. 198.

183

Там же. С. 199.

184

Ново-Басманная, 19. М.: Художественная литература, 1990. С. 487.

185

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217.

186

Там же. С. 489.

187

Издательская улита едет, впрочем, медленно, так что в письме Пастернаку от 22 апреля 1957 года А. И. Пузиков назначает новый «срок – сентябрь», прибавляя при этом: «Я глубоко верю в благополучное завершение всех наших начинаний» (цит. по: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Биография. С. 689).

188

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728.

189

Договор за № 8818 находится в фондах РГАЛИ (Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728), что позволяет оспорить идущую от Е. Б. Пастернака датировку этого события 7 января. Хотя… Лидия Чуковская упоминает об этом факте вообще в записи еще от 3 января: «Она <А. А. Ахматова> обедала в Переделкине у Бориса Леонидовича. Роман его все-таки будет печататься! Слава Богу. В Гослите. Подписан договор. Борис Леонидович объявил Анне Андреевне, что он счастлив – да, да, вообще совершенно счастлив. Во всех отношениях» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 234).

190

В то время первый заместитель председателя правления Московской писательской организации, то есть Федина.

191

Оказывается, впрочем, что первым посредником, которого с этим поручением направляли к Пастернаку, был Павел Антокольский, «и, – записывает в дневник Федин, – надо было бы у него узнать – выгнал его за дверь П<астернак> или только над ним посмеялся» (Там же).

Выгнать не выгнал, но… «Слышал я, – рассказывает Николай Любимов, – что Павел Антокольский приезжал к нему уговаривать его взять „Живаго“ из итальянского издательства, на что Пастернак ответил:

– Павлик! Мы с тобой старики. Нам с тобой поздно подлости делать.

– Смотри! Не сделай рокового шага. Не упади в пропасть! – с актерско-любительским пафосом прохрипел Антокольский. – Возьми рукопись назад. Помни, что ты продаешь советскую литературу.

– Да что там продавать? – возразил Пастернак. – Там уж и продавать-то нечего. Вы сами давно все продали – и оптом, и в розницу» (Т. 11. С. 642).

192

Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 160.

193

Там же.

194

Б. Пастернак: Pro et contra. С. 111.

195

Панкин Б. Четыре «Я» Константина Симонова: Роман-биография / Предисловие Георгия Пряхина. М.: Воскресенье, 1999. С. 182–183.

196

«А за мною шум погони…» С. 90.

197

См. запись в его дневнике от 17 августа 1957 года: «Когда в „Новом мире“ редколлегия признала роман П<астерна>ка неприемлемым, я подписал письмо Борису, отклоняющее роман, и сделал это по совести, потому что в романе, в сущности, содержится признание бесполезности всей нашей революции и бессмыслицы гражданской войны. Я действовал по убеждению своему, как писатель, по долгу, как редактор: автор дал мне рукопись, я не мог ее принять и сказал автору – почему» (Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 578).

198

«А за мною шум погони…» С. 89, 90.

199

Там же. С. 63.

200

«А за мною шум погони…» С. 89.

201

«Подписал», – в этот день помечает в своем дневнике Федин (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 132).

202

«Какая-то отрицательная – внутренняя – рецензия на его роман за подписью двадцати человек!» – в этот день упомянута в дневниковой записи Чуковской (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 230).

203

Впрочем… Наталия Бианки, которой Симонов поручил в Переделкине собрать подписи членов редколлегии, рассказывает, что она разыскала там Ольгу Ивинскую: «Я тут же усадила ее в машину и дала переписать письмо» (Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире»: Воспоминания. М.: Виоланта, 1999. С. 32). Таким образом, если и не с содержанием (вряд ли можно «на коленке» переписать все 35 страниц), то со смыслом письма Пастернак мог познакомиться гораздо раньше 26 сентября.

204

«По поводу писем Пастернака Фельтринелли заявил: „Я знаю, как такие письма делаются“», – говорится в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС («А за мною шум погони…» С. 86).

205

Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009. С. 122.

206

Свеча горела… С. 396.

207

Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства. М.: Материк, 1998. С. 71.

208

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 217. «В № 12 планировался автобиографический очерк и четыре отрывка о Блоке, но в последнюю минуту они были вынуты из номера» (Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. С. 682).

209

Михеев М. Александр Гладков о поэтах-современниках – и о себе…: Из дневников и записных книжек. М.: ИД ЯСК, 2018. С. 371.

210

Свеча горела… С. 266–267.

211

Борис Пастернак: Переписка с американским издателем «Доктора Живаго» // Знамя. 2005. № 3. С. 154.

212

«А за мною шум погони…» С. 82, 81.

213

Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 161. И небольшая поправка к этой записи: на самом деле, конечно, в Милане.

214

Оно же (вместе со стихотворениями «Ночь» и «Музыка») было напечатано в московском сборнике «День поэзии – 1957», подписанном к печати 25 октября 1957 года. И это стало бы последней поэтической публикацией Пастернака в СССР, не появись вдали от Москвы уже в апреле 1958 (!) года еще четыре его стихотворения («Стога», «Липовая аллея», «Тишина», «Снег идет») на страницах бесстрашного журнала «Литературная Грузия».

215

Михеев М. Александр Гладков о поэтах-современниках – и о себе… С. 378.

216

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 10. Ед. хр. 7728.

217

Э. Симмонс (14 января), Г. Левин и Р. Поджиоли (15 января), Р. Якобсон (30 января и 14 февраля), Д. Оболенский (27 февраля).

218

«А за мною шум погони…» С. 139–141.

219

Финн П., Куве П. Дело Живаго: Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу. М.: Центрполиграф, 2015. С. 171.

220

Стоит внимания, что первая или одна из первых такого рода «выемок» связана с Пастернаком: 16 августа 1956 года старший оперуполномоченный 2‐го отделения 1‐го отдела 4‐го Управления КГБ подполковник Куликов обратился в Прокуратуру СССР за разрешением на выемку письма Пастернака к Д. Г. Резникову, к которому приложен очерк «Люди и положения», так как его публикация за границей нанесет вред Советскому Союзу. Обращение завизировал начальник 1‐го отдела 4‐го Управления майор Бобков. А 20 августа заместитель Генерального прокурора санкционировал это мероприятие (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Ед. хр. 72724).

221

Об уходе А. Т. Твардовского с поста главного редактора, спровоцированном увольнением его ближайших сотрудников, читатели извещены не были, хотя февральская книжка журнала, подписанная к печати 26 марта 1970 года, вышла уже за подписью В. А. Косолапова и обновленного состава редколлегии «Нового мира». Подробнее об этом см.: Буртин Ю. И нам уроки мужества даны… // Октябрь. 1987. № 12. С. 23–28.

222

Он, кстати, далеко не полон, поскольку в нем не упомянуты как те, кто выступал в «Новом мире» лишь эпизодически (например, Л. Аннинский, Ал. Михайлов, И. Золотусский, В. Ковский), так и те, чье появление на страницах журнала было, можно предположить, достаточно случайным (Ю. Барабаш, Б. Рюриков, Б. Платонов, В. Щербина, П. Палиевский и др.).

223

Твардовский А. Несколько слов к читателям «Нового мира» (Новый мир. 1961. № 12. С. 254). В дальнейшем все ссылки на публикации «Нового мира» даются в тексте с указанием года, номера и страницы.

224

«До 1964 года – это журнал, который довольно быстро сформировался в ведущий орган демократического обновления советского общества, с наибольшей последовательностью, яркостью и полнотой воплощавший в себе курс XX съезда партии…

А после 1964 года, когда обстановка радикально изменилась <…> „Новый мир“ Твардовского еще свыше пяти лет оставался единственным советским журналом, сохранившим полную верность прежнему курсу», – свидетельствует Ю. Буртин, работавший в редакции «Нового мира» как раз «в те баснословные года» (Октябрь. 1987. № 8. С. 197). Название посвященной «Новому миру» редакционной статьи «Правды» – «Когда отстают от времени» (27 января 1967) – точно в этом смысле отражало положение вещей: «Новый мир» Твардовского и в самом деле оскорбительно не соответствовал утверждавшемуся в общественно-литературной жизни духу застоя и казенного благолепия.

225

Огонек. 1986. № 44. С. 21. Характерно, что и трифоновский «Отблеск костра», впервые напечатанный в «Знамени», был отмечен рецензией уже по выходе отдельным изданием (И. Крамов. 1967. № 3).

226

Ну вот, например: «Спор о вкусах будет вестись всегда… Считая это закономерным, мы не помешали А. Меньшутину и А. Синявскому высказать… их отношение к поэзии А. Вознесенского, Б. Ахмадулиной и Б. Окуджавы, несмотря на то что сами относимся к их творчеству куда более сдержанно (хотя и не в духе заменивших литературный спор набором „крепких выражений“ А. Метченко и К. Лисовского)» (1961. № 8. С. 254). Подобного рода примечания «От редакции» на страницах «Нового мира» более поздних лет уже абсолютно непредставимы, о чем еще будет идти у нас речь.

227

Когда на VIII съезде писателей СССР, отвечая на жалобы Ф. Кузнецова о том, что критика поставлена, мол, у нас в униженное положение, Г. Бакланов темпераментно воскликнул: «Так не унижайтесь!..» – многие из делегатов вспомнили, я думаю, именно этот пример не унижавшейся и уже поэтому не униженной критики.

228

«Это переходное состояние человеческого духа, временная остановка для очистки себя от ветхих догм, перепутье между двумя дорогами, от которого в одну сторону – к истине, в другую – к цинизму», – говорил В. Лакшин о скептицизме как необходимом компоненте просветительского мировосприятия (1967. № 8. С. 234), и горько становится при мысли о том, что по второй дороге наши соотечественники в годы последовавшей затем исторической паузы продвинулись куда дальше, чем по первой.

229

Говоря так, я имею в виду, естественно, позицию журнала в целом, а не тех или иных отдельных его авторов, которые и в ту пору, и – особенно – позднее очень и очень по-разному выстраивали свои взаимоотношения с советской властью и коммунистической идеологией.

230

Трифонов Ю. Вспоминая Твардовского // Огонек. 1986. № 44. С. 24.

231

Трифонов Ю. Вспоминая Твардовского // Огонек. 1986. № 44. С. 22.

232

Нет, я думаю, смысла ввиду их несостоятельности обсуждать и проскальзывающие иной раз в печати попытки размежевать в этом плане личную точку зрения Твардовского и позицию «новомирского» отдела критики. Кощунственно, во-первых, представлять великого поэта и редактора кем-то вроде несмышленого дитяти, не ведавшего о том, что творилось его именем. А во-вторых, ведь появились уже и свидетельства – сошлемся хотя бы на мемуары Ю. Трифонова – о том, как – «презрительно» – отзывался Твардовский о «группе критиков, возомнивших себя новыми славянофилами» (Там же. С. 24).

233

Против чего выступает «Новый мир»? // Огонек. 1968. № 30. С. 26–27.

234

Аннинский Л. Номинал и обеспечение // Жить страстями и идеями времени: Сборник. М., 1970. С. 175. (Курсив в цитате Л. Аннинского. – С. Ч.)

235

Один лишь пример: 26 июля 1968 года заместитель председателя КГБ С. Цвигун сообщил в ЦК КПСС, что «по оперативным данным, Е. Евтушенко, будучи у поэта Р. Рождественского в связи с днем его рождения, допускал безответственные выходки. В частности, он заявил, что „будет кричать о необходимости свергнуть существующую власть“, а когда у власти встанет он сам, то „даст своему народу все то, что ему нужно“.

При этом Евтушенко призывал последовать его примеру литератора В. Аксенова, находившегося среди гостей вместе с французской актрисой М. Влади. Аксенов отнесся к этому призыву иронически. Присутствовавший кинодраматург В. Ежов был возмущен поведением Е. Евтушенко и высказывал опасения, что по возвращении М. Влади во Францию этот случай может получить широкую огласку» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972: Документы. М.: РОССПЭН, 2009. С. 567).

236

Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: Автопортрет на фоне эпохи. М.: Новый хронограф, 2011. С. 212–213.

237

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: Воспоминания: В 3 т. М.: Советский писатель, 1990. Т. 3. С. 311–312.

238

По свидетельству Константина Ваншенкина, среди прочих на заседании 27 октября, где Пастернака исключали из Союза писателей, «выступала прекрасная писательница, уважаемая, увенчанная. Она говорила резко, прямолинейно, неприязненно. Впоследствии А. К. Гладков, человек поистине замечательный, спросил ее – как она могла так поступить? И зачем? Она ответила, что испугалась. Она решила, что начинается новый тридцать седьмой год, а она знает, что это такое. И что у нее большая семья, и всех их она очень любит. Вот так» (Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Пастернак Б. Полное собрание сочинений: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2005. Т. 11: Борис Пастернак в воспоминаниях современников. С. 743).

239

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 711.

240

«В. Солоухин через много лет после своего выступления против Пастернака утверждал, что отказаться тогда было невозможно. Неправда – отказаться от предательства всегда возможно» (Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015. С. 507).

241

«Наверное, те, кто любит Пастернака, просто на это собрание не пойдут, – еще 29 октября занесла в дневник Лидия Чуковская. – Заболеют. Уедут из города. (Как делали когда-то в тридцатые годы мы, когда узнавали наперед, что собрание будет принимать резолюцию о необходимости расстрела.) Но в те времена „против“ – значило обречь себя на смерть. И семью на истребление. А теперь?» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 326).

242

См.: Шитов А. Время Юрия Трифонова: Человек в истории и история в человеке. М.: Новый хронограф, 2011. С. 388.

243

Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания. Исследования. Статьи. М.: Азбуковник, 2015. С. 171–172.

244

Вишневская Г. Галина: История жизни. М.: Согласие, 1996. С. 220.

245

«Говорят, – процитируем воспоминания З. Н. Пастернак, – что какие-то корреспонденты стояли у выхода и считали людей – насчитали около четырех тысяч» (Пастернак Б. Т. 11. С. 240).

246

Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Московский рабочий, 1989. С. 386.

247

«А за мною шум погони…». С. 289

248

Чуковский К. И. Дневник. 1936–1969. С. 495.

249

Там же. С. 294.

250

«За него, – сказала А. Ахматова, – хлопочут так, как не хлопотали ни за одного человека изо всех восемнадцати миллионов репрессированных! И Фрида, и я, и вы, и Твардовский, и Шостакович, и Корней Иванович, и Самуил Яковлевич. И Копелевы. Это на моих глазах, а сколько еще, именитые и неименитые, в Ленинграде!» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 207).

251

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово, 1993. С. 306.

252

Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М.: Время, 2010. С. 93–95.

253

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 480.

254

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1988. С. 104–105. Из письма Ф. Вигдоровой Л. Чуковской от 5 ноября: «Любопытно: когда мне передали совет уехать из Москвы – поскорее и подальше, – я ответила: „Я не заяц, я не побегу“. Впрочем, сейчас, кажется, и оснований нет волноваться. Утихло» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 487).

255

Голомшток И. «Занятие для старого городового»: Мемуары пессимиста. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 129.

256

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 117.

257

Распространяясь анонимно, этот документ и в «Белую книгу» был включен тоже без подписи. Более того, на следствии и на суде А. Гинзбург категорически заявлял, что «не знает» его автора. Авторство Шаламова было раскрыто А. Гинзбургом лишь в 1986 году в эмиграции, при публикации письма в парижской газете «Русская мысль» (Есипов В. Варлам Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 279).

258

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2015. № 5.

259

Войнович В. Автопортрет: Роман моей жизни. М.: ЭКСМО, 2010. С. 478–479.

260

Каверин В. Эпилог. С. 90.

261

Голубков Д. Это было совсем не в Италии…: Изборник. М.: Maska, 2013. С. 369.

262

Орлова Р. «Родину не выбирают…» // Знамя. 2018. № 9. С. 165.

263

Впрочем, на первых порах власти путались даже в выборе наказаний. Так, в ноябре того же 1968 года решением Комитета партийного контроля ЦК исключение Карякина было отменено, и, как вспоминает Юрий Федорович, «тут же все как один проголосовали за мое восстановление в партии» (Знамя. 2007. № 11).

264

Цит. по: Огрызко В. Одним – пряник, другим – кнут // Литературная Россия. 2018. 26 октября.

265

Как заявил ответственный чиновник Министерства культуры СССР В. И. Малашенко, «мы тут недавно беседовали с одним таким Войновичем, и безрезультатно, он остался при своем мнении, что Гинзбурга, Галанскова и других сажать не надо. Ну так и не пойдут его пьесы. Мы не будем подкармливать тех, кто плюет в лицо советской власти, народу» (http://prozhito.org/notes?date=%221968-01-01%22&diaries=%5B564%5D). И действительно, – вспоминает Войнович, – «в Союзе писателей мне объявлен строгий выговор, в издательстве „Советский писатель“ остановлен сборник повестей и рассказов, на „Мосфильме“ прекращена работа над сценариями „Два товарища“ и „Владычица“. Одновременно идет закрытие моих спектаклей по всей стране» (Войнович В. Автопортрет. М.: ЭКСМО, 2010. С. 484).

266

«Как писатель, как гражданин своей страны и наконец как русский человек я глубоко сожалею о случившемся и считаю, что это послужит мне хорошим уроком впредь не поступать необдуманно, поспешно, легкомысленно», – сказано в письме, которое О. Михайлов направил в ЦК КПСС и руководству Московской писательской организации (цит. по: Огрызко В. Одним – пряник, другим – кнут // Литературная Россия. 2018. 26 октября).

267

Кузнецов И. Новосибирский Академгородок в 1968 году: «Письмо сорока шести». Часть 1. http://modernproblems.org.ru/hisrory/162-.html?start=3.

268

Новиков С. Мои истории. http://www.mi-ras.ru/~snovikov/Wed.pdf.

269

Из письма М. П. Гавриленко. Цит. по: Кузнецов И. Новосибирский Академгородок в 1968 году: «Письмо сорока шести». Часть 1. http://modernproblems.org.ru/hisrory/162-.html?start=4.

270

Впрочем… Рассказывая об этом заседании, К. Ваншенкин упоминает и о присутствии на нем Твардовского.

271

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 351–355.

272

Владимир Михайлович Ионесян (1937–1964) – первый официально признанный в СССР серийный убийца.

273

Цитаты из поэмы «Братская ГЭС».

274

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским.

275

Внучка художника Василия Ивановича Сурикова, дочь художника Петра Петровича Кончаловского, жена гимнописца Сергея Владимировича Михалкова, мать кинорежиссеров Андрея Сергеевича и Никиты Сергеевича Михалковых. И тоже писательница.

276

В роспись не включены фигуры, чей жизненный путь прервался до марта 1953 года.

Content

Сергей Чупринин
Оттепель как неповиновение

Вступление

«А мы просо сеяли, сеяли…» – «А мы просо вытопчем, вытопчем…» От «идеологического нэпа» – к «великому расколу»

Альманашники: к истории «Литературной Москвы»

«Стрела выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст» Жизнь и необыкновенные приключения «Доктора Живаго» в Советской России

Позиция: литературная критика в журнале «Новый мир» времен Александра Твардовского: 1958–1970 годы

У черты: опыт и уроки раннего «подписантства»

Оттепель: записи и выписки

Люди оттепели: указатель имен

Примечания