Лори Элизабет Флинн

Девушки здесь все такие милые

Посвящается девушкам, которые добились чего хотели, но ценой, которая оказалась слишком высокой

Laurie Elizabeth Flynn

THE GIRLS ARE ALL SO NICE HERE

Copyright © 2021 by Laurie Elizabeth Flynn Inc.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

Перевод с английского Дарьи Андреевой

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

Информация об авторе

Лори Элизабет Флинн родилась в том Лондоне, что в канадской провинции Онтарио, где и сейчас живет с мужем, тремя детьми и преклонного возраста чихуахуа. Бывшая модель является автором нескольких популярных книг для подростков. Ее «взрослый» дебют – триллер «Девушки все здесь такие милые» (2021) – был издан в пятнадцати странах.

Отзывы СМИ

Встреча выпускников. Токсичная компания подружек. Дождавшаяся своего часа месть… Оторваться невозможно.

Entertainment Weekly

Шокирующая, захватывающая история о соперничестве, непомерных амбициях, предательстве, интригах… о том, как далеко могут зайти «милые девушки» в стремлении получить то, что, по их мнению, должно принадлежать им. И о том, каких друзей мы выбираем, а от каких отказываемся.

Toronto Star

Этот невероятно напряженный, изобилующий неожиданными поворотами и сюрпризами триллер напоминает о том, что у прошлого очень длинные руки, а все глубоко погребенные секреты рано или поздно выходят наружу.

Меган Миранда, автор бестселлера «Опасная ложь»

Тогда

Мы правили на двоих. Кругом простиралось наше королевство: от лужаек кампуса до дебрей вечеринок. Мы метили его как свою территорию: попирали землю тонкими как спички ножками на высоченных шпильках и разверзали в хохоте напомаженные ведьмовские рты. Вокруг сновали мальчишки, чьих имен я даже не помнила, те самые мальчишки, проходя мимо которых, я и не подозревала, что они уже успели побывать внутри меня. Когда я наконец выбрала себе короля, корона оказалась для него непосильной тяжестью.

А затем по нашему миру треснул кулак, выбив свет. Мы стояли перед общагой в толпе девчонок – стояли как зеваки, хотя вся эта бойня брала начало внутри нас. Наша способность к созиданию захлебнулась в нашей страсти к разрушению.

Ее голос у меня в ушах – голос, в котором никогда не было особого страха: «Мы должны рассказывать одно и то же».

Мне хотелось убежать, но она продолжала двигать пешки по доске.

Наше царствование было коротким и кровавым.

Но то, что за ним последовало, оказалось еще хуже.

1. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Отметьте эту дату в календаре!

Встреча выпускников 2007 года, посвященная десятой годовщине окончания Уэслианского университета, состоится 25–28 мая 2017 года. Приглашаем Вас повидаться с однокурсниками и принять участие в юбилейных торжествах, в числе которых – официальные приемы и общеуниверситетский бал.

Онлайн-регистрация открыта до 1 мая.

Если Вы собираетесь приехать, список ближайших отелей можно посмотреть на странице Где остановиться в Мидлтауне. Также доступно размещение в общежитиях на территории кампуса (число комнат ограничено). Большинство комнат рассчитано на двух человек – отличная возможность пожить с бывшими соседями и вспомнить прошлое!

Искренне Ваш, Совет выпускников

Я удаляю это письмо тут же, как распродажные рассылки «Сефоры» и «Майкла Корса» и напоминания Fertility Friend о том, что скоро у меня овуляция. А затем очищаю корзину, потому что жизнь меня научила: ничто не исчезает бесследно.

Две недели спустя приходит следующее письмо. «Мы не получили от Вас ответа. Очень надеемся Вас все-таки увидеть!» Как будто пальцем погрозили. Это послание я тоже удаляю, но успеваю прокрутить его вниз и увидеть ее имя – жирным шрифтом, прямо под списком членов Совета выпускников. Флора Баннинг.

Я забываю об этих двух письмах: вот уж действительно, с глаз долой – из сердца вон. Это нетрудно, когда все дни похожи друг на друга: я сажусь в метро и по линии N еду из Астории в Мидтаун, забегаю за продуктами в Key Food и выхожу обвешанная многоразовыми тканевыми сумками, врезающимися в предплечья. В счастливые часы[1] толкаюсь с хипстерами в «Дитти», выпиваю второй бокал вина, несмотря на поддразнивания Адриана: «А вдруг тебе нельзя?» Но однажды в пятницу я приплетаюсь домой с работы, горбясь под тяжестью минувшей недели, а на барной стойке лежит конверт, адресованный мне.

– Привет, детка! – кричит Адриан, возлежащий на диване с планшетом. Наверняка в поте лица трудится над своей командой в Fantasy Football, а не над романом, о котором он так любит поговорить, но все никак его не закончит. – Как прошел день?

– Дверь опять нараспашку. Сколько раз просить: пожалуйста, запирай дверь на замок!

У меня миллион поводов ворчать на Адриана, и это лишь один из них. Запирай дверь. Закрывай пакет с хлопьями. Не разбрасывай грязное белье. Иногда мне кажется, что я ему скорее мать, чем жена.

– Да ладно тебе! В нашем доме чужие не ходят. Слушай, тут тебе какое-то письмо пришло. Приглашение на свадьбу или что-то в этом роде. Только они не в курсе, что ты вышла замуж и сменила фамилию.

Моя новая фамилия – предмет его мужской гордости, хотя он изо всех сил делал вид, что это не имеет для него никакого значения. «Мне-то что, но ты правда хочешь, чтобы у детей была двойная фамилия? А твоя такая длиннющая!» – сказал он, когда мы обсуждали свадьбу. Это была первая пробоина в моей послепомолвочной эйфории. Дети – сияющая непреложность на его горизонте, которую я неминуемо и радостно должна была с ним разделить.

Конверт на стойке адресован Амброзии Веллингтон – имя выведено изящным почерком. Не Амброзии Тернер – женщине, которой я стала три года назад, после того, как в Маунтин-Лейксе прошла под сенью деревьев навстречу Адриану, у которого в глазах стояли слезы. Пусть думает, что Тернер – это ради нас, ради детей. Незачем ему знать, почему я всей душой желала избавиться от Веллингтон.

Адриан поворачивается и выжидающе смотрит на меня: мол, давай открывай. Он любит свадьбы – точнее, любит тусовки, где можно напиться и фоткаться с полузнакомыми людьми, которые мигом становятся лучшими друзьями, и зазывать их на обеды и барбекю, которых – это все понимают – никогда не будет.

– Так от кого письмо-то? – спрашивает он. – Дай угадаю. От Бетани с работы. Она по-прежнему встречается с этим высоченным парнем? Марк его звали. Он еще в лакросс играл.

Адриан и его друзья, на пять-шесть лет моложе меня, до сих пор вовсю постят помолвочные фото в Фейсбуке и Инстаграме: девицы с длинными волосами – на ногах эспадрильи «Шанель», на ногтях гель-лак, призванный оттенить грушевидный булыжник на безымянном пальце, – позируют с парнями в клетчатых рубашках. Девицы-пиарщицы, мои подчиненные в «Брайтон-Дейм», все точно такие же.

Банальные, клеймили мы их когда-то. Тогда само собой разумелось, что мы-то такими не будем.

– Бетани двадцать два года, – бормочу я, доставая из конверта кусочек картона. Ответ Адриана я пропускаю мимо ушей – так я сосредоточена на том, что лежит внутри. Это не приглашение на свадьбу. Никто не просит меня пожаловать в Грамерси-Парк, не предписывает дресс-код black tie и не указывает настоятельно, что прием только для взрослых.

Все тот же изящный почерк – красно-черные чернила на кусочке кремового картона. Цвета Уэслиана. Буквы слегка клонятся вправо, словно писавший – кто бы это ни был – выводил их второпях.

«Обязательно приезжай. Нам надо поговорить о том, что мы сделали той ночью».

Подписи нет, но она и не нужна. Только один человек мог прислать мне такое. Лицо у меня начинает гореть, и шея наверняка покрылась красно-белой мраморной сеткой – так всегда бывает, когда меня захлестывает тревога. Я вцепляюсь в столешницу. Она знает, что письма я удалила. Ничего удивительного: она всегда каким-то образом обо всем узнавала.

В вихрь моих мыслей врывается голос Адриана:

– Я сейчас помру от любопытства! Вот бы там наливали сколько хочешь!

– Это не свадьба, – я засовываю карточку обратно в конверт, а конверт пихаю в сумку. Потом я переложу его в то место, где прячу все, что не предназначено для глаз Адриана.

Он откладывает планшет и встает. Самое время побыть заботливым мужем.

– Ты в порядке? У тебя вид, как будто тебя сейчас вырвет.

Я могла бы отправить карточку в шредер, но знаю, что будет дальше. На ее место придет следующая. Она и тогда умела настоять на своем. А теперь, наверное, и подавно.

– Ерунда. Пошли-ка на крышу, пропустим по бокальчику.

Патио на крыше с огрызками манхэттенских видов – особенность нашего дома, которой мы рассчитывали вовсю пользоваться, но по факту делаем это редко.

Он кивает, на время уняв любопытство, и, перегнувшись через стойку, целует меня в щеку.

Я с облегчением улыбаюсь мужу, любуясь копной его вьющихся волос, ямочками на щеках и красивыми зелеными глазами. «Жуть какой сексуальный», – сказала моя лучшая подруга Билли, когда я показала ей фотографию. Он выглядел ровно так же, как в своем профиле на сайте знакомств, и, возможно, именно поэтому я поехала к нему домой после первого же свидания – и на заднем сиденье такси, несшегося по Бродвею, от нас остались только влажные рты и руки. Впоследствии я узнала, что, хотя его аватарка не врала – не в пример десятку его предшественников, которые все как один весили фунтов на двадцать больше, чем заявляли, – в биографии не все было чисто. Да, он в свое время поступил в Государственный университет Флориды, но так его и не закончил – вылетел на третьем курсе и начал работу над тем самым романом, первую главу которого все никак не допишет. Он нигде не упоминал, что трудится барменом – единственная постоянная работа, которая у него когда-либо была.

Но я закрыла на все это глаза, потому что он прекрасно ко мне относился, потому что людей к нему тянуло, потому что меня к нему тянуло – к его неиссякающему добродушию и самоуверенности. Он не знал ту меня, какой я была в колледже, но так запросто полюбил меня новую, что я решила: не могла я быть такой ужасной, как все считали. Никогда я не думала, что свяжусь с парнем на пять лет младше, – но в старшинстве есть свои преимущества. Разница в возрасте у нас достаточно маленькая, чтобы мы гармонично смотрелись вместе, но и достаточно большая, чтобы инстинкты у него были мягче, пластичнее. Когда я подкинула ему идею сделать мне предложение (как-никак я собиралась разменять четвертый десяток), он намек понял и купил кольцо. Не совсем такое, как я хотела, но около того.

По пути на крышу Адриан пытается завязать разговор, но голос в моей голове заглушает его слова. Ее голос. «Нам надо поговорить о том, что мы сделали той ночью».

Ночей было две, делали мы разное, и я не уверена, какую именно она имеет в виду. Ту, в которую все началось, или ту, в которую закончилось. Ни о той, ни о другой она никогда не изъявляла желания поговорить. Но, опять-таки, она как никто умела нарушать правила, которые сама же устанавливала.

2. Тогда

На первом курсе мне предстояло жить в общежитии Баттерфилд, в комнате на двоих на втором этаже. Баттерфилд-С изгибался вопросительным знаком, обнимая дворик, где – рисовалось в моем воображении – я буду сидеть с книжкой и ветерок будет трепать мои волосы. С будущей соседкой по комнате мы успели немного попереписываться по электронной почте, но ни разу не встречались вживую. Когда я впервые ее увидела, родители помогали ей выламывать мини-холодильник из его картонного узилища, а рядом суетилась девчонка помладше – видимо, сестра. Со своими родителями я только что распрощалась – мама, наверное, прорыдает всю дорогу до Пеннингтона, и папе придется ее утешать: мол, дочка ведь будет приезжать! Моя старшая сестра Тони уехала в колледж при Ратгерском университете два года назад, но по-прежнему не оторвалась от отчего дома: на выходных частенько наведывалась к родителям и притаскивала с собой целый мешок грязного белья.

– Пришло твое время, дорогая, – сказала мама, целуя меня в щеку, прежде чем захлопнуть дверцу машины. – Наслаждайся им. Но постарайся не попадать в неприятности.

Как будто на неприятности можно навесить табличку «Не беспокоить». И как будто эта табличка меня бы остановила.

Вот бы со мной была моя лучшая подруга Билли! Но Билли в Уэслиан не прошла. И теперь четыре года проведет в Университете Майами в Огайо, который больше славится тусовками, нежели чем-либо еще. Нам обеим было комфортно в нашей дружбе – эти узы выковались в начале девятого класса из нашей несуразности и общего желания что-то с ней сделать. Билли знала, кто я такая и кем хочу быть, и любила обе ипостаси. Приехав в кампус, я уже успела бросить ей эсэмэску: «Надеюсь, я здесь придусь ко двору». Ее жизнерадостное «Само собой!!!» меня ободрило.

Волосы у моей новой соседки были белокурые, платье – в мелкую клеточку: меня такие заставляли надевать в детстве на парад в День памяти. Она не походила на моих одноклассниц – мы все, как на подбор, разгуливали в мини-юбках и уггах, с перемазанными автозагаром ногами. Но она была исключительно хороша собой – вся такая свежевылощенная и благорастворенная. Билли наверняка дала бы ей прозвище. Таким жалким образом мы оборонялись от вредных девчонок в школе Хоупвелл-Вэлли. Мы изучали их, а потом в сплетнических забегах счищали с них кожуру, как с перезрелых фруктов, – лишь бы не так жгла обида, что они не зовут нас на свои тусовки. «Мне в соседки досталась Хайди», – напишу я Билли.

Настоящее ее имя было не менее жутким.

– Наверное, ты помнишь по письмам: я – Флора. – Она сжала меня в объятиях. – Рада наконец познакомиться вживую! Ты точно такая, как я себе представляла! Это мои родители, а это моя сестра Поппи.

Поппи застенчиво помахала рукой – челка да огромные синие глазищи.

– Амброзия, – представилась я – скорее им, чем ей. – Зови меня просто Амб.

Флора была вовсе не такая, как я себе представляла, а гораздо миловиднее. Из нашей переписки я знала, что в своей частной школе в Коннектикуте она входила в совет учащихся. Она не курила, не пила и мечтала стать детским психологом. Она была так чистосердечно мила. Мои родители были бы счастливы, если бы я обзавелась такой подругой. А Билли припечатала бы ее – показушница.

– Амб, – проговорила мама Флоры, вперив в меня ледяной взгляд, – ты откуда?

– Из Пеннингтона, – ответила я. – Это в Нью-Джерси.

– Мило, – сказала она, но по ее сложенным гузочкой губам я поняла, что милого в этом нет ничего, что я уже как-то проштрафилась. – Ты уж пригляди за Флорой. Она у нас такая доверчивая!

– Мама! – воскликнула Флора, щеки у нее порозовели, как цветочные лепестки. – Перестань!

Кажется, ее мама хотела еще что-то сказать, но лишь поджала губы, так что они превратились в тонкую полоску. Я так и эдак крутила ее слова. Все не могла взять в толк: то ли меня облекли доверием, то ли предостерегли, чтоб не смела дочку обижать.

– Ох, какой нам увлекательный год предстоит! – сказала Флора, когда ее семейство отбыло, – на прощание она крепко прижала к себе сестру и шепнула ей на ушко что-то, чего я не расслышала. – Лучшая подруга моей мамы – ее соседка по комнате, в которой они жили на первом курсе.

В душе у меня вспыхнуло волнение. Да, год просто обязан быть увлекательным. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы попасть сюда и сделать мечту былью. Чтобы изваять в 3D свое техниколорное будущее, где я стану главной звездой.

– У тебя очаровательный акцент, – сказала Флора, пришпиливая фотографии к пробковой доске.

– Спасибо, – выдавила я. Вот уж комплимент так комплимент! Она не хотела меня обидеть – хотя кто знает, – но заставила обратить внимание на то, чему я раньше не придавала значения. То, что я говорю, не менее важно, чем то, как я говорю. Мне не стать актрисой – а в Уэслиан я поступила на театральное отделение, – если не вытравлю из себя Джерси.

Пока мы разбирали вещи, дверь стояла нараспашку и на пороге то и дело появлялись люди с нашего этажа, чтобы познакомиться. Я улыбалась, обнималась, усиленно кивала на приглашения на будущие тусовки. Но поджилки у меня тряслись. Некоторые девушки, похоже, уже хорошо знали друг друга, непринужденно смеялись и обменивались только им понятными шуточками, вынесенными из частных школ Верхнего Ист-Сайда. Две модельной стройности блондинки приехали аж из Лос-Анджелеса: они все тыкали пальцами в телефоны и угорали над какой-то гулянкой после выпускного, на которой их одноклассница в сортире потрахалась с двумя парнями сразу.

Не с такими девчонками я ходила в школу – у наших стаканы из «Старбакса» словно приросли в рукам, они пересыпали речь всякими типа и на фиг и мерились россказнями о том, кто с кем перепихнулся на говенненькой вечериночке в подвале родительского дома, где парни в трениках геймили, сжимая в руках игровые контроллеры. В подражание им я носила джинсы с заниженной талией, так же зачесывала волосы, год подрабатывала в Stop & Shop и откладывала зарплату, чтобы купить сумочку «Луи Виттон» – ту самую в разноцветных монограммах, которая частенько мелькает на костлявых ручонках всяких знаменитых красоток.

В Уэслиане я рассчитывала с легкостью вжиться в тот образ, который, казалось, мне подходил. Но в первый же день поняла, что никакое «с легкостью» мне не суждено. Будничная прекрасность здешних девушек – свежая, яркая, но не бьющая в глаза – казалась недостижимой.

В коридоре мелькали не только девушки. Имелись на нашем этаже и молодые люди, что меня очень радовало, – вихрь стреляющих глаз и белоснежных улыбок. На меня они, впрочем, вряд ли позарятся, ведь тут есть варианты получше: целый шведский стол красоток, длинноногих, одетых просто, но дорого, – пальчики оближешь. А у парней аппетит о-го-го. Я мимолетно вспомнила Мэтта, с которым встречалась в старших классах, но тут же отогнала его образ. Не хотелось портить мой первый день здесь воспоминаниями о том, что он совершил.

– Пойдем пообедаем с нами, – сказала Флора. – Я уже договорилась с другими девчонками. Надеюсь, тут найдется еда для меня – я тебе говорила, что я веган? Когда мне было двенадцать, я посмотрела документальный фильм о том, что происходит с животными на бойнях, и с тех пор отказалась от мяса и молочных продуктов. На самом деле это не очень трудно, если человек готов работать над собой.

Самолюбования в ее словах не было – такой обыденный рассказ. Из нашей переписки я знала, что она веган. Но какое мне дело до Флориной диеты? Куда больше меня занимало само известие об этом обеде, осознание того, что однокурсницы о чем-то договорились, а меня не позвали. Я здесь еще и дня не провела, а уже такое фиаско.

На обед мы собрались в Саммерфилдсе – столовой, которая венчала Баттерфилд-С, как громоздкая шляпа. Куча народу, сдвинутые столы. В приступе саможаления мне хотелось позвонить маме и сказать, что я совершила ошибку. Но вместо этого, я написала Билли: «На помощь! Люди здесь совершенно другие».

Она, как всегда, откликнулась мигом: «Так вроде бы так и задумывалось?»

Рядом со мной сидела девица, от которой разило приторными духами, и уплетала жирнющий жареный сэндвич с сыром. На голове у нее была какая-то кошмарная попытка закосить под Викторию Бэкхем.

– Я Элла Уолден, – сообщила она. – Мы с тобой соседи через стенку. Ну как, круто здесь, правда?

Почему-то от одного взгляда на Эллу мне резко полегчало. Кожа у нее была серая, щеки круглые, шмотки немодные – живое доказательство того, что не все в Уэслиане клевые от рождения. Я смотрела, как она жует свой сэндвич, одновременно завидуя и осуждая ее за то, что она ест такую калорийную гадость на людях, хотя ей очевидно не мешало бы сбросить несколько фунтов. Сама я ненавидела есть на глазах у других.

Громкое «блядь» заставило меня подпрыгнуть – его изрыгнула сидевшая во главе стола девица с широко распахнутыми глазами в окантовке черной подводки, с белокурым хвостом и в рубахе на два размера больше, из которой выглядывал кружевной лифчик. Ее брови, густые и темные, оживленно взлетали и опускались, когда она говорила, и разительно отличались от маниакально выщипываемых тонких арочек, которые отличали моих одноклассниц. Забив на Эллу, я уставилась на эти брови, осенявшие ее лицо – лицо, которое мгновенно привлекало внимание всех окружающих.

– А потом Лапа такой: пожалуйста, не уходи, я для тебя что угодно сделаю, – рассказывала она. Голос у нее был гортанный, глубокий. – А я говорю: в том-то и проблема, – и ушла!

Все захохотали. Я подивилась: неужели все знают, кто такой Лапа?

– Ну ты красотка, – сказала она стильной азиаточке, сидевшей рядом с ней. Клара – смутно вспомнилось мне. Память уже не удерживала ворох новых имен. – Тебе здешние парни ни к чему. – Ее пальцы пробежались по Клариной руке. Мне тоже захотелось удостоиться ее внимания.

Так и произошло – как будто она прочла мои мысли.

– А ты кто? Откуда приехала? – поинтересовалась она, вперив в меня пристальный взор зеленых глаз.

– Амброзия. Из Пеннингтона. Это в Нью-Джерси.

Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Элла ее опередила:

– Пеннингтон! Фига себе, а я из Морристауна. Да мы с тобой почти соседки! Надо будет потом посмотреть школьные альбомы. Наверняка у нас есть общие знакомые!

Я крепко закусила губу. Зачем я вообще произнесла слово «Пеннингтон» и откуда эта Элла взялась на мою голову! Девушка во главе стола на меня больше не смотрела. Она переключилась на парня, сидевшего рядом с ней, закинула руку ему на плечо.

– Это моя соседка по комнате. Ни на чем не в состоянии сосредоточиться, – сказала девушка с другой стороны – веснушчатая брюнетка по имени Лорен, жившая в соседней с нами комнате. – Мы вместе учились в Спенсе. Она чокнутая.

Мне стало любопытно, что она подразумевает под «чокнутой».

– А как ее зовут? – полюбопытствовала я, но мой вопрос остался без ответа. Лорен уже заговорила с кем-то другим, выясняя, где в кампусе можно раздобыть годную травку. Побеседовать со мной рвалась одна только Элла. Не переставая жевать, она принялась рассказывать о своем выпускном и о коте по кличке Фредди. Я делала вид, что мне интересно. С ней проще всего было попасть на одну волну, окунувшись в наше похожее прошлое. Но я не собиралась возвращаться туда, откуда приехала.

Чокнутая соседка Лорен встала и ушла, а за ней – Клара и двое парней. Я постаралась не выказать разочарования. Вот бы попасть в их компанию! Я пялилась на банку диетической колы, стоявшую передо мной, пока Джемма из школы Святой Анны плакалась Флоре, что ужасно скучает по своему молодому человеку, который поступил в Йель.

– Я понимаю, тебе тяжело, – говорила Флора. – Но он тоже по тебе скучает! Ты только посмотри на себя. Ну как по тебе не соскучиться?

Дело было даже не в том, что она говорит, а в том, как. Это было мило от всей души. По спине у меня побежали мурашки. Флора, в своих отложных воротничках и детских туфельках «мэри-джейн», чувствовала себя здесь в своей тарелке – в отличие от меня. Она умела быть самой собой – да, кажется, все это умели. А я только и знала, что подражать другим.

Лорен разглядывала Флору с интересом. Я не сомневалась: потом они с соседкой перемоют ей все косточки. Но когда народ стал расходиться, Флора обняла ее. Лорен застыла, а Флора сказала ей что-то, чего я не расслышала, – и скука на лице Лорен сменилась улыбкой.

Когда мы вернулись в свою комнату, я принялась развешивать платья. Платья были дешманские и вообще полный отстой – теперь я это видела отчетливо. Флора тем временем достала фотографии школьных друзей и своего молодого человека – даже на зернистых черно-белых снимках было видно, что щеки у него усыпаны прыщами.

– Это Кевин, – сказала она, поднеся фото к самому лицу, словно собиралась его поцеловать. – Он учится в Дартмуте. На втором курсе.

– Симпатяга, – отозвалась я, хотя фотография была ужасная и симпатягой он мне совсем не показался.

– Он лучше всех на свете. Я вас обязательно познакомлю. Он обещал вырываться ко мне почаще. Это ведь не так уж и далеко. Меньше трех часов езды.

Наверняка он ей изменяет, подумала я, – просто она об этом еще не знает. Все мы дуры, когда влюблены. Моя мама была твердо уверена, что в колледже я непременно встречу «свою судьбу», подобно Тони, которая нашла себе бойфренда в Ратгерсе – Скотта, с его безупречными манерами, такого славного мальчика. Но мне мамины грезы о сказочном университетском романе представлялись несбыточными.

– А у тебя как в этом плане? – поинтересовалась Флора. – Тоже ведь кто-то есть?

Я покосилась на фотографии, которые сочла достойными висеть на моей доске. На одной из них как раз запечатлены мы с Мэттом: он беспечно ухмыляется, шмякнув руку мне на плечи. Меня покоробило, что наличие у меня парня для Флоры само собой разумеется. Я даже почти готова была поведать ей всю эту некрасивую историю – но передумала.

– Нет, – буркнула я. – Был кое-кто, но… все сложно.

– Сложно, – эхом отозвалась она, словно не поняла это слово.

Именно с Мэттом я летом перед выпускным классом потеряла невинность. Билли к тому времени уже лишилась девственности, и мне тоже не терпелось от нее избавиться – от этой дурацкой плевы, которая разделяет девушек на две касты в зависимости от того, побывал в них уже пенис или нет. Впрочем, когда я принимала решение заняться с ним сексом, дело было не только в этом. В то время я искренне верила, что Мэтт будет у меня первым и последним. «Мы всегда будем вместе», – сказал он на школьной дискотеке; я танцевала, уткнувшись ему в шею, а его руки крепко обвивали мою талию.

– Ну ка-ак же тебе повезло, – ныла Билли. – Он такой клевый, просто нереальный!

Но он был реален – и достался мне. В одиннадцатом классе он ходил в наш театральный кружок, а потом признался мне, что записался в него только в надежде подкатить ко мне. «Я смотрел все ваши постановки. У тебя настоящий талант!» Я растаяла и поверила ему. Позвав меня на первое свидание, он заехал за мной домой: размахивал букетом, жал руку моему отцу. Его пальцы, блуждавшие у меня под одеждой, нежно касались моей кожи, в голосе звучала вопросительная интонация. Мальчишки, которых до него заносило на нашу с Билли орбиту, даже не замечали нас, пока не напьются и чего-нибудь от нас не захотят. Его деликатное поведение было мне в новинку, до него я понятия не имела, каково это – когда тебя хоть чуточку имеют в виду.

Я знала, что другие девчонки сохнут по Мэтту, но он на них даже не смотрел. Он видел только меня. После его баскетбольных матчей, которые мы с Билли, одевшись в цвета нашей школы, прилежно посещали, именно меня он сжимал в потных объятиях, меня у всех на глазах целовал на вечеринках. «Навсегда, – любил он повторять, когда мы валялись у него в кровати после школы и под потолком лениво жужжал вентилятор. – Ты моя навсегда».

У меня не было оснований ему не верить.

– Я с ним порвала, – сказала я Флоре, смакуя тот прилив силы, который дала мне эта ложь.

– Ну и ладно, встретишь более достойного человека. – Она взяла меня за руки. – Давай я накрашу тебе ногти, как себе? Тогда на сегодняшней вечеринке всем сразу будет видно, что мы с тобой подружки.

У нее ногти были черно-алые – уже в духе уэслианской символики.

Я стеснялась своих ногтей. Они вечно были разной длины, красила я их редко, а когда все-таки делала маникюр, очень быстро сдирала лак. Но Флора уже достала розовую пилочку, и я позволила ей тискать мои пальцы, а сама лишь смотрела, как она работает. Покончив с маникюром, она помогла мне подобрать наряд: синее платье с глубоким вырезом из Forever 21 и туфли на танкетке, доставшиеся мне от Тони.

– Я точно нормально выгляжу? – осведомилась я. Мне казалось, что все это дешево и пошло, краска для волос желтит, тоналка слишком темная. А самое страшное – что все это ужасно заурядно.

– Ты прекрасна, – заверила Флора. – А платье просто умопомрачительное!

От ее слов у меня на душе капельку потеплело.

Вечеринка проходила в Баттерфилд-А, в комнате, где жили две девицы, надыбавшие где-то поддельные документы, – как я вскоре узнала, таковые здесь имелись у большинства. Большую часть ночи я подпирала стенку, попивая водку со спрайтом из бумажного стаканчика и глядя, как девчонки по очереди дрейфуют в уголок и ныряют к зеркальцу, на котором я мельком заметила аккуратные дорожки кокаина. Пробовать мне было страшно, да никто и не предлагал. В школе из наркотиков я пробовала только травку, и от нее мое параноидальное ощущение, будто все только меня и обсуждают, кальцифицировалось, превратившись в теснючий экзоскелет.

Джемма, обедавшая с нами днем, порхала по комнате в джинсах и белой футболке, которая оттеняла ее персиковый загар, – все очень просто, но сногсшибательно. Я внезапно показалась смешной сама себе: втиснутая в платье, как сосиска, с тяжеловесным макияжем. Взгляд Джеммы на мгновение пересекся с моим, а потом остановился на моей пестренькой сумочке «Луи Виттон». Брови поползли вверх, она отвернулась от меня к Кларе и ее коричневому баулу безо всяких надписей. С сумочкой я, видно, оплошала. Здесь не принято щеголять брендами как показателями статуса. То, что в моей школе было повсеместно распространено, здесь оказалось мимо кассы.

Флора весь вечер пила только воду из бутылки и ушла рано.

– В десять мне должен позвонить Кевин. Хочешь, я потом вернусь за тобой?

– Нет-нет, спасибо, – ответила я. Меньше всего мне хотелось быть той набухавшейся однокурсницей, за которой она будет героически подтирать блевотину.

Когда Флора уже ушла, появились Лорен с соседкой – эдакое элегантное опоздание, но элегантным прикидом оно дополнялось только у Лорен. Ее соседка, та самая чокнутая, была в боксерах и обтягивающем топе, без лифчика, словно только что проснулась. Высасывая очередной стаканчик, я смотрела, как она направилась прямиком к кокаину, а затем принялась вытанцовывать посреди комнаты, сграбастав какого-то парня за рубашку. Когда он попытался поцеловать ее, она слегка отпрянула, а потом, запрокинув голову, отбросила назад волосы, открывая шею, и при этом все терлась бедрами у него между ног. Лицо у него делалось все более страдальческим, а у нее – все более зазывным, и ее визгливый, как у гиены, смех перебивал все остальные звуки в комнате.

Я прямо-таки видела: если поначалу он ее хотел, то теперь просто жаждал. Она действовала методично, высасывая из него силы, как вампирша. Это был целый спектакль. Вне всякого сомнения, она делала это и раньше – порабощала парней. В конце концов она таки дала ему поцеловать себя, но не раньше, чем уже выкачала из него все, что ей было нужно.

Оторвавшись от его алчущих губ, она вдруг посмотрела прямо на меня – и подмигнула. Я улыбнулась в ответ – и тут же возненавидела себя за это. Она заметила, что я на нее пялюсь, и всем теперь расскажет, какая я извращенка.

Я уткнулась взглядом в пол – как раз вовремя, чтобы увидеть, как чья-то выпивка плеснула на мою сумочку.

– Извиняюсь, – буркнул парень, даже не взглянув на меня. Мне показалось, будто из меня выпустили воздух.

Стараясь не обкапаться, я рванула молнию сумочки и выудила телефон. После чего бросила сумочку на пол – та печальной кучкой осела у стены. Она мне больше не понадобится. Билли пришла бы в ужас – но Билли здесь нет, ей не понять.

Только поднявшись на ноги, я поняла, насколько набралась. Я подползла к Лорен и Джемме, надеясь, что меня допустят до их беседы, но они меня то ли не заметили, то ли не пожелали заметить. Я стала дрыгаться под невидимый бит, делая вид, что мне на них начхать.

– Она уже успела потрахаться с его другом, – говорила Лорен. – Для нее это своего рода игра.

У меня по рукам пробежал холодок. Я не знала правил, но тоже хотела в игру. Бросив взгляд по сторонам, я убедилась в том, что и так заподозрила. Соседка Лорен исчезла.

Тот, кто занимался расселением, все перепутал: именно эта девушка должна была стать моей соседкой. Тот, кто определил меня в одну комнату с Флорой, и виноват в том, что Баттерфилд-С превратился в Гробовщагу.

3. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

До встречи выпускников осталось меньше месяца! Возможно, Вы давно хотели разыскать кого-то из старых друзей – самое время это сделать. Если Вы еще не вступили в группу выпуска-2007 в Фейсбуке, скорее заходите и отправляйте заявку. Кого Вы там только не найдете – возможно, Вас ждут сюрпризы!

Искренне Ваш, Совет выпускников

Я никому не говорю о встрече выпускников. Ни маме, когда она звонит спросить, приедем ли мы с Адрианом в Пеннингтон на день города, ни Тони, когда она шлет мне фотки Лайлы, моей двухлетней племянницы. Ни даже Билли, которой я пишу обо всем, – Билли, которая знает обо мне больше, чем кто-либо другой. Она будет подбивать меня ехать. Но что она понимает? Ее прошлое обошлось без жертв.

Хэдли и Хизер – единственные однокашницы из Уэслиана, с которыми я поддерживаю связь, – интересуются в нашем групповом чате, собираюсь ли я на встречу, но я отбояриваюсь: мол, у меня на эти выходные другие планы. «Эх ты! – пишет Хэдли. – Если Адриана не будет, Джастину там и поболтать будет не с кем». Домашний почтовый ящик я проверяю каждый день, чтобы перехватить любые послания, прежде чем на них наткнется Адриан. Муж не склонен задавать лишних вопросов, но, уж если возбудить его любопытство, он будет домогаться ответов с настырностью шестилетки. Почему. Почему. Почему. Но больше всего меня бесит даже не его приставучесть, а простота – качество, которое когда-то меня в Адриане и привлекло. Непоколебимая уверенность в том, что у любой проблемы есть решение.

Но больше писем не приходит, и я уже начинаю искренне надеяться, что пронесло. А потом прошлое находит меня в последнем месте, где я ожидала его встретить. В «Скайларке», где мы с Адрианом иногда встречаемся после работы, – в тех редких случаях, когда он, так уж и быть, выползает из уютного кокона Астории и тамошнего крафтового пива. «Скайларк» – мой любимый бар в Мидтауне, мое сверкающее гнездышко над Нью-Йорком. Мы потягиваем напитки – я мартини, только один бокальчик, любит приговаривать Адриан, а то вдруг, – и внезапно около нашего столика появляется Тара Роллинс. Тара из Уэслиана, которая работала помощником редактора в «Аргусе», а теперь подвизается в книжном издательстве.

– Амброзия! – взвизгивает она. В последний раз я видела ее на девичнике у Хизер – ох и наклюкались же мы тогда на пляже в Сэг-Харборе! Помню, как Тара, обливаясь слезами, взялась признаваться, что изменяла мужу с коллегой-редактором, – и вот она стоит передо мной, и Адриан уже вскакивает и так неистово трясет ей руку, что мне становится неловко.

– Вы только посмотрите на нее! Выглядишь великолепно! Ты же едешь, да? Что за встреча без тебя!

Как будто наши с ней отношения когда-либо заходили дальше тусовочного трепа!

– Это на какую такую встречу она едет? – спрашивает Адриан.

Тара смеется.

– Как на какую? На встречу выпускников! Вы же наверняка поедете вместе? Мой муж представить себе не может, чтобы я поехала без него…

Я делаю здоровенный глоток мартини и улыбаюсь как ни в чем не бывало, хотя водка обжигает мне горло. Твой муж много чего представить себе не может.

– Встреча выпускников? – В устах Адриана это не слова, а зияющая рана. Я пялюсь на его загорелые предплечья, на щетину темных волос, поднимающуюся к рукавам клетчатой рубашки. – Первый раз слышу…

– Да все забываю тебе сказать, – говорю я, стремясь избавить его от унижения. – Впрочем, это не имеет значения. Мне туда совершенно неохота.

Тара все знает, но прикидывается дурочкой.

– Как это неохота? Там же будут все-все-все!

– У нас годовщина свадьбы, – поясняю я. – Будем отмечать. Три года.

Вот в таких случаях мне хочется, чтобы я могла похвастаться колечком пожирнее.

– Нет-нет, – говорит Адриан. – Мы не можем пропустить встречу выпускников! Годовщину мы и в другие выходные отпразднуем. Да что там – закажем пиццу и посидим в патио, вот и весь праздник. – Он улыбается Таре, эдакий мальчишка-обаяшка, – словно скромность нашего романтического вечера должна произвести на нее впечатление.

– Вот именно! – подхватывает Тара. Они начинают болтать, словно меня тут вовсе нет. Не проходит и минуты, как Адриан поминает свой роман, и двух минут, как Тара поминает Баттерфилд-С. Меня захлестывает ярость. Мне хочется защитить Адриана – не только от правды, но и от того вердикта, который Тара неизбежно вынесет на его и наш счет.

– Ох и бурное же у меня было студенчество! – хохочет она. Я озираюсь в поисках официанта, который принес бы мне второй бокал мартини. – Но, конечно, до Амб мне далеко.

– Да с нее-то что возьмешь, – говорит он, касаясь моего запястья. – Эта пай-девочка головы от учебников не поднимала!

Я не смею даже взглянуть на Тару, потому что знаю, что прочту в ее глазах. Головы не поднимала, ага. Тара – это бомба замедленного действия, и от нее нужно избавиться, прежде чем она рванет.

– Так и быть, – говорю я, стискивая бокал так сильно, что мне кажется – он вот-вот разлетится на осколки. – Пожалуй, мы поедем.

И как только я произношу это вслух, до меня доходит.

Конечно, я должна ехать. Не из-за Тары, не из-за кого-то там еще – из-за нее. Вдруг она знает что-то такое, что принесет нам избавление. Я то и дело представляю себе, как она сидит, старательно выводит красивые буковки, – как это на нее не похоже, она ведь вечно спешила. Но ради чего-то она меня призывает, и я должна узнать, ради чего.

Я сказала: «Мы поедем», но никаких «нас» не имела в виду. Я всю голову сломала, весь интернет перерыла, пытаясь найти повод не брать с собой Адриана. Может, это даже принесет пользу нашему браку. Я встречусь со своим прошлым лицом к лицу, сброшу отмершую кожу и вернусь с чувством признательности, которое когда-то испытывала к мужу.

Я нахожу семинар по писательскому мастерству, который должен состояться в Нью-Йоркском университете на тех же выходных, и принимаюсь воодушевленно рекламировать его мужу – мол, вот прекрасная возможность заняться его самодельщиной всерьез.

– Пусть это будет подарок от меня на годовщину свадьбы. Представь, сколько ты успеешь написать! – восторгаюсь я. И вот он уже готов записаться – но тут замечает дату.

– Не в этот раз, – говорит он. – Чай, это у них не последний семинар. Слушай, а ведь мне, наверно, надо костюм купить, для встречи выпускников-то?

Приходит сообщение от Хэдли. «Вы где собираетесь останавливаться – в общежитии?»

Я пытаюсь себе это представить. Мы стоим на Фосс-Хилле, Адриан держит меня за руку. Может, не так все и плохо. Раз в несколько месяцев мы встречаемся с Хэдли и Хизер и их мужьями, едим и выпиваем, и мужики так глубоко погружаются в свои разговоры о спорте и боевиках, что забывают о нас напрочь. Хэдли и Хизер знают, что я не рассказывала Адриану о Гробовщаге, – когда мы отмечали мою помолвку, я сказала им, что не хочу омрачать наше счастье всеми этими кошмарными сплетнями, и они понимающе закивали, обняли меня и заявили: «Это не наше дело, мы ни слова не скажем». Может, я и переживу этот визит в Уэслиан. Мы переживем.

Я осторожненько отодвигаю эту мысль – пусть пока помаринуется. Адриан вновь заводит об этом разговор, когда мы ужинаем с Билли и ее мужем Райаном в Бруклине. Мы все реже и реже ездим к ним из Астории – все-таки целый час на дорогу, – а они у нас вообще не бывают, потому что дети. Когда мы садимся за стол, он берет меня за руку – мимолетный жест, обозначающий, что мы – одна команда, как и положено супругам.

– У Амб скоро встреча выпускников, я весь в предвкушении, – говорит он, пережевывая стейк. – Десять лет! Я прям жалею, что сам так и не доучился.

– Встреча выпускников? – переспрашивает Билли. Я делаю большой глоток вина – второй бокал, который Адриан не одобряет. И чувствую на себе укоризненный взгляд Билли: мол, могла бы и сама мне сказать. – Погоди. Это в Уэслиане? И вы поедете?

– Да, – быстро произношу я. – Мне казалось, я тебе говорила.

– Нет, не говорила, – отвечает Билли. – Наверно, забыла.

Она знает, что ничего я не забыла. Мне вспоминается бухой блеск в ее глазах в поместье Гамильтон, когда мы напились на выпускном, ее холодная рука, вытирающая слезы с моих щек. «Мэтт здесь. С ней. Не смотри туда. Черт с ними! Зато я всегда буду с тобой».

Я пытаюсь нащупать другую тему:

– Твой последний пост – такая милота! Девчонки чем дальше, тем больше на тебя становятся похожи.

Она перестает кукситься, но тема не закрыта. Вечером она примется мне писать, требуя: давай колись, словно я какая-нибудь наркоманка.

– Да уж! Пришлось подкупить Сойер тестом для печенья, чтобы сидела смирно. Как считаешь, тяну на мать года?

Чисто технически Билли не работает с тех пор, как Райана повысили до персонального менеджера в одном из банков Финансового квартала, а она родила Беккет. Но саму себя она именует «инфлюенсером». Ее онлайн-ипостась – блог под названием «Между нами, мамочками», который породил инстаграм-аккаунт с почти тридцатью тысячами подписчиков, – не что иное, как ее реальная сущность. Она образец для контингента #мамапогодок, всех этих мамаш, которые ходят в обтягивающих лосинах для йоги, со всех сторон обвешанные детьми. Они благоговеют перед Билли и тем пастельно-розовым совершенством, которое она воплощает.

Именно поэтому у меня нет инстаграма. Я не хочу культивировать жизнь #безфильтров, все это попурри фальшивых улыбок. В Уэслиане я поняла, что люди завидуют не самым умным и самым красивым. Они завидуют тем, кто умен и красив – и не прилагает к этому никаких усилий. В отличие от Билли, я эту безусильность разыгрываю в реальной жизни. И кнопочки «удалить» тут нет, назад ничего не открутишь.

– Помню, как мы отмечали пять лет после выпуска, – говорит Райан. Вот надо ему было вернуться к этой теме! – Мы собрались в общаге и упились в зюзю. Я собирался перепихнуться с девчонкой, по которой сходил с ума в студенческие годы, но едва ее узнал под отвратной пластикой.

– Какая у меня была классная комната в общаге! – отзывается Адриан. – Мне она казалась дворцом.

Дворцом траха и травки. Адриан не скрывал, что в колледже блядствовал напропалую. Он даже рассказывал, что тревожным звоночком для него стало, когда из-за хламидиоза помчался к университетской медсестре, испугавшись, что конец отвалится от такой нещадной эксплуатации. Байками такого рода он веселил меня, пока мы встречались, хоть я и подозревала, что не все в них правда. Адриан – бармен. Ему приходится выслушивать много чужих историй. Неудивительно, что некоторые из них он пытается выдать за свои собственные.

– Когда я звонила, в общаге все уже разобрали, – говорю я. – Я забронировала отель, – и не один из тех, что рекомендовались в письме, а подальше от университета, подальше от Мидлтауна – пускай даже поездки на «Убере» влетят нам в копеечку.

– Облом, – говорит Адриан, и Билли тут же бросается меня защищать:

– Ну не хочет она там жить! Как ты можешь ее в этом обвинять?

Повисает длинная, очень длинная пауза.

– Ты о чем? – наконец спрашивает Адриан.

– Соседка Амб… – начинает Билли.

Я перебиваю ее:

– Мои бывшие соседки тоже едут. Хэдли и Хизер. Будет круто. Кто-нибудь собирается заказывать десерт?

Билли поджимает губы. Она знает, что о другой своей соседке я Адриану не рассказывала, поэтому я не понимаю, зачем она, собственно, затеяла этот разговор. Она бы нахмурилась, если бы не недавние уколы ботокса.

Я уже боюсь думать, что еще Билли ляпнет, но тут ее отвлекает запищавший телефон.

– Черт. Это моя мама. Говорит, Беккет отказывается ложиться спать. – Она допивает вино. – Похоже, нам пора.

Райан машет рукой официанту и, сложив вместе большой и указательный пальцы, пишет что-то в воздухе.

Официант милосерден: он рассчитывает нас быстро. Билли сюсюкает по телефону с Беккетт:

– Мамочка с папочкой скоро приедут, ложись спать ради бабуси, солнышко!

Я залпом выпиваю остаток вина – и вдруг вижу ее. Конечно, не буквально ее. Это всегда кто-то другой. В глубине души я это знаю – но все равно время от времени замечаю ее в самых разных местах.

Иногда она принаряжается в летнее платье и колготки, на губах – легкий штрих помады. Я еду на работу, а она наблюдает за мной, прижав к грязным окнам вагона белые как снег руки, и выходит вместе со мной на «Брайант-парке». Она стоит в холле нашего офисного центра, держит кофе со льдом, смотрит, как я вызываю лифт на двадцать четвертый этаж, где жужжит улей «Брайтон-Дейм» и где я окончательно превращаюсь в банальную стерву-пиарщицу. Мы встречаемся глазами, и от ее пронзительного взгляда у меня трещит череп. На ее лице я читаю вопрос. За что?

Психотерапевтша, к которой меня записали родители летом после первого курса, произнесла слова, которые навсегда запали мне в память. «Ты пережила травму, – сказала она – ей щедро платили за то, чтобы она сотрясала воздух подобными словесами. – Ты считаешь, что должна была сделать больше. Возможно, тебе страшно отпустить произошедшее, потому что ты не знаешь, за что тогда держаться».

Честно сказать, меня впечатлило, что она умудрилась выудить так много из моих молчаний и кивков. Я не просто держалась за произошедшее. Я вцепилась в него мертвой хваткой.

«Я должна была сделать больше», – сказала я ей тогда. Это она и ожидала услышать. Но в действительности лучше было бы, если бы я сделала гораздо меньше.

– Амб, – говорит Билли, разглаживая кружевную юбку, морщащуюся на бедрах. – Ты мне потом позвони. Нам надо поговорить.

Когда мы обнимаемся на прощание, девушка выходит из женской уборной и смотрит на меня с молчаливым осуждением. Ей не нравится моя помада. Она считает, что красный – не мой цвет. И она права. Он навсегда ее.

4. Тогда

Моя первая неделя в Уэслиане напоминала головоломную охоту за сокровищами, причем клады были зарыты в самых разных точках кампуса. Здешние девушки стали новым языком, который мне предстояло изучить, кампус – проектом по географии. «Столичная» и спрайт то в одной, то в другой комнате Баттерфилдса, который я вскоре начала именовать Баттсом, потому что здесь все так делали. Библиотека Олин – сплошь колонны да свет, – где я пыталась сосредоточиться на первых заданиях, но тело гудело, будто провод под напряжением, так как я слишком остро воспринимала окружающих людей. Мокон, ласково окрещенный Пищеносцем и громоздящийся на вершине Фосс-Хилла, словно бдительный часовой, – там мы обычно ели, выстраиваясь в очередь за вечно подвядшими салатиками, и руки у меня горели, когда я высматривала за столами Флору или хотя бы Эллу, потому что на нее не надо производить впечатление.

И моя база – наша комната. Половина Флоры была безупречно опрятна. Даже лаки для ногтей она выстраивала радугой. «Даже не спрашивай, – сказала она. – Бери что хочешь». Я воспользовалась предложением, хотя и не сразу.

Я развесила наши с Билли фотки и в каком-то сентиментальном порыве пришпилила к доске один свой снимок с Мэттом – единственный, который после разрыва избежал превращения в оригами. Вместе нам уже не быть – разве что еще раз по пьяни следующим летом, но тогда я об этом еще не знала, – однако я хотела сделать вид, что кому-то нужна, потому что быть желанной, – местная валюта.

Мне ненавистна была его физиономия на стене, но это было напоминание – не расточать доверие на кого ни попадя. Больше я так не подставлюсь. Не буду дурочкой, которая поверила бойфренду, когда тот сказал, что приболел и поэтому не сможет пойти с ней на вечеринку. Не буду дурочкой, которая вместо него пошла на эту вечеринку с Билли. Самый унизительный миг в моей жизни – когда я, спьяну пошатываясь, сползла в подвал и увидела голову Мэтта у Джессики Френч промеж ног.

Хуже всего была даже не эта похабная картинка, навеки выжженная в моей памяти. Хуже всего было то, что я встала столбом, не в силах выдавить ни слова. «Это не Мэтт», – попыталась я себя убедить – но это был, конечно, он. И, вместо того чтобы обрушить на него гнев, которого он заслуживал, я на цыпочках выскользнула из комнаты, пока меня никто не заметил, и стала поедом есть себя за собственные недостатки, из-за которых он и променял меня на великолепную Джессику Френч. «Конечно, он мне изменил, – говорила я себе. – Во мне нет ничего особенного!» Каждый комплимент, которым он когда-либо меня одаривал, взрывался в моем мозгу. Все его слова оказались ложью.

Когда Билли нашла меня на крыльце, я превратилась в хлюпающий кисель. Она обняла меня крепко-крепко и принялась честить Мэтта на чем свет стоит.

– Да ну его к черту, Амб! Я серьезно! Порви с ним да цапни напоследок побольнее!

Мы поехали домой к Билли и сочинили эпичную речь, в которой я объявлю ему о расставании, напридумывали кучу обидных слов. Я вырубила телефон и продрыхла все выходные. Когда в понедельник я увидела Мэтта в школе, он как ни в чем не бывало положил руку мне на талию и поцеловал в щеку. Я не смогла собрать в кучку нужные слова и, как попугайчик, лишь повторила за ним «я тебя люблю», ненавидя себя все сильнее с каждым слогом.

– Тебе уже лучше? – наконец выдавила я, смаргивая слезы.

– Да, хоть в себя пришел, – отозвался он. – Я подумал, что ты тоже заболела, раз не звонишь.

Самое время было толкнуть заготовленную речь, но она застряла у меня в глотке.

– Нет, я не заболела, – пролепетала я, и тут зазвенел звонок.

Я пообещала себе, что позвоню ему вечером и все выскажу, а Билли в свое оправдание заявила, что по телефону это будет даже проще. Но не успела – его эсэмэска пришла первой. «Я думаю, нам надо перестать встречаться. Прости, но мне нужно сосредоточиться на учебе». Это был нож в сердце.

Я не осталась в долгу: «Ты жалкая пародия на мужика, раз не можешь даже порвать со мной, глядя мне в глаза. Я знаю, что ты сделал». Но было уже поздно. Мои слова лишились поражающей силы. С тех пор я решила использовать парней так же, как они стремились использовать меня. Если я не буду относиться к ним серьезно, им не удастся меня ранить.

В Уэслиане я шастала по всем вечеринкам, на которые меня приглашали, не желая сидеть как прикованная с Флорой, которая почти ни на какие тусовки не ходила, хотя к нам в комнату то и дело впархивали девушки, норовившие ее куда-нибудь позвать. Каждый вечер, перед тем как она ложилась спать, ее телефон заливался песней «I don’t want to miss a thing» группы Aerosmith – рингтон Кевина, – и они болтали чуть ли не час – воркование, прерываемое всплесками нежного смеха.

Если во время этих звонков мне случалось быть в комнате, я надевала наушники и делала вид, что не слушаю, – но не слушать не могла. Разговоры у них были самые банальные: Флора рассказывала о каждой мелочи, которая произошла с ней за день. В Моконе сегодня была лазанья с кружевом подсохшей лапши – вздох, та еще еда для вегана. Сестра прислала веганский горячий шоколад. Кто-то из преподов что-то сказал. Я что-то сказала. Мое имя упоминалось часто. «Вот погоди, познакомлю тебя с Амб. Она такая милая!»

Я пыталась проникнуться ее энтузиазмом, но получалось какое-то дурное лицедейство. Я считала, что быть милой – такая же наивность, как кому-либо доверять: ни к чему хорошему это не приводит. Флоре не мешало бы знать, какую власть над собой она дает в руки окружающим. Опасно быть мягкотелой в мире, где надежнее не снимать защитного панциря.

Я мягкотелость больше проявлять не собиралась. Еще не хватало – раз существуют на свете особы вроде Джессики Френч, которые в лицо улыбаются, а за спиной обманывают. Как бы сильно я ни ненавидела Мэтта, их я ненавидела еще больше. Все они одним миром мазаны, и все против меня.

Поэтому я предпочитала укреплять панцирь. Я копировала стиль девушек из нашего общежития – девушек более красивых и модных, чем я: Джеммы, ходившей в драных джинсах и фланелевых рубахах оверсайз, Клары, носившей мини-юбки и колготки, и даже лаборантки Дон, чьи кудрявые, без намека на завивку, золотисто-каштановые волосы струились по спине сияющим водопадом.

Каждый день перед занятиями я старательно разглаживала утюжком волосы и размалевывала лицо всевозможными средствами из арсенала Бобби Браун. Меня бесило, как сидит на мне одежда, – все нарочито в облипочку. Каждое зеркало преумножало мои изъяны.

Но я смогу от них избавиться. Я актриса и приехала в Уэслиан учиться. Я достаточно хороша собой, если правильно краситься, и достаточно стройна, если правильно питаться, – но недостаточно, чтобы рвануть в Голливуд, жить в машине и между кастингами сушить волосы под сушилками для рук в фаст-фудных забегаловках. Мне нужно по-настоящему освоить актерское ремесло.

Когда на почту пришло извещение о зачислении в Уэслиан, я сделала вид, что потрясена. На самом деле я ничуть не удивилась, но чувствовала, что должна изобразить удивление, хотя сама не понимала почему. Пройдет много лет, прежде чем я пойму, что девушкам не положено иметь честолюбия, – можно только брать его иногда напрокат, чтобы, не дай бог, никого не обидеть.

Я была уверена, что буду играть в колледже, пока не попала в Уэслиан и не встретила Дору из другого баттсовского корпуса, которая уже выступала на Бродвее, и Сиенну с нашего этажа, которая летом сняла пилотный выпуск телевизионного шоу. Тут я ясно поняла, с чем мне предстоит столкнуться. Я рассчитывала получить роль в одной из осенних постановок театрального отделения. Но страх неудачи, вдруг превратившийся в жгучую уверенность, заставил меня пропустить прослушивания. Я сказала себе, что обязательно попробую в следующем семестре. К тому времени я освоюсь со здешней конкуренцией, и мне уже ничего не будет страшно.

Я не знала, насколько окажусь права.

Флора хотела стать психологом и работать с проблемными детьми. Она тут же взяла под покровительство всех остальных девушек на нашем этаже: раздавала тампоны и советы по поводу отношений с парнями, расклеивала на дверях разноцветные бумажки с накорябанными речевками: «Все в твоих силах! Ты великолепна!»

Мне она оказывала особое внимание: с сиропной улыбкой заплетала мне косы, расспрашивала о школе – впрочем, возможно, это был лишь повод взамен рассказать о себе. Она много говорила о Кевине, с которым познакомилась в фэйрфилдском клубе, где их отцы играли в гольф.

– Отношения на расстоянии – это тяжело, – откровенничала она. – Но у нас хватит терпения. Мы справимся.

– А почему ты тоже не подала документы в Дартмут? – поинтересовалась я однажды, когда мы ужинали в Моконе. – Ну просто – ты ведь так по нему скучаешь…

Отношения на расстоянии обречены – вот что я хотела сказать на самом деле. Они могут выжить только в том случае, если оба партнера не ревнивы. Флора, сколько бы ни твердила, что доверяет Кевину, ревновала будь здоров. А как еще объяснить эти вечерние звонки – а названивала она ему чаще, чем ходила по-большому, – да и сам рингтон? Она желала не упускать ничего в его жизни.

– А я не прошла, – отозвалась Флора. Впервые в жизни я услышала в ее голосе досаду. – Меня не взяли. Можно было поступить в университет Нью-Гэмпшир – тогда мы были бы поближе, – но Кевин сам сказал, что Уэслиан для меня предпочтительнее.

– Он исходит из твоих интересов.

– Угу. Он не уговаривал меня поступать в Нью-Гэмпшир.

И я поняла: ей хотелось, чтобы уговаривал.

Годы спустя я представляла себе, как старшеклассница Флора в форме частной школы, которая как влитая сидит на ее идеальной фигуре, валяется на огромной кровати в фэйрфилдском поместье, веером разложив рекламные проспекты разных университетов. Перед ней весь мир – только руку протяни, в самом буквальном смысле. Она смотрит на брошюру Уэслиана и откладывает ее в сторону. Как бы сложилась ее жизнь, если бы она действительно это сделала?..

Формально я познакомилась с чокнутой соседкой Лорен – второй девушкой, жившей в соседней комнате, – на посвяте в начале семестра. Она ходила на два курса, которые посещала и я: актерское мастерство и введение в драматургию. Вероятно, она, как и я, питала актерские мечты, но с ней я никогда и ни под каким видом не смогла бы соперничать – с выпускницей нью-йоркской школы Спенс, которая уже успела побарахтаться в модельном бизнесе и часть детства провела во Франции.

Звали ее Слоан Салливан, но она всем представлялась просто Салли. Ее родители, наверное, как посмотрели на ревущий розовый сверток, так сразу и поняли, что барышней она вырастет своеобразной. Меня вон нагрузили аж десятью слогами в общей сложности – Амброзия Франческа Веллингтон. Это имя даже сократить прилично невозможно, поэтому я стала Амб – жалкий обрубок, который большинство людей считают уменьшительным от Амбер. Я их почти и не поправляю.

У Салли была своя шайка-лейка. Она могла стать одной из баттерфилдских мажорок так же легко, как и хипстершей из УэстКо[2]: было в ней что-то не поддававшееся категоризации. Она кралась по коридорам Баттса в сетчатых колготках и доках, заявлялась на пары в трениках и мужской рубашке, курила косячки с демонстративной небрежностью и никогда не оставалась в одиночестве: и девчонки, и парни волочились за ней шлейфом.

Ей незачем было со мной заговаривать – ее харизма уже привлекла достаточно адептов. Но ей было скучно, а я искала внимания, и все это пересеклось на вечеринке в Николсон-холле, известном как Никс, через пару недель после начала семестра.

– Ну и угэшная туса! – сказала она, подгребая ко мне, Лорен и Флоре, которая в кои-то веки взяла отгул от вечернего созвона с Кевином и пошла с нами. – Мне всегда так быстро становится скучно! Пора оживить это болото.

– О боже, – Лорен покачала головой. – Только не это.

– А я не к тебе обращаюсь, – отбрила Салли. – Я обращаюсь к Амброзии из Пеннингтона. И к вам, девчонки, – она тормознула проходивших мимо Джемму и Клару. – Видите вон того парня? В кошмарных бежевых штанах? Это Дэйв – Любовь-Морковь. Самый пафосный говнюк в этой комнате – а это что-то да значит.

– Ты о Дэйве Холмане? – уточнила Клара. – Он со мной ходит на матстат.

– Все уши прожужжал о своей подружке из Калифорнийского университета, – продолжала Салли. – Бесит. Пора с этим разобраться.

Никто не заглотил наживку. Кроме меня – уж очень охота мне было выделиться. Кроме того, я тоже знала Дэйва-Любовь-Морковь. Он жил в Баттс-А и постоянно ныл о своей Лесли. От того, как он произносил ее имя, – таким бархатно-нежным голосом, – у меня кровь стыла в жилах.

– Да он мудак, – сказала я. – Что думаешь делать?

Салли уставилась на меня. Это напоминало обряд миропомазания. Остальные девушки хранили молчание, ожидая, какие приказания отдаст мне Салли. Но мне казалось, что их просто больше нет – а я есть.

Музыка зазвучала громче. Салли наклонилась ко мне и прожужжала в ухо:

– Заставь его изменить своей подружке. Сегодня же. Докажи, что он такое же животное, как они все.

Не знаю, почему она не захотела попросту сделать это сама. Лучше Салли тут никто бы не справился. Я остро осознавала, что мой ответ каким-то образом предопределит весь грядущий семестр, но не понимала, до какой степени.

И даже раздумывать особо не стала.

– Ладно, – сказала я.

Салли потрепала меня по щеке.

– Шоу начинается, – шепнула она еле слышно.

– Амб, – позвала Флора. – Я скоро домой. Ты идешь?

Конечно же, она пыталась помочь мне выпутаться. Спасибо, не надо.

– Нет, я остаюсь, – ответила я.

В ее взгляде мелькнуло осуждение, между бровей залегла складочка. Но почему-то ее недовольство меня лишь раззадорило.

Когда она убралась, я опрокинула шот текилы и пошла в атаку. Салли и остальные девчонки смотрели со стороны. Это был спектакль – словно я опять играла на школьной сцене, только на этот раз перед более взыскательной публикой. Я понимала, что обольщать Дэйва голой плотью – пустое дело. Это должно быть более изящным. Слезы, выступившие на моих глазах, были неотличимы от настоящих.

– С тобой все в порядке? – спросил он. В его шоколадных глазах отразилась озабоченность. – У тебя такой грустный вид…

– Да это все из-за моего парня! – воскликнула я и спрятала лицо в ладонях. – Представляешь, он заявил, что не может больше поддерживать отношения на расстоянии! Мол, не стоило и пытаться…

Дэйв ободряюще похлопал меня по спине. И предложил бумажный платочек. Вместо платочка я уткнулась в его лососево-розовую рубашку и ощутила, как он застыл от моей близости.

– Какое скотство, Амб! Ну знаешь, может, оно и к лучшему. Он же тебя ни в грош не ставит!

– Самое мерзкое, что он вечно капал мне на мозги: мол, это я все порчу. Стоило мне перекинуться парой слов с каким-нибудь парнем – тут же начинал выспрашивать, кто да откуда. Форменная па-ра-ной-я! – Я растянула это слово в какое-то гротескное чудище. Именно так – я знала из обрывков его разговоров, – вела себя Лесли. Лесли, которая в моем воображении уже превратилась в Джессику Френч с ее розовыми губами.

– Мне очень жаль, – сказал он. Извинение от имени всего мужского пола, не значащее ровным счетом ничего.

Я решила укрепиться на занятых позициях.

– Ты, наверное, и представить себе не можешь, каково это! Когда тебе не верят, хотя ты не делаешь ничего плохого!

– Ну почему, и у меня такое бывало, – выдал он, и этого было достаточно.

Понадобилось полчаса и целый водопад фальшивых слез, чтобы Дэйв предложил поговорить в каком-нибудь местечке потише. Мы переместились в его комнату, пропахшую дезодорантом Axe. Он набросил мне на плечи одеяло, но я его стряхнула.

Не знаю, сколько я там просидела, прежде чем Дэйв разоткровенничался насчет недостатков Лесли. Не знаю, сколько было времени, когда наши головы коснулись его подушки. Задушевный разговор нас утомил – но не настолько, чтобы я не уткнулась ему в шею, и не настолько, чтобы не затвердел пенис в его джинсах. Дэйв застонал, когда я коснулась его через ткань, его губы в темноте нашли мои. Несмотря на то, что он меня ни капельки не привлекал, – плохая кожа, безвольный подбородок, – я испытывала странное возбуждение, когда вскарабкалась на него, вся в броне собственной силы.

Дэйв кончил в штаны – для меня это стало и разочарованием, и облегчением. Когда он захрапел, я выскользнула из его постели, долго петляла по извилистым коридорам, наконец добралась до Баттс-С, завернула в ванную и плеснула себе в лицо воды. А когда вышла, наткнулась на Салли: босая, в шортах и худи, она, похоже, только-только выбралась из очередной койки.

– Шоу начинается, – сказала я и подмигнула ей, как она мне на той первой вечеринке, – во всяком случае, я почему-то была уверена, что тогда она подмигнула именно мне. Я улыбалась до ушей, когда входила в свою комнату, на двери которой пылал неоново-зеленый листок – «Все в твоих силах!».

«Вот уж точно», – подумала я. Никогда я еще не чувствовала так остро, что живу.

5. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Встреча с прошлым уже не за горами! Не забудьте захватить фотоаппарат, альбомы, скрапбуки, фотографии и другие вещи, которые хранят старые воспоминания, – чтобы дать начало новым. И приготовьте свой самый лучший красно-черный наряд для торжественного ужина!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Ее имя было в каждом письме-напоминании – притулившееся под Советом выпускников, выделенное жирным шрифтом, хотя сама она никогда не стремилась выделяться. Флора Баннинг, неутомимая общественница, протестовавшая против невеганской еды в буфете и устраивавшая киновечера. Мне никуда не деться от ее лица, когда мы с Адрианом приедем в кампус, от ее белоснежной улыбки и полного отсутствия морщин (как она увлажняла и умащала кожу – это отдельное искусство). Из всех, кого мне предстоит увидеть, ее я боюсь больше всего.

Впрочем, лишь потому, что еще одного человека – человека, который подозревает меня в самом худшем, – на встрече выпускников не будет.

Я забиваю в поисковую строку детектива Тома Фелти – теперь он уже капитан Фелти – с рабочего компьютера, уничтожая остатки дорогущего салата, который заказала на обед. Иногда я гуглю, как он поживает, – мне спокойнее убедиться, что он в Мидлтауне, далеко-далеко от меня. Его голубые глаза пронзают меня с экрана, словно он знает, где я. В ушах у меня до сих пор отдается канонада вопросов, которыми он забрасывал меня в полицейском участке. «Вы не замечали? Вы не знали?» Он пытался меня расколоть. Я не поддалась.

Я на таком взводе, что после работы иду не прямиком домой, а в спортзал, расположенный в нашем же доме. Причем пробираюсь через заднюю дверь, которую старуха миссис Лоу всегда подпирает деревяшкой, чтобы удобнее было заносить покупки. Не хватало еще наткнуться в холле на Адриана. Снимая квартиру, мы думали, что будем каждый вечер потеть в спортзале, а не валяться на диване и тупить в телевизор.

Когда мы начали встречаться, я из кожи вон лезла. Брила ноги и на корню истребляла любой намек на лобковые волосы, если они отбивались от той анемичной взлетно-посадочной полоски, которую я возделывала, как любимый огородик. Каждые выходные мы вместе бегали в Астория-парке. Вскоре мы съехались, и тут-то все пошло под откос. Адриан стал испражняться с открытой дверью и наел дряблое брюшко, нависавшее над штанами. «Отцу семейства положено», – шутил он, хотя никаким отцом не был – но очень хотел стать.

И я тоже бросила стараться. Адриану все равно, если я не накрашусь. А если накрашусь, он этого даже не заметит. Впервые в моей жизни что-то было просто. Но для меня это было противоестественно. Я не понимала, кто я, если не силилась стать кем-то другим.

Подтягиваясь, я залезаю на беговую дорожку. Адриан однажды предложил нам купить собственную такую. «Ты будешь бегать, а я писать», – сказал он. На мой вопрос, куда мы ее впихнем, он ответить не смог. Жилой площади у нас семьсот квадратных футов, кухню от остальной квартиры отделяет дверной проем с аркой, а спальня, как микроопухоль, лепится где-то сбоку. Две тысячи триста долларов в месяц за то, чтобы не иметь никакого личного пространства и чистить зубы над раковиной, которая усыпана сбритой мужниной щетиной.

Я начинаю бежать, задрав дорожку покруче, чтобы сжечь побольше калорий. Телевизор, висящий на стене напротив, показывает местные новости, в основном всякий криминал. В памяти всплывают кадры из Гробовщаги: толпа девчонок перед Баттерфилд-С, трясущиеся бледно-соломенные ноги в траве, молодой полицейский с его просьбой отойти от хлопающей на ветру желтой ленты. Я и подумать не могла, что скоро Фелти обрушит на меня шквальный огонь своих вопросов. Это была роль всей моей жизни.

Тяжеловесно топая, я поднимаю скорость до седьмой. От меня пышет жаром. В сотый раз я пытаюсь придумать, как бы увернуться от этой встречи выпускников. Хэдли и Хизер постоянно спрашивают, что я надену на торжественный ужин, и уже планируют, как мы все вместе сфотографируемся у нашего коттеджа на Фонтейн-авеню, в котором мы жили на последнем курсе. Но потом снова передо мной возникает записка, впаявшаяся мне в память. «Нам надо поговорить».

«Почему именно сейчас?» И почему на встрече выпускников? Почему она ни разу не пыталась со мной связаться и почему мне не удавалось найти никаких концов, как я ни билась? Ни в Фейсбуке, ни в Инстаграме – ее не было ни в одной социальной сети.

Мокрым пальцем я выставляю скорость на восьмерку. Ее слова гонятся за мной по пятам. «Нам надо поговорить о том, что мы сделали той ночью». Они превращаются в другие слова, которые она должна была бы сказать. «Нам надо поговорить о том, кем мы стали той ночью».

Я понятия не имею, какая она сейчас. С другой стороны, я и тогда ее толком не знала. Она как была, так и осталась для меня загадкой. В этой дружбе, продлившейся несколько месяцев, мы были скорее чем-то умозрительным, нежели реальным. Но кожа у меня до сих пор саднит в том месте, где я с ней срослась, и я с легкостью могу вообразить другое измерение, где мы настоящие подружки, не разлей вода.

Иногда я отпускаю себя пожить в этом другом измерении, хотя бы на минутку: мы обе в Голливуде, читаем сценарии – обожженные солнцем, захваченные мечтами. И иногда мне очень хочется в этом измерении оказаться на самом деле.

Несмотря на все мои просьбы запирать замок, дверь квартиры открыта. Когда я захожу, Адриан лежит на диване в трениках. Этот диван из кожзама, купленный в Furniture Market, – первая наша мебель. Когда мы его покупали, мне было все равно, что это дешевка, потому что мы были счастливы.

Я окидываю взглядом разгром вокруг: на кухонной стойке – коробка из-под пиццы и пивные бутылки, в раковину небрежно свалены вюстхофские ножи с белыми рукоятками, по полу разбросаны носки и бумажки.

– Разве у тебя не выходной? Мог бы и прибраться.

Я жду обычного ответа в духе «Остынь, детка!», который ненавижу, потому что именно его расслабон напрягает и заводит меня больше всего. Но он не предлагает мне остыть. А поворачивается и показывает фотографию.

– Кто это, Амб?

Прищурившись на снимок, которым он размахивает, я дрожащими руками подтягиваю хвост на макушке.

– Откуда ты это взял? – Я шагаю к нему и вырываю фотографию из его пальцев.

– Я искал ту книжку по драматургии, которую ты мне подарила на прошлое Рождество. Где про спасение кошки. На ней лежала другая книжка, я их обе поднял, а фотка возьми и выпади.

Он лжет. Он рылся в моих вещах, но уличить его мне не удастся. Я покусываю нижнюю губу.

– Это Джон Донн!

И я даже заставляю себя рассмеяться.

– Какой еще Джон Донн? Твой бывший?

– Один из выдающихся поэтов-метафизиков, – отвечаю я. – Это книга его стихов.

– А, – бормочет Адриан. – Но ты же понимаешь, я спрашиваю о парне на фотографии! Зачем тебе его фотка?

– Парень и парень. Из очень далекого прошлого.

– Значит, ты с ним встречалась, – говорит Адриан едва ли не с ревностью – это было бы даже приятно, все лучше, чем непробиваемая детская беспечность, – если бы не та смертоносная трясина, в которую он ненароком ступил. – В колледже?

– Не совсем, – быстро отвечаю я. Глаза у него сужаются. – Ну, в смысле, что-то в этом роде. Это книга с тех занятий, на которые мы ходили вместе.

– Он будет на встрече выпускников? – Адриан ставит пиво на журнальный столик. – Ничего, я переживу. Мы муж и жена. Думаешь, меня волнует, что у тебя были парни до меня? У меня тоже до тебя были девушки.

О которых он мне во всех подробностях рассказывал. О той прибабахнутой, которая пыталась поселить свои вещи в его комоде после недели знакомства. О той, которая как оглашенная бегала за знаменитостями. О той, которая спала с плюшевым зайкой, и зайка оставался на кровати во время секса. О той, которая смотрела только фильмы с Леонардо ДиКаприо. Словно он пытался убедить меня, что во всем всегда были виноваты они, а не он – он-то нормальный парень. Словно пытался показать, как мне повезло, что он выбрался из этих бабьих терний целым и невредимым.

– У нас были отношения, – говорю я. Мне хочется услышать, как она звучит – эта жалкая, уродливая ложь. – Но на встрече выпускников его не будет. Дело в том, что он… он умер.

– Фу ты, черт, – Адриан прихлопывает ладонью рот. – А что с ним случилось?

Я качаю головой:

– Мне не хочется об этом говорить.

Он кивает:

– Ты меня пойми – это, конечно, паршиво, что он умер, но эта фотка меня просто выбесила. Я подумал, что ты ее припрятала не просто так. Тем более в той же книжке еще и это было засунуто. – Он достает конверт, на котором ее изящным почерком выведено мое имя.

– Ты его открывал?

– Прости меня. Не смог сдержать любопытства. Что же такое вы сделали той ночью? И какой, собственно, ночью?

Я должна держать себя в руках. Адриан думает, что видел меня в ярости, но это была так, лайт-версия.

– Просто наша внутренняя шутка, – говорю я. – Это мне подружка написала.

Он разглядывает меня дольше, чем надо бы, а потом берет со столика пиво.

– У вас все серьезно было? С этим парнем?

Я кручу фотографию между пальцами, уголки врезаются в ладонь. На него я не смотрю, но и на Адриана тоже не могу заставить себя посмотреть.

– Более или менее серьезно. Но все это в прошлом. Я и забыла уже про эту книжку. Она мне много лет на глаза не попадалась.

В уголках его глаз снова собираются морщинки.

– Ты, наверное, была такая романтическая барышня, одни стихи в голове. Надеюсь, над тобой никто не смеялся. Но даже если смеялись, то погоди: когда мы с тобой появимся вместе, все вредные девчонки полопаются от зависти.

«Ох, лапочка. Да мы и были вредные девчонки».

Я отхлебываю пива из его банки. Он поди воображает, как я бреду по усыпанному листьями кампусу, навьюченная рюкзаком, – на уме одна учеба, не дай бог на пару опоздать. Как же он ошибается…

Я не могу изменить то, что мы сделали. Что я сделала. Я превратилась в чудовище – ведь этот мир так легко делает чудовищами девушек, которые хотят того, что принадлежит не им.

Этот парень на фотографии – его не будет на встрече выпускников. Я об этом позаботилась. Равно как и о том, что там не появится его подружка и что я никогда больше не увижу ни его, ни ее.

6. Тогда

После Дэйва-Любовь-Морковь я подсела на эту иглу. Я рассчитывала, что моя дерзость позволит мне сблизиться с Салли, создаст вокруг меня такую ауру, что она узнает во мне родственную душу. Но дни шли, а ничего не менялось. Несколько раз на парах наши взгляды встречались, но мы ни словом не перемолвились до следующих выходных, когда пересеклись на вечеринке студенческого братства Бета.

Мне хотелось мужского внимания. Поменьше одежды, побольше алкоголя – и вот я уже танцую, поглаживая собственное тело. Со мной была Лили из Баттс-С, которую бортанули друзья, – она была вся румяная от водки. Я ощущала на себе взгляды окружающих и все выше поддергивала юбку. И вдруг голос, который Лили не принадлежал, проник мне в ухо, и чьи-то холодные руки сомкнулись у меня на ключицах.

– Прекрати это, слышишь, – проговорила Салли.

– Что прекратить? – Я попыталась обернуться, но она крепко держала меня и пощипывала мою кожу.

– Выделываться им на потеху.

И она сама развернула меня к себе.

– Ты думаешь, что нравишься им. Что они хотят сойтись с тобой поближе. Но на самом деле они просто пялятся на тебя со скуки.

– Они – в смысле, парни? – Они стаями кружили вокруг нас – бывшие короли своих школ, спортсмены с глазами хищников.

Салли резко хохотнула.

– Причем тут парни? Я о девчонках, дуреха! – «Дуреха» она выговорила мягко. – Они притворяются, что все такие резкие и дерзкие, но это не более чем игра. Или хуже того, прикидываются белыми и пушистыми, а потом судачат у тебя за спиной. Вон как твоя соседка.

Флора, с ее бумажками-мотивашками. Сегодня она налепила на нашу дверь листочек с надписью: «Доброта каждому по карману». С той ночи имени Дэйва-Любовь-Морковь она как-то попритихла. Я понимала: она меня осуждает.

– Ну и хрен с ними, – фыркнула я.

Глядя мне в глаза, Салли надавила большим пальцем мне на подбородок.

– Ты-то у нас не белая и пушистая.

Не знаю, был это вопрос или утверждение, но ответ у меня все равно был один.

– Ни разу.

– Вот и хорошо. Ненавижу белых и пушистых.

Мы кружили на месте, и я пыталась понять, что же в ней так притягательно, но это было все равно что пытаться удержать в ладонях бабочку. Зрачки у нее были расширены – она явно была под кайфом, – губы алые, за спиной колыхалась грива волос. Но все это могла воспроизвести любая другая девушка, даже я – и в ближайшие недели мне предстояло научиться ей подражать. Салли никто не мог сказать нет, но не потому, что люди видели что-то особенное в ней. А потому, что рядом с ней начинали иначе видеть самих себя. Ее камикадзевское отношение к жизни заставляло сердца людей биться быстрее. Невозможно было предугадать, что она сделает через минуту и что рядом с ней сделаешь ты.

– Я знаю, что тебе нужно, – сказала она, перекидывая свои волосы мне через плечо. – Тебе нужно хорошенько потрахаться.

Я кивнула. Она не знала – да и никто здесь не знал, – что за всю жизнь спала я только с Мэттом. Мысль о сексе с новым партнером вселяла одновременно предвкушение и ужас. Может, мне и впрямь нужно эдакое эмоциональное кровопускание – обряд, который поможет мне вычистить из памяти предательство Мэтта.

– Ага. Я как раз об этом думала. – Я не дрогнула под ее взглядом. Чтобы удерживать внимание Салли, надо было постоянно находиться в тонусе.

– У меня как раз есть кое-кто на примете, – сказала она, указывая куда-то длинным пальцем. – Вон он. В футболке Rolling Stones. Ему тоже не мешает с кем-нибудь перепихнуться. Иди и завоюй его!

Это был не приказ – скорее вызов. И я его приняла.

«Вон он» был Мюррей, любитель дури с клочкастой растительностью на физиономии – по уэслианским меркам легкая добыча. Пропустив пару стаканчиков, мы уединились в его комнате и слились в поцелуе. Дело шло к развязке. И меня вдруг обожгла мысль: как это я допущу внутрь себя незнакомого человека? «Он ведь даже не звал меня на свидание, – лихорадочно думала я. – Он вообще ничего обо мне не знает!» Вроде как положено сперва познакомиться – такова цена допуска к телу. Но Салли права. Хватит мне быть потехой для других.

– Вообще-то я нечасто такое вытворяю… – пробормотала я, силясь унять дрожь, когда его пальцы проникли в меня. Мне казалось, что в этой фразе в меру и авантюризма, и благонравия. Я чувствовала, что надо как-то совместить одно с другим.

– Ну да, – фыркнул он. – Я уж вижу!

Что я уже успела сделать не так?

Я бы довела дело до конца, переспала бы с ним, но у его члена оказались другие планы. Мюррей все пытался спихнуть на кокаин. Так же, как и с Дэйвом, я ощутила прилив облегчения. Я никогда не придавала сексу какого-то особого значения, но понимала, что от того, как и с кем я займусь им в Уэслиане, зависит то значение, которое будет придаваться мне. Таким образом я проведу некую черту, определю, как далеко готова зайти. Может быть, был какой-то тайный смысл в том, что первые две попытки закончились конфузом. Но я была не в настроении высматривать знаки от мироздания. В душе еще тлели угли унижения, которому меня подверг Мэтт.

– Ну как оно? – спросила Салли следующим утром на паре.

– У него не встал, – ответила я. Голова раскалывалась от похмелья.

Она вытаращила глаза, и я тут же пожалела о своем признании. Но потом она хихикнула в ладошку и подвинула мне свой стакан с кофе.

– Та же фигня, когда я пыталась его трахнуть. Пытался запихнуть его в меня мягким. Ну, по крайней мере, с языком своим он управляется неплохо, верно?

Я кивнула, хотя сомневалась, не проверка ли это, и еще больше сомневалась, прошла я ее или провалила.

Но я не тот человек, который легко сдается. Я решила, что секс без лишних эмоций – именно то, что мне нужно. И через неделю после Мюррея я наконец получила, что хотела, от Дрю Теннанта, гитариста, с которым я взялась флиртовать после того, как побывала на выступлении его группы в клубе студенческого братства Эклектика. Секс с Дрю очень напоминал секс с Мэттом – потно, небрежно, крещендо из похрюкиваний и мятых простыней. Тем не менее через несколько дней я привела его к нам в комнату, когда Флора была на занятиях, и сделала вид, что кончила вместе с ним (как будто это так просто!).

Нелепо, но больше всего мне нравилось после секса валяться с Дрю в обнимку, в истоме после всех трудов. Жар его кожи доставлял мне наслаждение, какого секс с ним доставить не мог. Пока я уговаривала себя сказать: «Тебе надо идти», он меня обскакал.

– Пора мне, – бросил он, застегивая джинсы на своих шикарных загорелых кубиках. – Впахивать надо.

Я даже не успела спросить, как именно он собирается впахивать. На том наша связь и закончилась: стоя на пороге, я приподнялась на цыпочки и поцеловала его, и он тут же рванул прочь, посмотрев на меня так, будто в первый раз в жизни видел.

Салли продолжала звать меня на тусовки, на которых я видела ее лишь мельком, в толпе, на другом конце помещения: длинные волосы реяли, как знамя, и ряды под этим знаменем никогда не редели. Она все всегда делала с перехлестом – пила, танцевала, укуривалась, ее губы постоянно искали новых губ – и все рядом с ней кайфовали. Она делала то, чего другие хотели, но не решались. Каждый раз, когда ее взгляд перескакивал на меня – а это случалось обязательно, – я чувствовала, что она по-прежнему ко мне присматривается.

Флора существовала в своем замкнутом мирке, вне гравитационного поля Салли.

– У Слоан что ни вечер, то гулянка. Когда только учиться успевает! – сказала она однажды вечером и замолкла в явном ожидании, что я тоже выскажусь осуждающе. Я пожала плечами. Флора пыталась перетянуть меня на свою сторону – листочек на двери сегодня утром гласил: «Будь собой! Остальные роли уже разобраны!»

Я постепенно становилась своей. Конечно, я не столичная штучка и не гольф-клубная принцесса на семейных деньгах, но в то же время и не провинциальная лахудра вроде Эллы Уолден, с джинсами в облипку, сине-серебристыми тенями и визгливым хохотом. Я вполне вписывалась в компанию крутых девчонок. До последнего сентябрьского понедельника, когда выяснилось, что Лорен обладает властью, которой не обладаю я. Паутина, которую она раскинула, оказалась такой тонюсенькой, что я и не подозревала о ее существовании, пока мне не перерезали ниточку.

– Все хочу спросить, ты едешь к Лорен на выходных? – поинтересовалась Флора, складывая свои блузки в идеальные пастельные квадраты. – Очень мило с ее стороны позвать к себе весь курс, но у меня такой завал по учебе! Жаль, потому что я люблю Хамптонс.

В груди у меня была пробита брешь. Я с трудом сделала вдох.

– Не знаю, – выдавила я. – Еще не решила.

Я бы ни за что не призналась Флоре, что Лорен сознательно исключила меня из числа приглашенных, по причинам, которых я толком даже понять не могла. Время от времени мы обедали вместе, и она ни разу не упоминала Хамптонс.

Но точки кипения мое замешательство достигло днем, когда я наткнулась в туалете на Эллу. Она была вся румяная от возбуждения.

– Мне прямо не верится, что мы едем в Хамптонс! Я там никогда не была, а ты? У родителей Лорен дом на побережье! Только вот я понятия не имею, что с собой взять. Мы должны помочь друг дружке собраться!

– Я была. Ничего особенного.

Это была ложь. Я поверить не могла, что даже Эллу позвали в дом на побережье. Нижняя губа у меня затряслась. Я вылетела из туалета, оставив там ошарашенную Эллу, и разревелась.

Тем вечером я пошла тусить с Лили и Кларой в поисках подтверждения, что хоть кому-то нужна. Мне подвернулся Хантер из Баттс-А, с сальным, прыщавым лбом. Он лапал меня на танцполе в братстве ДКЭ, а через два дня случился и секс – безрадостная встреча, очередной поддельный оргазм. Он как раз оделся и собрался уходить, когда с пар вернулась Флора.

– Ой, привет, – пробормотала я. – А мы тут домашку делали.

В глубине коридора маячила Салли. Остановившись у туалета, она даже не пыталась скрыть смех.

– Увидимся, Амбер, – бросил Хантер. Щеки у меня запылали. Он был тот еще кобелина – переспать и забыть. Но я не могла делать вид, что я хозяйка положения, если он даже имя мое запомнить не в состоянии.

– Пока, Хадсон! – крикнула Салли ему вслед и показала язык.

– Я Хантер, – обиженно поправил он, обернулся и увидел ее. – А, Салли! Привет.

Я не могла смотреть в лицо Флоре, которая – я знала – будет недовольна, поэтому схватила сумку и решила пойти в Олин, где все всегда впахивают и никому ни до кого нет дела. Салли стрелой метнулась за мной и положила холодную руку мне на плечо.

– У него мозг одноклеточный, – сказала она. – А член вообще кривой. Ты заметила?

Я обернулась:

– Ты тоже с ним спала?

Она расхохоталась.

– Ну а сколько тут игрушек? Не так уж много. Придется делиться, как-нибудь не подеремся. – Она взялась за цепочку у меня на шее – подарок от Билли на шестнадцатилетие – и передвинула подвеску-цветочек обратно в центр. – Вот я бы твое имя не забыла. Для меня это важно.

– Да плевать на него, – пробормотала я. – Все равно трахается он паршиво.

По правде говоря, у меня было не так много опыта, чтобы научиться отличать хороший секс от плохого. Всегда это было плюс-минус одно и то же: соударение тел, долбежка и пыхтение в темноте.

– Да они почти все здесь паршивые, эти кобели. Но позабавиться с ними все-таки можно. Пошли, я тебе покажу.

В Олине мы сели за стол, и она сразу принялась ковырять свои дырявые колготки, раздирая прорехи. Она была сногсшибательна – зеленые глаза, царственный разлет бровей. Слазив в карман худи, она протянула мне что-то через стол. Серебристая «Нокиа».

– Я вчера с Джем ходила на вечеринку в общежитие Никс. Все укурились к чертям. Там я встретила парня. Лапу.

У меня опять холодок побежал по коже, опять нахлынуло острое ощущение, что кругом бурлят вечеринки, бурлят люди, – а я даже не удостаиваюсь приглашения.

– Я хотела тебя позвать, – сказала Салли. – Но твоя соседка сказала, что вы собираетесь смотреть «Топ-модель по-американски».

Флора пыталась держать меня на коротком поводке – так же, как своего несчастного парня, которого заставляла вести все эти пустопорожние телефонные разговоры. Я вновь ощетинилась:

– Короче, не суть. Лапа оказался той еще скотиной. Схватил меня за голову, стал пихать вниз. Ну ты понимаешь. Я сказала, что не буду ему сосать. Тогда он обозвал меня сукой. Поэтому я кое-что у него стянула. Только посмотри, сколько у него тут девчонок! Сто пудов, что он с ними со всеми обращается как с дерьмом.

Я взяла в руки телефон. Модель была новенькая, пофасонистей моей. Я просмотрела эсэмэски – это была целая энциклопедия девчонок. Сара. Николь. Стеф. Анна. Бриджет. Чика с этики. Молли. Джаз.

– Давай над ним прикольнемся, – предложила Салли, поскребывая пальцами по столешнице, как кошка по когтеточке. – Выбери любую. Отправь сообщение. Пусть расхлебывает.

Я не стала колебаться. Желание взять реванш было слишком велико.

– Так, пусть будет Анна…

Последнее сообщение от Анны пришло три недели назад, в четыре часа ночи. Кого-то она мне напомнила… Ах да, меня саму – мою освежеванную гордость, когда я писала Мэтту после разрыва. Я представила себе Джессику Френч с ее бровками-ниточками. Для меня это была какая-то извращенная форма мести. Этот парень даже не ответил на последнюю эсэмэску от Анны – на жалобное «Я думала, ты придешь…».

Я стала набирать сообщение.

– Может, так? «Привет, детка, я соскучился. Надо как-нибудь повторить!»

Она фыркнула и помотала головой, растрепав гриву непослушных волос.

– Ну нет, ты ведь можешь лучше! Пусть встретятся взаправду.

Я удалила то, что набрала, и сочинила еще один вариант. Когда я его зачитала, Салли хлопнула рукой по костлявой коленке, торчавшей из ее драных колготок.

– Вот это другое дело! Я знала, что у тебя талант!

Ее комплимент был мне как бальзам на душу. Напоследок полюбовавшись текстом на экране, я нажала «отправить». «Привет, детка, приходи ко мне сегодня. Я много о тебе думал и хочу опять тебя увидеть. Надень опять ту штучку, которая так понравилась мне в прошлый раз. Буду тебя ждать».

– Шоу начинается, – сказала я. Ответом мне была улыбка.

На миг я вообразила реакцию Флоры – она бы скривилась от отвращения. Ну и пусть. Флоре никогда не приходилось пробивать себе путь наверх – ей невдомек, что в этом деле никогда нельзя довольствоваться занятым плацдармом.

Телефон у меня в руке почти тут же запищал. Салли схватила его – и рассмеялась.

– Несчастная дурочка! Пишет: «Выхожу». Лапу ждет сюрприз!

Мне немного тревожно стало, что будет с Анной и как отреагирует Лапа, но это чувство быстро прошло. Позже я узнала, что Лапа – это не прозвище и уж тем более не имя: Салли звала так всех, с кем ей случалось переспать, – универсальная шапка над незаполненной графой.

– О Секс-вечеринке в Эклетике слышала? – поинтересовалась она.

– Нет, а что это?

– Я слышала, там все ходят голышом и творят черт-те что. Будет в эти выходные. Ты идешь со мной.

– А ты не едешь в Хамптонс?

Она покачала головой:

– В гробу я видала этот Хамптонс. Здесь нам будет гораздо веселее.

Пойти на Секс-вечеринку с Салли – это лучше того, что могла предложить мне Лорен, лучше, чем провести говенные выходные в ее доме на побережье, отбивая ее двусмысленные комплименты.

– Наверняка там найдутся парни, с которыми можно будет позабавиться, – с ухмылкой добавила Салли.

Она говорила о парнях, словно об игрушках.

Но ее любимыми игрушками были девушки.

7. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

От обедов в общежитии Мокон (светлая ему память) до ритуалов, которые поймут только выпускники Уэслиана (например, работать в Олине в одном исподнем), – альма-матер навсегда у Вас в крови. Мы ждем не дождемся, когда сможем лично встретиться с вами – нашими выпускниками, – и воскресить все наши старые добрые традиции. Мы уже слышим Ваш первобытный вопль[3]!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Недели пролетают одна за другой – встреча выпускников близится, напряжение растет. Хэдли и Хизер в предвкушении праздника постоянно перебрасываются сообщениями. Я вторю им принужденными «юху», но думать могу только о записке.

Я срываюсь на Адриана по любой мелочи. Когда он не знает, нужен ли на торжественный ужин костюм или можно обойтись джинсами. Когда он спрашивает, брать ли зонтик. Когда он предлагает сходить к репродуктологу, потому что прошло уже шесть месяцев, а я все никак не забеременею. Об этом он всегда говорит невзначай, словно ничего особо и не ждет, но я-то знаю, что очень даже ждет. Как все мужики, он мечтает породить подобие самого себя.

– Я начинаю немного беспокоиться, только и всего, – говорит он. – Тебе тридцать один. Я где-то читал, что после тридцати лет запас яйцеклеток уменьшается вполовину.

Я представляю себе, как он гуглил это в постели, пока я спала. Внутри начинает раскручиваться бешенство – змея, которая живет во мне с давних пор.

– За мои яйцеклетки не переживай! Не сомневаюсь, у меня их предостаточно. Может, проблема в тебе?

Он не вскидывается, а по-прежнему сидит на кровати возле полусобранного чемодана – хоть он и не получает надоедливых рассылок о встрече выпускников, но умудряется следовать инструкциям из них, как примерный мальчик.

– Может, и во мне. Ну так я же не против провериться. Я это уже несколько месяцев назад предлагал. Мне хочется, чтобы у нас по дому бегали дети. Маленькие Амбятки.

Впервые он употребил это словцо на нашей свадьбе, в полупьяной застольной речи, пообещав родителям с обеих сторон, что внуки не заставят себя ждать. Я стояла рядом с ноющим от улыбок лицом и жалела, что мне не удается захотеть того же самого – этого простого счастья, о котором он так мечтает. Адриан держался настолько уверенно, настолько в нас не сомневался, настолько твердо знал, как будет устроена наша совместная жизнь! «Он отличный парень», – сказала мне Билли перед тем, как я пошла к алтарю, и я знала, что она права. Несмотря на все мои прошлые грехи, меня и впрямь полюбил отличный парень.

– Я тоже этого хочу.

Я не тычу его носом в очевидный факт, что у нас нет даже того самого дома, по которому должны бегать дети. Когда-то мы строили грандиозные планы, ночами напролет вели лихорадочные разговоры. «Мы будем путешествовать! Мы будем делать все, что захотим!» Но потом реальная жизнь взяла свое. У нас появилась квартира и счета за нее. А вслед за этим пришла обида, щипавшая кожу, как солнечный ожог. Адриан не желал двигаться дальше. Статус-кво его полностью удовлетворял. Его романтические жесты и признания в любви не могли унять злость, которую я носила в себе, – им зачатый тяжкий плод.

Я пыталась представить себе, какие картины ему рисуются: два малыша ползают по заднему двору моих родителей в Пеннингтоне, а мы сидим на веранде с бокалами вина в руках и кудахчем, какие они у нас лапочки. Я ощущала вкус вина, запах стейков на гриле, но никак не могла вообразить то, что нужно было ему больше всего, – собственно детей.

– Может, нам надо чаще заниматься сексом, – рука Адриана ложится мне на бедро. – В этом деле важна регулярность. Знаешь, в последний раз, когда мы пили пиво, Джастин сказал, что они с Хэдли тоже подумывают о детях. Мол, пора уже как-то укореняться в жизни.

– Рада за них, – говорю я, хотя бешусь, почему она не сказала мне сама. Укореняться. Всем спокойнее, когда женщины прирастают к своему месту, словно деревья.

– Ага, – говорит он. – А мы-то когда в последний раз пытались?

Когда-то секс у нас был ежедневно – всегда внезапно, в любой точке квартиры. Мне дико было слышать от Билли, что у них с Райаном секс по расписанию – в пятницу вечером. Теперь мы с Адрианом можем не заниматься сексом неделями, и иной раз я старательно его избегаю, делая вид, что сплю.

– Слушай, давай попозже, – говорю я. – Мне идти надо. Мы с Билли договорились встретиться.

– Но у меня сегодня выходной, – надувается он. – Я думал, мы сходим куда-нибудь вместе!

– Но я уже обещала Билли. – Я стаскиваю домашние штаны и влезаю в джинсы. – Я и так ее почти не вижу.

Адриан приподнимается на локтях, волосы падают ему на глаза.

– Да ты без конца с ней переписываешься! Мне иногда кажется, что она с нами в комнате сидит. А вот меня ты и правда почти не видишь…

– Тебя я вижу постоянно. – Втянув живот, я застегиваю джинсы. – Нам в этой тесноте и деться-то друг от друга некуда.

– Не такая уж и теснота! – возражает он. И добавляет уже мягче: – Ты так все это ненавидишь?

Застегивая блузку, я встречаюсь с ним взглядом, и мне рвет сердце боль, которую я вижу – боль, виной которой я сама.

– Вовсе не ненавижу. Просто не хочу, чтобы вот на этом наша жизнь и кончилась.

Возможно, я давно уже не говорила с ним так откровенно. Он перегибается через кровать и целует меня, запускает руку в мои волосы, и что-то всколыхивается внутри – желание, чтобы он меня не только касался, но еще и чувствовал, видел. Вторая его рука заползает в мои джинсы, и, вместо того чтобы придумать очередную отговорку и сказать «потом» – бог знает когда «потом», – я поддаюсь, и он затаскивает меня на себя.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? – Его дыхание обжигает мне щеку, и мое собственное дыхание учащается.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я вместо своего обычного «я знаю». Я ведь и правда его люблю. Люблю свое отражение в его глазах. Жить с Адрианом – это все равно что смотреться в зеркало, которое всегда льстит. Он видит во мне человека, которым я хочу быть. Вот бы и мне эту женщину так же ясно разглядеть…

Мы с Билли встречаемся в «Броукен Лэнд» – гринпойнтском баре, который, по нашим расчетам, расположен на полпути от меня к ней. Когда я прихожу, она обычно уже сидит за стойкой – в руке бокал вина, на землистых щеках румянец. Подвыпившую Билли я люблю больше всего. Она становится шумной, игривой и забывает о том мире, который оставила дома, – о муже, детях и своей инстаграмной ипостаси. Фотографии с наших совместных тусовок никогда не всплывают в ее интернет-жизни, но я чувствую себя не грязным бельем, а единственной сферой ее существования, на которую не наложены никакие фильтры.

Она целует меня в щеку.

– Ты что, на диете? Худеешь к встрече выпускников? Совсем отощала!

– Да нет. – Я отстраняюсь. В незапамятные школьные времена нам иногда ударяло в голову, что мы слишком жирные, и тогда мы пропускали обед, а потом вставали на весы моей мамы и ликовали, когда безжалостные цифры оказывались к нам снисходительны. – Просто волнуюсь.

– Да с чего тебе волноваться? Ты же ничего плохого не сделала!

– Знаю, – говорю я. – Но все равно как-то неуютно. Я стала другим человеком…

Детектив Фелти наверняка другого мнения. Иногда в приступе паники я думаю: а вдруг это он написал записку? Вдруг он знает про фотографию, засунутую туда, где ей самое место, – в томик Джона Донна? Вдруг он в курсе, что я сказала этому парню в последнюю нашу встречу и что он мне ответил?

Когда к нам подходит бармен, я заказываю бокал просекко, но тут же передумываю и беру целую бутылку. Если Адриан дома спросит, я отвечу, что мы с Билли пропустили по одной, и даже не совру.

– Ты собираешься остановиться в той же комнате, – говорит Билли. – В Гробовщаге. И до сих пор не рассказала Адриану, что там произошло. Он же по-любому узнает!

Я закатываю глаза:

– Да не повторяй ты это дурацкое название! В конце концов, это просто общага. И потом, я забронировала отель, ты забыла? – Я пропускаю мимо ушей то, что она сказала про Адриана, потому что до сих пор надеюсь, что ничего ему рассказывать не придется. Что Джастин, Монти и дармовая выпивка займут все его внимание.

Билли берет меня за руки. Ногти у нее выкрашены в цвет тиффани. Я всегда обращаю внимание, какой у женщины маникюр. Это верный показатель ее психического здоровья, как бы нелепо это ни звучало. У Билли ногти в полном порядке. Если когда-нибудь я увижу ее с красными кутикулами и обкусанными заусенцами, мне сразу станет ясно, что с ней что-то неладно.

– Перестань, Амб. Как будто я тебя не знаю! Ты сама не своя!

Когда я начала учиться в Уэслиане, Билли все хотела, чтобы я завела подруг. Конечно, не таких близких, как она, но все же. Я рассказывала ей о Салли, но в общих чертах.

– Да просто я много нервничаю. На работе в последнее время дурдом. – Я до боли сжимаю и отпускаю ее пальцы.

Она отхлебывает вина, маркируя кромку бокала вторым красногубым штампом. В студенческие времена, приезжая на летние каникулы в Пеннингтон, мы подрабатывали официантками в ресторане «Вилла Франческо» и потешались над тетками, которые оставляли всю свою помаду на бокале по мере того, как тот пустел.

– Ты его там увидишь? – спрашивает она уже мягче. – Того парня, в которого ты была по уши влюблена и до сих пор не хочешь об этом говорить?

– Лапа, – почти беззвучно выдыхаю я. – Конечно, нет!

– Да расслабься ты, – отзывается она. – Я же не говорю, что ты должна с ним переспать! Сама знаешь, что у меня было с Колтоном. На моем девичнике у нас все почти случилось. И случилось бы, если бы не его моральные устои. – Она потирает руки.

– А ты никогда не думала написать ему? – интересуюсь я. Бармен щелкает пробкой просекко. У меня возникает ощущение, будто мы что-то празднуем.

– А что я ему скажу? «Привет, я замужем и у меня двое детей»? Иногда я пытаюсь представить себе, как сложилась бы моя жизнь, не окажись он таким добронравным. – Она делает паузу. – Я пыталась найти его в Инстаграме. У него закрытый профиль, но на аватарке он да собака. Надеюсь, это значит, что он так и не женился.

– Надеешься? Но почему? Все еще думаешь, что у вас есть шанс?

Она пожимает плечами:

– Мне он принадлежать не может. Но я не хочу, чтобы он принадлежал кому-то еще, понимаешь?

Еще как понимаю!

Каждый раз, когда Билли изливает мне кусочек своей души, мне ужасно хочется излить взамен свою – как в школьные годы, когда мы тыщу раз оставались друг у друга с ночевкой и в темноте поверяли друг другу свои девичьи секреты. Она знает, что я любила парня по прозвищу Лапа, но ничего из этого не вышло. И мои намерения привезти его домой на зимние каникулы и познакомить их так и остались намерениями.

– Да не будет его там. Лапы. Он не приедет.

– Ну почему, может, еще и явится. А там видно будет. – Она болтает в бокале последние капли вина. – Ты не подумай, я не подбиваю тебя на измену! Ты знаешь, я люблю Адриана! Но возможно, тебе нужно закрыть гештальт.

Я прикладываюсь к бокалу, чтобы губы не сложились в то, во что норовят сложиться. А потом отхлебываю еще – чтоб уж наверняка не узнать, была это улыбка или сердитая гузочка. Слава богу, правда остается при мне.

После того, что я сделала, он не появится никогда.

8. Тогда

Народу вокруг было много, но я мячиком скакала между двумя полюсами – Салли и Флорой. Остальные девчонки хоть и держались в большинстве своем дружелюбно, но я никогда не могла рядом с ними расслабиться и побыть собой, пусть даже и не знала в точности – собой, это кем. Я постоянно переживала, не сболтнула ли по пьяни лишнего, не прорвался ли опять джерсийский акцент и не травила ли я дебильные школьные байки. Я сооружала себя из черт, которые перенимала у других девушек, превращая собственную личность в мозаику. Может быть, больше всего я завидовала Салли потому, что на ней так ладно сидела ее собственная кожа, что все в ней было интересно, оригинально, круто.

Во мне от природы не было ничего интересного, оригинального и крутого – я очень хорошо это знала. Зато был один полезный навык. Будучи хорошей актрисой, я успешно подделывалась под разных людей и затягивала их на свою орбиту. Я с Салли и я с Флорой – это были два совершенно разных человека. И они прекрасно уживались.

Подружиться с Флорой значило выбрать легкий путь. Мои родители пришли бы в восторг от ее воспитания и обаяния, от ее бесконечных «пожалуйста» и «спасибо». Она признавалась мне, что скучает по дому, особенно по сестре. Поппи была на четыре года младше и только пошла в старшую школу. Флора звонила ей почти так же часто, как Кевину.

– Поппи хочет к нам приехать, – говорила она. – Я столько ей о тебе рассказывала! Она творческая натура. И тоже хочет поступать в Уэслиан! В новой школе ей нелегко.

Однажды я даже коротенько с ней поговорила – Флора передала мне телефон, шепнув:

– У нее сегодня плохой день. Скажи ей, что все наладится.

– Все наладится, – солгала я в трубку.

Флора была из тех, кто всегда выручит и утешит. Из тех, кто подставит плечо. Она держала мне волосы, когда меня выворачивало наизнанку после попойки у Доры, и даже забежала проведать меня между парами. Прохладными сентябрьскими вечерами мы бродили по кампусу, поверяя друг другу свои мечты, – я могла говорить с ней откровенно, не боясь, что она будет, закатывая глаза, пересказывать мои слова другим девчонкам. «Амброзия и впрямь думает, что пробьется в Голливуде!» Ее фирменная «милота» не была подделкой, как я ни пыталась пробить в ней брешь и выпустить из нее воздух.

Она беспокоилась обо мне, и ее забота была больше, чем просто дружеским жестом. Однако под заботой нет-нет да проступали шипы недовольства, и я тут же ощетинивалась в ответ.

– Куда ты идешь? – спросила она, когда я наряжалась на секс-вечеринку и зашнуровывала корсет, который мне одолжила Салли.

– Потусить немного, – пробормотала я.

– А, – сказала она, болтая ногами, обутыми в тапочки с зайчиками. Один звук, но я в нем прочла целую книгу. «Опять тусить. Опять Слоан позвала».

– Пойдем со мной, – предложила я, зная, что она не пойдет.

– Мне нужно курсовую писать. Звони, если понадоблюсь. – Она помахала телефоном, зная, что я не позвоню.

Если Флору можно было сравнить с мягким пухом, то Салли – с крылом черного лебедя. Под это крыло она взяла меня. На секс-вечеринке я бродила за ней, словно олененок, не смея лишнего шагу ступить в этом буйстве грохочущей музыки и порнухи, где парочки занимались сексом у всех на виду, – просто-таки дионисийская оргия наших дней. Все мы превратились в животных. Именно в Эклектике тем вечером я впервые попробовала кокаин. Я занюхнула его, не сводя глаз с шеи Салли, которая изящным вопросительным знаком изогнулась над белой дорожкой. Совершенно некстати в голове у меня всплыли сцены передоза из дурацких телевизионных шоу, которые мы смотрели с Билли. Но в тени Салли не было места страху. Ноздря у меня горела, но я была жива – живее, чем раньше.

– Ну, с кем будешь трахаться? – спросила Салли через несколько минут так буднично, словно интересовалась, что я закажу на обед. – Я, пожалуй, начну вон с того Лапы на кухне. А там посмотрим. – Она запрокинула голову.

– Я еще не решила, – проговорила я и стиснула челюсти, чтобы не стучали зубы. Надо было кого-то выбрать.

– Я в школе дружила с девчонкой, она бы тебе понравилась, – сказала она, потирая десны розоватым пальцем. – Иви. Обожает любую движуху. Такая оторва!

– Классно. – Вот и все, что я смогла выдавить. Ничего классного в этом не было. Очередное соревнование – на этот раз с человеком, которого я никогда в глаза не видела.

Позже, когда нервы у меня перестали гореть, я уединилась наверху с широкоплечим молодцем, который щеголял калифорнийским загаром. Лапа, называла я его – его настоящее имя меня не интересовало. Я позволила ему залезть мне под юбку и спустить трусы. Он прижал меня к стене, обклеенной картинками с голыми бабами, и я, выгнув спину, превратилась в одну из них. В том, как он держал меня за волосы, было что-то первобытное.

На следующий день Флора, вернувшись из Олина, застала в комнате нас с Салли. Все тело у меня до сих пор саднило, как гигантский синяк.

– Ох, девчонки, я так за вас волновалась! – сказала она, вспорхнув на крутящийся стул. – Амб, ты мне не сказала, что пойдешь на… на такую вечеринку.

Не знаю, кто насвистел ей о секс-вечеринке – почти все уехали к Лорен, в дом на побережье. Минувшая ночь всплывала осколками: тот парень у стены, потом еще один, втянувший дорожку кокаина с моей тазовой кости. И среди всего этого извивалась Салли, сливаясь губами со всеми подряд.

– Вечеринка как вечеринка, – сказала я. – Волноваться точно не стоило.

– Да, фигня. – Салли перекатилась на живот. – Я как-то большего ожидала.

Голова у меня пошла кругом: для меня все это черт знает что такое, а для нее, выходит, ничего особенного? Никогда мне до нее не дотянуться… Но только я подумала, что лучше мне в жизни выбирать менее ухабистые дороги, Салли обвила меня рукой:

– Но с Амб было весело!

Через несколько дней после секс-вечеринки, когда мы шли из Мокона, Флора озвучила то, о чем, вне всякого сомнения, давно думала.

– Не пойми меня неправильно, – она поправила изящное золотое сердечко на груди, – но, по-моему, Слоан немного не в себе. Я боюсь, что она может натворить дел. И тебя утянет за собой.

– За нее не переживай. И за меня тоже, – огрызнулась я. Флора отпрянула, как будто я влепила ей пощечину, – она с трудом переносила любые раздоры. Позже я поняла, что это как-то связано с ее родителями – она никогда о них не говорила, видимо не желая показывать, что ее жизнь тоже не сказка.

– Я ничего плохого не хотела сказать, – пробормотала она. – Просто… я слышала всякие истории о том, что творят на вечеринках пьяные парни. Вдруг с тобой произойдет что-нибудь нехорошее…

– Не бойся, – сказала я уже мягче. – Я тоже не вчера родилась.

Ее рука скользнула под мою. Кожа у нее была мягкая и прохладная.

– Вот бы ты тоже нашла своего Кевина! – воскликнула она. – Наверняка он ходит где-то по свету. Нужно только немножко подождать…

Отчасти мне тоже хотелось в это верить. Ведь девушкам вечно вбивают в голову, что однажды они встретят прекрасного принца. Трудно отряхнуться от гнета чужих ожиданий.

Но я не ждала своего Кевина. На неделе я опять встретилась с обладателем кривого члена Хантером и походя перепихнулась еще с одним парнем: когда горячее пыхтение в моем ухе оборвалось, я не дождалась от него даже доброго слова, что уж говорить об оргазме. В обрывочных разговорах я всех их именовала Лапами – они были такие же одноразовые, как использованные презервативы, которые я заворачивала в туалетную бумагу и выкидывала в плетеную мусорную корзину, стоявшую у кровати.

– Увидимся как-нибудь, – на прощание я всегда произносила эту фразу, монотонно и уныло. Но, как правило, больше мы не виделись. Вероятно, дело было во мне – в дверях мои руки тянулись к их, словно искали пожатия. Собственное тело бесконечно меня выдавало.

Я целенаправленно не искала серьезных отношений, хотя некоторые из наших девчонок нашли себе пару. Салли над ними насмехалась.

– Все эти бойфренды нужны вселенной только для того, чтобы держать нас на коротком поводке, – говорила она. – Иначе мы представляем слишком большую опасность!

Я бурно кивала в знак согласия.

Но тут вселенная решила поднять ставки.

Это была прямо-таки классика жанра – встреча из дрянных романтических комедий, которые мы с Билли когда-то горячо уважали. Я мчалась в Олин, где договорилась позаниматься с девчонками, и уронила одну из книжек, которые несла в руках. А он ее подобрал.

Ежик волос, классическая рубашка, подбородок Супермена. Он казался не таким зеленым, как мы, – наверное, старшекурсник и член какого-нибудь братства (надеюсь, ДКЭ, а не Беты).

– Ты уронила, – сказал он.

– Ой, извини, – пробормотала я. – В смысле, спасибо.

– Не за что.

Белые зубы. Вблизи он показался мне смутно знакомым. Наверное, пересекались на каких-то тусовках. Может даже, это один из двух парней с секс-вечеринки, чьи лица для меня слились в одно? Я внезапно ужаснулась самой себе.

– О, я смотрю, у тебя тут Джон Донн! – воскликнул он. – Мой добрый знакомый. Библейские мотивы, все такое. Как раз сейчас им занимаюсь.

– Я тоже. – Два слова склеились в одно. – Собственно, и так понятно, да… Но я тот еще знаток. Честно говоря, вообще с трудом понимаю его поэзию.

Это была ложь. Что там понимать в стихах давно умершего белого мужика? У них у всех одно на уме было.

Он улыбнулся. Сверкнули зубы. И где-то в глубине души вспыхнуло: а вдруг…

– Похоже, тебе не обойтись без моей консультации. – Беглый взгляд на часы – большой синий циферблат на кожаном ремешке. – Могу провести небольшой ликбез.

Фраза была дурацкая – это снисхождение, тебе без меня не обойтись, – но я, не успев ни о чем подумать, уже закивала – так изголодалась по мужскому вниманию, которое не сводилось бы к сексу. Вместо того чтобы найти местечко где-нибудь в Олине, я повела его на Фосс-Хилл. На деревьях, под которыми мы шли, дрожали коричневые листочки.

– Зачетный вид, – сказал он, когда мы добрались до вершины и там уселись.

Он и впрямь страстно увлекался Джоном Донном – в этом было что-то чарующее и даже сексуальное. Хотя я Джона Донна терпеть не могла, парни, которые могли с упоением говорить не только о пиве и сиськах, мне нравились. Если он от Джона Донна так возбуждается, кто знает, на что еще он способен? Вдруг в постели с ним можно почувствовать себя равноправной партнершей, а не банкоматом?

– Ты знаешь больше, чем тебе кажется, – сказал он. Ветер бросил волосы мне в лицо, и он заправил их мне за ухо. – Ты умнее, чем сама думаешь. И к тому же красавица – ты даже не представляешь себе какая.

Меня зацепило именно это слово, «красавица» – четыре сладкозвучных слога, чистая музыка. Этот миг навсегда запал мне в память – хотя, в сущности, он сказал очень простую вещь. Но парни, с которыми я имела дело раньше, не имели обыкновения делать комплименты.

– Джон Донн был романтик, – проговорил он. – Он всем пожертвовал ради женщины, которую любил.

Я затаила дыхание. Сейчас он меня поцелует, и я его, конечно же, не оттолкну. Фосс-Хилл неожиданно показался мне местом, где можно влюбиться. И мне так вдруг захотелось кого-нибудь полюбить – хоть это было и нелепое желание! Он быстро потрепал меня по подбородку – а потом отстранился и опять взглянул на свои чертовы часы.

– Вот блин. Я уже опаздываю. Напиши мне, если у тебя будут вопросы по Джону Донну. Я только рад буду. – Он нагнулся над моей тетрадкой и накорябал: bigmac10@gmail.com. Адрес кривой, ну и что – его владельца это не портит. На такую ерунду можно закрыть глаза, а впоследствии даже вспоминать с умилением.

– Спасибо. Непременно напишу.

Моя фантазия уже летела вдаль, в светлое будущее. Он предоставит мне самой выбирать цветовое решение нашей свадьбы. Он скажет нашему свадебному агенту: «Пусть все будет, как она хочет». Я заявлю, что хочу пионы – большие, белые, еще не распустившиеся, чудесные пышные шары, которые скоро раскроются, словно бумажные вертушки. А в остальном, скажу я, у меня уже есть все, чего я хочу.

Я тут же написала Билли. «Я тут встретила одного человека». Мое тело, наэлектризованное «красавицей», было как провод под напряжением. Я пошла обедать в Мокон, и даже говенный салат показался мне вкуснее, чем обычно. После обеда я вернулась в Баттс-С. Билли до сих пор не откликнулась, а мне не терпелось с кем-нибудь поделиться. Задним числом я сообразила, что не знаю даже его имени. Как-то не спросила, и он моего тоже не спросил. Я ощутила укол разочарования, но огорчалась недолго. У меня есть его почта – подумаешь, забыли друг другу представиться.

Из нашей комнаты доносился Флорин смех – заливистый, такой девчачий-предевчачий, – и я решила, что расскажу все ей. Сейчас мне как раз нужен ее задор.

Флора сидела на кровати в пушистом розовом халате, который надевала, когда мерзла. Но она была не одна. С ней сидел он – загадочный незнакомец, мой загадочный незнакомец, незнакомец с «красавицей» на устах, – и в первую минуту я никак не могла сообразить, откуда он узнал, где я живу, с какой стати развалился на Флориной кровати и почему она совершенно против этого не возражает.

– Амб! – она замахала мне рукой. – Наконец-то ты пришла! Вот, познакомься с Кевином. Он приехал без предупреждения, устроил мне сюрприз, представляешь?

Он повернулся ко мне, и изумление исказило его лицо – но лишь слегка.

– Привет, – сказала я. Долю секунды я даже раздумывала, не бросить ли что-нибудь вроде: «Мы уже знакомы». Но не стала.

И он не стал.

– Я Кевин, – даже голос у него был не такой, как у парня на холме. Более официальный, словно он вдруг стал другим человеком. – Приятно познакомиться.

– Взаимно, – выдавила я.

Кевин. Так вот почему он показался мне смутно знакомым – хотя и не был похож на свою фотографию. Стрижка короче, светлая кожа больше не побита прыщами. Он оказался таким же обманщиком, как Мэтт. Таким же, как все парни.

В этот миг, словно почуяв что-то, рядом со мной материализовалась Салли – я оставила дверь открытой.

– Это кто? – осведомилась она, впираясь в комнату. – Ты у нас не учишься, а то бы я тебя знала.

– Это мой парень, Кевин, – сказала Флора, беря его за руку. Слово «парень» в ее устах надулось жвачным розовым пузырем. Потом такие, как она, с особым энтузиазмом произносят слова «жених» и «муж». – Кевин, это Слоан.

– Вообще-то Салли, – она наклонилась и чмокнула его в щеку – так она здоровалась со всеми, – а потом повернулась ко мне. – Приходи ко мне, будем вместе собираться.

Я только и смогла, что кивнуть.

– Так значит, это и есть Амб, – сказал Кевин, когда она ушла. – Я слышал о тебе много хорошего.

Я пристально взглянула ему в лицо. Глаза у него сверкали, умоляя о молчании.

– Аналогично, – бросила я.

Флора хотела, чтобы я встретила своего Кевина. Ее пожелание сбылось. Только мой Кевин оказался ее.

9. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Регистрация уже в пятницу! По ссылке Вы можете ознакомиться с официальным расписанием мероприятий, чтобы ничего не пропустить. После регистрации в Общественном центре вы получите талоны на питание, программку и электронные ключи от ваших комнат в общежитии.

С нетерпением ждем встречи с Вами и надеемся, что этот уик-энд станет для Вас незабываемым!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Я хотела свалить из Уэслиана еще на первом курсе. Можно было начать все с чистого листа в другом университете – да хоть в Майами, где училась Билли. Но это выглядело бы подозрительно. Поэтому я осталась – но скатилась на такие оценки, что в конце концов оказалась на грани отчисления. Только ко второму курсу я очухалась и вспомнила, зачем вообще-то поступала в Уэслиан – ради театра, а не ради парней, – и почувствовала себя идиоткой – это надо настолько отклониться от курса! Но еще не поздно, сказала я самой себе. Однако, когда пришло время определяться со специализацией, оказалось, что необходимых условий для поступления на актерское я не выполнила, да и мотивация уже пропала.

– Я поняла, что актерское поприще не для меня, – сказала я Хэдли и Хизер вместо правды. Они знали о Гробовщаге, но то ли не верили слухам, то ли не особо обращали на них внимание, варясь в своем супе студенческого спорта.

Но была еще одна причина, по которой я осталась. Он-то, конечно, не вернется – в этом я была уверена, – но вдруг вернется Салли?..

Однако теперь, когда мы приезжаем в Мидлтаун и Адриан втискивает арендованную машину на студенческую парковку на Вайн-стрит, я жалею, что не перевелась в другой университет. Тогда бы у меня в животе не было этого булыжника, никакая тяжесть не давила бы на внутренности. «Почему сейчас? – я по-прежнему теряюсь в догадках. – Почему через целых десять лет?»

– Мило, – говорит Адриан, когда мы входим на территорию кампуса за Никсом и начинаем подниматься на Фосс-Хилл. – И атмосфера такая приятная! Если бы я поступил в Уэслиан, наверняка бы не бросил.

Я закатываю глаза за стеклами солнечных очков. Свое незаконченное высшее Адриан иногда несет как знак почета. Если его роман когда-нибудь опубликуют – хотя маловероятно, что он сумеет его хотя бы начать, а уж тем паче закончить, – он будет рассказывать всем и каждому, что у него даже высшего образования нет: мол, настоящий талант в этом не нуждается.

– Ага, – говорю я. – У нас тут все очень мило.

Кампус кишит людьми. В эти выходные встречаются сразу несколько выпусков, а в воскресенье еще и вручение дипломов. Я смотрю на выпускников с родителями, которые, словно туристы, щелкают обсерваторию Ван Флека и вид на кампус с Фосс-Хилла. Глазею на вальяжно растянувшихся на траве девушек и гадаю, кто из них совершал самые неимоверные подлости и кто старался не отставать.

С Фосс-Хилла открывается вид на Андрус-Филд, в тени – задняя стена Олина. Здание библиотеки, такое величавое и горделивое, я всегда любила. Хотя часто думала о том, как бы все сложилось, не пойди я в Олин в тот день, когда встретила Кевина.

– Здесь вы смотрели футбольные матчи? – спрашивает Адриан. Вопрос правомерный, но я только фыркаю.

– Футболом мы не очень увлекались, – отвечаю я. «У нас были другие игры».

– А где ты жила? – интересуется Адриан. – Я все жалею, что мы не смогли остановиться в общаге. Джастин сказал, что они урвали места в кампусе. В одну комнату, конечно, не селят, но получить соседние комнаты можно.

– Да, обидно, что не получилось, – говорю я. – Давай я потом устрою тебе подробную экскурсию.

Я веду Адриана в Юсдан. Люди роятся кругом, собираются в клубки. Я жду, что меня вот-вот кто-нибудь узнает. Многие из присутствующих не давали мне житья после того, что случилось, спускали на меня всех собак в ветке АВ на ДАПе – Доске анонимных признаний, где из искры сплетни порой разгорались целые войны. Многие готовы были поклясться, что все это, как минимум, моя вина, а то и вовсе моих рук дело. А иные наверняка знали, что без меня там не обошлось.

Мы становимся в очередь на регистрацию. Я замечаю в холле Тару Роллинс с косой вокруг головы – прическа, от которой она никак не избавится. Я извлекаю из сумочки телефон и пишу эсэмэски Хэдли и Хизер. «Девчонки, вы тут?»

– Амброзия!

Я резко оборачиваюсь. Конечно, это не Салли – она никогда не назвала бы меня полным именем. Это Лорен. Во втором семестре первого курса именно она распустила слухи о том, что я делала на вечере двойников. Наше общение на этом закончилась – но вот она лезет обниматься.

– Привет, Лорен. Рада тебя видеть. – Я сама удивляюсь, как легко мне удается та фальшь, которую я выпестовала в себе именно здесь.

Она отстраняется, улыбаясь до ушей, – отродясь она мне так не улыбалась. Тоже притворяется.

– Я буквально только что о тебе вспоминала, думала, приедешь ты или нет! Я вроде бы отправляла тебе приглашение в группу, которую создала на Фейсбуке, но, вероятно, ты его не получила.

Вероятно, ты его и не отправляла. Я пожимаю плечами, а в памяти всплывает выезд в Хамптонс и ее тогдашнее неприглашение. Лорен всегда мастерски умела выжимать лишних людей: словно резцом высекала она свой круг, отколупывая жир. Кстати, о жире – она изрядно раздалась с тех пор, как я видела ее в последний раз, и я подмечаю это не без злорадства.

– Это мой муж, Адриан.

Он радостно стискивает ее руку. Адриан верит в силу первого впечатления. Наверняка вычитал где-то, что сильное рукопожатие – верный способ расположить к себе людей.

– Здрасьте, – говорит он. – Как здорово наконец познакомиться с друзьями Амб!

По счастью, Лорен его не поправляет.

– Приятно познакомиться, Адриан. Надо бы мне и своего мужа найти. Кстати, мы с ним здесь встретились. – Она поворачивается ко мне: – Но в универе мы были только друзьями. Помнишь Джону Белфорда?

– Нет, что-то не помню. Но рада за вас.

Я очень даже помню Джону Белфорда, а точнее, помню ночь, которую мы с ним провели на втором курсе после того, как оба напились в стельку на голой вечеринке в ВестКо. Я ожидала найти там Салли – она никогда не пропускала ни одной тусовки, где дресс-кодом было отсутствие одежды, – но вместо нее нашла Джону, или он нашел меня: подкатил со словами, что у меня потрясная фигура. Вскоре мы очутились в его комнате, и он спросил о Гробовщаге, еще когда был внутри меня. «Слушай, а это все правда? – пропыхтел он. – Мне-то ты можешь сказать!»

– Да, мы живем душа в душу, – говорит Лорен. – А вы как познакомились?

Адриан набирает в грудь воздуха, готовясь возблагодарить интернет, но я опережаю его:

– Длинная история. Может, как-нибудь в другой раз.

Я больше не могу выносить весь этот спектакль – милая мина сидит на Лорен так же плохо, как когда-то сидела на мне. Слава богу, уже совсем скоро подойдет наша очередь регистрироваться и получать программки и бейджики с именами, который лично я носить не собираюсь.

– Да, конечно, – говорит Лорен. – Мы еще сто раз успеем пообщаться. Ой, погоди, давай я покажу тебе детей! У нас их трое. Вот уж не думала не гадала, что стану матерью, да еще и многодетной. – Она мигом достает телефон и листает фотки. Три белобрысые головенки, одна меньше другой. – Разрываюсь между ними и работой – ей-богу, целыми днями решаю чьи-то проблемы.

– А кем вы работаете? – спрашивает Адриан. Она явно на то и рассчитывала – что ей дадут повод похвастаться. Я-то знаю, кем Лорен работает, потому что несколько лет назад нашла ее в Фейсбуке. Она психолог, принимает в Бруклине. Перед фамилией у нее значится доктор. От мысли о том, что Лорен лезет в головы к другим людям, я покрываюсь гусиной кожей.

– Я психолог, – говорит Лорен. – Работаю по большей части с детьми.

Я вскидываюсь, услышав «с детьми». Это была мечта Флоры. Лорен всегда к ней тянуло. Наверное, Флора давала ей ощущение исключительности, которое не мог дать никто другой.

– Вот это круто, – говорит Адриан. – Обожаю детишек! Мне не терпится самому стать отцом.

Да заткнись ты уже.

– Ну что ж, дай бог, – многозначительно произносит Лорен. Как будто проблема – а она, конечно же, не сомневается, что проблема есть – во мне. Я хочу защитить себя, защитить нас, но она не дает мне такой возможности. – Чуть не забыла! Угадай, кого я тут встретила?

«Только не произноси ее имя!» – хочется гаркнуть мне, но я сама не знаю в точности, чье – ее.

– Кого?

– Эллу! В смысле, я знала, что она приедет, но увидишь ее – сама все поймешь. Выглядит потрясающе! А еще Джемму – она, кстати, снималась в одной из серий «Анатомии страсти». Здорово, правда?

Я киваю:

– Здорово.

Лорен знает, как ужалить меня побольнее. Джемма таки стала дипломированной актрисой, а я нет.

Я поворачиваюсь к даме за складным столиком.

– Амброзия и Адриан Тернер, – говорю я.

– Амброзия – какое чудесное имя! Ага, нашла вас. Вы у нас, значит, в Николсон-холле. Вот ваши ключи-карточки, буклет со всей информацией и актуальное расписание. Не забудьте написать на бейджиках имена.

– Нет, мы не в Никсе, – возражаю я. – Мы будем жить в отеле.

Она еще раз сверяется с лежащими на столе списками, ее лоб прорезают складки.

– Да нет же, дорогая, вот, у меня тут написано!

Я вытираю руки о джинсы.

– Наверное, меня с кем-то спутали.

Дама смеется:

– С вашим-то именем попробуй спутай!

Адриан хватает наши карточки-ключи.

– Да ведь это отлично! А отель можно отменить, малыш. Ты, наверное, забронировала здесь комнату и забыла.

В этом весь Адриан. Ему и в голову не приходило, что я говорю неправду, когда я уверяла, что в общежитиях все комнаты разобрали. Равно как и сейчас у него и в мыслях нет, что я лгу.

– Да я не… – начинаю я, но за нами уже собралась очередь, да и Лорен топчется рядом, с интересом глазея на происходящее. – Ладно. Пошли.

Никс – это не Гробовщага. Там я жила на втором курсе и очень ценила наличие внутренней двери между мной и моей соседкой – рыжеволосой Вероникой, которая вечно носила черные футболки с рок-символикой, так что лицо Джима Моррисона натягивалось у нее на сиськах, и ко всем обращалась «эй, чувак». Никаких особых воспоминаний от Никса у меня не осталось, но внезапно силы меня покидают. Я верчу головой, пытаясь отыскать свободный угол, нащупать путь к отступлению – и встречаюсь взглядом с человеком, которого меньше всего хочу видеть.

Флора Баннинг не говорит мне ни слова. Уголки рта у нее приподняты, лицо фарфоровое, волосы, все такие же белокурые, зачесаны назад и перехвачены повязкой.

– Ты ни капельки не изменилась, – бормочу я так тихо, чтобы Адриан не услышал.

– Ты в порядке, Амб? – спрашивает он. – Пошли заберем багаж и распакуемся.

Горло у меня пересыхает. Мы с Флорой соревнуемся, кто кого переглядит: она не отводит взгляд, и в конце концов его отвожу я.

– Все хорошо, – выдавливаю я, сжимая его руку. – Пойдем отсюда.

Когда я снова оборачиваюсь, Флора смотрит на нас. Смотрит на меня.

10. Тогда

Я позвонила Билли на следующий день, когда Кевин уехал. И рассказала ей идеальную версию произошедшего – аж сама заслушалась. Мол, встретила в библиотеке парня и он назвал меня красавицей. Билли оценила.

Я умолчала об имени Кевина и о том, что случилось после посиделок на Фосс-Хилле. Я умолчала, за каким занятием застукала их с Флорой глубокой ночью, когда, потусив с Салли, вернулась в общагу. Шорох простыней, приглушенные смешки, шевелящийся на кровати ком – два сцепленных тела. Я умолчала о том, как лежала и представляла себе их руки и ноги, переплетенные, словно пряди в мокрой косе.

– Как же теперь его найти? – озаботилась Билли. – Это же судьба! Вы просто обязаны встретиться снова!

Ее оптимистичный настрой резко контрастировал со скепсисом Салли.

– Не знаю, – ответила я. – В принципе он дал мне свою почту… А может, как-нибудь случайно пересечемся.

Когда я подняла глаза, Флора стояла в дверях с двумя кружками. Настоящими кружками, а не картонными стаканчиками, которые она обычно приносила из кафетерия, чтобы развести свой веганский горячий шоколад. В одной из кружек, как маленький Эверест, высилась белая горка маршмеллоу.

Не знаю, сколько она успела услышать. Но улыбалась она как ни в чем не бывало – она вообще, казалось, состоит из одних улыбок, – и когда я отложила телефон, она села на мою кровать и протянула мне кружку с маршмеллоу.

– Что это? – удивилась я.

– Горячий шоколад. Я подумала: почему бы нам не завести парные кружки. На моей написано «лучшая», а на твоей – «подруга». Но если ты хочешь «лучшую», возьми! Я решила отдать тебе «подругу» просто потому, что в ней маршмеллоу. Я их не ем, в них желатин.

– Ох, как мило, спасибо, – пробормотала я.

Мы вовсе не были так близки. Мы обсуждали наших сестер, она рассказывала о своем молодом человеке, расспрашивала меня о Мэтте, а я лгала в ответ. Иногда мы вместе ели, спали в пяти футах друг от друга, она красила мне ногти и заплетала косы. Но тех чувств, которые вызывала у меня Салли, к Флоре я не испытывала. Салли – это был непреходящий праздник, вечная авантюра. Даже кружку Флора подарила не просто так. Это была попытка взять меня в рабство, поставить галочку напротив пункта «университетская подруга» в списке, который она сама себе зачем-то составила. Я не могла не задаться вопросом: почему я? Только потому, что мы вместе живем, или есть еще какая-то причина?

– Ты вчера припозднилась? Я не слышала, как ты пришла. – Румянец у нее был конфетно-розовый.

– Я старалась не шуметь. – Я отхлебнула из кружки и обожгла себе рот. Интересно, как она отреагирует, если я попрошу ее перестать вести строгий учет всех моих ночных гулянок? – Не хотела тебя будить.

Я ожидала, что она смутится – я ведь слышала, как они с Кевином занимались сексом.

– Я уже по нему скучаю. – Она откинулась на мою подушку, так что ее пучок расплющился о стену. – Но это такое облегчение, что он меня навестил! Очень тяжело находиться вдали друг от друга, как бы я ни верила в то, что мы все преодолеем. Иногда меня гложет тревога: что он там делает без меня?..

– Это нормально, – сказала я. Очень похоже, что Флорина милота – это маячок, который она вживляет в совесть Кевина, когда чувствует, что он начинает поглядывать на сторону. При взгляде на гигантскую груду маршмеллоу в горячем шоколаде на меня накатило острое желание ее утопить.

– Не знаю. Может, у меня паранойя. – Флора отпила из своей кружки. – Но в разлуке начинаешь любить еще сильнее, понимаешь?

Я кивнула, хотя понимать не понимала. Меня в разлуке никто сильнее не полюбил. В девятом классе у меня завелся было парень, Уэсли, но моей поездки в летний театральный лагерь в Ньюарке его любовь не пережила. Перед отъездом Уэсли страстно меня целовал и уверял, что будет безумно скучать, а когда я вернулась и, желая сделать ему сюрприз, вместо киноночи в Кункель-парке явилась прямиком к нему, он равнодушно посмотрел на меня из надежного уюта своей прихожей и заявил: а я так понял, что мы решили остаться друзьями.

– Он приедет на Хэллоуин, – сказала Флора. – Хочу организовать нам парные костюмы. Скарлетт О’Хара и Ретт Батлер.

Я мысленно отметила этот факт. У меня будет шанс еще раз его увидеть.

– Прикольно, – сказала я. – А я и забыла совсем о Хэллоуине.

– Обожаю Хэллоуин! – воскликнула Флора, влезая в тапочки. – Это такое удовольствие – надеть маскарадный костюм и на какое-то время перестать быть собой!

Это заявление растравило мне душу, у меня даже загривок поднялся, как у зверя. Все у Флоры есть – даже смелость признаться, что иногда ей хочется побыть кем-то другим.

– Может, вы со Слоан возьмете нас на хэллоуинскую вечеринку, – проговорила она. – Мне хочется, чтобы Кевин познакомился с моими друзьями. А ты ведь моя подружка, да?

Шоколад был слишком сладкий, и подружкой я Флоре не была. Слишком большая ответственность. На что мне подруга вроде Флоры – ведь я всегда буду чувствовать себя ниже ее, ведь она будет задавать уровень, достичь которого мне никогда не удастся.

– Ага, – вяло отозвалась я. – Типа того.

Я не собиралась в самом деле писать Кевину. Но тайное знание, что он вовсе не такой, каким его пытается представить святоша Флора, приносило мне удовлетворение. Будь он такой, он не дал бы мне свою почту. Он бы честно сказал Флоре, что мы уже успели встретиться. А еще скорее – мы бы и вовсе не встретились, и он уж точно не стал бы рассиживаться со мной на Фосс-Хилле – воспоминание, которое становилось зыбче с каждым прожитым часом.

В то время как тот кусочек реальности, где я была с Кевином, тускнел, день, который с ним провела Флора, являлся мне разъятым на все более мелкие подробности.

– Ой, я же забыла с тобой поделиться, что мне Кевин сказал! – воскликнула она в Моконе. И, не дожидаясь моего отклика, бросилась бахвалиться какими-то плюшевыми фантазиями: – Представляешь, у него на тумбочке у кровати стоит моя фотография! Поэтому, перед тем как заснуть, он всегда видит меня!

Ее слова язвили, как шипы, напоминая, что у меня-то никого нет. Я попыталась не обращать внимания. Но она не унималась:

– По ночам Кевин смотрит на звезды и загадывает что-нибудь про меня. Он говорит, что в такие минуты чувствует незримую связь между нами.

Больше всего мне хотелось, чтобы она заткнулась. Я не могла заставить себя даже посмотреть ей в лицо, на улыбку до ушей и разрумянившиеся щеки – не Флора, а ожившая картина счастья. Однажды и я испытывала нечто подобное – помнится, когда я встречалась с Мэттом, Билли закатывала глаза и в шутку говорила, что я просто несносна.

Может быть, именно поэтому через три дня после приезда Кевина, когда его «красавица» лишь слабым эхом отдавалось у меня в ушах, я села за ноутбук. Попробую-ка я расшатать эту самую незримую связь, о которой Флора так и будет трепаться до тех пор, пока все предсказуемым образом не рухнет. Меня зацепили ее слова: «Иногда меня гложет тревога: что он там делает без меня?..» И правильно гложет. Сущее безрассудство – так доверять людям, как Флора.

Я залезла на страничку про Джона Донна в Википедии и сконстролила письмишко вроде бы незатейливое, но эдак невзначай интеллектуальное. «Привет, это Амб! Еще раз спасибо за помощь с эссе – я получила «отл»!» Я сдобрила письмо отсылками к творчеству Джона Донна и высоколобыми фразочками, которые Кевин должен оценить. И нажала «отправить».

Ответ пришел через два дня. В эти два дня я беспрестанно проверяла почту, в лихорадочном нетерпении ожидая, не явит ли мне ноутбук весточку от bigmac10. В пятницу, вернувшись после ужина в Саммерфилдсе с Салли и Джеммой, я наконец обнаружила долгожданное сообщение.

«Привет Амб рад был повидаться. По ДД я спец! А ты наверняка замутила классное эссе – ты ваще умняха».

О Флоре ни слова. Но и на флирт ни намека, хоть я и удостоилась звания «умняхи».

Я могла больше не писать. Но меня заело. Мне хотелось посмотреть, как далеко он зайдет, какую часть себя обнажит через экран компьютера.

Я ответила на его письмо, но на этот раз обошлась без нашего общего друга Джона Донна. Пожаловалась на курс введения в драматургию и профессора Огдена с его масляными глазенками. Призналась, что хочу стать актрисой. Я проверяла его – что он предложит взамен? Насмотревшись, как Салли обходится с парнями, я усвоила ее методу. Для нее это была сложная система взаиморасчетов. Она давала немного – наклонялась вперед, смеялась над шуткой, приспускала лямку лифчика с голого плеча. И брала как можно больше взамен. Приход у Салли всегда превышал расход.

Он ответил почти сразу же. Я представила себе, как он сидит, сгорбившись, над клавиатурой. Тесно ему на мальчишеской кровати.

«Плохие преподы бесят! Твой походу тот еще мудак. Каково это учиться на актрису? Звучит круто. Мне кажется из тебя выйдет актриса у тебя внешность подходящая. Я пошел на юриста но рили мне хочется заниматься в этой жизни чем-то более интересным. Только вот боюсь моим предкам эта идея не очень понравится. А кто платит тот и заказывает лол».

На «лол» я решила не обращать внимания. Я терпеть не могла этот эсэмэсочный сленг, отсутствие пунктуации, сокращения. Дома в Пеннингтоне я хранила под кроватью коробку с письмами, которые мой дедушка Веллингтон писал моей бабушке из армии. Жизнь и смерть, все на разрыв, все дедушкиным вычурным почерком. «Моя возлюбленная», – называл он ее. Я решила не обращать внимания на «ахаха», потому что Кевин изливал мне душу. Сомневаюсь, что он мог открыться Флоре. Она душила его своими огромными ангельскими крылами, лишая его права на изъяны.

Я осмелела: «Ох и пришлось же мне пободаться с родителями, чтобы они разрешили мне здесь учиться! Но я твердо решила, что нужно стремиться к тому, чего хочешь. Жду не дождусь, когда они приедут меня навестить».

Это уже перебор, подумала я сразу после того, как отправила письмо. Слишком очевидно, что я закидываю наживку, подманивая его к черте, которую он все равно не переступит.

Но ответ пришел быстро. Дело было в пятницу вечером. Неужели у него на сегодня никаких планов? Мы с Салли собирались на концерт в Эклектике. Меня вдруг охватила безмерная усталость от одной мысли о том, что придется покинуть комнату. В Эклектике никому до меня дела не будет – а Кевину было. Как давно в последний раз парень по-настоящему меня выслушивал…

«Щас угадаю. Ты тоже младший ребенок в семье. Младшие всегда готовы на что угодно лишь бы добиться своего (я не исключение)».

Он флиртовал со мной – в этом не было никакого сомнения. Я быстренько извлекла одну из тетрадей на пружинках, в которых писала на парах, и пометила ключевые моменты: «Младший ребенок. На юриста».

«Моя сестра, Тони, на два года старше. У нее красивый нос и научный склад ума».

Это было рискованно – самой указать на свои недостатки. Мне захотелось вернуть письмо обратно из пустоты, в которую оно улетело. Еще решит, что я просто очередная свистушка, неуверенная в себе и помешанная на своей внешности. Я должна быть другой.

«Ты к себе слишком строга. У тебя отличный нос. Да и лицо то же».

Я чуть слюной не поперхнулась. Он сидит и представляет себе меня. Может, рука у него уже ползет в штаны. У меня есть над ним власть.

Прежде чем я придумала ответ – не так-то просто одновременно и посмеяться над собой, и показать себя в лучшем свете, чтобы самоуверенность сочеталась с легким самоуничижением – в комнату вломилась Флора. Она прижимала к уху телефон и смеялась, и это был кевиновский смех – нежный, девичий.

– Так значит, ты обедал с Адамом, – сказала она в трубку, глянув на меня с извиняющейся улыбкой. Интересно, давно они треплются? Выходит, он отвечает одновременно и ей, и мне? А она выясняет, с кем он обедал, желая держать руку на пульсе.

Я напечатала ответ – предельно честный и откровенный. Я не могла себе представить, чтобы Флора так открыто озвучивала свои страхи.

«Иногда у меня ощущение, будто все ждут, что я должна быть кем-то другим. Никого не интересует, какая я на самом деле. Я бьюсь, бьюсь – по-моему, больше, чем все окружающие. У тебя не бывает такого чувства? Чем ты на самом деле хочешь заниматься в жизни?»

Если он ответит, пока разговаривает с Флорой, это будет кое-что значить. Мне необходима была эта победа над девушкой, скроенной удачнее, чем я. Чем дольше я ждала, тем глупее себя чувствовала. Сочинила себе какую-то сказку и пытаюсь возвести целый замок там, где и хижину-то соломенную не построишь.

Но тут пришел его ответ – и надо сказать, я ждала не зря.

«Знакомая история. Отец хотел чтобы мы с Томасом пошли на юридический как он а потом гребли деньги лопатой купили здоровенный домище и завели по паре спиногрызов. Томасу это все норм – он мечтает разбогатеть. А я всего-то хочу чтобы меня понимали. Умеешь хранить секреты? Мне хочется писать. Прозу стихи. Иногда я даже думаю что смогу стать писателем но потом сам себя убеждаю не валять дурака».

Все мое тело гудело от напряжения. Это был не столько секрет, сколько перчатка, прицельно брошенная, чтобы проверить, как я отвечу. Я тщательно подбирала слова.

«Значит, становись писателем! Что тебе мешает попытаться? Начни писать в свободное время. Уверена, у тебя большой талант!»

«Лол. Ты мне льстишь. К тому же я понятия не имею о чем писать. Моя жизнь как то самое колесо: я его ненавижу и хочу соскочить а как не знаю»

Он хочет, чтобы его поняли, увидели таким, какой он есть. А он, в свою очередь, видит меня – такое у меня возникло ощущение. Какое же облегчение – знать, что я все-таки не невидимка!

«Ох, как мне все это близко! Наверное, прозвучит странно, но мне кажется, мы понимаем друг друга. Если хочешь, пиши мне каждый раз, как почувствуешь, что нужно выговориться».

Он долго не отвечал, и я сидела кусала ногти, постепенно стервенея. Грызла, пока не стало больно, пока мягкая кожица под ногтями не обнажилась во всем своем освежеванном красном великолепии.

Флора все висела на телефоне. Я сидела в темноте, на кровати, и слушала ее нескончаемые речи, монотонию которых разбавляли только всплески смеха. Ярость ворочалась у меня в животе огромным раскаленным шаром. Она принимала Кевина как должное, а значит, не заслуживала его.

Я обновляла входящие раз десять по меньшей мере. Когда наконец пришло новое письмо, я чуть не уронила ноутбук на пол в попытке удержать его. Ответ Кевина был тем самым подтверждением, которое мне требовалось. «Я не ошибся когда встретил тебя. Ты другая. Мне кажется мы можем друг другу помочь но пока это должно остаться между нами ок? Другим об этом знать не обязательно».

Я решила не обращать внимания на отсутствие запятых. Он пишет о наболевшем, торопится – это можно простить. И я прекрасно поняла, на что он намекает в конце. Он не хочет, чтобы о нашей переписке узнала Флора. Меня пробила дрожь. Теперь у нас есть тайна, которая принадлежит только мне и ему.

До меня вдруг дошло, что времени уже много. Убрав ноутбук, я сделала ручкой Флоре, которая по-прежнему висела на телефоне, и постучалась к Салли.

– Открыто! – гаркнула она, перекрикивая музыку.

Она сидела на кровати в одном топе, без лифчика.

– Опаздываешь, – бросила она.

– Извини. Надо было разобраться с делами. – Я закрыла за собой дверь.

– Да пофиг, – Салли критически осмотрела меня. – Что у тебя на башке? Ты что, прямиком из-под парня?

Я покачала головой:

– Нет, просто не успела выпрямить волосы.

Я так и не поняла по выражению ее лица, считает она мой вид смешным или безобразным.

– Ты сегодня какая-то странная! – кричала она позже, когда мы бились под рок-кавер среди ломающихся тел. Кучка парней пялились на нас и тыкали пальцами, словно мы принадлежали к другому виду. Но меня они не видели – только участки лоснящейся от пота кожи.

– Знаю! – отозвалась я. – Извини! Голова забита черт-те чем.

– Только не говори, что парнем, – с серьезным видом потребовала она, хватая меня за запястье. – Никто из них не стоит того, чтобы все разрушить.

– Да нет, что ты…

Я не готова была говорить о Кевине, и потом, меня зацепило это категоричное «все» – неожиданный знак уязвимости и заодно доказательство того, что я наконец-то закрепила свое положение.

– Хорошо, – сказала она и потерлась щекой о мое плечо.

Я даже не подумала, чем чреват тот факт, что наше существование основано на ее хорошо замаскированном страхе. И что ей нечего будет терять, если возникнет риск потерять меня.

11. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Теперь, когда Вы вернулись в родные общаги, самое время начать праздновать! Помните, какой разгул тут царил в былые времена? Все мы тогда творили черт знает что! Так давайте же проверим, кто по-прежнему способен зажигать так, словно каждая вечеринка – последняя в жизни!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Нам достается комната на втором этаже Никса, в блоке на двоих – такая же планировка, как была на втором курсе у нас с Вероникой. Я пишу Хэдли и Хизер, спрашиваю, в каком общежитии они, но ответа мне нет.

Как только мы оказываемся в комнате, Адриан прижимает меня к двери. Я отвечаю на его поцелуи, но не закрываю глаз. И поэтому замечаю, что внутренняя дверь, ведущая в соседнюю комнату, приоткрыта.

Погладив Адриана по плечам, я выскальзываю из его объятий, слегка толкаю дверь – и она распахивается настежь. Перед кроватью лежит чемодан на колесиках в черно-белую клетку. Кто-то здесь уже побывал. Кто-то будет с нами жить.

Адриан вслед за мной просовывает голову в дверь.

– Похоже, у нас будут соседи.

– Я думала, тех, кто приехал на встречу выпускников, с соседями не селят, – бормочу я. Но это следовало предвидеть. Я поворачиваюсь к Адриану. Кожу покрывает ледяная испарина, хотя саму меня бросает в жар. – Что-то мне нехорошо. Может, поехали отсюда?

Адриан крепко целует меня в макушку.

– Ты слишком нервничаешь. Забей ты на все! Ты такая соблазнительная. – Его губы скользят по моей шее. – Мы не можем сейчас уехать. Ведь ничего еще даже не началось!

«Именно что», – хочется ответить мне.

Дверь в коридор со щелчком открывается, и на пороге возникает она – такая же, какой я ее помню. Салли.

Волосы у нее по-прежнему длинные, она в темных джинсах и топике, тощая, как девочка-подросток. Фирменные тяжелые брови вразлет, губы, изогнутые в неизменной усмешке. У нее хватает наглости сделать изумленный вид, вытаращить глаза – словно то, что мы оказались в одной комнате, для нее такая же неожиданность, как для меня. Она прислоняется к косяку и шкрябает по полу подошвами полусапожек.

– Так это ты ее послала!

От первой ее фразы у меня мурашки бегут по коже. Я уже и забыла ее голос – его гипнотическую притягательность, колдовскую силу его тембра.

А потом до меня доходит смысл сказанного.

– Нет, я вовсе не… – Но я не могу сказать больше, потому что рядом нетерпеливо топчется Адриан и, как водится, уже тянет руку для рукопожатия.

– Послала что, малыш? Добрый день! Я Адриан, муж Амб.

Рот Салли растягивается в мегаваттной улыбке.

– А я Салли. Приятно познакомиться. Она ничего не посылала. Так, студенческая шутка.

– Погодите… Так вы знакомы?

– Можно и так выразиться, – говорит она. – На первом курсе мы обе жили в Баттсе.

– В одной комнате? – уточняет Адриан.

– Лучше бы в одной, – отвечает Салли раньше, чем я успеваю вставить хоть слово. – Мы были не разлей вода!

– Круто! – восклицает Адриан. – Не терпится услышать подробности!

Салли бросает взгляд на меня, и я понимаю, о чем она думает. Ах ты гадкая девчонка. Ничего ему не рассказала.

– Всенепременно, – говорит она нараспев, кокетливо, так по-саллински. – За эти выходные ты еще наслушаешься про наши проделки.

Адриан принимается рассказывать одну из своих баек, которую я уже много раз слышала, – про своего соседа на первом курсе, который писал курсовые на заказ. А я не могу отвести глаз от Салли, от очертаний ее лица. Мне не столько страшно, сколько нестерпимо горько. Как же жаль нашего неслучившегося будущего! Мы хотели сфотографироваться в магистерских мантиях на выпускном, переехать в Лос-Анджелес, ходить на прослушивания и вместе блистать на «Оскаре». Планов было громадье, а в итоге – пшик.

– Адриан, – говорю я, – кажется, я зарядник в машине забыла. Не принесешь? Парковка как раз за нашим корпусом.

– Да, малыш. Нет проблем. Поболтайте тут без меня. – Он натягивает бейсболку и направляется к выходу, позвякивая ключами от машины. Мне не хочется, чтобы он уходил, – здесь его нужно держать на поводке покороче, – но в этой комнате, где между нами вздувается прошлое, ему сейчас опаснее находиться, чем за ее пределами.

Салли захлопывает за ним дверь и приваливается к ней спиной. Покопавшись в сумочке, она выуживает помаду.

– Если б я тебя не знала, подумала бы, что тебе захотелось провести со мной время наедине!

Она говорит со мной так же, как и раньше. Весело и не всерьез – даже когда все очень серьезно. Ее взгляд прожигает насквозь. И, как встарь, меня непостижимым образом затягивает в транс, который она генерирует, – хотя я знаю, чем это чревато.

– Смотри, что мне пришло, – я хватаю сумочку и извлекаю записку из конверта. – «Обязательно приезжай. Нам надо поговорить о том, что мы сделали той ночью». Но о чем тут говорить? Ты еще тогда дала понять яснее некуда, что считаешь по этому поводу.

Она поворачивается ко мне спиной и размашистым шагом направляется в свою комнату. Я смотрю, как она расстегивает молнию на чемодане и роется в нем, а потом появляется с конвертом.

– Ты мне это объясни.

Она сует конверт мне в руки. Я открываю его, хотя уже знаю, что внутри.

Та же самая записка, только конверт адресован ей. Изящным почерком на нем выведено: Слоан Салливан. Я мельком замечаю адрес – Манхэттен. Сердце у меня начинает колотиться. Она все время где-то рядом – возможно, мы не раз проходили друг мимо друга на улице.

– Это не я писала, – говорю я.

– Ну и не я.

Мы смотрим друг на друга, ожидая, кто первый развернет змеиные кольца и нанесет удар. Наконец я не выдерживаю:

– Там ведь никого не было!

Она издает смешок, резкий и невеселый:

– Там были все! Ты что, издеваешься? Половина девчонок видела, как ты зашла с ним в туалет. Другая половина убеждена, что это была я.

– Но столько лет прошло! Кто сейчас будет какие-то записки писать?

Она пожимает плечами. Подбородок у нее резко очерчен, шея тонкая.

– Вероятно, тот же человек, который решил поселить нас в одну комнату. И у него наверняка есть веская причина.

Я качаю головой:

– Но как он может быть уверен, что мы вообще приедем?

– Видимо, он понимает: мы приедем друг ради друга, – говорит она, как будто не отбросила меня в свое время, как отмершую кожу.

– Но что ему от нас нужно? – Я смотрю на собственные джинсы, голова идет кругом. Салли права. Там были все. Мы были очень неосторожны.

Кто-то что-то знает. И знает давным-давно.

– Это очевидно, – говорит Салли. – Ему нужна правда.

12. Тогда

Мы с Кевином переписывались все выходные, перебрасываясь признаниями, словно репликами в разговоре. Начиналось все как эксперимент – или я пыталась себя в этом убедить, – но очень быстро превратилось в зависимость. Кевин был в сотнях миль от меня, но мое взаимодействие с ним было более материальным, чем с парнями в кампусе.

Я узнала, что Кевин в начальной школе боролся с лишним весом, пока не стал заниматься футболом, который и положил начало его преображению. Я с удовольствием представляла себе юного Кевина, еще не нарастившего защитный панцирь и не сознающего той силы, в которую он входил. Он признался, что проснулся рано утром и сел писать, и спросил: не соглашусь ли я прочесть рассказ, над которым он работает?

«Я знаю ты скажешь все как есть. У тебя потрясное чувство юмора. Тот кто сказал что девушка не может быть одновременно сексуальной веселой и умной просто не встречал тебя;)»

После истории с Мэттом моя уверенность в себе была ободрана до костей, а теперь Кевин слой за слоем наращивал мясо, отстраивая меня заново. Я поведала ему о ролях своей мечты. Я не хотела становиться любимицей Америки, умилительно нескладной девчонкой, в которую влюбляются мужчины, – мне грезились дерзкие, отталкивающие персонажи. Побриться налысо, довести себя до измождения ради одной роли, растолстеть ради другой. Хамелеон – вот как меня будут называть.

«Ты будешь велеколепна в таких ролях, – писал он. – Только не забудь обо мне когда станешь суперзвездой ок?» Я проигнорировала «велеколепна». Он словно подносил мне зеркало, которое не отражало недостатки, а наоборот, подчеркивало достоинства.

Я сохраняла его сообщения в папке «КМ» в своей почте и каждый день заходила туда, чтобы перечитать всю нашу переписку. Удивительное дело: мне казалось, что мы уже обменялись сотнями писем, а на самом деле их было всего ничего.

Единственный предмет, которого мы не касались, была Флора. Меня так и подмывало невзначай втиснуть ее в очередное письмо, просто чтобы посмотреть на реакцию Кевина. Вдруг плотину прорвет. Упомяну ее – и мы как начнем честить ее наперебой. Я расскажу Кевину, какая она ханжа. Он признается, что только вдали от нее чувствует себя свободным.

Два вечера подряд Кевин разговаривал по телефону с Флорой и одновременно писал мне. Иная бы на моем месте оскорбилась, но я испытывала ровно противоположное чувство. Девушки всегда соревнуются – подобно подсолнухам, которые моя мама пыталась вырастить у нас в саду, но они так и не прижились. Она посадила их слишком близко друг к другу, и им пришлось соперничать за солнце – задушенные зеленые стебли, угрюмые желтые рожицы. Флора увядала, а я чувствовала, что вот-вот зацвету.

У меня все тело зазвенело, когда он задал животрепещущий вопрос: «Почему у тебя никого нет?»

«Я встречалась в школе с одним типом, но он мне изменил, – быстро набрала я. – С тех пор не доверяю парням». И уже собралась было отправить написанное, но замешкалась. Не упаду ли я в его глазах? Я хотела и в реальности быть такой, какой Кевин меня видел.

Его ответ поверг меня в шок. «Он идиот Амб. Серьезно ты потрясающая класная и если он этого не видит значит он тебя не заслуживает. Ты достойна большего».

В понедельник я рассказала Билли о письмах, но умолчала, кто такой Кевин на самом деле. Я называла его Лапой – так же, как Салли именовала свою карусель из парней – лохматых юнцов, которые для нее были игрушкой на одну ночь, а потом являлись в Баттс-С в надежде на продолжение отношений, которые даже не начинались. Ее они жаждали, в то время как меня походя пригубливали. Но теперь мне стало все равно. Зато Кевину я небезразлична.

– Тебе нужно увидеться с ним в реале, – заявила Билли. – В смысле, это круто, что вы переписываетесь, но живого общения это не заменит. Поверить не могу, что вы до сих пор не столкнулись хотя бы по случайности!

– Ну, универ большой, – отозвалась я. Не такой уж он был большой, но я не хотела говорить, что Кевин учится в Дартмуте. Временами меня так и подмывало рассказать ей все. Билли, конечно, насторожит, что у Кевина есть девушка, но она порадуется, что я нашла человека, с которым мне хорошо. Однако пока что я предпочитала держать правду при себе, боясь, что она примет Кевина за очередного Мэтта-обманщика.

– Ну допустим, – сказала Билли. – Но однажды кто-то из вас не ответит – и что тогда? Имейлы легче легкого проигнорить. Я бы на твоем месте постаралась заручиться гарантией, что он обо мне не забудет.

Внезапно у меня возникло чувство, что я зашла слишком далеко и слишком быстро. Ничего у нас с Кевином не получится. Он парень Флоры. Но то, что между нами было, казалось таким вещественным, что от одной мысли о том, чтобы прекратить переписку, мне становилось дурно. Может, это любовь всей моей жизни – легких путей никто не обещал.

– Я подумаю, – сказала я Билли. – Может, ты и права.

В тот вечер Кевин прислал письмо, в котором я увидела знак. Он писал: «Все мысли о тебе. С ума сойти можно! Если бы ты училась здесь мы бы уже куда нибудь выбрались вместе жалко что ты не в Дартмуте». Это был поворотный момент. Я могла отступить – а могла довести начатое до конца.

Я несколько раз переписывала и стирала одни и те же слова, прежде чем остановилась на варианте, который сочла подходящим. На варианте, который требовал ответа. «Мы не так уж далеко друг от друга – может, я смогу когда-нибудь к вам выбраться».

Я ждала ответа, но ответа не было. Он не спал – Флора все еще с ним болтала. Меня корежило от злости и нетерпения. Вот не надоедает ей часами лясы точить?

Я убеждала себя, что он просто выверяет каждое слово. Когда Флора наконец положила трубку, я не сомневалась, что он вот-вот прорежется. Чем больше времени проходило, тем сильнее я верила, что он пишет что-то судьбоносное.

– Хочешь фильм посмотреть? – предложила Флора, влезая в тапочки. – Здорово, что ты сегодня никуда не идешь.

Ох, сколько всего мне хотелось ей сказать! Я не сводила глаз с ее ногтей – креветочно-розовых, в белую крапинку.

– Задали много. Давай в другой раз.

В тот вечер я, наверное, раз сто обновляла почту, маниакально жала на мышку, не снимая одеревеневших пальцев с клавиатуры. Я злилась больше на себя, чем на Кевина, – что ж я так на нем зациклилась, почему из всех именно он?

Когда я проснулась поутру, ноутбук был зажат между моей спиной и стенкой, словно забытый любовник. Адреналин хлынул по жилам, я резко выпрямилась, словно восклицательный знак в человеческом обличье. Вне всякого сомнения, его письмо уже ждет во входящих.

Но в почте ничего не было.

На третий день я была уже близка к помешательству. Он по-прежнему болтал с Флорой; ее голос был неизменным саундтреком к моим вечерним попыткам позаниматься. Снова и снова мне воображалось, как Флора ошеломленно замолкает, вдруг услышав от Кевина, что он больше ее не любит.

Салли затащила меня на вечеринку в комнату Клары, все мы пили «Столичную» и курили травку, Салли кружила по комнате, а когда заскучала, стала обольщать меня еще какой-то тусовкой. Как бы она ни хаяла ребят из команды по лакроссу, живущих в Бете, но все равно продолжала к ним наведываться. Может быть, она так же, как и все мы, жаждала самоутверждения.

– Кандидатура на ночь у тебя есть? – поинтересовалась она. – Как насчет этого, как его – Джордана? Он говорит, у тебя классные сиськи.

Джордан, который и вправду говорил мне, что у меня классные сиськи, отключился вскоре после того, как снял с меня лифчик. Очередной уэслианец, который меня в упор не видел.

– Я правда устала, – ответила я. – Пойду-ка я лучше домой.

Силы меня внезапно покинули. Я провела в Уэслиане меньше двух месяцев, а в тот миг казалось, что счет идет уже на годы.

Услышав отказ, Салли уставилась на меня. Она не привыкла, чтобы ей перечили.

– Что? Но ты не можешь меня бросить! Останемся еще хоть на часок! – Ее ногти впились в мою руку.

– Да просто… не знаю, нет настроения.

Мне хотелось рассказать ей о Кевине, но я знала, что лучше не стоит. Парни для нее – просто аксессуары, которые она меняет так же часто, как трусы. Ей не понять.

– Ты права, – закивала она, и я ощутила прилив облегчения. – В жопу эту вечеринку! Давай оторвемся по полной! Ты когда-нибудь пробовала секс втроем?

Я раскрыла рот:

– Нет. А ты?

– Само собой. – Она большим пальцем оттянула мою губу. – С Иви и одним парнем. Предварительно мы нажрались экстази. Ничего особенного. – Она подняла глаза к потолку и поправила чокер. – Знаешь, я ей о тебе рассказала. И, по-моему, она теперь ревнует.

Она огрела меня этой фразой, как хлыстом, – чтоб я вела себя как следует и понимала, что ставки будут расти. Наверняка Салли жалеет, что вместо Иви рядом с ней сейчас я.

– Сегодня не могу, – сказала я. – Прости.

Она наконец отпустила мою руку и перебросила волосы через плечо.

– Ну ладно. Найду кого-нибудь другого. Кто действительно хочет со мной тусить.

Сталь в ее голосе невозможно было не услышать.

– Я хочу, ты же знаешь, – сказала я. – Просто переживаю из-за всех этих экзаменов. Давай сходим куда-нибудь завтра?

Только тут я осознала, что моего мнения по поводу наших планов никто никогда не спрашивал.

– Посмотрим, – тихо ответила она и отвернулась.

Оставив ее в Бете, я в одиночестве поплелась в Баттс-С. Вроде мы и не поссорились – но я что-то сделала не так, пересекла грань, о существовании которой толком и не подозревала. С каждым шагом меня все сильнее одолевало желание вернуться.

Флора еще не спала, когда я пришла, – сидела во флисовой пижаме на кровати, скрестив ноги.

– Амб. Ты не поверишь. – Голос у нее дрожал.

Свершилось! Кевин ее бросил, и она в стадии отрицания – потому что на горе или гнев она просто не способна.

– Что случилось? – спросила я. Горло у меня перехватило, мне уже не терпелось залезть в почту.

– Кевин написал обо мне рассказ.

У меня возникло ощущение, что меня не то что ударили под дых – а просто выпотрошили подчистую.

– Оказывается, он всегда мечтал писать, но никому в этом не признавался. И вот сегодня я получаю от него письмо, где он объясняет, что больше не может душить свои творческие порывы. Он решил: будь что будет, и написал то, что у него на сердце. Нет, ну представляешь, как романтично? К письму он прикрепил рассказ, который только что закончил, и попросил меня его прочесть, так как этот рассказ – о нас. Ну то есть он так прямо не написал, и героиню зовут Кларисса – но это я. Честное слово, я чуть не умерла!

«Жаль, что не умерла. Это была бы большая удача». Ужасная мысль. Я изобразила на лице должную степень заинтересованности.

– И знаешь что? Рассказ-то и впрямь отличный! А как он меня описывает! Его любовь поистине безгранична!

Мне захотелось сомкнуть руки на хрупкой Флориной шее и сжать так, чтобы вся безграничность вылезла наружу.

– Поверить не могу! Ведь он мне ни слова не говорил – ну, что хочет стать писателем! Больше он пока никому не признавался. Для меня это очень важно – что я первая об этом узнала!

Я вся подобралась, только чтобы не крикнуть ей в лицо: первая об этом узнала я!

– Почему же он вдруг решил попробовать? – спросила я, чтобы хоть что-то произнести.

Флора посмотрела на собственные пальцы. На каждый ноготь были налеплены крошечные розовые сердечки – кропотливая работа. Хватает же у нее терпения! Она даже спала в перчатках для маникюра – они лежали на тумбочке у кровати, на самом видном месте, которое большинство из нас отводили телефонам или упаковкам презервативов.

– Он говорит, что наконец спросил себя – а что, собственно, мешает попытаться? – и так и не смог дать убедительный ответ.

«Что тебе мешает попытаться?» Это не он себя спросил. А я его.

И тут я поняла, что Кларисса, скорее всего, никакая не Флора. Кларисса – это я.

– Полный восторг, – сказала я. Теперь картинка сложилась. Кевин не решился послать рассказ мне – это было бы слишком много, слишком скоро. Поэтому в порядке генеральной репетиции отправил его Флоре – идеальная кандидатура, с ее-то деликатностью.

– Давай я заварю нам горячий шоколад, – предложила она. – Я не ждала, что ты так рано придешь. У вас со Слоан все хорошо?

Мне не хотелось ни веганского шоколада в кружке с надписью «Подруга», ни крошечных сердечек на ногтях. Мне хотелось отколупнуть ее «милоту», как коросту, и посмотреть, какое кровавое мясо обнажится.

– Да. Все в порядке. – Я села на кровать и достала ноутбук. Нужно посмотреть, что пришло на почту мне. Но новых писем не было. Мне захотелось швырнуть компьютер об стену.

– А мне дашь почитать? – попросила я. – Обожаю истории про любовь! – Во мне зудело желание узреть его сочинение.

Но тут Флора меня удивила. Она скрестила руки на груди – эдакий флисовый щит.

– Видишь ли – я хочу все это сперва переварить… понимаешь? К тому же я не уверена, что Кевину понравится, если я кому-то покажу его творение…

– Конечно, понимаю.

«Я не просто кто-то. Я, черт возьми, Кларисса!» Я оказалась права. Флора так же мало готова делиться, как и любая из нас.

Я нажала на «обновить» в последний раз – «Аве Мария», посланная во вселенную, – и тут увидела то, чего так ждала. Письмо, которое должно было изменить мою жизнь.

«Да будет круто если ты как нибудь к нам заглянешь;)»

Мои губы изогнулись в улыбке. Это было не просто очередное письмо, очередное «спокойной ночи, Амб».

Это было приглашение.

13. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Надеемся, что Вы присоединитесь к нам сегодня у Рассел-Хауса, где Вас ждет пикник и игры на траве. Это первое официальное мероприятие нашей программы, так что приходите на голодный желудок – и вооружившись самыми увлекательными университетскими байками. Не стесняйтесь – всем нам есть, что рассказать!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Салли стоит на балконе и смотрит на деревья, отделяющие нас от Вайн-стрит.

– Ты девчонок видела?

– Еще нет. Только Лорен. Ух и разнесло же ее!

Я откровенно злобствую, но, наверное, никогда я добрее и не была. Просто Салли эту злобу из меня вытягивает, как яд.

Засмеявшись, Салли закуривает.

– Да она всегда была толстухой! Но я именно о девчонках. О выпускницах. Такие молоденькие! Поверить не могу, что когда-то это были мы.

Нет, это не были мы. К тому времени наша дружба давным-давно закончилась.

– Я была уверена, что это ты прислала мне записку, – говорю я. – Но если это не ты и не я, у меня остается последнее предположение. Фелти.

Она постукивает пальцем по сигарете.

– Фелти. У него и тогда вставал на всякие дознания. Думаешь, он по-прежнему работает в полиции?

– Да, работает. Здесь, в Мидлтауне. Несколько лет назад его повысили до капитана.

– Он делал вид, что весь такой суровый, – говорит Салли. – А на самом деле – большой плюшевый мишка.

Я качаю головой. Ветерок треплет мои волосы. Ничего даже отдаленно плюшевого в Фелти не было.

– Он меня терпеть не мог. Я прям видела, как он челюстями клацает.

После того как я погуглила Фелти, мне регулярно снится один и тот же кошмар, в котором он за мной приходит. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что лежу неподвижно, вытянув руки вдоль тела, как труп, – не потею, не сучу конечностями, – и содрогаюсь при мысли: неужели так оно и будет, если он на самом деле за мной придет? Неужели я сдамся без боя?

– По-моему, о «терпеть не мог» там и речи не шло, – говорит Салли. – Он хотел тебя трахнуть.

– Тебе вечно казалось, что все мужики только и хотят меня трахнуть.

– Ну, не все, так большинство. – Она ловит мой взгляд: – Я и забыла, как с тобой было весело!

Нужно отвести взгляд – обязательно, всенепременно! – но я заворожена той версией самой себя, которую вижу в ее глазах зеленого стекла.

Раздается стук в дверь. Это Адриан, но я подпрыгиваю и Салли тоже. На миг ее рука касается моей, и нам снова по восемнадцать.

– Зарядник так и не нашел. Наверное, он у тебя в сумке, – говорит Адриан, когда я его впускаю. – Мне написал Монти. Они собираются на пикник, так что нам тоже пора выдвигаться.

Меня охватывает желание удрать из этой комнаты, подальше от Салли с ее магнетической притягательностью и от этой смутной угрозы, которая нависла над нами черной тучей. Хэдли и Хизер в безопасности. Они знали того человека, которым я стала после Салли. Они знают меня такой, какая я сейчас.

– Я тоже пойду с вами, – заявляет Салли и кладет руку мне на спину. – Умираю от голода. Там и поболтаем.

– Ага, – говорю я, хотя болтать нам не о чем. Общего у нас только записки. Два кусочка картона, связавшие нас вновь.

– Отличная идея! – восклицает Адриан. – Бьюсь об заклад, вам есть что порассказать! Сгораю от желания узнать, какой Амб была в колледже!

По дороге к Рассел-Хаусу разговор поддерживает Адриан, не давая нам сорваться в мертвое молчание. Он выспрашивает все-все-все о восемнадцатилетней мне, и хотя Салли многое может поведать, она меня не выдает.

– Амб единственная, с кем я могла толком общаться, – говорит она ему. – Таких подруг еще поискать.

В былые времена я бы что угодно отдала, чтобы услышать от нее такие слова. Салли не демонстрировала своих привязанностей, как большинство людей. Ни тебе кружек, ни «лучших» и «подруг», ни публичных деклараций.

Чтобы добраться от Никса до Рассел-Хауса, нужно пройти мимо Джексон-Филд через Центр искусств – лабиринт бетонных дорожек, прореженных зелеными лужайками, на которых мы иногда сидели по ночам, напившись или укурившись, и пялились в небо. На днях открытых дверей будущим студентам любят рассказывать, что корпуса имеют такие странные конфигурации, потому что проектировщики стремились избежать вырубки деревьев, которые первыми заняли это место. В этом весь Уэслиан – вечно стремится спасать мир, а сам кишит девчонками, которые и себя-то спасти не могут.

Перед театром Центра искусств за стайкой выпускниц стоит Флора. Она смотрит на нас поверх моря голов. Салли ее не видит. Мне хочется остановиться и сказать ей что-нибудь, но я не могу подобрать слов. В альтернативной реальности, где Флора не настолько милая, я бы, может, и поверила, что записки – ее рук дело, что это современная вариация на тему разноцветных листочков, которые в свое время пестрели на наших дверях и казались мне проявлением пассивной агрессии. Но я уверена: она на такое не способна.

Рассел-Хаус великолепен – сплошь колонны и пафос. На зеленой лужайке установлены большие белые палатки. Люди кучками сидят на траве, болтают и смеются, им хорошо и весело. Я на этом празднике опять чужая – как всегда.

– Хочешь с нами? – спрашивает Адриан у Салли. – Мы тут собираемся пересечься с друзьями. Можешь присоединиться.

– Спасибо, – отвечает Салли. – Но мне еще нужно встретиться с ребятами из театра. Я их не видела с тех пор, как последний раз была в Лос-Анджелесе. Увидимся в общаге, ладно?

На ней солнечные очки, глаз за ними не видно, но я подозреваю, уж не для того ли она это сказала, чтобы уколоть меня, – она по-прежнему мастерица резать по живому. «Ребята из театра». Я так и не стала одной из них.

Но у меня нет времени на рефлексию, потому что перед нами возникают Хэдли и Джастин – в руках у них бумажные тарелки с чизбургерами.

– Ну наконец-то, вот и вы! – восклицает Хэдс, морща вздернутый нос в веснушках. – Удивляться, конечно, нечему, но еда здесь такая же паршивая, как раньше. Приятно знать, что Мокон жив и здравствует!

При виде Хэдс я испытываю облегчение. Рядом с ней даже дышится привольнее: ей присущ здоровый пофигизм, который имеет счастливое свойство передаваться окружающим. Именно это привлекло меня в ней после Гробовщаги, а Хизер шла в комплекте, так что я без особых усилий обзавелась сразу двумя подругами. Они никогда не вызывали у меня остервенелого желания производить впечатление. Вон, кстати, и Хизер: кудри блестят, прямо на зависть, оттеняя кожу глубокого коричневого оттенка; она смеется и треплется с другими девушками. Адриан уже бросает фрисби с Джастином – хорошо. Можно перевести дух. Опасности нет.

– Мы расположились во-он там, – Хэдс указывает на плед в красную клеточку. – Джастин и Монти уже начали накатывать. Никак не хотят признать, что мы уже не можем пить как раньше!

Я посмеиваюсь, но только из вежливости: спасибо ей, конечно, однако меня к этому «мы» причислять не стоит. Всякий раз, когда Хэдс случалось выпить больше двух кружек пива, она принималась уверять, что она такая пьяная. Они с Хизер почти каждый день вставали ни свет ни заря и, пока я спала, на цыпочках прокрадывались к выходу, торопясь на теннисную тренировку. Не припомню, чтобы кто-нибудь из них употреблял наркотики или хотя бы говорил об этом. Я и не пыталась сбить их с пути истинного. Урок я усвоила накрепко.

Хэдли возвращается на плед, а я направляюсь к белым палаткам и беру бумажную тарелку. В буфете бургеры и хот-доги под серебряными колпаками, горы мисок с салатами из пасты и картошки, которые от насекомых защищает москитная сетка. Я беру бургер, который больше напоминает шайбу.

– Амброзия Веллингтон…

Услышав собственное имя, произнесенное так медленно и раздумчиво, я сразу вспоминаю аккуратный почерк на конверте. Я оборачиваюсь, но не узнаю стоящую передо мной женщину, и она, видимо, это понимает, потому что, смилостивившись, представляется:

– Элла. Знаю, я сильно изменилась.

Я в шоке, но стараюсь этого не показывать. Элла, девчонка, в которой я видела саму себя в доуэслианскую пору, но изо всех сил делала вид, что никакого сходства не замечаю. Элла была свидетельницей того, что мы с Салли сделали, хоть и не знала, что это сделали именно мы.

Я накладываю себе салата с пастой, напоминающего по цвету замазку для окон, хотя есть его не собираюсь.

– Элла! Вау, рада тебя видеть! Выглядишь просто потрясающе!

Это не ложь. Ушел и младенческий жирок, и одутловатость лица, и дряблость рук, и неказистые шмотки. Она вся жилы да мускулы, и волосы, когда-то темные, теперь выкрашены в блонд.

– Спасибо. – Она поправляет челку. Я не первая, кто делает ей этот комплимент. Ногти у нее идеальной овальной формы и покрыты темно-красным лаком. Только очень педантичный человек обращает внимание на такие детали.

Элла исчезла из моей жизни после первого курса. Я перестала встречать ее в кампусе и вообще забыла о ней думать. Она поблекла в памяти – привидение в джинсах, которые всегда сидели кое-как, и уродских сабо, в которых она шлепала туда-сюда по коридору в Баттс-С.

– Чем занимаешься? – интересуется она. – Господи, вот ты веришь, что нам уже четвертый десяток? Я юрист, специализируюсь на защите окружающей среды. Недавно с партнером открыли собственную фирму. А ты как?

Лорен стала детским психологом. Элла – юрист-эколог. Я представляю себе, как они обедают с Флорой, все как одна одержимы одной идеей – спасти мир.

– Рада за тебя. – Я достаю из холодильника диетическую колу. – Я пиаром занимаюсь. Работаю в Манхэттене.

Сама не знаю, зачем добавляю про Манхэттен, зачем вообще пытаюсь произвести на Эллу впечатление.

– Так мы не очень далеко друг от друга работаем, выходит! Я в Трайбека.

– Вот как, круто, – растерянно бормочу я. Всегда думала, что Элла вернется в Джерси и осядет там навсегда – унылая, предсказуемая бабешка. Но кому, как не мне, знать: люди меняются.

– Почти все наши девчонки из Баттса тут, – говорит Элла. – Даже Слоан. Вот уж кого не ожидала встретить! Ты ее видела? Вон она! В своем репертуаре – при ней, как всегда, какой-то мачо.

Я смотрю туда, куда указывает Элла, и в груди у меня все сжимается. Адриан больше не бросает фрисби. Он разговаривает с Салли – голова к голове, близко-близко.

– Ты все не так поняла, – рычу я, тут же уходя в оборону. – Это мой муж! Он со всеми рад поболтать.

– Оу, – говорит она. – Понятно.

У Эллы есть мотив. Она пыталась со мной подружиться, а мы с Салли смешали ее с дерьмом. Узнай она, что мы сделали, она вполне могла бы послать эти записки, чтобы заставить нас приехать сюда.

И если так оно и есть, то мне страшно даже предположить, что она задумала.

– Ладно, пойду я, – говорит она. – Давай как-нибудь еще на днях поболтаем, хорошо? Нам столько всего нужно обсудить!

И она уходит, махнув рукой и тряхнув великолепной гривой – блонд у нее того же оттенка, что у Флоры.

14. Тогда

Встретив Эллу Уолден, я не подозревала, что разрушу ее жизнь. Я только понимала: не с такой девицей я мечтала подружиться в колледже. Ее дешевые, мешковатые одежки и вышедшие из моды лилово-голубые тени слишком живо напоминали мне о Пеннингтоне. Она без тени стеснения носила стигмы, от которых я страстно желала избавиться.

Но временами, когда никого рядом не было, мы с Эллой предавались воспоминаниям о родных городишках и нашем провинциальном детстве. Эти погружения в прошлое приносили умиротворение. Слушая ее рассказы о школе, я понимала, что она привыкла быть изгоем, и видела в ней свое подобие. Но я терпеть не могла, когда она подчеркивала наше сходство на людях, напоминая окружающим, что между нами есть некая связь.

Салли это заметила и не замедлила высказаться.

– Элла, похоже, считает, что у вас с ней много общего, – сказала она, и ее губы изогнулись в усмешке.

– Ничего у нас с ней общего нет.

– Так может, скажешь ей об этом прямо? – Она чиркнула пальцем по горлу. И я принялась отбиваться – поначалу робко – от опостылевших излияний Эллы.

Однажды вечером, когда мы рядом с ней умывались в ванной, Элла завела речь об Уэслиане.

– Здесь все не так, как дома. – Она терла кожу скрабом от «Ньютроджены», и прыщи пунктиром торчали из пены, словно горные вершины из облаков. – Ты по дому скучаешь?

– Ни капли, – отрезала я. – Вырвалась оттуда, и слава богу.

Элла склонилась над раковиной, чтобы смыть пену, но я успела увидеть обиду на ее лице.

– О боже, – сказала Салли несколько дней спустя, когда Элла подкатила к нам в комнате отдыха, где мы готовили себе коктейли и отчаянно набивались на приглашение в Никс на вечеринку. – Поверить не могу, что ты с ней до сих пор дружишь!

– Я не дружу, – быстро возразила я. – Уж я как только ее ни отшивала, а она все равно лезет.

Салли затянулась сигаретой.

– Ты слишком милая. В этом все дело.

«Милая» из уст Салли звучало как жестокая насмешка, и я поторопилась опровергнуть это обвинение.

– Никакая я не милая! – отрезала я. – Просто ей все фиолетово.

– Нужно найти ее слабое место, – отозвалась Салли, пуская колечко дыма в сторону окна. – Разберемся.

Она так уверенно это сказала, что мороз по коже пошел. Я кивнула, уже подыскивая оправдания для того, что мне придется сделать, чтобы заслужить место рядом с ней. Я ничего не должна Элле лишь на том основании, что знаю кое-какие подробности ее жизни, – в конце концов, она сама решила мне довериться. Я дружу с Салли. Разберемся.

И мы разобрались. Как-то Элла призналась мне, что она девственница, и я поклялась хранить это в секрете, тем более что ее секреты все равно никому не сдались. Но Салли я об этом рассказала. Я и подумать не могла, что она замыслит, воспользовавшись этой крупицей информации.

Мы наводили марафет перед очередной вечеринкой, когда к Салли постучалась Элла. Салли впустила ее и предложила выпить. Улыбаясь, Элла уселась рядом со мной на кровать. Я глушила водку, пытаясь залить неприятное ощущение, в котором не желала опознавать чувство вины.

Подводя глаза перед зеркалом, Салли невзначай бросила:

– У меня прошлой ночью был просто бомбический оргазм! Тряхануло будь здоров!

Я прикусила язык, чтобы не засмеяться. Лорен, которая лежала с учебниками под одеялом, покачала головой и ничего не сказала. Элла потупилась.

– Это с кем? – поинтересовалась я, подыгрывая Салли.

Салли вдавила карандаш в уголок глаза. Она всегда рисовала по самому краешку века – для меня это был какой-то ужас. Но я все равно подражала ей, вечно стремясь сделать глаза еще больше и выразительнее.

– С кем с кем… С собой, конечно! Я еще не встречала парня, который был бы на такое способен. Если встречу, все – считай, приплыли.

Лицо у Эллы порозовело. Она прихлебывала водку, пока Салли разглагольствовала о своем вибраторе – просто как в какой-нибудь серии «Секса в большом городе», на который Тони подсела незадолго до отъезда в колледж. Я понятия не имела, правду ли Салли говорит, но хотелось верить, что да, – по крайней мере о том, что с парнями у нее оргазма не бывает. У меня его тоже никогда не было. Когда мы с Мэттом начали тискаться, он говорил, что хочет доставить мне удовольствие, и просил сказать, что мне нравится, но мне было неловко это обсуждать, поэтому я делала вид, что мне нравится все, и постанывала в темноте, пока он меня лапал.

Той ночью, когда обжимания превратились в настоящий секс – его родители уехали из города, и нельзя было упустить такую классную возможность расстаться с девственностью, – ощущение у меня было, словно меня проткнули, не более того. Потом мы занимались сексом при каждом удобном случае, но мне нравился не столько сам процесс, сколько валяться в обнимку после. Оргазм я познала позже, когда одна лежала в ванной и, полностью отдаваясь собственным пальцам, ласкала себя до тех пор, пока не остыла вода. Возбуждение, освобождение – а потом трясущиеся ноги, покрасневшая кожа на животе. Я наконец поняла, почему вокруг этого столько разговоров, но так и не смогла заставить себя сказать Мэтту, что именно мне нужно. Я была не в состоянии озвучить свои задавленные, словно в кулак стиснутые желания.

– Давай найдем для тебя сегодня парня, Элла, – сказала Салли. – Волшебного! И для Амб тоже. Если пойдешь с нами, секс мы тебе обеспечим. Могу одолжить что-нибудь из своих шмоток.

Элла ну никак не смогла бы влезть ни в одну вещь из ее гардероба – во все эти мини-юбки, которые едва прикрывали у Салли то место, где у людей растет попа.

– А куда вы идете? – поинтересовалась Элла. В ее голосе звенело безудержное любопытство. Меня передернуло – не столько от второсортного стыда, а потому, что на ее месте легко могла оказаться я.

– В Никс, – ответила Салли. – Ты здесь уже с кем-нибудь переспала, Элла?

Щеки Эллы, уже раскрасневшиеся, пошли лиловыми пятнами. Ее взгляд метнулся ко мне, и в нем, кроме унижения, я увидела кое-что еще. Обиду. Она поняла, что я открыла Салли ее тайну. Но я не отвела глаза, хотя мне очень хотелось, – я заставила ее отвернуться первой.

– Да так, – пробормотала она. – С парочкой парней.

Салли, сидевшая со скрещенными ногами, подалась вперед. Она еще не наигралась.

– Да ладно тебе, Элла! Имена-то хоть назови! Или боишься, что мы их у тебя уведем?

Элла должна была понять, что оказалась у Салли на мушке. Я мысленно заклинала ее не ввязываться в борьбу, иначе капкан захлопнется только крепче. Сколько еще она будет цепляться за свою ложь?

– Да, Элла, назови имена! – эхом повторила я.

– Знаете, сегодня столько всего задали, – сказала она, поднимаясь. – Желаю вам отлично провести время!

И отставила свой недопитый стакан.

К моему удивлению, Салли ее отпустила.

– Передумаешь – заходи, – сказала она.

Элла ушла. Салли принялась красить губы ярко-малиновой помадой, но они тряслись от смеха.

– Ну вот мы от нее и избавились, – сказала она. – Не так уж это оказалось и сложно!

«Мы от нее избавились». Прозвучало так, словно мы спрятали труп. Я представила себе Эллу в слезах и замерла, дожидаясь, пока пройдет муторное ощущение в кишках.

– Спасибо, – сказала я. Именно такого ответа она от меня ждала.

– Ну и сволочи же вы, – подала голос Лорен. – Она, конечно, такая мышка серая, но вообще-то очень милая.

У меня возникло чувство, будто Лорен заступается за Эллу только в пику мне. Или потому, что слишком много общалась с Флорой и решила примерить на себя ее «милоту». Когда Лорен встала и, прихватив банные принадлежности, пошлепала в коридор, Салли показала ей вслед два средних пальца.

Я потянулась за помадой, но Салли дала мне по рукам.

– Давай-ка сперва еще по одной! И кстати, из какой жути ты пьешь?

Я подняла свою кружку с надписью «Подруга».

– Да под руку подвернулось. Флора подарила.

Салли вырвала кружку у меня из рук. Я подумала было, что она швырнет ее об пол, но она внимательно изучила ее – ядрено-розовые бока и пузатенькие буковки, – после чего откупорила бутылку и плеснула в кружку водки.

– Давай, до дна, – сказала она ровным голосом.

В этот миг мне были омерзительны и кружка, и Флора, которая посредством кружки поставила на меня несмываемое клеймо. Похоже, что все бонусы, которые мне дала моя жестокость по отношению к Элле, тут же обнулились из-за этого уродливого куска фарфора. В тот момент я была слишком напугана, чтобы понять: Салли не столько разочарована, сколько ревнует.

Через литр-другой выпивки, залакированные кокаином, мы вдвоем карабкались на Фосс-Хилл, направляясь к Никсу. Салли как-то притихла, и я решила нарушить молчание.

– У меня тоже никогда не было оргазма с парнями. Никто из них толком не умеет пользоваться членом.

Она запрокинула голову и захохотала, выпятив свое нежное горло.

– Серьезно? Сочувствую! Меня до оргазма можно довести на раз-два. Я всю эту чушь на ходу придумала, чтобы избавиться от Эллы.

В эту секунду я ее ненавидела. Ненавидела одежду, идеально сидящую на ее фигуре, волосы, которые и мыть-то не приходилось, оценки – ей все давалось без труда. Она была полной противоположностью дивам моей провинциальной школы, которые вечно силились изобразить из себя невесть что.

Но больше всего я ненавидела себя. За то, что всегда оступаюсь, стоит мне только уверовать, что я наконец-то обрела почву под ногами. За свое несовершенное тело и вялые мозги. Все-то мне нужно оттачивать.

– Миссия выполнена, – сказала я. – Осталось только с Флорой разобраться. Задрала ко мне цепляться! К нам с тобой.

Салли хлопнула меня по плечу, но под руку, как обычно, не взяла.

– И не говори! Она фальшивая насквозь! Ну, святош как раз проще простого совратить.

Элла стала бы обоями, девчонкой из недр университетского альбома, с натужной улыбкой и допотопными шмотками, если бы не то, что мы сделали. Но она, сама того не подозревая, сыграла в произошедшем свою роль.

Может, она и сейчас играет роль – только уже совершенно другую.

15. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Если Вам никак не удается расслабиться, то йога на закате с видом на Фосс-Хилл – именно то, что Вам нужно! Зарядитесь энергией: Вас ждет коктейльная вечеринка, а потом большая тусовка в Эклектике! Тряхнем стариной – словно Вы так и не покинули университет, а дух Уэслиана так и не покинул Вас!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Хэдс и Хизер зазывали меня после обеда зайти к ним в общежитие Беннет и пропустить по бокальчику, но я обещала Адриану экскурсию. Я веду его к Олину и обсерватории, мы спускаемся по Фосс-Хиллу, где кучка людей в «лулулемоне» занимаются йогой, к Фонтейн-авеню. Я показываю ему коттедж, где жила с Хэдс и Хизер на последнем курсе. Рассказываю, что вот тут я училась, здесь зависала с друзьями, а там обедала. Умалчивая о том, что я делала тут и там на самом деле.

– Она клевая, эта Салли, – говорит Адриан, когда мы идем обратно. – Жалко, что вы с ней потеряли связь. Почему так вышло?

Его посыл в корне неверен. Мы не теряли связь. «Никаких нас нет».

Я даю самый общий, самый безобидный ответ:

– Да как-то жизнь развела…

Он приобнимает меня за плечи:

– А что за девчонка, с которой ты жила на первом курсе? Она тоже здесь?

Здесь, а как же. Я уже дважды ее видела, но сделала вид, что не вижу.

– Не знаю. Вообще, все эти люди… – начинаю я, но ловлю себя за язык.

– Что, малыш?

От его объятий вдруг становится тепло на душе – хватка у него крепкая, но не властная, любящая, не удушающая. Я прижимаюсь к нему и испытываю жгучее желание поплакаться, как мне здесь хреново, – но нельзя.

– Ничего, – отвечаю я.

Наконец мы добираемся до Беннета. Меньше всего мне охота тащиться на очередную уэслианскую вечеринку, но Хэдли и Хизер в один голос уверяют, что там будет так круто, и я поддаюсь. Мы идем, взявшись под руки, словно вновь беззаботны, как в юности, – хотя я-то беззаботной не была никогда. Моя беззаботность, как и все, что я делала, была тщательно просчитана.

Коктейльная вечеринка проходит во дворе общежития Хьюитт. Организаторы не поскупились на открытый бар – и на том спасибо. Пусть Адриан сколько угодно шипит «а вдруг» – меня это не остановит.

Мы проходим мимо компании выпускников постарше – они учились здесь еще до нас. Вот уж удовольствие ниже среднего – вернуться в университет в таком возрасте, когда от прежней меня почти ничего не останется. И только Флора будет выглядеть все так же – неестественно молодо и прекрасно. «Годы тебя не портят», – выдавлю я, собрав все свое мужество. «Чего не скажешь о тебе», – ответила бы она.

Я останавливаюсь, увидев высокую фигуру с безупречной выправкой и знакомым длинным шагом. Да еще и в знакомой форме.

– Амб? – Хизер оборачивается. – Ты идешь?

Я судорожно втягиваю воздух. Фелти – капитана Фелти – я бы узнала где угодно. Только вот сейчас он вполне трехмерен, и меня не отгораживает от него компьютерный экран. С ужасом я понимаю, что даже не удивляюсь его появлению, – словно всегда знала, что он меня разыщет, если захочет.

Ты меня не видишь. Долгие годы я страстно желала перестать быть невидимкой, но сейчас мне хочется исчезнуть. Я не смогу объяснить Адриану, откуда знаю этого полицейского. Не смогу признаться, что дома в старом кошельке у меня до сих пор валяется его визитка.

Фелти стал почти совсем седой, но лицо у него мало изменилось, только контуры стали жестче. Голубые глаза все те же – арктические, пронзительные. Если бы он не вызывал у меня такого страха, может, я даже сочла бы его сексуальным.

Он всегда считал, что Салли тут ни при чем. Каким-то образом он сообразил, что вся вина лежит на мне, хотя доказательств у него не было.

Фелти влегкую мог отправить записку, которая спрятана у меня в сумочке. Мог научиться так красиво писать. «Уж теперь-то она никуда не денется», – весело мурлыкал он, опуская конверт в почтовый ящик. Я прекрасно знаю, почему это дело для него так важно.

Он мог готовить эту месть почти четырнадцать лет.

– Иду-иду, – бормочу я и плетусь позади девчонок, не сводя взгляда с кудрявого затылка Адриана. Фелти, хвала богам, молчит, когда я прохожу мимо. Может, он меня и не заметил?..

И я совершаю ошибку. Толпа во дворе вот-вот нас поглотит – но в последний миг я оборачиваюсь. Взгляд Фелти устремлен прямо на меня. Ни тени улыбки, ни намека на то, что прошлое осталось в прошлом. Оно по-прежнему здесь. И я с разбегу в него вляпалась.

16. Тогда

Если Уэслиан был моей вселенной, то Салли – паспортом, по которому я попадала не только на обычные вечеринки, но и на те, о которых без нее бы даже не услышала. Словно она ощущала сам пульс кампуса, словно ее тонкие пальцы прощупывали вены Уэслиана. Люди в какие только тайны ее ни посвящали, куда только ни звали: она славилась своей безбашенностью, о ее выходках едва ли не легенды ходили. Она не кокетничала, когда говорила, что ей быстро становится скучно.

Именно благодаря Салли на второй неделе октября я оказалась в Склепе Общества черепа и зме́я, где мне пришлось ответить на кучу самых разных вопросов, которые задавали две фигуры в капюшонах, стоявшие у входа. Позже я узнала, что ключи есть только у членов Общества. Мне нравилось быть причастной к чему-то эксклюзивному, к чему-то такому, о чем не все знают, нравилось танцевать с ней во тьме на самой кромке. Это тебе не обычная студенческая тусня – другой уровень. Такова была жизнь с Салли – ВИП-доступ, все без очереди, все по клейкой паутине ее связей.

– Потанцуй со мной, – сказала Салли на рассвете, когда мы наконец ушли. И закружилась на месте, держа в руках туфли на каблуках и запрокинув лицо к небу. – Куда пойдем теперь? Сейчас напишу Лапе, узнаем, где еще гуляют.

– Я не могу. Надо поспать перед парами. – На самом деле у меня уже руки чесались поскорей залезть в почту, где должно было ждать письмо от Кевина.

Салли резко остановилась и, схватив меня за запястье, поддернула к себе. Руки у нас были липкие от пота.

– Ты стала какая-то другая. Не думай, что я не замечаю. Это из-за парня, да?

Кончики ее малиновых губ изогнулись книзу – обиженно и неодобрительно. Я боялась рассказывать ей о Кевине, боялась, что на этом все кончится.

– Вот уж от кого от кого, но от тебя не ожидала, что ты дашь одному из этих идиотов заморочить тебе голову. – Она отстранилась и закурила. – Членом он тебя загипнотизировал, что ли? А я-то думала, ты такая же, как я…

– Так и есть! – Я должна была дать ей понять, что Кевин – вовсе не из этих идиотов. – Ты все не так поняла. Он – ну, не из наших. Он в Дартмуте учится.

Она зевнула и пошла прочь, на ходу набирая что-то на телефоне. Я должна ее вернуть! Должна поразить!

– Он парень Флоры!

Я сама испугалась вырвавшихся слов. Кто знает, какие чувства вызовет у нее эта новость – изумление, или отвращение, или – хуже всего – скуку.

Но во тьме блеснула ее улыбка:

– Ах ты сучка! Трахнула его уже? Флора что-нибудь подозревает?

Я стянула волосы резинкой на макушке. Салли убедила меня, что я могу ходить с такой прической и не выглядеть дурой.

– Еще нет. Флора понятия не имеет. Ни малейшего.

Тем временем мои чувства к Флоре стали еще чернее. Хуже нет подобных фиф: через призму своего совершенства они испускают такое сияние, что в их присутствии просто слепнешь. «Даже не спрашивай. Бери что хочешь», – сказала она в день нашего знакомства, но я была уверена, что это великодушие неискреннее. Ей просто нужно кому-то покровительствовать, нужна послушная собачонка.

Каждый день я пыталась влезть в ее ноутбук, чтобы прочитать рассказ о Клариссе: пока Флора принимала душ, мои пальцы бегали по ее клавиатуре. Но мне никак не удавалось угадать пароль. В бессильной злости я сперла с коллажа на стене фотографию Кевина – этот снимок появился там недавно, торчал из-под журнальной вырезки о депрессии, которую Флора как раз изучала по одному из своих психологических курсов. Фото я спрятала в сборник Джона Донна. Там ему самое место. Джон Донн стал кем-то вроде нашего общего друга – ведь именно он нас свел.

– И что ты намерена делать? – осведомилась Салли.

Я покачала головой:

– Не знаю.

Я не решалась рассказать о письмах, о том, насколько реальна наша связь.

– Нельзя же вечно сидеть сложа руки. – Салли протянула мне свою сигарету. – Что-нибудь придумаем.

Она и думать забыла о другой вечеринке, на которую так рвалась, и когда мы вернулись в Баттс, чмокнула меня в щеку.

– Ты уж не забывай о моем существовании!

– Ни в коем случае, – ответила я.

Умываясь, я заметила красную отметину, оставшуюся от ее поцелуя.

По правде говоря, я чувствовала, что Кевин все больше от меня отдаляется. В последнюю неделю его ответы приходили с задержкой, и в них уже не было прежней пылкости. Он писал: «Если бы ты была здесь все было бы по другому». А я отвечала: «Увы». Я старалась перенять его манеру, а не сжимать хватку, как инстинктивно делала всегда, когда чувствовала, что человек ускользает.

На следующее утро, когда кайф сменился туманом похмелья, во входящих меня поджидало очередное письмо. Кевин отправил его два часа назад. «Мое братство затевает вечеринку на выходных а я думаю только об одном лучше бы я провел это время с тобой. Почитали бы ДжД или еще что».

Я не стала откликаться сразу, как делала обычно, – решила дать ответу настояться. В моей голове звучал голос Флоры, но он в кои-то веки не раздражал. «Не так уж это и далеко. Меньше трех часов езды». Можно заявиться на вечеринку и устроить ему сюрприз. Отличный способ проверить, какие чувства он на самом деле ко мне испытывает.

Я посмотрела на спящую Флору: лежит на спине, руки в маникюрных перчатках вытянуты по швам, волосы убраны с лица. Наши кружки – «Лучшая» и «Подруга» – стоят рядышком на ее столе: видно, она их помыла и принесла с кухни. Вечно она разгребает за мной бардак. Ну что ж, скоро я устрою ей такой разгром, что она вовек его не разгребет.

На следующий день на введении в драматургию мы обсуждали героя и его гибель. Огден, потрясая кулаками, вещал:

– Чтобы по-настоящему уничтожить персонажа, нужно знать его как облупленного. Нужно понять, что для него дороже всего на свете. Отберите у него самое дорогое – а дальше делайте с ним, что хотите. Можете даже прикончить. Все равно он уже потерял все, что для него важно!

Салли подняла руку:

– То есть вы хотите сказать, что единственный способ погубить человека – это отнять у него то, что он любит?

Огден хлопнул в ладоши:

– Именно! Мы уже видели, как ярко это проявляется в «Отелло». Еще интереснее, если наряду с любовью вы лишите героя нравственных ориентиров. Все это, как правило, соединено в одном человеке. В предмете любви.

Мне тошно было слушать о предметах любви и сравнивать себя с героинями пьес. Существует пословица: сравнение крадет радость. Но соперничество еще страшнее – оно и вовсе до нитки обирает. Почему-то не принято говорить о том, чем чревата ситуация, когда двое хотят одного и того же.

– Тебе, похоже, сегодня было реально интересно, – сказала я позже, в Моконе, когда Салли уплетала шмат лазаньи, а я – буррито, после которого у меня обязательно разболится живот. – У тебя появилась идея для пьесы?

Она вилкой отковыривала с тарелки присохший сыр.

– Да нет, не в этом дело. Я больше о твоей ситуации думала.

– О моей ситуации?

Буррито был немногим меньше моего предплечья и в своем кожухе напоминал спеленутого ребенка. Стоит откусить, как по подбородку потечет неоновый ручеек масла. Ну и пусть – я ужасно проголодалась.

– Ну да. С Кевином. Мы ведь очень легко можем устранить эту проблему.

Я перемалывала зубами говядину и рисовые личинки, предпочитая жевать, вместо того чтобы говорить. Проглотив, я вытерла рот салфеткой – на ней остался оранжевый след.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что не так уж сложно заставить парня забыть о своей девушке. Они так любят клясться в верности одной-единственной – смехота! Впрочем, ладно, веселого на самом деле мало: обычно они это делают, потому что девушка их вынуждает. Например, она хочет отсосать у него на вечеринке, но как бы на законных основаниях, и поэтому спрашивает: ты меня любишь? И он говорит: да, потому что хочет, чтобы ему еще разок соснули. – Она проткнула вилкой кусок лазаньи, так яростно вонзив зубья в макаронную плоть, что я отвела взгляд.

Она описывала меня – как я все время по мелочи цеплялась за парней, даже за тех, которые вообще не должны были меня волновать. Как легко верила всему, что плел Мэтт. Как позволяла Хантеру называть меня Амбер и даже не пыталась его поправить. Как появилась на пороге у Дрю Теннанта через пару минут после его эсэмэски: «Эй, не хочешь перепихнуться?»

– Впрочем, – продолжала она, – мы к ним относимся так же. Роли у нас одинаковые. Разница лишь в том, как мы их исполняем. Почему, ты думаешь, большинство мужиков так легко соблазнить? Почему мальчишники – это индустрия, в которой крутятся миллиарды долларов? Потому что есть вот эта предпосылка: любой мужик рано или поздно пойдет на блядки. Это только вопрос времени. – В уголках рта у нее собрался красный соус.

– Ты предлагаешь толкнуть Кевина на измену?

– Именно это я и предлагаю. – Салли бросила вилку, и та с негодующим звоном брякнулась на ее тарелку. – Ни минуты не сомневаюсь, что он уже изменял Флоре. Кобели и есть кобели: всегда найдут на кого вскочить.

– Но даже если он действительно ей изменит, то Флора на этом фоне будет выглядеть еще большей праведницей!

Мне живо представилось ее залитое слезами лицо, трогательные всхлипывания – скорбь, безупречная в своей опрятности.

Салли погрозила мне пальцем.

– А вот и нет! Дай закончу. Другая половина моего плана – заставить ее сделать то же самое.

Я хохотнула:

– Ага, как же! С кем она ему изменит-то? Для нее поди и мастурбация – измена. Ничего из этого не выйдет!

Но Салли ничуть не смутилась. На лице у нее появилась улыбка, достойная чеширского кота – уголки губ поднялись высоко-высоко.

– Предоставь это мне. А сама сосредоточься на своей половине.

Решение лежало на поверхности. Я рассказала ей о вечеринке в его братстве, на которую он меня все равно что позвал.

– Ну, вот и случай подходящий! Едем, черт возьми! – Она откинулась на спинку стула.

Я представила себе, как мы с Кевином встретимся в Дартмуте, – туманная фантазия, которая заволокла рационалистическую часть моего мозга. Я с разбегу запрыгну на него, обовью его торс ногами, как делают девушки в кино. Он даже не пошатнется, словно я невесомая былиночка, и примется целовать меня так лихорадочно, что наши губы никак не встретятся. Поцелуи на веках, щеках, лбу, волосах, в самые зубы… Все это беспорядочно, нежно и, конечно, судьбоносно, под какой-нибудь киношной ивой, и эта ива станет нашей ивой, и, возможно, именно под ней он однажды сделает мне предложение. Наденет мне на палец анемичный венчик бриллиантов, с трудом выдерживающий вес центрального камня (два карата, не меньше!).

Считается, что тело девушки – ее самое смертоносное оружие. Те, кто это придумал, понятия не имеют о том, какие горы способно свернуть наше воображение.

– Почему ты мне помогаешь? – поинтересовалась я. – Ведь это для тебя то еще развлечение.

Она так звонко шлепнула ладонью по столу, что я чуть не подпрыгнула.

– Ты что, издеваешься? Ради тебя я еще и не на то готова!

Выражение дружеских чувств никогда не было ее коньком, поэтому ее слова были мне как бальзам на душу. «Ради тебя я еще и не на то готова!»

Я не догадывалась, что все это совершенно не ради меня.

Вечером она поскреблась в дверь и шепнула мне на ухо, пока Флора молотила по клавиатуре:

– Я договорилась насчет машины.

В пятницу я прогуляла пары, чтобы собраться. Я надеялась избежать встречи с Флорой, но она вернулась с занятий рано. Ее обычная улыбка пропала без вести. Мой взгляд метнулся к собранному чемодану – он выдавал меня с потрохами. Она знает.

– Привет, – пробормотала она. – Ужасное утро… Мы с Поппи вчера вечером поругались вдрызг. Я сказала, что Кевин приедет ко мне на Хэллоуин, а она рассердилась: как будто мне без него праздник не праздник! Мол, он меня одну никуда не пускает…

Во рту у меня пересохло. Мне и в голову не приходило, что Флора такая скучная по милости Кевина.

– Но ведь дело не в этом. – Флора пристроилась на краешек кровати. – Она просто не понимает. Ей всего четырнадцать. У нее и мальчика-то еще не было.

– Кевин не производит впечатление деспота. – Я тут же пожалела, что ляпнула не в том времени – лучше бы сказать «не произвел». Я ведь видела его всего один раз.

– Ладно, бог с ним, – сказала Флора, и ее страдальческое выражение сменилось улыбкой. – Не хочу грузить тебя своими проблемами. Просто распереживалась. Наверное, это все красные дни календаря.

– Ох, хуже них ничего нет! – Я попыталась представить себе, что бы Салли сказала о девушке, которая называет месячные «красными днями календаря». – Иногда быть женщиной просто ужасно.

Флора бухнулась на подушку и театрально вздохнула:

– О да! Иногда думаю: лучше б я с бубенцами родилась!

Слово «бубенцы» из ее уст прозвучало так дико, что я захохотала – совершенно непосредственно, – и Флора захохотала тоже, и в эту минуту мы и впрямь были как две подружки. С чего я вообще невзлюбила Флору? Из-за того, что у нее есть Кевин, или из-за того, что у нее есть все остальное? Может, я сама приделала ей нимб? А она девчонка как девчонка, такая же, как мы все, и так же силится разобраться, что почем в этой жизни.

Она хлопнула ладонями по коленям, и тут я заметила, что нарисовано у нее на ногтях. Буквы. Кевин – по букве на ноготь, над «и» вместо точки – сердечко. Улыбка сползла с моего лица. Не Кевина она любит, а свое представление о нем. Она не понимает, какой он на самом деле. Она его не заслуживает.

– Давай вечером наедимся какой-нибудь вкусной гадости и посмотрим комедию. – Она натянула свои тапочки с зайчиками, и вдруг ее лицо изменилось – она указала на мой чемодан: – Ой, ты уезжаешь?

– Да, решила сорваться. Сестра собралась домой на выходные, и я подумала: а может, и мне приехать, сделать родителям сюрприз. Осенью мы всегда собираем вместе яблоки, вот и решили, что надо соблюдать традиции…

Как гладко лилась эта заранее заготовленная ложь!

Про сбор яблок я, впрочем, не соврала. Мои родители обожают умильную пошлятину такого рода, а в Пеннингтоне она цвела пышным цветом. Уличная ярмарка в день города, пасхальные яйца, спрятанные в Кункель-парке, ежегодная церемония «елочка, зажгись» на Мэйн-стрит, горячий шоколад с пряниками и мамины ученики-четвероклассники, распевающие рождественские гимны, – провинциальные развлечения в лучшем виде.

– Ого! – воскликнула Флора. – Как это мило! Нам с Поппи такое и не снилось. Наши родители друг друга на дух не переносят.

Я-то полагала, что у Флоры в семье все идеально: папа приходит с работы, в прихожей его встречает собака, а потом маленькая Флора смотрит, как мама наряжается в ресторан и танцует в облаке «Шанель № 5». Почему-то я решила, что люди, которые помогали ей заселяться, ее родители, – и есть стандартная семья.

– Сочувствую. Я думала…

Она никогда раньше об этом не упоминала. Сознательно маскировала свои раны. А сейчас мне впервые приоткрылось сырое, сочащееся кровью мясо ее души.

– Ничего страшного, – отозвалась она. – Я так с восьми лет живу. Они как раз тогда разошлись. Мы с Поппи привыкли по праздникам кочевать из дома в дом. Папа снова женился, мама вышла замуж, и сейчас все цивильно, но какое-то время у нас с Поппи было ощущение, что у нас нет никого, кроме друг друга. Наверное, именно поэтому мне так больно с ней ссориться.

Я могла отказаться от поездки. Еще ничего не сделано, еще ничего не поздно. Я могла дождаться своего Кевина, а не того, который уже принадлежит другой девушке. Могла прекратить ежедневные набеги на Флорин ноутбук в надежде выкурить оттуда Клариссу, могла вообще забить на эту Кевинову писанину – мало ли что он там навыдумывал.

У меня тренькнул телефон – я подумала, что это Салли, но это была эсэмэска от Хантера. «Привет, Амбер, встретимся сегодня?» Если бы я верила в знаки от мироздания, яснее оно бы выразиться не могло. Я могла откликнуться на его сообщение, согласиться «встретиться».

Но я в знаки не верила. Мироздание, в котором я жила, вообще не склонно было уделять мне внимание.

Я представила себе Салли. Кривой член Хантера. Лицо Салли, когда она над ним потешалась. И лицо Салли, если я в последний момент сдам назад. Все будет кончено. Дартмут важен для меня, но не в меньшей степени – для нас обеих. Салли хочет посмотреть, как далеко я могу зайти. На что я способна. Что ж, я ей покажу.

Я отложила телефон. Во мне бурлила сила, которой я так жаждала. Я не стану отвечать Хантеру, а если встречу его в кампусе, сделаю вид, что в упор его не вижу.

– Я бы тоже не прочь куда-нибудь прокатиться! – Флора встала и потянулась. – Мы договаривались повидаться с Кевином, но у его братства сегодня какая-то большая вечеринка, которую никак нельзя пропустить, – она закатила глаза. – Жаль, что он так редко приезжает! Обещал выбираться почаще, но пока навестил меня всего один раз. Ну, по крайней мере, на Хэллоуин он точно приедет, и на День благодарения мы увидимся.

– Держись, немного осталось, – отозвалась я, но слышала только одно: она придирается к Кевину, желая, чтобы он соответствовал какому-то недостижимому идеалу.

– Да что уж там! Извини, что гружу. – Она отбросила волосы за спину. – Я буду по тебе скучать, но от всей души желаю тебе хорошо провести время! Повидаться с родителями надо, это дело хорошее.

Это был мой последний шанс сдать назад. И я даже дрогнула было – но тут раздался стук в дверь. Я открыла – на пороге стояла Салли с рюкзаком на плече.

– Готова? – осведомилась она.

На лицо Флоры набежала легкая тень обиды и чего-то еще – то ли злости, то ли разочарования. Она решила, что Салли тоже едет к моим родителям собирать яблоки, и не могла взять в толк, почему ее не позвали.

– Привет, Слоан, – поздоровалась Флора почти механически.

– Здорово, – откликнулась Салли, глядя куда-то Флоре под ноги. У Салли для каждой находилось доброе слово. Все мы были «красотки», «дорогуши» или «шикарные сиськи». И только Флора была всего-навсего «здорово». Салли чувствовала, что против Флоры бессильна та алхимия, которая безотказно действовала на всех остальных.

– Ну ты даешь! – Салли указала на мой чемодан. – Собрала такую громадину, чтобы проехаться всего-навсего…

– …в Пеннингтон, – закончила я. Она усмехнулась. Я взялась за ручку. – Не так уж много вещей я беру.

– Надеюсь, вы хорошо проведете время, девочки, – сказала Флора и, растопырив пальцы с надписью «Кевин», помахала нам на прощание. Едва дверь закрылась, Салли фыркнула:

– У меня были тапочки с зайчиками, когда мне было, не знаю, лет восемь! Я рада, что мы все это затеяли.

«Когда Флоре было восемь, ее родители развелись». Но этого я не сказала. А сказала совсем другое – и только эти слова имеют значение:

– Я тоже.

17. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Будем откровенны: в свое время Вы приехали в Уэслиан учиться, но настоящей школой жизни для Вас стали здешние убойные вечеринки. Сегодня не исключение! После фуршета никуда не уходите – веселье продолжается!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Я знаю, что Фелти не сводит с меня глаз, и одновременно чувствую на себе взгляд Флоры – они ждут, что я буду делать. Словно ось времени сделала петлю и перенесла меня прямиком к Гробовщаге, когда окружающие только на меня и пялились. Именно об этом я мечтала, когда только попала в Уэслиан, – только вот слава оказалась сомнительного толка. Софиты, в свете которых я очутилась, больше напоминали лампу в допросной.

Шушуканье, сообщения на ДАПе, телеграфная лента у меня в голове: «Я видела ее в туалете. Она была с ним. Клянусь, это была она. Я видела, как она бежала из Баттса».

Стараясь держаться поближе к Адриану, я украдкой поглядываю по сторонам в поисках Фелти, но нахожу кого угодно, кроме него. Лорен и Джона болтают с человеком, который кажется мне смутно знакомым, – да это же Хантер, с кривым членом и полной неспособностью запомнить имена своих девиц. Его рука лежит на плечах миниатюрной черноволосой женщины, и когда она отбрасывает со лба челку, я понимаю, что это Клара из Баттс-С. Поколебавшись, она машет мне рукой, и я машу в ответ, навесив на лицо улыбку. Даже столько лет спустя что-то внутри меня каменеет. Никто из них никогда не желал со мной водиться – даже те, с кем я и сама не хотела.

Я не вижу Салли – или, точнее, не ощущаю ее. С болезненным разочарованием я понимаю, что ее здесь нет. Ее отсутствие вытесняет больше воздуха, чем присутствие любого другого человека.

– Малыш, ну что ты тушуешься. – Адриан поводит рукой вокруг. – Разве мы не для того сюда приехали, чтобы ты пообщалась с однокурсниками?

– Я уже поздоровалась со всеми, с кем хотела. – С технической точки зрения это даже не ложь. И прежде чем он успевает вставить хоть слово, я продолжаю: – Вон, кстати, Монти. – Я указываю на бар, радуясь, что благодаря своей склонности к выпивке Монти столь предсказуем. – Хочешь, пока поболтай с ним? Я в туалет отлучусь.

Убедившись, что он погрузился в беседу с Монти и не разговаривает ни с кем, с кем ему разговаривать не следует, я удаляюсь. По пути в Хьюитт меня перехватывает Тара Роллинс, которая хочет поехать куда-нибудь со мной, Хэдли и Хизер и рвется сию секунду это обсудить. Периферическим зрением я то и дело замечаю белокурые Флорины волосы, но стоит мне повернуться – ее и след простыл. Я уверена, что к ней уже все сегодня подошли: в глазах скорбь, на лицах – притворные улыбки. Я этого делать не собираюсь. Да она и не захочет со мной разговаривать.

Добравшись наконец до туалета в Хьюитте, я ныряю в кабинку и строчу эсэмэску Билли. «Я и забыла, как люто их всех ненавижу. Зря я сюда приехала».

«ЛОЛ, – приходит мне почти в ту же секунду – и смайлик с высунутым языком. – Ты уж точно проводишь время лучше, чем я! Дети не желают укладываться спать, а Райан, как всегда, торчит перед теликом».

«Махнулась бы с тобой не глядя, – отвечаю я. – Серьезно, мне прям дурно здесь становится».

«А может, ты беременна?» – откликается она. У Билли на все один ответ. Если у меня болит голова, я беременна. Если, допив один бокал, я не тянусь сию же секунду к бутылке, я беременна. Если я не хочу в суши-бар, я беременна.

«Ни в одном глазу», – набираю я.

«Эх ты», – досадует Билли. Забавно: она ждет не дождется, когда я забеременею, а сама только и жалуется, что дети превратили ее жизнь в сущий кошмар. Она думает, что мы с Адрианом вовсю пытаемся зачать. Хоть Билли и позиционирует себя как человека широких взглядов, мой поступок она бы осудила. Торжественно объявив, что наконец готова стать матерью, я смыла в унитаз оральные контрацептивы, а на следующий день пошла в аптеку, купила новую упаковку и спрятала ее в сумочку. Это было шесть месяцев назад. Знаю, меня должна мучить совесть, но она мучила бы меня куда больше, если бы я и впрямь на такое подрядилась. Есть женщины, которые просто не созданы для материнства.

Я смотрю на телефон. Месячные должны были начаться вчера, но они могут и припоздниться на день-другой – обычное дело. Я пью таблетку в одно и то же время каждый вечер, исправно, без пропусков, так же, как делала каждый день с тех пор, как мне стукнуло шестнадцать.

Звякает колокольчик – входящее СМС-сообщение. Это не мой телефон – звук доносится из соседней кабинки. Я не обращаю на него внимания. Но тут за перегородкой раздается звонок.

Точнее, не звонок. Песня.

Первые аккорды «I Don’t Want to Miss a Thing».

Я цепенею, кожа стягивается, словно бетон. Флора, которая с извиняющейся гримасой хватается за телефон. «Прости, это опять Кевин». Но это невозможно. Никакой Кевин ей звонить не может.

– Флора? – выговариваю я почти шепотом. Обуви под дверью не видно. И ответа мне нет.

Звонок обрывается, я распахиваю дверь своей кабинки и делаю шаг к соседней. Мыском толкаю дверь. Телефон аккуратненько лежит на держателе для туалетной бумаги.

И пусть бы себе лежал. Но это серебристая раскладушка. Раскладушками давно уже никто не пользуется. Я беру его в руки и открываю – именно этого она и добивалась.

Потому что картинка на экране предназначена для моих глаз.

Я захлопываю телефон и выскакиваю из кабинки, рву дверь туалета, выбегаю в коридор. Очутившись во дворе, я не пытаюсь затеряться в толпе. Я бегу в Никс. Нужно выяснить, на месте ли Салли. Нужно рассказать ей, что я видела.

Я уже собираюсь распахнуть дверь нашего блока, но тут слышу голос. Я вхожу на цыпочках – так же, как прокрадывалась мимо спящей Флоры, когда мы с Салли в три часа ночи заваливались в общагу с очередной вечеринки. Внутренняя дверь в комнату Салли закрыта, но грубый хохоток заставляет меня подпрыгнуть – это ржет Салли. Она с кем-то разговаривает. Затаив дыхание, я приникаю ухом к двери.

– Да она понятия не имеет! – произносит Салли. Другого голоса не слышно – видимо, она говорит по телефону. – Ей и в голову не придет, что мы с тобой… Уж я-то ее знаю.

«Она понятия не имеет. Уж я-то ее знаю». Есть только один человек, о котором она может так говорить.

Я.

Мой чемодан валяется на кровати – там, где я его оставила. Я могу его взять и уехать. Страх, от которого начинает ломить виски, твердит мне, что именно так и следует поступить – но я должна узнать, с кем Салли разговаривает, кто теперь входит в ее сакральное «мы».

Кто-то занял мое место, а я знаю, чего Салли требует от людей, которых до себя допускает.

Попятившись, я тихонько выдвигаюсь обратно в коридор. Выхожу из Никса – и сердце у меня почти останавливается: передо мной стоит Флора, на голове у нее такая же повязка, как она носила раньше. Словно специально меня поджидает.

– Не знаю, чего ты от меня добиваешься, – я сглатываю. – Как будто только я во всем виновата!

Ответа мне нет – лишь все та же ледяная улыбка. Она всю ответственность возлагает на меня и прощать не собирается. Даже разговором она меня не удостаивает. Я ускоряю шаг. Подальше от нее, подальше от Салли и от того, кто был на другом конце провода.

На подступах к Хьюитту я вижу темную фигуру с тлеющей сигаретой. Вот уж не думала, что у Фелти есть вредные привычки! Он безмолвствует. Я иду, не отрывая глаз от земли. И мне почти удается проскользнуть мимо, оставшись, по счастью, незамеченной; но тут он окликает меня:

– Мисс Веллингтон!

Голос у него все такой же – низкий и чистый.

– Я не сомневался, что в этом году вы приедете.

Я цепенею. Ответить мне нечего, да и кому нужны мои ответы.

– Надеюсь, жизнь вас не слишком била, – говорит он. Я наконец оборачиваюсь – мои мыски прочерчивают два полукруга в пыли.

– Спасибо, не жалуюсь. – Я пытаюсь унять дрожь в голосе. – А вас?

Но он вместо ответа задает следующий вопрос:

– Могу ли я завтра рассчитывать на встречу?

– Вряд ли, – с вызовом отвечаю я. Я понимаю, на что он намекает, но не желаю подавать виду. – У меня очень много дел.

По его лицу ничего нельзя прочесть. Он бросает окурок на землю и растирает его ботинком. Фелти не только курит, но еще и мусорит! Похоже, не такой уж он праведник, каким хочет казаться.

– Очень жаль. Надеюсь, мы все же как-нибудь пересечемся. Может, выпьем кофейку. Как в старые добрые.

– Вряд ли. Завтрашний день у нас с мужем весь расписан, а в воскресенье утром мы уезжаем.

«Муж» – самый лучший щит, доказательство того, что кому-то я нужна, кто-то готов за меня заступиться. Меня пробирает внезапная нежность к Адриану.

Фелти буравит меня взглядом. Сколько же в нем напора! Он совершенно не изменился.

– Это ваш долг перед ней.

Я скрещиваю руки на груди, и рукава кожаной курточки задираются на запястьях.

– Что?

– Прекрасно понимаю, говорю. А вам что послышалось?

Спорить я не собираюсь. Развернувшись, я шагаю прочь и все время боюсь, что он меня опять окликнет. Но он молчит.

Фелти всегда имел на мой счет вполне определенные желания, но не того плана, что мои уэслианские однокурсники.

Он хотел засадить меня за решетку.

18. Тогда

Из Уэслиана в Дартмут можно было доехать по прямой – навигатор подсказывал, что надо выехать на трассу I-91 и через два с половиной часа мы будем на месте. Машина принадлежала парню из ДКЭ по имени Льюис, с которым Салли периодически спала, потому что, рассказывала она, он готов был ублажать ее орально, не требуя того же самого взамен. Чем дальше мы уезжали от Уэслиана, тем реальнее становилась наша затея.

– Слава богу, хоть развеемся, – проговорила Салли. – В универе такая тоска! У меня уже пульса почти нет.

– Да уж, – отозвалась я. Желудок у меня перекручивало все больше с каждой секундой.

Перед отъездом я думала: может, написать Кевину, что я собираюсь нагрянуть? Вдруг сюрпризы ему не по нраву? Но тут нужен был эффект неожиданности – пусть убедится, что я не Флора, что я не жду у моря погоды. Мне хотелось вызвать у него сильные чувства. Я постукивала пальцами по коленям, а из динамиков орала группа Slipknot – «Айова», любимый альбом Салли.

– Так вот, Кевин, – сказала Салли, убавляя громкость. – Давай-ка, выкладывай начистоту. Ты его встретила две недели назад и решила, что влюбилась? Вы что, сексом по телефону занимались? Или что?

– Нет, – ответила я. – Телефон тут ни при чем. Мы переписывались по электронной почте.

– Почта, стало быть, – сказала Салли. В ее устах это прозвучало, как венерическая болезнь. – Погоди. Ты видела его один-единственный раз и больше с ним даже не разговаривала?

– Еще как разговаривала. Мы в письмах очень личные темы обсуждали. Он много о себе рассказывал. – Я скребла ногтями кутикулу большого пальца.

– А мне ты почему ни слова? Я вот от тебя ничего не скрываю, – она выговорила это тихо, словно не желала, чтобы кто-то еще услышал прозвучавшую в нем обиду.

– Не знаю, – пробормотала я. – Как-то в голову не приходило… да и потом, не хотелось об этом говорить, пока я сама не разберусь, что это все такое.

Я не произнесла того, что вертелось на языке: «Я боялась, что это повредит нашим отношениям». Повисло долгое молчание. Наконец Салли проговорила:

– За компьютером спрятаться легко. Можно любую лапшу на уши вешать. Будь осторожна. Еще не хватало, чтобы этот тип тебя облапошил.

– Он не такой, – отозвалась я. Но Салли знала, о чем говорит. Сама этим пробавлялась – брала телефоны парней, с которыми спала, и рассылала провокационные сообщения, создавая им проблемы. И посмеивалась втихаря.

– Но он уже себя зарекомендовал. Вон, Флоре с тобой изменяет – разве нет?

– Нет. – Я зажала руки между ног. – Это не измена. У нас эмоциональная связь, а не физическая.

Она кашлянула:

– А ты уверена, что ты у него такая одна?

Ужас закопошился у меня внутри, как личинка насекомого. Я не знала, что ответить. Мне хотелось защитить Кевина, но я уже ни в чем не была уверена.

– Да расслабься! – хохотнула Салли, дернув меня за руку. – Это уж я так. Но если он тебя обидит, я его убью.

Я тоже засмеялась, хотя толком не понимала, говорит она в шутку или всерьез.

Она забарабанила пальцами по рулю.

– Конечно, хочется верить, что он лучше этих идиотов, с которыми нам приходится иметь дело. Последний Лапа, которого я трахнула, просто-таки умолял меня остаться у него на ночь. Даже ужин обещал приготовить. Нет уж, спасибо. В гробу я видала твои гретые в микроволновке начосы, Хантер.

– Хантер? Ты опять с ним переспала?

– Ну да, это я так прокрастинирую. Трахаюсь, лишь бы ничего не делать. Но больше я с ним спать не буду, нет уж. Он такое ничтожество! А мужики еще думают, что это мы склонны к ним привязываться…

Я была рада, что за солнечными очками не видно моих глаз. Меня Хантер к себе ни разу не звал – мы занимались сексом в моей комнате в отсутствие Флоры, почти как в те времена, когда я тайком водила Мэтта к себе домой, улучив часок-другой, пока родители в ресторане (куда они ходили нечасто). «Ты уж извини, Амбер, но у меня сосед из комнаты не вылазит», – говорил Хантер. Однако когда надо запомнить имя Салли и освободить для нее комнату, проблем, оказывается, не возникает. Мой Святой Грааль – случайный секс – оказался фальшивкой. От того, что тебя хотят, не обретаешь силу. Силу обретаешь, когда ничего не хочешь взамен. Вообще ничего – и точка.

Я видела: чем безразличнее Салли относится к окружающим, тем больше эти окружающие из кожи вон лезут, силясь доказать, что она-то им как раз небезразлична. И мне отчаянно хотелось хакнуть ее код.

– Еще раз спасибо, что взялась помогать, – выпалила я, хотя живот у меня так крутило, что уже ни в какой Дартмут не хотелось.

– Да ну тебя! – Салли откинулась на спинку сиденья, тело у нее было как натянутая струна. – Я же тебе говорила: мне быстро становится скучно!

Изначально затея была моя, но мы поменялись ролями. Она рулила, а я сидела рядом – не только в буквальном смысле.

– Флоре полезно посмотреть, что почем в этой жизни, – продолжала Салли. – Какая же она стерва! И ладно бы – мало ли на свете стерв. Но она ведь еще и тихушница! Пару недель назад я застала их с Лорен в комнате отдыха – она сидела и изгалялась на твой счет. Мол, ты так бьешься, пытаясь показать себя невесть кем, что смотреть больно.

– Что? – выплюнула я, мгновенно вскипая. – Что за чушь? Она вообще меня не знает!

Салли изогнула бровь.

– Говорю тебе, я своими ушами это слышала. Она заткнулась, как только меня заметила, – знает, как мы близки. Хочешь быть стервой – имей смелость ею быть. А она прячет свою сучность, прикидывается добренькой. Ненавижу таких девиц. Мерзотные особы.

Это была моя самая ужасная тайна, а Флора, оказывается, все это время видела меня насквозь. Боль, отразившуюся на ее лице сегодня утром, смыла правда. Мерзотная особа – именно так. А значит, я не должна испытывать угрызения совести из-за того, что намерена сделать.

Ранним вечером мы дотащились до Вебстер-авеню с ее шикарными особняками и брокколиобразными деревьями. Салли припарковалась у тротуара. Подведя губы темным карандашом, она повернулась ко мне, чтобы сделать то же самое. Колготки у меня под юбкой оказались с затяжками, и Салли велела их снять.

– К чему лишние преграды. – Она отхлебнула из бутылки. – Ты ведь собираешься его трахнуть, так? Не для того же мы перлись в такую даль, чтобы уехать несолоно потрахавшись.

– Ага, – пробормотала я. – Конечно, я его трахну.

Мне была по вкусу бесстыжесть этих слов. Мама всегда наставляла нас с Тони, что мы должны быть благовоспитанными барышнями. Твердила, что мы должны сдерживать свои чувства, пока не окажемся в таком месте, где можно будет дать им волю. Словно чувства – это звери в клетках, а мы – укротительницы.

Нет, благовоспитанная барышня – это не про меня. Салли мне это наглядно доказала.

– Так, – сказала Салли. – Закрой-ка глаза. – Карандаш дернул веко. – Теперь открывай. – Ресницам вдруг стало мокро – Салли прошлась по ним тушью. Ее рот был совсем близко – большой, бордовый.

– Только взгляни на нас, – она кивнула на зеркало. – Мы же почти сестры!

У меня чирикнул телефон. Я подумала, что это пишет Билли: она знала, что сегодня вечером я собираюсь сдвинуть мои отношения с Лапой с мертвой точки, хотя понятия не имела, как далеко я зашла – во всех смыслах.

Но сообщение оказалось от Флоры. «Уже соскучилась. Желаю хорошо провести время!» Не ответив, я сунула телефон в сумочку.

– Кто там? – поинтересовалась Салли.

– Никто.

Вот именно что никто.

Я запретила себе думать о Флоре, о том, что она сейчас делает в нашей комнате и зачем втихаря перемывала мне кости с Лорен. И вспомнила о ней еще нескоро. Я просто вырезала ее из фильма, крутившегося у меня в голове, хотя без нее не было бы даже сценария.

19. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Надеемся, что вчера вечером Вы отлично провели время – но еще не пресытились развлечениями. Потому что сегодня Вас ждет новая порция сюрпризов! Предупреждаем: расписание у нас забито плотнее, чем продуктовая лавка Уэсшоп во время сессии. Поберегите силы – веселье только начинается!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Я просыпаюсь в муках похмелья, хорошо мне знакомых. Адриан лежит рядом, обняв меня, как коала. Вчера я не хотела идти на вечеринку в Эклектик, но Адриан рвался потусить, а я в своей паранойе боялась оставить его одного. Или, может, сама боялась остаться одна.

Все внимание притягивала к себе Салли – она искрилась энергией, которой насыщала все пространство вокруг себя: со всеми обнималась, ко всем лезла. Когда наши взгляды пересекались, она не отводила глаз первой, словно бросала мне вызов: ну, давай, скажи! Давай, сделай!

– Она не меняется, – с утробным хохотком сказала Лорен, дохнув перегаром мне в ухо. – Она еще в Спенсе так забавлялась, когда мы шли тусить с липовыми документами. Залезала к какой-нибудь девчонке в кошелек, вытаскивала водительское удостоверение и прикидывалась ею. Мы-то рады были просто выпить и пофлиртовать с парнями постарше, но ей этого было недостаточно.

Я засмеялась, а сама подумала, в курсе ли Лорен, сколько в Уэслиане Лап, чьи телефоны стали добычей Салли. Наверное, я никогда не задумывалась, что она и раньше имела обыкновение скучать и до встречи со мной у ее скуки была какая-то предыстория.

– Проснулась, малышка? – спрашивает Адриан, приникая горячими губами к моей шее. – Блин, похоже, я вчера перебрал…

Я не откликаюсь в надежде, что он опять завалится спать и проснется завтра поближе к отъезду. Но почему-то он моих надежд не разделяет.

– Она ночевать-то приходила? – Он перекатывается на спину и принимается водить пальцем по моей руке. – Я ничего не слышал. Неужели в чужой койке спала?

– Вполне вероятно. – Я подставляю щеку для поцелуя. – Ей не впервой.

Когда он уходит в душ, я выуживаю из сумочки телефон. Там висит сообщение от Билли. «Райан сегодня утром заявил, что хочет еще одного ребенка. Хотя он и с теми, которые уже есть, возиться не желает! Давай так подгадаем, чтобы запузатеть вместе?»

«Нет уж, спасибо, – пишу я. – Мне только спиногрызов не хватало».

Ответ приходит мгновенно. Билли телефон из рук почти не выпускает.

«Да ну тебя. Хоть повеселилась вчера? Твой не появлялся?»

«Я тебе уже говорила. Не появлялся и не появится».

Отложив телефон, я вижу Салли: она стоит в дверном проеме между нашими комнатами, в джинсовых шортах, босиком. Не спрашивая разрешения, она переступает порог и, оседлав стул, пристраивает подбородок на руки.

– Ирония судьбы! После стольких лет мы наконец-то живем вместе.

Я больше не угожу в волны ее прибоя, не буду болтаться в них безвольной водорослью. Я не отвечаю на ее улыбку.

– Не слышала, как ты пришла.

– Да вы дрыхли без задних ног. Я еще заглянула в общежитие Кларк, выпила с девчонками. Элла все выспрашивала о тебе. Жуть. Но я ей ничего не сказала.

Мне есть что рассказать взамен. И я, выдержав паузу, говорю:

– Вчера во время фуршета я зашла в Хьюитт в туалет. В соседней кабинке зазвонил телефон, но человека там не было. Я заглянула в кабинку. И увидела старый телефон Флоры.

Салли закусывает губу:

– Телефон Флоры? Из тех времен? С чего ты взяла?

– Это был телефон-раскладушка. Я его открыла, а на заставке мы. Ты, я и Флора. Фотка с Хэллоуина.

Я умалчиваю о рингтоне – что эта песня стояла у Флоры на номере Кевина. Почему-то это кажется мне предательством.

– Ты уверена? Но как это вообще возможно? – Ее глаза подозрительно сужаются. – Где этот телефон? Хочу на него посмотреть.

– Я его в сортире оставила. Но клянусь, я своими глазами все это видела! Похоже, она пересняла фотографию.

Салли накручивает на палец прядь волос. Я вижу, что ей хочется закурить.

– Как же ты могла его не взять? Мы бы в нем покопались и что-нибудь да выяснили бы.

– Не знаю. – Я скрещиваю ноги и хлопаю себя по коленкам. – Ведь это чужая вещь.

Она понимает намек.

– Раньше тебя это не останавливало.

– Ну, может, раньше ты меня толком и не знала. Да и в любом случае это не имеет никакого значения: я стала другим человеком.

Меня охватывает злость, внезапная и жгучая. Я внутренне готова к тому, что она нанесет ответный удар, но Салли только вздыхает – выпускает воздух сквозь сложенные трубочкой губы.

– Я тебя знала, и очень хорошо.

Мягко и веско. В ее устах что угодно может звучать как правда.

– Где ты была перед вечеринкой в Эклектике? – спрашиваю я, снова переключаясь на настоящее. – На фуршете я тебя не видела.

– Голова разболелась, – она перестает теребить волосы. – Ты же знаешь, у меня иногда бывает.

Она ни единого разу не жаловалась на головную боль – разве что под головной болью подразумевала живого человека. Но в этом и заключалась сила Салли: она не заставляла людей ей верить – она заставляла их сомневаться в самих себе.

– Фелти тоже здесь, – говорю я. – Я его видела перед фуршетом. Вряд ли капитан полиции подрабатывает охранником на встрече выпускников! Очевидно, он ждал меня.

– Я тоже вчера его видела. Думаешь, за этим может стоять Фелти? Но почему именно сейчас? И именно здесь?

– Он заядлый традиционалист, – говорю я. – Обручальное кольцо носил без камней – просто золотой ободок. Детей назвал Майкл и Томас. Он придает большое значение декорациям. Встреча выпускников – как раз по нему. Возвращение на место трагедии, вот это вот все.

– Ну ты даешь! – говорит Салли. – Сколько ты о нем знаешь!

– Это только догадки. – Смутившись, я принимаюсь ковырять ноготь большого пальца. Ей не объяснишь, что я стремилась разузнать о Фелти как можно больше, потому что это убаюкивало меня, давало чувство безопасности, в котором Салли, кажется, никогда не нуждалась.

– Он с тех пор поди тыщу разных дел вел. Почему он так зациклился на Флоре?

– Из-за его сестры, – отвечаю я. – Из-за того, что с ней случилось. Он отыгрывается на нас.

На телефоне звякает почта, оповещая о новом входящем. Я провожу пальцем по экрану, открываю письмо и с раздражением пробегаю его глазами.

– Задрали эти хреновы рассылки от Совета выпускников! Нет, я понимаю, все приехали веселиться. Только вот мы чужие на этом празднике жизни. Сколько можно спамить!

– Да, достали, – соглашается Салли. – Но ладно уж, признайся, что какое-никакое все-таки удовольствие получаешь.

Я избегаю смотреть на нее.

– Ага, если бы!

– Помнишь наши дикие выходки? – она разглядывает свои ногти, обломанные и обкусанные, как мои. – Иногда я скучаю по тем временам.

– Я тоже.

Эти слова сами срываются с губ – ведь это чистая правда. Я действительно скучаю. Как хорошо было не нести ни за что ответственность, жить, не касаясь земли: мокрые волосы закручены в хвост – ничего, прокатит, утром помою! – голые ляжки хлопают друг о друга, в глотке что-то сладкое, ступни болят от туфель не по размеру.

– Я тогда повела себя как последняя гадина, – Салли смотрит мне в глаза. – Самой противно. Но все стало так сложно… Но ты знай: я никому не говорила правды.

Мне хочется ей верить, доверять. Воскресить старую дружбу, как назойливо твердят уэслианские почтовые рассылки. Но прошлое стоит между нами, как забор под напряжением, и если я попробую через него перелезть, мне придется рискнуть всем, что я имею.

Санузлы в Никсе отличаются от баттсовских – они просторнее, в них много душевых и туалетных кабинок. Я залезаю в душевую и пускаю горячую воду – струя ударяет по спине.

У Салли в прежние времена было развлечение – заглянуть под дверь кабинки, когда я принимаю душ, и крикнуть: «Сюрприз!» В первый раз я как могла прикрылась руками. А потом перестала заморачиваться. Она втискивалась в одну кабинку со мной, лезла со мной под струю воды, хватала мой гель для душа. Как будто не хотела расставаться со мной ни на минуту.

Помывшись, я вытираюсь и влезаю в пижаму, а волосы заматываю полотенцем. Направляюсь к раковинам – и тут мой взгляд цепляется за то, чего здесь точно не было, когда я входила.

Круглая щетка, забитая чужими волосами – невесомыми белокурыми прядями. Это волосы Флоры – прямые, истонченные. А рядом – розовая кружка с надписью. «Подруга» – гласят буквы в бело-фиолетовый горошек.

К горлу подступает тошнота, я резко опускаюсь на корточки. Щетка еще может быть совпадением. Волосы такого цвета – не редкость. Может, Флора тут и ни при чем.

Кружка – другое дело. Тут совпадения быть не может. Я распрямляюсь, медленно, осторожно, словно кружка может в любой миг взорваться. Кто знал об этом подарке Флоры и о том, что у нее самой была парная кружка – «Лучшая»? Знала Элла – она не раз бывала у нас в комнате. Другие девчонки из Баттс-С, то и дело забегавшие к Флоре, потому что им вечно что-нибудь было нужно. Шампунь. Жидкость для снятия макияжа. Совет. Чтобы кто-нибудь вычитал их эссе. Чтобы кто-нибудь уверил их, что они красивые. Все эти девчонки знали.

И Салли. Салли знала точно.

Я не касаюсь кружки. Я не хочу, чтобы на ней остались мои отпечатки. И держу это в голове, пока не заглядываю внутрь. Внутри кровь – набухшая струйка от кромки до донышка.

Я подскакиваю к кружке, хватаю ее и сую под кран. Кровь не смывается. Да и слишком уж она красная для крови… Цвета уэслианского герба. Да это же лак для ногтей! Засохшей змейкой он прилепился к розовой керамике. Я ставлю кружку на пол. Руки у меня трясутся.

Записка. Туалетная кабинка в Хьюитте. А теперь вот это – моя кружка с ее лаком. Я пробыла в кампусе уже целые сутки, и никто до сих пор не подошел ко мне со словами: «Нам надо поговорить».

И мне вдруг становится ясно: тот, кто написал: «Нам надо поговорить о том, что мы сделали той ночью», – возможно, вовсе и не собирался со мной разговаривать.

20. Тогда

Вебстер-авеню была застроена домами дартмутских братств, среди которых стоял и дом Альфа-Хи – разлапистое строение под зеленой черепицей. Девушкам наливают бесплатно, сказал нам парень на входе, но при этом у него так маслились глаза, словно подразумевалось, что мы расплатимся как-то иначе.

– Многообещающе, – сказала Салли, театрально закатывая глаза. – Пойду раздобуду нам чего-нибудь выпить. А ты пока разыщи Кевина. Встретимся здесь.

«Здесь» – это у большого газового камина, который, впрочем, не работал. На каминной полке стояли фотографии спортивных команд – золотые мальчишки в латунных рамках. Я торопливо поковыляла к лестнице на своих каблучищах. Наверно, Кевин наверху, в одной из спален, сидит читает – ведь вечеринки не по нему, ему нужно побыть в одиночестве, чтобы зарядиться энергией.

– Вы не видели Кевина Макартура? – спросила я у парня с копной светлых волос и в майке «Манчестер Юнайтед».

– Макаку Артура? Да где-то тут болтается. Или скоро явится. Да на что тебе этот гондон сдался? Айда к нам!

Проигнорировав его плотоядный взгляд и пренебрежительное «макака», я убралась подобру-поздорову. Кевина наверху не было, зато там ошивалась куча других парней – все в спортивных майках. Я остро ощущала взгляды, ощупывающие мои голые ноги – эту выставленную напоказ плоть. И старательно делала вид, что наслаждаюсь бухающей музыкой и кружкой дешевого пиваса, которую кто-то сунул мне в морду. Когда меня вдруг хлопнули по спине, я мигом крутанулась. «Кевин!» – пронеслось в голове. Но это оказалась Салли.

– Нигде не могу его найти! – в отчаянии выпалила я. – А вдруг его вообще здесь нет?

– Его нет, так другие найдутся, – Салли перелила содержимое своей кружки в мою. – Давай-ка здесь оглядимся. Местечко вполне себе клевенькое.

Я поплелась за Салли вниз. Через бетонный переход мы попали в другую часть здания – впоследствии я узнала, что ее тут кличут Хлевом.

Вдруг поднялся гвалт – размахивая кулаками, ввалилась компания молодчиков в майках, с сине-черными полосами под глазами. В каждом универе свои короли – парни, на которых все глазеют и равняются. И вдруг один из этой компашки обернулся Кевином.

Я решила, что это какой-то мираж: наверное, я слишком много выпила и мне мерещится его лицо, приделанное к торсу в майке. Кевин должен носить классические рубашки, как Пэйси из «Бухты Доусона» – сериала, который мы с Билли смотрели с замиранием сердца. И джинсы у него не должны спадать с задницы, как у этого оболтуса, и никаких цепочек до колен висеть не должно. Вся шайка-лейка развернулась и направилась прямиком к бочонку c пивом – гомонливые, расхлябанные, занимающие кучу места.

– Это он! Вон там!

Он меня еще не заметил.

– Который? – поинтересовалась Салли, подавляя зевок. – Я его не помню. Они все на одно лицо.

Стоя у стола для пиво-понга, Кевин раздавал всем пятюни. Наверное, я забыла, как он выглядит, и все это время замещала настоящие черты его лица теми, что мне подсовывало воображение. В реальности нос у него оказался больше, губы – тоньше, а волосы совсем недлинные – никаких кудряшек над ушами. Парень как парень – обычный смертный.

– Вон тот, – сказала я.

Она подтолкнула меня.

– Так что, ты весь вечер будешь стоять тут со мной или все-таки подойдешь к нему?

Я набрала в грудь воздуха:

– Подойду, конечно.

Шагнув к Кевину, я хлопнула его по плечу – и тут же об этом пожалела. В этом жесте нет ничего сексуального. Хлопнуть по плечу можно и хама, который торчит у тебя на дороге. Но когда он обернулся и увидел меня, его улыбка окупила все мои переживания.

– Охренеть! – воскликнул он. – Амброзия! Ты что здесь делаешь? В смысле, рад тебя видеть! Но – неужели я настолько бухой? Или это правда ты?

Я улыбнулась в ответ:

– Это я.

Не знаю, чего я ждала, – что он меня поцелует или, может, уронит пиво и прижмет ладони к моим щекам, желая убедиться, что я из плоти и крови. Но он меня просто обнял – эдак по-приятельски, как только что обнимал своих дружков в майках.

– Как ты здесь оказалась? – поинтересовался он. Скулы у него были размалеваны. Флоре бы все это не понравилось – Кевин в своем ядреном атлетическом великолепии и я перед ним в коротенькой юбчонке.

– Да просто… долго объяснять.

Вообще-то я собиралась сказать все как есть. Что приехала к нему. Но решила, что это будет слишком – и предпочла пойти более безопасным путем.

– Меня сюда друзья позвали.

Он кивнул – то ли с разочарованием, то ли с облегчением.

– А-а, вот оно что. Но у тебя вроде был какой-то большой проект, которым ты собиралась заняться в выходные?

– Был, – согласилась я. – В смысле он и есть…

«Ты мой проект. И я как раз над ним работаю». В голове у меня роились сонмы фраз – попурри из всякой банальщины, почерпнутой из романтических комедий, – но у меня не хватало смелости произнести ни одну из них. Собственное убожество и так меня бесило.

– Наверно, нам надо бы… – проговорил он, не отрывая взгляда от моего лица, словно изучал его.

Закончить ему не удалось: в этот миг на меня налетела Салли и обхватила меня за талию. Я в бешенстве закусила губу. Ведь знает же, что стоит на кону, и все равно лезет.

– Эй! – Она цапнула меня за бок. – Ну что, самое веселье-то когда начнется?

– Салли, – про себя я молилась, чтобы она не ляпнула при Кевине, что такое «самое веселье», – ты же помнишь Кевина? Он тоже учится в Дартмуте.

– Конечно! – воскликнула она. – Бедняга!

Мне захотелось двинуть ей в морду. Между тем всем стали наливать, и Кевин так посмотрел на свой стакан, словно сомневался, стоит ли пить. Флора небось сидит сейчас на кровати в нашей комнате, скрестив ноги, а на одеяле рядом с ней, словно любимая моська, притулился телефон. Если он не зазвонит, она наберет Кевину сама. Воображение будет рисовать ей ужасные картины: машина Кевина валяется в кювете, Кевин распластан на полу в своей комнате и не может даже позвать на помощь. Но какие бы ужасы она ни воображала, мы с Салли не придем ей на ум. А ведь хуже этого с Кевином ничего случиться не могло.

Друзья Кевина ничем не отличались от парней из Уэслиана: Салли высасывала из них энергию. Манила, терлась бедрами, а когда они с ней заговаривали, наклонялась поближе и приспускала лямку лифчика с плеча. Мы с Кевином топтались в сторонке: он глазел на Салли, на густеющую толпу на танцполе, но ко мне не прикасался, будто ребенок в магазине, которому мама строго-настрого велела ничего не трогать, потому что, если сломаешь – придется покупать. Время от времени он посматривал на часы. Я была уверена, что часы ему всучила Флора. Такие, как она, дарят парням часы и до нелепости дорогие ручки.

– Не верится, что ты правда здесь, – сказал Кевин. – А я-то идти не хотел! Но это мое братство, понимаешь? Вроде как надо показаться.

– Само собой, – отозвалась я. – Я в Уэсе тоже не особо по вечеринкам шастаю. Предпочитаю более осмысленные занятия.

Его рука коснулась моей:

– Конечно, понимаю.

– Я тут толком ничего и не видела. Покажешь, что и как?

Он ни единого вопроса не задавал о моих вымышленных друзьях, к которым я якобы приехала, – словно догадывался, что я их придумала.

– Нет проблем, – сказал он. Легко и беззаботно. И я тоже расслабилась.

В конце концов мы оказались в его комнате на третьем этаже Хлева. Его соседей – двух братьев – по счастью, там не оказалось. Мы сели на его аккуратно застеленную кровать. На тумбочке была гора книг и, как я с удовлетворением отметила, никаких фотографий Флоры. Комната выглядела именно так, как я ее себе представляла по описанию Кевина, и тот факт, что хотя бы этот кусочек действительности совпал с тем, что я себе навоображала, меня ободрил. Я сидела и потягивала пиво, как вдруг он протянул руку и, отобрав у меня кружку, тоже из нее отхлебнул.

– Странное дело, – сказал он. – Вот мы с тобой в письмах болтали обо всем на свете, а сейчас не знаю, что и сказать.

– А и не надо ничего говорить…

Я ждала, что вот сейчас-то он меня поцелует, но нет. И тогда я сама его поцеловала.

Поначалу отклика не было, и меня охватила паника. Он же просто фантазия, которую я сама выстроила в своей голове, сказка, которая легко может схлопнуться. Но тут его губы впились в мои, а рука легла на затылок. Его пальцы просеивали мои волосы, как песок. Меня никогда так не целовали – не целовал человек, который знал, что у меня внутри, внутри меня даже не побывав. Я сотни раз лизалась с Мэттом, но такого не испытывала.

Но как только я полетела куда-то в пропасть, все кончилось.

– Я не могу! – он отшатнулся. – Прости, Амб. Пойми… я ведь несвободен. Сама знаешь. Флора и так постоянно клюет мне мозг: где я, что я… Не хочу давать ей повода для лишних подозрений. А ты… ты не такая, как все.

Мне не понравилось ни «несвободен», ни то, как он утер губы.

– Не думай, что я такой мудак… Просто ты заслуживаешь настоящих, полноценных отношений, а я тебе этого дать не смогу. Обман не по мне. Никогда такого не делал и делать не буду.

– Но мы не… – начала я.

– Ты как никто должна это понимать, – сказал он. – Тебя же саму обманывали. Ты знаешь, каково это.

Это было почти предостережение – почти. Я не была до конца уверена, кого он убеждает – меня или себя. И в ярость меня привел даже не намек на Мэтта, а его убежденность, что хрустальное совершенство Флоры никак нельзя испоганить теми мытарствами, через которые прошла я.

Я выдавила слабую улыбку:

– Да, знаю. Ты прав. Прости меня.

Но, именно услышав из собственных уст эти два слова – «Прости меня», – я внезапно решилась на все остальное. Мне стало тошно от собственных извинений. Я подумала: а как бы на моем месте поступила Салли? Она показала мне, что быть эгоистичной – нормально, и, если мир не готов мне чего-то дать, это не значит, что я не могу этого взять.

– Послушай, я должна тебе кое-что сказать. – Мой голос дрожал. Я должна была сыграть убедительно, дать лучшее представление в своей жизни. – Конечно, не знаю, стоит ли… но мы так сблизились, и, будь я на твоем месте, я была бы благодарна тебе за откровенность…

– О чем ты? – пробормотал он. – Что ты имеешь в виду?

Шоу начинается.

– Ты никогда не думал, почему Флора так дотошно выспрашивает, где ты и чем занят, хотя ты ничего плохого не делаешь?

– К чему ты клонишь? – Он стал пощипывать кончики своих волос, словно так у него шестеренки в мозгах крутились быстрее.

– У нее завелся ухажер. – Я потерла ладонью лицо. – Ох, как же трудно об этом говорить… И вообще это не мое дело, конечно… Но ты правильно сказал: меня саму обманывали. Я знаю, как это больно. Словом – ухажер. Пока это просто флирт, но кто знает, как дальше пойдет…

– Ерунда. Флора, она… не заведет она хахаля на стороне.

Я шумно вздохнула:

– Однажды я застала их у нас комнате. Это парень из нашей общаги. Хантер. Она стала уверять, что они просто домашку делали. А уже потом попросила меня никому об этом не говорить. Мол, это бросит тень на ее репутацию.

Он стиснул зубы. Я хотела добавить еще компрометирующих подробностей, но решила – пусть Кевин пока переварит услышанное.

– Еще она как-то упоминала его в разговоре с сестрой. Но быстро свернула разговор, когда я вошла.

– Ее сестра меня недолюбливает, – пробормотал Кевин. – Я никогда ей не нравился.

Я натянуто улыбнулась. Поппи была для Флоры и Кевина камнем преткновения. Этому я научилась у Салли – где куснуть, чтобы пошла кровь.

– Мы почти каждый вечер созваниваемся, – проговорил он. – Она требует, чтобы мы обо всем друг другу рассказывали. Расспрашивает, с кем я общаюсь.

– Потому что не хочет, чтобы ты узнал, с кем общается она. Реверсивная психология в действии. Слушай, я сама не рада, что все это на тебя обрушила… Мне нравится Флора, но она не совсем такая, какой хочет казаться.

Ах, как это было приятно – обивать Флорин безупречный фасад, отколупывать по плиточке!

Кевин опустил глаза. Я почти готова была спасовать. Но нужно было довершить начатое. Я не могла бросить свою затею, как раненое животное на обочине.

– Что-то изменилось. Ты и сам это чувствуешь. И переписка между нами завязалась не в последнюю очередь поэтому. Тебе нужен человек, который тебя понимает.

– Неправда. – Голос его стал одновременно мягче и суровей. Я посеяла сомнение, а сомнение – сорняк в мире чувств. Оно способно захватить целый сад, задушив все остальное. – Я в любом случае собирался ей звонить после вечеринки. Вот и спрошу напрямик.

– Не надо. Все равно она ни в чем не признается. Она и себе-то в этом не признается – сам знаешь, как Флора не любит сознаваться, что что-то пошло не по плану. И потом, она тут же сообразит, что это я ее выдала, – ведь никто, кроме меня, Хантера в нашей комнате не видел.

– Вот блин! – В его взгляде была мольба. – Ты не подумай, я не сомневаюсь в твоей честности. Но как же не хочется в это верить…

«А мне вот хочется».

– Она называет его Лапа. Как собачья кличка, ей-богу…

– Блин. Не знаю, что делать!

– Я бы на твоем месте спросила себя, чего ты на самом деле хочешь. Заслужил ли ты такое отношение. Ну ведь нет же…

Он кивнул. А потом вдруг притянул меня к себе и обнял. Меня давным-давно никто по-настоящему не обнимал, да еще с таким пылом, что у меня дрожь пробежала по телу. «Я справлюсь. Я, блин, офигенская актриса!»

– Я этого боялся, – сказал он. – Что она поймет, что я ей не пара, и найдет себе в колледже другого.

– Мне очень жаль. – Я улыбнулась ему в плечо.

Мой рассказ впился в него, как в собаку впивается клещ, зарываясь своей уродливой головенкой под кожу. Кевин перебирал в памяти все свои разговоры с Флорой, все звонки, на которые она ответила не с первого гудка, и все паузы, когда мысли ее, казалось, витали где-то далеко. Старо как мир. Как Яго поступил с Отелло, так я – с Кевином. Раз мне не суждено сделаться главной героиней нашей дерьмовой мыльной оперы, так стану хоть главной злодейкой. А там посмотрим.

– Мне нужно собраться с мыслями, – сказал он, наконец выпуская меня. – Все не так просто. У нас длинная история.

Он так произнес «история», будто за этим словом стояло нечто большее, чем череда целомудренных свиданий и букетиков. Я ненавидела «историю» – ее вечно пишут богатенькие. В фэйрфилдском гольф-клубе будут шокированы таким скандалом!

– Конечно, – я встала и разгладила юбку. – Только не говори ей, что виделся со мной, ладно? Впрочем, ты и сам все понимаешь… Она же взбесится, если узнает, что я все тебе рассказала. Она и так меня недолюбливает.

Кевин потер рот рукой.

– Я никогда не поставлю тебя в такое положение. А насчет «недолюбливает» ты ошибаешься. Она только и твердит, какая ты замечательная.

Я втянула воздух. Кевину незачем лгать. Но даже если Флора правда говорила ему, какая я замечательная, – что с того? Салли слышала, что она думает на самом деле, слышала, как она плевалась ядом у меня за спиной, – эта картина прямо-таки стояла у меня перед глазами.

– Стоит мне задержаться где-нибудь допоздна, у нее всегда наготове колкость. Она отслеживает, с кем я общаюсь. Подозреваю, она нам обоим лжет…

Я сама удивлялась, что так завелась, – и не потому, что Кевин боялся задеть Флору, а потому, что Флора никогда не боялась задеть меня. Я не желала находиться под микроскопом ее критики.

– Давай поговорим позже, – сказал он. – Когда я соберусь с мыслями…

Я ушла, не позволив себе обернуться. Его пальцы на прощание сжали мои.

Я разыскала Салли и ее новых приятелей, мы пили и танцевали. Кевин больше не появлялся – поди сидит и собирается с мыслями. В конце концов я задрыхла посреди бурлящей гулянки на диване, от которого разило затхлым подвалом. Я смутно почувствовала, как рядом пристроилась Салли, ее руки обвили мой живот и свернулись по-кошачьи клубочком, и так же смутно ощутила ее отсутствие потом, когда проснулась. В голове фосфореcцировали мысли. Мы не можем играть на равных – я и Флора. Мне придется жульничать. Но в том-то и разница между нами. Я жульничать никогда не стеснялась.

21. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

С Фосс-Хилла открываются прекрасные виды, а потому наш сегодняшний фестиваль ни в коем случае нельзя пропустить! Конечно, встреча выпускников – это в первую очередь встреча с прошлым, но заодно Вы можете узнать, что ждет Вас в будущем (загляните к нашим ворожеям, гадающим на картах таро) – оно может оказаться совершенно не таким, как Вам представляется!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Я должна рассказать о кружке Салли. Если она мне не поверит, пусть сходит в ванную и все увидит своими глазами. Но когда я, едва переводя дух, вваливаюсь в комнату, дар речи у меня пропадает: Салли с Адрианом. И ладно бы они просто болтали – нет, она стоит у него спиной, зарывшись руками в его волосы, а он смеется, закатив глаза.

– Что происходит? – В копчике у меня начинает зудеть от страха.

– Салли пыталась избавить меня от похмелья, – отвечает Адриан. – Знаешь, всякие точки на голове, которые отвечают за выведение токсинов… Похоже, она и впрямь что-то такое умеет. Ей-богу, мне гораздо лучше!

Салли даже рук не убирает. Она смотрит на меня, ее волосы щекочут Адриану шею – мол, ну, найди, к чему придраться! Она в своем репертуаре – нахалка и бесстыдница, мастерица перекладывать любой груз на чужие плечи.

– Рада слышать. Адриан, можно тебя на минуточку?

– Да мне в любом случае пора бежать, мы тут с ребятами договорились встретиться, – говорит Салли и наконец убирает руки. – Увидимся на Фоссе, ребят. Если найдем друг друга. Там, похоже, будет дурдом!

Как только она уходит, я поворачиваюсь к Адриану и кладу руки ему на плечи, заново утверждая права на свою территорию.

– Слушай, давай уедем. Я чувствую себя здесь отвратительно. Вернемся домой, ну их всех. Все равно никакого удовольствия.

Он встает и заключает меня в объятия.

– Ну это, по-моему, как-то слишком! Мы как сюда приехали, ты прям на себя не похожа. Тебе не нравится, что я общаюсь с твоими подругами?

– Да нет, не в этом дело, – бормочу я ему в грудь. Как же у него получается все свести к себе любимому! И ведь отчасти он даже прав – но не в той части, о которой думает. – Просто будь осторожен с Салли. Она… ей не стоит так уж доверять.

– Спокуха, малыш, – мурлычет он мне в шею. – Не могу же я ото всех шарахаться! Ох, чего-то ты мне недоговариваешь…

– Вовсе нет! Просто она… непростой человек.

Он пожимает плечами:

– А по-моему, она вполне себе ничего! Может, тебе поспать немножко? Глядишь, и настроение улучшится. Ведь классно же тусим!

Я стискиваю зубы. Типичный Адриан. «Классно же тусим!» Вечная его фраза, когда я уже хочу домой, а он еще не нагулялся.

– Мы пока с Джастином и Монти покуролесим. Не беспокойся, я не буду чувствовать себя брошенным, и все такое. – Он пытается отстраниться, но я только крепче сжимаю его в объятиях, чтобы он не увидел моего лица. «Поверь мне, – сказала бы я, если бы решилась на откровенность. – Это последнее, о чем я беспокоюсь».

Я могу начать настаивать на немедленном отъезде, и все неминуемо кончится грандиозной ссорой. Я могу остаться, отпустить его одного на фестиваль и надеяться, что никакие компрометирующие слухи до его ушей не долетят. А могу пойти с ним и делать вид, что все в порядке, ни на секунду не забывая, что тот, кто подсунул мне записку и кружку, наверняка за мной наблюдает.

Тот еще выбор. Я в ловушке. Изо всех сил гоню от себя назойливую мысль, что именно для этого меня сюда и заманили: чтобы обратно уже не выпустить.

На Фосс-Хилле кругом человеческие туши, музыка и гомон, резкое солнце палит из-за тонких облачков. Я щурюсь за стеклами темных очков и ежусь, хотя разогревает все сильнее. Я балансирую между двумя мирами – привычным и удобным, где рядом со мной на пледе сидят Хэдли и Хизер и потягивают вино, и тем чужим, где стоят в кружок девчонки из Баттс-С – трясут стариной. Хэдс и Хизер все не нарадуются, что мы можем тусить втроем целые выходные, словно это наша очередная девичья вылазка, но я не могу расслабиться. Стоит мне решить, что я в безопасности, жизнь обязательно выпускает когти.

Адриан мячиком скачет между Джастином, Монти и мужьями других девчонок. В данный момент он погружен в разговор с Джоной Белфордом – они обсуждают акции: Адриан делает вид, что он в этом деле профи, хотя наши финансовые дела веду я. Одним ухом я прислушиваюсь к его болтовне, а другим – к Джемме, которая хвалится девчонкам своим коттеджем на Голливудских холмах и панибратскими отношениями с Джейсоном Стейтемом.

Единственная девчонка с нашего этажа в Баттс-С, которая держится на расстоянии, – это Флора. Я знаю, что она здесь, – я ощущаю ее взгляд, все такой же ханжеский, – но не желаю поднять глаза и увидеть ее воочию.

– Ну и вечерок! – Лорен чокается своим пластиковым стаканчиком с моим. – Уж не помню, когда я в последний раз так напивалась. Я теперь вообще почти не пью. С детьми особо не разгуляешься. Но сейчас они у моих родителей, так что я считаю, что имею право в кои-то веки повеселиться на свободе.

– Конечно, имеешь. – Я болтаю вино в стаканчике, мне даже пить не хочется. – Вы, кстати, в какой общаге?

– В Никсе. А вы? – Судя по тому, как она на меня смотрит, ответ ей и так известен.

– Мы тоже, – говорю я.

– Салли почти не изменилась, – замечает Клара. – Кто-нибудь знает, чем она сейчас занимается? Я потеряла с ней связь, еще когда училась в магистратуре.

– Без понятия, – отвечает Джемма. – Она как-то вскользь упомянула, что где-то играет, но я с ней ни разу не пересекалась.

– Неудивительно, – говорит Лорен с саркастическим смешком. – А ведь считала себя ужас какой талантливой! Помню, ширнется и начнет втирать парням, будто она богатая наследница. Все время пыталась прикинуться кем-то другим. Кто-нибудь вообще знает, какая она на самом деле?

Этот исподтишка брошенный камень нацелен в мой огород – чего еще ожидать от Лорен. Я никак не реагирую, а гляжу в толпу – прямо на ту, о которой идет речь.

Салли смотрит на сцену, где выступают музыканты, и слегка шевелит губами, словно музыка играет для нее одной. Время от времени она оглядывается на нас, словно желает убедиться, что не упускает ничего интересного.

– Кто потрясно выглядит, так это Элла, – говорит Лили. – Я ее и не узнала-то сходу.

– Да уж можешь мне не рассказывать! Мы с ней переписывались перед встречей выпускников, и я посоветовала ей наконец решиться и покраситься в блондинку. По ее словам, она всегда хотела светлые волосы. – Лорен отбрасывает собственные волосы с лица. Я мысленно отмечаю, что они дружат. Могли наваять записки вместе. Лорен и в былые времена любила быть застрельщицей – лепила листочки с надписью «СУКА» на дверь моей комнаты, а на третьем курсе писала на ДАПе: «АВ – это такое убожище, у нее ни совести, ни вообще ничего человеческого нет», – хотя доказательств, что это была она, у меня нет.

– Элле пришлось нелегко, – говорит Джемма. – Здорово, что сейчас у нее все хорошо.

– Да уж. Флору она просто обожала, – говорит Лорен уже громче – с расчетом, чтобы нас услышало побольше людей. И тут как раз Адриан и Джона заканчивают разговор и поворачиваются к нашей компашке.

– Кто такая Флора? – Адриан небрежно приобнимает меня со спины.

Все таращатся на меня. Ждут, как я буду выкручиваться. Но я молчу, и Лорен отвечает за меня:

– Соседка Амб по комнате. Они жили вместе на первом курсе.

– Круть, – говорит Адриан. – А где она?

«Вон там», – вертится у меня на языке. Я могла бы даже указать на ее белокурую голову, сияющую над толпой, словно осколок солнца, рядом с палаткой, где набивают временные татуировки. Но он сразу потащит меня в ту сторону и вылупится на ее прекрасное лицо.

Мне кажется, что мир вот-вот взорвется. Но этого не происходит. Девчонки от нас отворачиваются, но болтаются поблизости, словно маленькие спутники, и время от времени поглядывают на меня. С этим приемчиком я знакома. Лучший способ сплотить любое сообщество – изгнать одного из членов и назначить общим врагом.

Я догадываюсь, о чем они судачат. «Поверить не могу, она ему даже не сказала! Бедный мужик!»

– Ты ее здесь вряд ли встретишь, – говорю я Адриану. «И где бы то ни было еще». Я оборачиваюсь и глазами ищу в толпе Салли, но рядом с музыкантами ее больше нет и около палаток тоже. Я перевожу взгляд на Андрус. Завтра на поле рядами поставят стулья и будут вручать дипломы – мешанина мантий и мамок.

Я оглядываюсь назад, на Никс, и как раз в этот момент Салли выныривает из оравы мужиков в походных шортах. Я разрываюсь между желанием выяснить, куда она направляется, и страхом оставить Адриана одного. И, как всегда, выбираю ее.

– Я сейчас вернусь, – бормочу я и, пока она не скрылась из виду, устремляюсь вслед за ней, прихватив полупустой стаканчик с вином.

Она чешет по мощеной дорожке мимо обсерватории по направлению к Хьюитту и Макконахи-драйв. Я держусь на безопасном расстоянии, стараясь затеряться среди людей, рассеянных между нами. И вдруг понимаю, куда она идет. К V-парковке, где мы вчера оставили машину.

Да она же уехать намылилась!

Я не поспеваю за ней. Она бросается поперек Вайн-стрит, сумка хлопает ее по бедру. Чемодана при ней нет: либо ее что-то напугало настолько, что она решила удрать без него, либо она осуществила свой замысел и теперь умывает руки.

– Салли! – кричу я. Мой голос тонет в грохотании проезжающего грузовика. Дождавшись просвета между машинами, я тоже перебегаю улицу, попутно уронив на дорогу стаканчик с плещущимся вином. Тогда я так и не добилась от нее никаких ответов, но сейчас не дам сбежать без объяснений.

Она запрыгивает на пассажирское сиденье ржавого коричневого пикапа, стоящего на парковке. Водительское место занято – там сидит широкоплечий мужик в красной бейсболке. Лица под ней не видно. Салли тут же принимается размахивать руками – она всегда так делает, когда ей позарез нужно кого-то в чем-то убедить, словно чем больше места займешь, тем скорее докажешь свою правоту. Словно ей вообще нужно кому-то что-то доказывать.

Мужик на водительском месте наваливается на руль – как будто из него выпустили воздух и не осталось никаких сил бороться. Он снимает бейсболку и, прежде чем надеть ее снова, проводит рукой по волосам – это длится секунду, от силы две, но я успеваю его узнать. Череп раскалывается от крика.

Салли с ним. В его машине. Он здесь. Есть много людей, которым в Уэслиане сейчас появляться не стоит, но он возглавляет этот список. Да что там – без него и списка бы никакого не было.

И еще одна тошнотворная мысль реет в голове, как знамя. Это с ним она разговаривала вчера вечером. «Да она понятия не имеет!» Они вместе, у них свой план. Салли не может так со мной поступить.

Мозг подсказывает всей остальной мне: уходи! – но тело не слушается. Я отворачиваюсь, но уже поздно. Они оба смотрят прямо на меня.

Салли и Кевин.

22. Тогда

После Дартмута многое изменилось. Всю выдержку, которую я демонстрировала в начале нашей с Кевином переписки, весь флер загадочности, который мне удавалось на себя напустить, сменило жалкое нетерпение, которое я ненавидела, но задавить не могла. Я стала слишком навязываться. «Только что думала о тебе. Если хочешь поговорить, пиши!» Ответы приходили вялые и мутные – раньше это были целые простыни, а теперь горстка слов: «Я в порядке спасибо как нибудь поговорим».

Было и еще кое-что, о чем Салли сказала мне, когда мы катили обратно по I-91 из Дартмута и заливались дешевым кофе, только чтобы не заснуть.

– Я стащила у него телефон, Амб.

– Что? Только не это! – меня вмиг охватила острая паника.

– Да расслабься! Я просто посмотреть взяла. Потом положила обратно. Хочешь знать, что я там нашла?

– Нет! – выпалила я, пытаясь сосредоточиться на дороге. – Хочу.

Салли задрала ноги на приборную панель.

– Ты сказала, что вы с ним переписываетесь по почте. Ну так вот: он и с другими девицами переписывается, только посредством эсэмэсок. Ты уж меня извини, но я предупреждала: я не дам ему водить тебя за нос. Можешь забыть о нем и жить дальше – он такой же гад, как и все.

Я долго не могла ни слова вымолвить. А когда обрела дар речи, то сказала совсем не то, что надо:

– Может, они просто дружат! Что там было, в этих сообщениях?

Салли тяжело вздохнула:

– Все я не читала. Но согласись, очень уж странное совпадение – что у него столько девок в телефоне.

Я решила, что это именно совпадение – ну странное, ну и пусть! Салли рассердилась, что я ищу ему оправдания, и еще больше рассердилась несколько дней спустя, узнав, что я продолжаю ему писать.

– Только зря тратишь время, – буркнула она. – Он тот еще говнюк. Я тебе это докажу. Потом оглянешься назад и почувствуешь себя идиоткой.

Это чувство я знала очень хорошо. Но я слышала голос Кевина в Хлеву, ощущала его губы на своих губах. Он любит меня. Просто надо приложить усилия.

На осенних каникулах меня ждали дома, но я сказала родителям, что останусь в университете и буду читать литературу по списку. Утихомирить Билли оказалось сложнее.

– Это что, из-за парня? – домогалась она по телефону. – Что у вас там творится-то после того, как вы поцеловались? У меня такое чувство, будто ты чего-то недоговариваешь.

– Все сложно, – отвечала я. И невольно переводила взгляд на ноутбук.

«Кучу всего назадавали по предметам которые я ненавижу», – говорилось в последнем письме Кевина. Отправлено оно было в пять утра: то ли перед тем, как лечь спать, то ли сразу по пробуждении. Если верно первое, это весомый повод для беспокойства.

«Отвратно, сочувствую, – лихорадочно настрочила я, решив действовать напролом. – Когда ты планируешь поговорить с Флорой?»

Я понимала, что лучше бы мне позаниматься – большинство девчонок, включая Флору, разъехались на каникулы по домам. Салли собиралась остаться в общаге со мной, но в последнюю минуту передумала и села на поезд в Верхний Ист-Сайд, расцеловав меня на прощание.

– Не затевай тут без меня ничего веселого, – сказала она.

– Ты тоже, – отозвалась я, хотя была уверена, что там с ней будет Иви, готовая на все, на что не готова я.

Кевин не писал целый день. Страх точил меня, как насекомое. Когда письмо наконец пришло, я почти физически ощутила растерянность Кевина.

«Сорян щас не до того экзамены. Поговорим пожже ок?»

Но до конца осенних каникул мы так и не поговорили. Я почти ничего не читала – не могла сосредоточиться, – а вместо этого мерила Флорину одежду и раскрашивала обрубки своих ногтей ее лаками во все цвета радуги. Я падала все ниже и ниже, но до дна было еще далеко.

Флора вернулась из Фэйрфилда явно в расстроенных чувствах, и я решила, что Кевин позвонил ей и наконец сказал все как есть. Силясь задавить жар, вспыхнувший в груди, я постаралась изобразить заботу.

– Что с тобой? – поинтересовалась я. – Тяжело после каникул расставаться с родными?

«А может, с парнем?..»

Она плюхнулась на кровать, волосы соломой разметались по подушке.

– Ненавижу ездить домой. Мои родители всегда только и делали, что ссорились. А теперь и мама с отчимом тоже постоянно ругаются. Она рычит на него по любому поводу. Мне ужасно жалко Поппи! Она провожала меня и плакала. Если бы можно было как-то забрать ее с собой!

– Ох, сочувствую, – проговорила я. – Хочешь, заварю нам шоколаду?

Она тускло улыбнулась:

– Шоколад бы мне не повредил. Откровенно говоря, больше всего мне хочется забыть обо всем этом и переключиться на что-нибудь хорошее. Например, на Хэллоуин. Мне кажется, я не виделась с Кевином уже целую вечность!

– На Хэллоуин будет весело, – сказала я. Веселье намечалось о-го-го какое. Мы с Салли уже обзавелись пригласительными на грандиозную хэллоуинскую вечеринку в Эклектике, и Флора, насколько я знала, тоже купила билеты для себя и Кевина.

– Это будет моя первая студенческая вечеринка, – сказала она. – Наконец увижу, чего лишаюсь!

От улыбки у меня болело лицо. Флора определенно заслуживала того, на что я ее обрекала. Уж больно она благостная: смоет макияж и юркнет в постельку, перед парами никакой спешки, все всегда размеренно, спокойно и до омерзения мило. Казалось, она смотрит на других и молча злорадствует.

– Не так уж много ты упускаешь, – добрым голосом проговорила я.

Кевин так и не позвонил ей ни этим вечером, ни следующим. Я безвылазно сидела в комнате, чтобы ничего не пропустить, и наблюдала за Флорой, как за экзотическим животным в зоопарке.

На следующий день я застала ее всю в слезах, с сизым носом.

– Может, у меня просто паранойя… Но ты же знаешь, что Кевин звонит мне каждый вечер? Так вот в последнее время он меня постоянно игнорит. Говорит, что должен готовиться к экзаменам, но, по-моему, тут что-то не так. – Ах, эти мокрые голубые глаза! – Что, если я ему надоела и он нашел себе другую?

Я стала кругообразными движениями тереть ей спину, как делала моя мама, когда утешала меня.

– Да нет у него никакой другой! Ему нужна только ты!

В душе я ликовала. «И кто же теперь бьется так, что смотреть больно?»

Флора пластмассовым ободком убрала челку со лба.

– Я такая постная! И недалекая. Я всегда знала, что не ровня ему. Когда я была у него на выпускном, слышала, как девчонки обо мне судачили. Мол, удивительно, что такой парень, как Кевин, связался с такой, как я.

– Неправда, – возразила я, пораженная тем, что Флора настолько не уверена в себе. – Тебя все любят!

– Любят, да не в том смысле. Есть разница. Понимаешь – я думала, мы с Кевином вместе навсегда…

Я смотрела на сидящую передо мной девушку, прижимающую ладони к раскрасневшимся щекам, и силилась соотнести ее с Флорой, существовавшей у меня в голове. Эта девушка совершенством не была и не прикидывалась. Может, ее борьба – прямая противоположность моей? Я борюсь за то, чтобы казаться безупречной. А она – за то, чтобы люди разглядели ее живую под безупречным обличьем.

– Как думаешь, может, спросить у него напрямую? Мы всегда были друг с другом откровенны и договаривались обо всем говорить начистоту, пусть даже это причинит боль кому-то из нас.

Тушь растеклась у нее под глазами, придавая ей трагический вид.

– Не надо, не спрашивай! Ты же не хочешь показаться ревнивой маньячкой! Все равно он приедет на Хэллоуин – ждать осталось всего ничего. Если до тех пор ничего не прояснится, тогда и поговорите. Мне кажется, только вживую можно понять, что у другого человека на душе.

Для меня было важно, чтобы Флора не вызвонила Кевина раньше времени, потому что с глазу на глаз он может сломаться и выложить ей все, что я ему наплела. Нужно было не допустить никакого разговора по душам – от этого зависел успех предприятия. Каждый раз, когда меня начинала мучить совесть, я напоминала себе, что на кону – любовь всей моей жизни, а значит, жалость тут неуместна. Лес рубят – щепки летят.

Флора, воспрянув, закивала:

– Ты права! До Хэллоуина рукой подать – лучше я действительно погожу. Может, у меня вообще паранойя. Честно говоря, я иногда так загоняюсь по пустякам! Втемяшу себе что-нибудь и ем себя поедом.

Эти слова еще долго крутились у меня в голове. Из всех Флориных откровений больше всего мне запомнилось именно это.

Салли регулярно интересовалась, продолжаю ли я переписываться с Кевином. Я не скрывала правды.

– Да бросит он ее уже или нет? – нетерпеливо поинтересовалась она хэллоуинским утром, когда мы сидели в Олине. – Если он так в тебя влюблен, чего тянет кота за хвост?

– Обязательно бросит, – ответила я. – Но не знаю когда.

– Так, а сегодня он приедет? – Она поддернула юбку, завидев проходящих мимо парней.

– Не знаю, – отозвалась я. – Вроде как обещал быть.

– Если ты его правда интересуешь, он появится. – Она грызла кончик ручки. – Занятно будет за этим понаблюдать!

Я не призналась ей, что вчера вечером написала Кевину, спросила, собирается ли он приехать. Перед тем они с Флорой говорили по телефону – я сидела в наушниках и делала вид, что не слушаю, но, судя по тому, что время от времени она принималась канючить: «Да объясни же, что происходит?» – разговор не клеился.

– Он приедет, – сказала я Салли.

Но когда после обеда я залезла в почту, выяснилось, что он никуда не собирается. «Я сейчас не могу решиться нужно больше времени и пространства чтобы все обдумать». Мне захотелось расколотить экран ноутбука. «Разве ты не хочешь меня увидеть?» – чуть не набрала я в ответ, но вовремя притормозила.

«Конечно, я все понимаю, – написала я. – Я всегда на связи. Если надоест печатать, звони». Мне хотелось услышать его голос. Но мое предложение оставило его равнодушным. Меня чуть ли не трясло от разочарования – а потом вдруг осенило. Его отсутствие можно превратить в оружие и обернуть себе на пользу.

Наступил вечер. Глаза у Флоры все время были на мокром месте. Вместе с размазанной тушью по ее щекам, словно в замедленной съемке, катились крупные слезы.

– Он говорит, что у него завал по учебе, но тут такое дело: в их братстве планируется большая хэллоуинская вечеринка, на которую девчонки явятся почти что нагишом. Я все время представляю себе, как он ведет одну из них к себе в комнату! Я ведь в этом году даже у него в комнате ни разу не была. Почему он просто не порвет со мной и не положит конец моим мучениям?

– Мне очень жаль, – сказала я. Хотя жаль ее мне не было.

– Он стал совсем чужой. Мы почти перестали разговаривать, а когда все же созваниваемся, ругаемся. Да ты наверняка сама заметила! Прости, что тебе приходится все это слушать…

Она извинялась, а я на полях тетрадки по актерскому мастерству вела счет пропущенным звонкам и запальчивым спорам.

– Слушай, сегодня же Хэллоуин. Что ты будешь куковать тут одна? Забудь о нем на один вечер, пошли тусить со мной и Салли.

– Ой, не знаю, – пробормотала Флора. – Я лучше тут посижу… Вдруг он передумает и позвонит…

– Да не много ли ему чести? Сходим на вечеринку, пропустим пару стаканчиков и вернемся! Тебе именно это сейчас и нужно!

Флора всегда знала, что нужно мне. Пришла пора поменяться ролями.

В дверь постучали. На пороге показалась Салли, уже облаченная в проституточное бело-голубое платье. Это была Белль образца «Ах, до чего такая жизнь скучна» – только вместо корзинки и книжки при ней была бутылка «Столичной».

– Ну что, готова уйти в отрыв, сучка? – осведомилась она. Ее глаза обежали комнату, очевидно, в поисках Кевина. – Да ты что, еще даже не переоделась?

Флора утерла лицо. Салли не была для нее достаточно своей, чтобы показаться ей в таком виде – в отличие от меня. На мгновение я смягчилась. Но поскорее прогнала это чувство.

– Флора идет с нами, – заявила я. – Ее парень повел себя как мудак.

Я опасалась, что Салли будет разочарована, но нет. Во всяком случае, она никак не выказала разочарования – скорее даже обрадовалась. Пусть Кевина сюда затащить не удалось, зато выдалась возможность принести более роскошную жертву.

– Да все они такие, – заявила Салли. – Если идешь с нами, выпей.

– Она не пьет, – сказала я, сама не понимая, с чего вдруг бросилась за нее заступаться, но Флора уже приняла бутылку из рук Салли, отвинтила крышку и поднесла к губам. И тут же скривилась.

– Фу, ну и гадость! – отфыркнулась она.

– Погоди, – сказала Салли. – Сейчас станет лучше.

Я облачилась в свой костюм – эдакая Золушка с панели: платье, которое я откопала на барахолке, а до того, судя по всему, надевала на утренник восьмилетка, и туфли на пластиковых каблуках, в которых наверняка когда-то выступала стриптизерша. Салли настояла, что подберет мне волосы в красивый узел. Неторопливо колупаясь у моего загривка, она шепнула мне на ухо:

– Шоу начинается.

А потом обратилась к Флоре:

– Так, значит, парень твой оказался говнюком. Что он натворил-то?

– Ничего, – Флора подобрала под себя ноги. – Просто отношения на расстоянии не бывают гладкими. Это всегда трудно.

Салли запустила пальцы в волосы Флоры. Та сперва отшатнулась, но уже через несколько мгновений притерпелась. Ее иммунитет к чарам Салли явно выдыхался.

– Ну так, значит, он идиот! Сам не понимает, как ему повезло!

Флора не пожелала надевать свой костюм Скарлетт О’Хары.

– Без Ретта Батлера это лишено смысла, – заявила она.

– У меня есть идея, – сказала Салли. – Давай-ка спросим у Джем!

Все знали, что у Джеммы запас нарядов больше, чем у любой девчонки на нашем этаже: он занимал весь ее шкаф и половину Клариного, да еще на полу валялись чемоданы, из которых фонтаном били фатиновые оборки.

Джемма и впрямь сумела подобрать наряд для Флоры – розовое платье с открытой спиной, которое Салли сочла подходящим для Спящей Красавицы. Флора засомневалась было, не слишком ли оно короткое, но мы ее переубедили. Когда она подошла к зеркалу, я увидела в ее глазах то, что – я знала – отражалось и в моих. Осознание, что она может забить на все и делать, что хочет. Понимание, что она привлекательна, что у нее потрясные ноги, которые стали еще длиннее благодаря Джемминым туфлям на высоченных каблучищах.

Мы пили в комнате у Салли и Лорен. Лорен вырядилась Умой Турман из «Криминального чтива», и смотрелось это нелепо – черный парик по-дурацки сидел на ее круглой физиономии. Салли раскатала на ключе кокаин, я тоже занюхнула крошечную дорожку. Флора смотрела на меня со жгучим любопытством, но когда Салли предложила и ей, решительно покачала головой. Флора раз за разом прикладывалась к бутылке, делая все менее и менее скромные глотки, и уже явно набралась.

– Тебе бы сбавить обороты, – сказала Лорен почти по-матерински. Флора не обратила на нее ни малейшего внимания, и я позлорадствовала. Лорен вечно меня оттирала, а теперь сама оказалась лишней. Когда она ушла к девчонкам из Баттс-А, я была рада, что она убралась.

– Приглядите за Флорой, – сказала она мне и Салли. Могла бы догадаться, что мы поступим с точностью до наоборот.

– Я все слышала, – пробормотала Флора, когда Лорен ушла. – Как мне надоело, что люди обращаются со мной, будто с фарфоровой куклой! Все знают, что мне нужно – только меня саму никто не слушает.

«Да мы такие же», – мельком подумала я в кокаиновом дурмане. Но вслух не произнесла.

Мы втроем стали фоткаться на мой одноразовый фотоаппарат: Салли в центре, я слева, потому что у меня были самые длинные руки и я могла снять нас всех. Мы улыбались, надували губы, корчили дурацкие рожи, высовывали языки, а на последнем снимке Салли чмокнула меня в щеку.

– Ой, извини, – пробормотала она.

Ух и здорово же она набралась – не в ее обыкновении было извиняться.

Пленку я проявила, а потом и думать забыла об этих идиотских фотках. Поэтому у меня перехватило дыхание, когда я их увидела, – на глянцевой бумаге, четыре на шесть дюймов. Я не смогла заставить себя их порвать – а зря.

В Эклектике мы протянули пригласительные парню, одетому Чубаккой, он поставил нам на руки штампики, и мы вплелись в гобелен толпы – венок держащихся под руки девчонок. Флора крепко цеплялась за меня, кожа у нее горела. Зал сиял и переливался огнями, сверкали ноги, сиськи и задницы, зияли напомаженные рты; парни пялились на нас, и их взгляды были разнузданнее их костюмов. На сцене выступали музыканты в ошейниках, с торчащими во все стороны волосами. Флору потянуло танцевать, и она стала отплясывать с Эллой, которая даже «Пенни-Лейн» сумела превратить в какое-то унылище.

– Она явно перебрала, – сказала Элла несколько минут спустя. – Надо отвести ее домой.

– Забей, – отозвалась я. – Пусть в кои-то веки повеселится.

– Да она в дымину. Не нравится мне это.

– Не порть всем настроение! – встряла Салли. – Человек счастлив, не видишь?

Флоре нравилось внимание, нравились взгляды, обегавшие ее тело. Это было видно по тому, как она отбрасывала назад волосы, как касалась пальцами губ, словно желая убедиться, что помада не съелась. Салли закинула руку Флоре на плечи. Я подавила прилив ревности. Флора для нас чужачка. Она всего-навсего притворяется, для нее это маскарад на одну ночь.

Потом мы перебрались в комнату отдыха. Салли и я занюхнули остатки кокаина – она всегда его откуда-то доставала, ни разу не потребовав с меня ни цента. Флора пила. Я все время подливала ей в кружку, которая моими стараниями превращалась в бездонную. Я не собиралась быть благонамеренной подругой, которая скажет: хватит, милая, пить. Я собиралась быть совсем иной подругой – той, которая и не подруга вовсе.

В какой-то момент нас вдруг стало трое на трое. Летчик, лесоруб и Слэш. Не знаю, сколько времени они высматривали подходящую компанию из трех девушек. Наверное, оценивали каждое трио и решили, что именно у нас правильное соотношение волос, губ, задниц, сисек и ног. Когда Слэш попытался меня поцеловать, я уступила, потому что это было проще, чем сопротивляться, – хотя «Кевин» пульсировал у меня в затылке, как второе сердцебиение.

Флора напряглась, ей явно стало не по себе. Летчик пританцовывал у нее за спиной, обхватив руками на манер спасжилета. Я почти читала ее мысли. «Он пристает? Или это просто дружеские обнимашки?» Мимоходом я встретилась с ней взглядом и опять повернулась к Слэшу. Его настоящего имени я не узнаю никогда.

Салли раскинулась на диване, платье Белль задралось, обнажив пояс с подвязками, к которому были пристегнуты сетчатые чулки. У нее всегда подходящее белье. Лесоруб, примостившийся рядом с ней, был самым симпатичным из трех парней – гладкая смуглая кожа и эффектная борода.

Когда я опять покосилась на Флору, она стояла лицом к летчику, запрокинув голову. Он целовал ее и мял ее попу. Я не могла разобрать, отвечает ли она на его поцелуй, но внутри меня словно что-то прорвало и под ребрами разлилось тепло. Все кончено. Флора никогда не сможет простить себе того, что сейчас делает.

Я достала телефон и щелкнула ее. Обычно камерой на телефоне я почти не пользовалась – очень уж мутные получались фотографии.

– Что ты делаешь? – удивился Слэш. Я зажала ему рот поцелуем.

Салли уцепилась за мою талию, и я провалилась в ее костистые объятия.

– Лапа спрашивает, не хотим ли мы переместиться к ним и там еще выпить.

Я знала, что значит «еще выпить». Не то чтобы мне так уж хотелось секса со Слэшем – но еще меньше хотелось прерывать потеху. Если я соберусь домой, Флора уйдет со мной и избегнет окончательной гибели. Еще в первую неделю учебы лаборантка Дон провела для нас краткий инструктаж. «Идете куда-то – прихватите с собой подружку. Поодиночке не разгуливайте». Флора тогда взяла меня под руку и улыбнулась, словно намекая, что будет за мной приглядывать.

Но я тогда не ответила на ее улыбку. Я ей ничего не обещала.

Наши новые приятели жили на Уильям-стрит, в белом доме с зелеными ставнями. Вслед за ними мы нырнули в сутолоку обнаженных ключиц и торчащих позвонков. Слэш приостановился, чтобы курнуть протянутую кем-то сигарету.

– Ты филолог? – поинтересовался он, как будто и впрямь хотел познакомиться, как будто толстая гусеница его языка не ползала у меня во рту весь последний час. Я замешкалась с ответом, и он принялся трепаться о себе. Все они одинаковые – парни, попадавшиеся мне на пути. Даже если о чем-то спрашивают, ответы их совершенно не волнуют.

Флора судорожно заглатывала воздух, словно воду. Судя по этому признаку, хмель начал выветриваться. Я поцеловала ее в щеку – опять какой-то странный защитный инстинкт, неполадка в системе. Она прильнула ко мне, припала лбом к изгибу моей шеи.

Парни жили на втором этаже, и едва мы вошли в их блок, Салли схватила Лапу-лесоруба за руку и потащила его на кухню, где он мигом прижал ее к стойке. Ее руки скользнули под Лапину куртку. Бедняга, наверное, думает, что она хочет обнять его покрепче, но я-то знаю, что происходит на самом деле. Потом она будет хвастаться драгоценной добычей – его телефоном.

Мы разбились на пары, словно готовились взойти на Ноев ковчег. Салли и Лапа скрылись в спальне. Слэш сбросил свой цилиндр и повел меня к кушетке в гостиной. Флорин летчик уселся на диван на другом конце комнаты, а ее пристроил себе на колени, словно плед, под которым рассчитывал согреться. Ее ноги, перекрещенные в лодыжках, свисали с его. С этих болтающихся лодыжек я не сводила взгляда, даже когда Слэш принялся целовать меня, а Флорин летчик – ее.

Я не закрывала глаз – знала, что Слэш все равно не заметит. Летчик обвил Флору рукой и стал большим пальцем тереть лоскут оголенной кожи в нижней части ее спины. Заправил ей за ухо прядь волос и что-то шепнул. Она засмеялась. Этого смеха мне было достаточно, чтобы увериться: она получает от происходящего удовольствие. Хочет стать такой же, как мы. Готова отвечать на поцелуи.

Руки Слэша целеустремленно поползли вверх по моей ноге, залезли под юбку и добрались до трусов. Красивым бельем я не озаботилась и даже не побрилась. Салли бы меня не одобрила.

Кто-то приглушил свет – может быть, Салли, – и я наконец закрыла глаза.

Слэш оседлал меня. Я ощутила его член, прижатый к моему бедру, и подумала, что еще немного – и он расстегнет штаны, намекая, что мне пора приниматься за дело. Но вместо этого он отстранился и задрал на мне Золушкино платье. Я резко выпрямилась. Куни мне делал только Мэтт, и то всего один раз – причем мне и в процессе было неловко, а потом я и вовсе расстроилась из-за того, что он больше не выражал желания повторить этот опыт. А уэслианцы вообще не заморачивались: сначала моя голова ходила туда-сюда, потому что была их очередь, а моя очередь так никогда и не наступала.

Я смутно различала Флору и летчика на другом конце комнаты. Взвизгнула молния, зашуршала ткань, что-то вроде одежды упало на пол; но глаза у меня были закрыты, и, даже если бы я их открыла, было слишком темно, чтобы увидеть что-то, кроме силуэтов. Мои ноги свисали с плеч Слэша, он тискал мою попу. Придется изобразить оргазм. Странное ощущение – чужой язык елозит внутри меня. Рот у Слэша открывался и закрывался, как у робота.

И вдруг мне резко сделалось все равно – я больше ничего не слышала, потому что парень оказался весьма искусен, гораздо искуснее, чем когда-то Мэтт. Я опять откинулась на диван, ноги у меня задрожали. Это было совсем не так, как раньше, когда парней мое удовольствие не волновало. В ушах нарастал глухой стук, все тело покалывало, я полностью утратила контроль над собой. Я кончила с громким, безобразным воплем – и мне было все равно.

Наконец разлепив глаза, я увидела, как летчик движется туда-сюда на Флоре, пристроив ее голову на подлокотник дивана. Лица ее я не видела, только волосы, льющиеся на паркет. Она не издавала ни звука. Впрочем, это ничего не значило. С Кевином в постели она тоже никаких звуков не издавала, только подхихикивала иногда. Девушкам вроде Флоры необязательно кричать, чтобы их услышали.

Я думала, что Слэш взгромоздится на меня, или хотя бы плюхнется рядом и вывалит член из штанов – потому что парни никогда ничего не делают, не ожидая взамен того же самого или даже большего. Но он поднялся, поцеловал меня в щеку и тихонько отошел. Через несколько секунд я услышала, как из крана полилась вода.

– Хочешь воды? – предложил он.

Я кивнула, хотя видеть меня он не мог.

Тело у меня гудело. Скрестив ноги, я стала дожидаться, пока Флора с летчиком закончат, чтобы дружно посмеяться над произошедшим. Но диван все скрипел, летчик время от времени издавал какие-то звуки. Наверняка хотел кончить одновременно с нами, но не вышло.

Поднявшись, я стала ощупью пробираться туда, где должна была располагаться ванная. И тут Флора подала голос. Это был то ли плач, то ли скулеж. Но звук оборвался раньше, чем я определилась, что же это такое. Я нашла ванную – она оказалась грязнющая, унитаз замызган дерьмом, – но я все равно на него уселась, хотя в туалет не больно-то и хотелось.

Когда я спустила и вышла из ванной, Салли и Лапа сидели на диване по обе стороны от Слэша, которому при включенном свете я так и не смогла посмотреть в глаза. Флора разместилась на маленькой кушеточке, на ее лице играла умиротворенная улыбка. Парни еще долго будут смаковать подробности этой ночи, а мы будем обходить случившееся молчанием. Если кто-нибудь об этом узнает, иначе как шлюхой меня не назовут. Но тогда вместе со мной в шлюхи попадет и Флора – и это как-то примиряло с потенциальным позором.

У дверей мы неловко обнялись. Слэш даже сказал:

– Надо будет как-нибудь повторить.

Знакомая фраза. Он даже имени моего не спросил, не то что номера телефона.

Салли трепалась всю дорогу до Баттс-С, а Флора молчала. Кампус был усеян разодетыми студентами. Стайка цветных мелков «Крайола» визжащим вихрем пронеслась по Хай-стрит; потом нам встретился почти голый парень, изображавший кентавра.

– Ну ты даешь, Флора, а все прикидывалась недотрогой! – сказала Салли, дернув Флору за кончики волос. – Кто бы мог подумать, что ты такая оторва. Одобряю!

Флора не ответила. Салли подмигнула мне над ее головой.

Когда мы с Флорой добрались до нашей комнаты, я юркнула в постель, не сняв ни платье, ни макияж. Флора последовала моему примеру, и это, наверное, было самое поразительное – она каждый вечер скрупулезно исполняла свой уходовый ритуал: пенка-тоник-увлажняющий крем. Я почти задрыхла, когда услышала в темноте ее голос – тоненький и испуганный.

– Я этого не хотела…

Я сделала вид, что сплю.

23. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Люди, с которыми Вы сблизились за время учебы в Уэслиане, успели узнать Вас с лучшей стороны – а может, и с худшей. Все мы жалеем, что когда-то чего-то не сказали своим друзьям. Самое время наконец это сделать!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Кевин Макартур совершенно не изменился – по крайней мере, так кажется сквозь ветровое стекло. Я не отрываю взгляда от его лица, даже когда Салли вылезает из машины и направляется ко мне. И, пока она идет, я вдруг понимаю: возможно, она сказала «Никаких нас нет» не из-за того, что мы сделали вместе, а из-за того, что сделала она одна втайне от меня.

– Амб! – говорит она с нажимом. Мой взгляд вновь перескакивает на Кевина – он смотрит на нас. По его лицу ничего нельзя понять. – Амб, погоди! Я все объясню, ладно?

Ее руки сжимают мои запястья. Мне хочется, чтобы Кевин вылез из своего пикапа и довершил наше гнусное трио, прогулялся вместе с нами по аллеям памяти к самым темным их закуткам. Но он не трогается с места.

– Амб, выслушай меня, хорошо?

– У меня просто слов нет! – Зубы у меня клацают, как в ночь Гробовщаги, хотя на улице теплынь. – Что он здесь делает? Почему ты мне вчера ничего не сказала?

– Он сам на меня вышел, – отвечает она. – Несколько недель назад. Он тоже получил записку. Я должна была тебе сказать, но не знала, можем ли мы ему доверять.

Мы. Опять мы. Я обессиленно смотрю, как Кевин заводит машину, и мне нестерпимо обидно, что он может так легко уехать и все оставить позади. Он выруливает на дорогу, даже не оглянувшись. Увижу ли я его еще хоть раз в жизни? И что скажу, если все-таки увижу?

– Как ему вообще удалось тебя разыскать? – спрашиваю я.

– Долгая история. – Она опускает руки. – Я потом тебе расскажу. Просто поверь: все, что я делаю, я делаю ради нас.

«Нас» появляется только тогда, когда ей это удобно.

– Но разве… – лепечу я. – Разве мы можем ему верить?

Она кивает с торжественным выражением лица. При резком дневном свете я вижу, что время ее все-таки не пощадило. Оно виднеется в складочках у губ, в зыби бороздок на лбу, в морщинке между бровями, которым я в свое время так завидовала.

– Думаю, да. Он сказал, что не знал, к кому обратиться, и нашел мой имейл.

– Как-то не очень правдоподобно звучит. Наверняка ему слали сотни подобных писем. С проклятиями, с угрозами. Почему именно эта цидулка его так озаботила? Почему именно сейчас?

– Не знаю. Но сама понимаешь, я ничего ему не рассказывала. Он не знает, что мы сделали.

– А может, как раз знает и сам эти записки и прислал? У него больше оснований нас ненавидеть, чем у кого бы то ни было еще. Мы ему жизнь сломали.

Она теребит лямку майки. Она знает больше, чем говорит. Мне хочется вытрясти из нее все, что она скрывает, перевернуть, как солонку, и посмотреть, как потечет наружу ее нутро.

– У него нет никаких зацепок, Амб. Нас он точно не подозревает.

– Мне надо…

Мне надо его увидеть. Хотя… надо ли? После Гробовщаги я поначалу убивалась, что потеряла любовь всей своей жизни, а потом перешла в режим самозащиты. Я перечитала нашу переписку один, два – бесчисленное количество раз. И увидела нас обоих в ином свете. Оба мы были поглощены собой и отчаянно хотели о себе любимых поговорить. Оба манипулировали друг другом. Даже сейчас у меня сложное отношение к воспоминаниям о Кевине. Иногда он солнце, а иногда грозовая туча, коростой затягивающая небо.

Я хочу знать, чувствовал ли он хоть что-нибудь на самом деле. Был ли у нас хоть малюсенький шанс. Но я не могу задать ему этот вопрос. Я и себе-то его боюсь задавать.

– Флора, – говорю я вместо этого. – Ты ее видела? И Кевин… Кевин видел?

Салли сердито поджимает губы:

– Конечно, видела. Попробуй не увидь.

– Где Кевин остановился? Он же не может жить здесь, в кампусе.

– Где-то в Мидлтауне. Кажется, он упоминал Супер-8.

«Это с ним ты говорила вчера вечером? С ним ты ведешь еще какую-то игру?» Раньше мне и в голову не приходило, что Салли могли овладеть те же чувства, что и мной. В Кевина легко было влюбиться. Равно как и в нее. Конечно, они были едва знакомы – виделись несколько раз, да и то мельком; но то же самое можно сказать и о нас с Кевином. Салли, помнится, выразила скепсис, когда я рассказала ей о нашей переписке, – но я вдруг понимаю, что они с Кевином, вполне вероятно, пробавлялись тем же самым.

Ветер взметывает ее волосы. Она нетерпеливым движением откидывает их назад.

– Не дрейфь, прорвемся! Мы вместе!

«Мы вместе!» – словно так было всегда. «Настоящие друзья – это люди, с которыми видишься не так часто, как хотелось бы, но, когда наконец встречаешься, между вами все как прежде!» Что-то вроде этого написала Билли в одном из своих постов в Инстаграме, приложив нашу с ней фотку школьных времен – волосы собраны на макушках, две малолетние Гвен Стефани. Салли была рядом в худшие моменты моей жизни – но эти моменты не стали бы худшими, если бы не она.

– Кевин мог что-то заподозрить. Кроме нас, никто с ним рядом не терся. Только мы могли его взять. У него было время все обдумать. Может, он заманил нас сюда ради мести.

– Это да, но, Амб – он ведь виноват не меньше, чем мы. Не снимай с него ответственности.

Звучит довольно странно, но здравое зерно в ее словах есть. В начале того вечера мы с Салли и предположить не могли, что все так закончится. Как и Кевин.

С улицы доносится рев клаксона, и мы обе подпрыгиваем.

– Пора возвращаться, – говорю я. Мой страх снова переключается на Адриана. Я оставила его там, где кто угодно может что угодно надуть ему в уши. «АВ такая дрянь! Пусть она сдохнет!» Трехмерная версия ДАПа – вот что окружает моего мужа на Фосс-Хилле.

Салли не сводит с меня глаз, пока мы шагаем мимо Никса, – гипнотический взгляд цвета морской волны.

– Только не говори, что ты до сих пор его любишь, Амб, – она произносит «любишь» с брезгливостью.

Раньше я думала, что любовь – это непреходящий дурман, заволакивающий рассудок. Так я оправдывала свои поступки по отношению к Флоре. Я цеплялась за связь с Кевином: перебирала в уме наши поступки, перечитывала письма. И меня накрывал стыд. Каждое мое слово буквально сочилось вожделением. А ему это нравилось – ведь он жаждал внимания так же сильно, как я сама.

– Нет, – наконец отвечаю я, потому что не решаюсь откровенно рассказать Салли о силе обуревающих меня чувств. Вряд ли мне удастся объяснить ей, что разразилось в моей душе при виде Кевина, какие давно задушенные чувства пробудились к жизни.

– Нам нужен план. – Она бросает взгляд назад, словно опасается, что нас кто-то подслушает. – Никто из нас не сможет спокойно жить дальше, пока мы не выясним, кто за этим стоит и чего от нас хочет.

– Может, это не один человек, – говорю я. – Нас столько народу ненавидело!

Я по-прежнему ее подозреваю.

– Что я тебе всегда говорила? – осведомляется Салли, и голос у нее становится, как всегда, бархатный. – Нас двое, и мы еще гаже.

Мы всегда говорили это друг другу, когда приближались к компании парней. Я начинала стрематься, опасаясь пробираться через плотное сито их тел.

«Их много, и они такие гадкие», – говорила я. Мол, давай найдем кого-нибудь другого. Парня без стаи, слоненка, ковыляющего в хвосте. Салли – ядерная смесь «Столичной» и «Барберри Брит» – шептала в ответ:

– Нас двое, и мы еще гаже.

Мы почти уже дошли до Фосс-Хилла; фестиваль по-прежнему в самом разгаре. От улыбок не продохнуть – такое ощущение, что у всех есть веселые воспоминания. Какая огромная, тягостная ложь! Здесь у всех свои секреты. Большинство присутствующих, прячась за компьютером, писали отвратительные вещи о других людях. А теперь делают вид, что возвращение в Уэслиан – это так мило.

На секунду я испытываю облегчение, увидев мужа на том же месте, где его оставила, – но затем замечаю, что Джастина и Монти сменили Лорен и Элла. Адриан с Эллой стоят голова к голове, ее рука лежит у него на спине. Я отрываюсь от Салли и мчусь к ним со всех ног – лишь бы Элла не успела рассказать обо мне что-нибудь компрометирующее.

– Прости, что меня долго не было! – выпаливаю я, хватая Адриана за руку. – Но я тебе уже говорила: не очень хорошо себя чувствую…

– Ничего страшного.

Он не смотрит мне в глаза, и я мигом соображаю: он что-то знает. Я стараюсь подавить поднимающуюся панику. Нужно было сработать на опережение и рассказать нашу версию произошедшего. Мою версию. Общую канву, такую зыбкую.

Не успеваю я вымолвить хоть слово, как он осведомляется:

– Почему ты ничего сказала мне о Флоре? Не такая это мелочь, чтобы ею пренебречь!

В ушах у меня фонит белый шум. Надо было ни на шаг его от себя не отпускать! Теперь придется расплачиваться за свою неосторожность.

– Как не говорила, когда говорила? По-моему, я вчера тебе все рассказала. Наверное, мы оба были вдребадан…

Отговорка, к которой я и раньше, бывало, прибегала. «Ты был так пьян, что ничего не помнишь». Но в этот раз он видит мою ложь насквозь.

И выгибает бровь.

– Нет. Ты сказала, что между вами особой дружбы не было и на встрече выпускников она вряд ли появится. Но это прозвучало так, как будто она до сих пор… как будто она не…

Я не хочу, чтобы он произносил это слово. Меня корежит, когда я его слышу. Но Адриан неминуемо его произнесет – для людей это способ справиться со своими переживаниями. Мы проговариваем трагедии, потому что они слишком огромны, чтобы держать их в себе, а с помощью слов мы дробим их на посильные куски.

– Ты могла бы сказать мне правду, – говорит он. – Я хлопал глазами, как идиот, когда Элла упомянула вечер ее памяти. Ты могла бы сказать мне, что она умерла.

Вот оно, это слово – во всей своей бесповоротности. Я знаю, что она умерла. Умерла давным-давно. Но мне не становится легче это слышать. Такие слова всегда заново растравливают рваную рану вины.

– Я не люблю об этом говорить. – Нутро мне жжет тошнота. – Все это очень тяжело.

Адриан открывает было рот, но потом заключает меня в объятия. Я перевожу дух. Он не знает, кто я, и я позабочусь о том, чтобы он никогда этого не узнал.

«Я не люблю об этом говорить».

Ведь тогда придется признаться, что это я ее убила.

24. Тогда

Мы уничтожили Флору дважды. Мы погубили ее на Хэллоуин, в ту ночь, когда она изменила Кевину. Но то, что ее доконало, произошло позже.

Наутро после Эклектика я спросила, все ли с ней в порядке. Она не встала по будильнику в свои обычные семь утра, а все валялась в постели.

– А почему должно быть не в порядке?

Голос был не ее. Какой-то плоский, без заливистости, без типичных Флориных модуляций. Она не хотела говорить о том, что произошло. Не хотела говорить о том, как виновата перед Кевином. Вообще не хотела говорить.

Всю неделю она сидела над учебниками, заткнувшись наушниками, и едва удостаивала меня чем-то большим, чем кивок. Двери на нашем этаже казались голыми без жизнеутверждающих лозунгов на разноцветных листочках. Она стала куда-то отлучаться по ночам, и эти отлучки вселяли в меня тревогу: а вдруг она разговаривает с Кевином? Однажды я вошла в комнату, а она как раз говорила по телефону. Сердце у меня чуть не выскочило из груди. Но на том конце провода оказалась всего-навсего ее сестра.

– Я тебя люблю, Поппи, – этой фразой Флора всегда завершала их беседы.

Она считала дни до Дня благодарения. Я понимала, что она хочет увидеть Поппи и Кевина. Я тоже считала дни. Наконец-то он с ней порвет! По его последним письмам чувствовалось, что он набрался решимости. «Ты конечно права мы переросли эти отношения а я все делаю вид что нет потому что все вроде как привыкли что мы пара. Но ты уж потерпи»

Он указывал мне, что делать, и мне это не нравилось.

«Что значит «потерпи»? Я просто хочу знать, какие чувства ты ко мне испытываешь».

Я теряла над собой контроль и ощущала, что если когда-то во мне и было для него какое-то очарование, то оно улетучивалось на глазах.

«Ты знаешь что я считаю тебя красавицей Амб. Но все так запуталось и я пытаюсь собраться с мыслями но пока я это дерьмо не разгребу мы с места не сдвинемся понимаешь?»

Я даже стала думать: может, он ничего, кроме «красавицы», предложить не в состоянии? Эффект от этого слова поизносился, я хотела большего. А слышала только «потом, потом, мне надо собраться с мыслями, мне надо дождаться удобного момента».

И тут я вспомнила о фотографии, которую сделала на Хэллоуин. Короткое розовое платье Спящей Красавицы взбито на Флориной спине, ее губы слились с губами летчика. Парни, которых я никогда не узнаю без костюма, трое Лап, которые бродят по кампусу и знают, какова на вкус кожа у нас под одеждой.

Впрочем, парни значения не имеют. А вот фото имеет, и еще какое. Если понадобится, я пущу его в ход.

Незадолго до Дня благодарения я шла по Центру искусств на пару, и тут меня нагнала Элла.

– Амб, нам надо поговорить о Флоре.

В голосе у нее звенели слезы.

Я закатила глаза за солнечными очками. Меня раздражало, что Флора все время в фокусе моей жизни. Флора и Салли были как солнце и луна, а я оставалась послушным спутником, вращающимся по их орбитам.

– А что с ней приключилось? – Я прибавила шагу, заставив Эллу перейти на трусцу. Она едва поспевала переставлять свои ножки-бревешки.

– Да ты сама наверняка заметила, что она в последнее время какая-то странная. А сегодня утром я застала ее в ванной в слезах. Она даже не заметила, как я вошла, – стояла над раковиной и выла белугой. А потом сказала, что у нее аллергия!

– Может, и вправду аллергия?

– Ну ты совсем, что ли, Амб! – В ее устах мое имя прозвучало колко, обвинительно. – Ее после Хэллоуина как подменили. Ты же с ней живешь! Тут что-то очень серьезное.

Я развернулась так стремительно, что она чуть в меня не врезалась.

– Да ладно тебе драмы разводить! Поди учеба ее заманала. Откуда мы знаем? Люди не обязаны круглыми сутками лучиться счастьем! Если так переживаешь, сама с ней и поговори.

Не знаю, последовала ли она моему совету. Зато отлично помню, что она крикнула мне вслед, когда я была уже на пороге театра:

– Я тебе говорила: не надо ей столько пить! А ты не слушала!

После пар мы с Салли сели на скамейку на лужайке под сенью ЦИ, и я передала ей этот диалог: мол, как же Элла меня достала.

– Да, она та еще зараза, – согласилась Салли. – Но это Флорина проблема, а не наша. Ее мучает чувство вины. В Спенсе у нас была одна девчонка, которая нарезалась на вечеринке и дала двоим парням, хотя все знали, что у нее есть бойфренд, который живет в другом штате. Иви слышала, как она позвонила ему прямо с вечеринки повиниться – настолько была бухая. Он послал ее прямо по телефону. Тогда она взяла и напередозилась, чтобы его замучила совесть.

При упоминании Иви я скисла. Я не любила, когда Салли о ней говорила.

– Ну и сучка, – буркнула я. Сквернословие – это был верный способ заслужить одобрение Салли. Я постаралась сделать вид, что передоз меня не шокировал. Это было бы слишком предсказуемо.

– Вот именно. Как там, кстати, Кевин? Бросил наконец Флору?

Я рассказала о последних его письмах. Он, мол, все с мыслями собирается.

– Ну так помоги ему собраться! – Она закурила следующую сигарету. – А то она убедит его, что им вовсе не надо расставаться. Парни такие идиоты! Не любят отрывать жопу и что-то в жизни менять.

– Но что еще я могу? Я внушила ему, что у нее шуры-муры с другим парнем. Созваниваться они почти перестали…

Салли постучала по сигарете длинным указательным пальцем.

– Пора поднимать ставки. Замани его сюда. И оттрахай до потери пульса.

Опять это почти царственное «мы», повисшее в холодном воздухе, как дым. Я воспряла духом. У меня есть фотография, у меня есть воображение – не знаю даже, что способно причинить больше вреда.

– Но как я его сюда заманю? – проговорила я.

– Как-как – уломай. А еще лучше – сделай так, чтобы он сам примчался, теряя тапки.

– У меня есть идея, – сказала я.

Салли протянула мне свою сигарету.

– Уже хочется, чтобы все стало как прежде, – сказала она, надув губы. – Такое ощущение, что мы только о них и говорим. Все Кевин да Флора. Тоска…

Я сделала затяжку.

– Знаю. Прости. Когда они наконец разбегутся, все станет по-другому.

Ее губы сложились в усмешку:

– Да уж хотелось бы!

«Она тебе изменила, – написала я тем же вечером. Флора спала напротив, надвинув на глаза розовую атласную маску. – Это произошло на Хэллоуин. У меня есть доказательства».

«Покажи»

«Приезжай и сам все увидишь. В эти выходные. У меня уже нет сил хранить все в тайне».

Я в точности выполняла инструкцию Салли. Уламывала, а между строк нагнетала интригу.

На следующее утро он отписался: «Завтра приеду».

Ни точки, ни здрасьте, ни до свидания. Я даже удивилась, что все оказалось так просто. Я отравила их отношения с обеих сторон, и теперь пришло время высосать яд из Кевина. Он – тот герой-любовник, которого я заслужила. Наступает мой черед сыграть при нем ведущую роль.

На следующий день, к моему изумлению, Флора сняла наушники и подсела ко мне на кровать. Я отодвинула конспекты – все равно не могла ни на чем сосредоточиться, кроме нашей собственной бездарной пьесы. Мои оценки вошли в пике. Настоящее образование я получала за пределами аудиторий. Сама жизнь преподавала мне актерское мастерство.

– Кевин приезжает. Сегодня вечером, – проговорила Флора. – Но он даже не позвонил мне, чтобы предупредить. Только прислал какую-то странную эсэмэску. У меня такое чувство, будто он собирается со мной порвать.

– Ты зря себя накручиваешь, – сказала я, дивясь собственному могуществу: все сбывалось по моему хотению.

Она покачала головой, в ресницах у нее задрожали слезы.

– Да я не накручиваю… Он совсем от меня отдалился. И знаешь – я не могу его винить. Я ведь и сама веду себя не пойми как в последнее время… Честно говоря, мне очень нужно с тобой посоветоваться. Мне кажется, я должна Кевину кое-что рассказать…

Нет. Нет. Не буду я Флориной наперсницей. Слишком поздно. Я знала, что должна пожалеть ее, – вид у нее был изможденный, под глазами синяки, блузка топорщится на острых ключицах. Но вместо жалости я испытывала только одно чувство – гадливое удовлетворение.

К моему облегчению, тут кто-то забарабанил в дверь.

– Опять вы от меня заперлись! – крикнула Салли.

– Не надо, – быстро сказала я. Не знаю даже, слышала ли меня Флора.

Я впустила Салли. Она по-турецки уселась на пол и бросила раздраженный взгляд на Флору – словно это Флора к нам вломилась.

– Я раздобыла еще одну бутылку. Скоро начнем накатывать. Шоу начинается.

Я сделала большие глаза, но она то ли не заметила, то ли на все плевать хотела.

Флора поинтересовалась:

– А куда вы сегодня собираетесь, девчонки? Ко мне Кевин приезжает. Может, мы пойдем с вами?

Снова-здорово. Только что ныла, что Кевин намеревается с ней порвать, а теперь перед Салли делает вид, будто все в порядке. Именно из-за нее мы все лжем. Она вечно притворяется, что ее нимб ни черта не весит, – даже когда у самой под его тяжестью гнется шея.

– Бета, – Салли подняла брови. – А что, давай. Приводи его. Оденьтесь одинаково. Ночка будет зашибись!

Флора механически улыбнулась, словно ее дернули за ниточку, как марионетку.

– Мы постараемся.

Какая-то искра пробежала между мной и Салли – в этот миг я поняла, что грядет нечто знаменательное. В этот вечер сбудутся мои мечты – или самые жуткие кошмары.

Вечер двойников подразумевал, что каждый должен найти себе пару и с этой парой одеться одинаково – поэтому мы с Салли обе были в полупрозрачных топах и кожаных юбках, с чокерами на шеях. Наряжались мы у нее в комнате: разглаживали друг другу волосы утюжком и то и дело прикладывались к бутылке «Столичной», так что устье бутылки постепенно становилось таким же красным, как наши собственные уста. Мы по очереди прижимались ухом к стене, отделявшей комнату Салли от моей, и пытались что-нибудь услышать – хоть какой-нибудь сигнал, что Кевин приехал. Я согласилась освободить комнату, чтобы они с Флорой могли остаться наедине. Но слышали мы только музыку, бухавшую где-то в другой комнате, так что весь коридор содрогался от говенных басов.

Мне не хотелось уходить далеко от Баттс-С, чтобы не пропустить Кевина, но Салли убедила меня, что это будет неверный ход.

– Все равно они явятся на вечеринку. Может, она вообще договорилась с ним встретиться сразу там, чтобы отсрочить неизбежное.

Я не понимала, откуда у нее такая уверенность. Я по-прежнему допускала мысль, что Кевин передумает и вообще не приедет.

Лорен, пялившаяся в свой телефон, внезапно сняла наушники и посмотрела на нас как на сумасшедших.

– Слушайте, потише нельзя? Зачем вы шпионите за Флорой? Что надеетесь услышать?

– Может, мне нравится слушать, как люди трахаются, – ответила Салли. – Где, кстати, твоя близняшка?

– Я договорилась пойти с Эллой, но она заболела и в итоге не идет. Может, вы меня с собой возьмете? Третий не лишний!

– Это не по правилам, – возразила я. Мне не хотелось, чтобы Лорен тащилась с нами. Лорен, которая называла Салли чокнутой, которая сознательно не позвала меня в Хамптонс. – Мы должны быть двойняшками, а не тройняшками.

– Да кому какое дело? Ведь это просто дурацкая тема для вечеринки.

– Я не собираюсь ни с кем делиться девушкой своей мечты, – заявила Салли, обвивая меня руками. – Если хочешь на вечеринку, пожалуйста. Но у нас сегодня дело!

Я дала ей по рукам. «Ты что несешь?» Еще не хватало, чтобы Лорен что-то заподозрила! Я прямо-таки видела, как она бежит ябедничать Флоре и ластится к ее ангельским крылам.

Когда мы уходили, я бросила взгляд на дверь в нашу комнату. Мне хотелось туда заглянуть, но Салли поволокла меня прочь.

В Бете мы с Салли взялись под руки, а Лорен так и плелась за нами в своих портках из кожзама. Всюду толпился народ. Толклись у бочки, огромной компанией резались в пиво-понг, совокуплялись по углам и обжимались у всех на виду. От диско-шара во все стороны летели брызги призрачного неона.

У меня в сумочке лежал мобильник. А в мобильнике – фотография Флоры с летчиком. Оружие, к которому я прибегну, если понадобится.

– Что-то я их не вижу! – прокричала я, когда Салли, наклонившись ко мне, гаркнула, что пойдет раздобудет нам спиртного.

– А кого вы ищете? – поинтересовалась Лорен. Мы дружно ее проигнорировали. Так ей и надо – пусть почувствует себя невидимкой.

Чья-то рука скользнула мне под юбку и цапнула за попу, но, когда я обернулась, сзади никого не оказалось. Я по восьмерке обошла весь первый этаж. Лорен шлепала за мной как приклеенная – вот уж не мечтала о такой компаньонке!

– Ты Флору не видела?

Я крутанулась на месте.

– Нет, а должна? Я ей что, нянька?

Лорен вздернула губу:

– Нет, всего-навсего соседка. Но она в последнее время сама не своя. Мы договаривались встретиться в Олине и позаниматься, а она меня продинамила. Не похоже это на нее.

– Нет, я ее не видела. Отправь ей эсэмэску, да что угодно!

Мне хотелось добавить: «Если вы такие близкие подруги, ты должна лучше меня знать, где она». Это было бы очень в духе Салли. Но куда мне до Салли…

– Уже отправила. Не отвечает. А что у тебя за дело сегодня, кстати? – Она постукивала мыском в ожидании ответа.

Я решила приоткрыть завесу тайны – все равно она никогда не сложит этот пазл.

– Да есть тут один парень – мы с ним так, болтаем иногда… Мне кажется, он в меня влюблен.

Мне самой понравилось, как это прозвучало.

– А кто он? – Нотка ревности в ее голосе тоже пришлась мне по душе.

– Ты его не знаешь.

Она не нашлась, что ответить. И вместо этого ляпнула совершенно безо всякой логики:

– Ты с ней все-таки поосторожнее. Со Слоан. Ты понятия не имеешь, на что она способна.

Я подумала, что неправильно расслышала ее за грохотом музыки.

– Что? – крикнула я. Но тут за ее спиной возникла Салли. Я взяла стакан, который она мне протянула, и не отказалась от ключа с дорожкой кокаина. Лорен отвалила, качая головой.

Губы Салли изогнулись в улыбке. Когда я прокручивала в памяти этот вечер – а я делала это часто, несмотря на напускное безразличие, – первой проступала именно эта улыбка – самая крупная картинка в коллаже.

– Смотри-ка, кто там! Я же тебе говорила, что он придет!

«Там» обнаружилась Флора – она танцевала перед камином: волосы развеваются, джинсы висят на тощей попе. На ногах шлепанцы – розовые в горошек, те самые, в которых она обычно ходит в душ. Она даже не попыталась одеться как Кевин – тот был в зеленой дартмутской кепке, красивый и совершенно обалдевший, губы – прямая линия.

– Он что, пьян? – проорала я, поворачиваясь к Салли. Но ответа не получила – на лице у нее играла та же самая улыбка, только теперь она стала еще шире, прорезала щеки до самых скул. Я снова оглянулась и увидела, как Кевин пытается утащить Флору с танцпола. Она отпихивала его, вместо глаз у нее были кляксы размазанной туши.

– Все, готова, – сказала Салли.

Эти два слова снова и снова отдавались в моей голове. Словно Флора – кусок мяса, который наконец-то дожарился.

25. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

События набирают обороты! Если Вам уже невмоготу сидеть на месте, надевайте кроссовки и присоединяйтесь к нашему дружескому забегу. Здесь не будет ни победителей, ни проигравших – только спорт, только дружба! Не оглядывайтесь на своих преследователей: главное – дойти до финиша!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

По дороге назад в общежитие мы вынуждены пройти мимо Флоры. Она прилеплена к стене Никса, ее голубые глаза буравят нас. Такие же постеры в натуральную величину развешены по всему кампусу. «Фонд памяти Флоры Баннинг – за психическое здоровье!» Я не смотрю на нее – так же, как старалась не смотреть на ее имя во всех почтовых рассылках: Фонд памяти Флоры Баннинг, сразу под списком членов Совета выпускников. Будь она жива, непременно была бы одной из них. Вышла бы замуж за мальчика из хорошей семьи, носила бы в церковь свои ободки и плиссированные юбки. Стала бы детским психологом и терпеливой матерью. Стала бы всем тем, чем мне не стать никогда. Может быть, именно поэтому я так ее ненавидела, может быть, я хотела отобрать у нее не кого-то, а что-то – качества, которых сама не могла воплотить, как ни пыталась. Она была милая, а это само по себе уже сила.

Я говорю себе, что больше Адриана одного не оставлю. И даже поучаствую в этом идиотском забеге, хотя единственное место, куда мне хочется бежать, – это домой, в нашу квартиру, в уютную суету Астории.

Но поскольку я наплела ему, что плохо себя чувствую, он меня бегать не пускает. Настаивает, чтобы я прилегла, и уверяет, что все равно собирался бежать с Джастином и Монти. И с Джоной – по-видимому, у него завелся новый друг, «он весь такой на расслабоне», говорит Адриан. Моя собственная ложь загнала меня в эти четыре стены.

– Я тут посижу и пригляжу за Амб, – бросает Салли, направляясь в свою комнату. Ее губы кривятся в усмешке: – Иди, развлекайся.

Мне не нравится, что она его, по сути, прогоняет, словно хочет, чтобы я принадлежала ей от и до. Но возразить мне нечего.

– Слушай, – говорит Адриан, поглаживая меня пальцем по щеке. – А ты не думаешь – ты не думаешь, что тебе нехорошо, потому что – ну, сама понимаешь?..

Я качаю головой.

– Вряд ли.

Только он за порог, в дверном проеме зависает Салли:

– Потому что что? Он подозревает, что ты залетела?

Думаю, мы обе понимаем, какие тонкие тут стены.

– Может быть. Но это не так.

– Хорошо. Никогда не хотела детей. – Салли садится рядом со мной на кровать, и меня словно отбрасывает в прошлое, когда мы бок о бок собирались на наши бесчисленные гулянки. – Некоторые женщины не предназначены для материнства. Не приведи бог еще дочка родится! Последнее, что нужно этому миру, – еще одна такая же дрянь, как я.

Я думаю о Билли, которая всегда заявляла, что хочет детей, а теперь нетерпеливо дерет щеткой волосы Сойер. «Иногда мне хочется одного – вернуть свою старую жизнь», – ноет она, когда выпьет. С другой стороны, не мне ее судить – я-то вообще пытаюсь жить жизнью, с которой мне и затеваться-то не стоило.

– Мать со мной не справлялась, – продолжает Салли. – Я такое вытворяла! Она думала, что, если запихнет меня в Спенс, там меня перевоспитают. Не будет мальчишек – не на кого будет отвлекаться. Как будто я не найду их где угодно… в придачу к прочим развлечениям.

Ее собственные слова. «Мне быстро становится скучно». Я была игрушкой, которая просто подвернулась под руку. Как и все мы.

– Ладно. С Флорой что делать будем? – Салли подтягивает колени к груди. – Нужно выяснить, кто рассылает все эти записки и чего добивается. Когда ты увидела нас с Кевином в машине, мы как раз договаривались встретиться в Френдли, чтобы набросать план действий.

«С Флорой что делать будем?» Этот вопрос она мне когда-то уже задавала. Почему-то с Флорой все время приходится что-то делать.

– Наверное, нам действительно стоит втроем это все обсудить…

Сколько времени я выкарабкивалась из этой любви, которой даже и не случилось, – и все равно мне хочется увидеть его вновь. Не по телевизору, не на говенных фотках в интернете, не через ветровое стекло. Хочется задать ему вопрос, который я носила в себе почти четырнадцать лет. «Все это было всерьез?»

Салли встает и идет в свою комнату.

– Не знала, что вы с ним общаетесь! – выкрикиваю я ей вслед.

– Расслабься. Не общаемся. – Она возникает на пороге в джинсах и лифчике – как и прежде, она совершенно не стесняется сверкать голым телом. – Я же тебе сказала: он сам на меня вышел.

– Я помню. Но звучит как-то не очень убедительно.

«Почему он не вышел на меня?»

– Тебе нет никакого смысла ревновать, – мягко говорит Салли. И поворачивается ко мне спиной. Мне хочется спросить, как он вообще нашел ее электронный адрес, но я заранее знаю: она все равно уйдет от ответа. – Если едешь со мной, собирайся.

Мы обе, словно сговорившись, влезаем в темные джинсы и рябенько-серые футболки – ну просто вечер двойников десять лет спустя. Если бы я верила в знаки, впору было бы испугаться.

Салли ездит на черной «Тойоте-Эхо» – я представляла ее за рулем автомобиля поновее и попонтовей. Когда-то мы любили помечтать, как будем путешествовать по стране на машине. Ноги на приборной доске, Slipknot в колонках – мы мчимся к океану.

– Не знаю, как тебе, – говорит Салли, выезжая с V-парковки, – но мне здесь просто крышу рвет. Может, еще потому, что окружающие совершенно не изменились – только постарели.

– Ага. И по-прежнему нас ненавидят. По крайней мере, меня.

– Ну и придурки, – говорит Салли.

– Я думала, ты тоже меня ненавидишь. – Вышло обиженно и жалобно.

– Ничего подобного. Сама знаешь. Просто мне тогда приходилось туго. Сама не своя была.

Я киваю, но от этого никуда не девается та пропасть одиночества, в которую я низверглась после того, как она меня бросила. Когда мы с Салли стали все время проводить вместе, я перестала испытывать нужду в других подружках. Салли глумилась над ними, как гриф над свежей тушей. Я видела только их недостатки и слабости и поверить не могла, что когда-то хотела заслужить их благосклонность.

После Салли никто не хотел иметь со мной дело. На втором курсе в ЖЖ появилась страница ДАП, и я знала, что меня там непременно будут полоскать. Знала, что люди будут писать ужасные вещи, и читала их все до единой. «Я видела АВ той ночью, она в каком-то проституточном прикиде бежала из Баттса. Это ее рук дело. Она ненавидела Флору».

Салли тоже была посвящена отдельная ветка. И я помню, как кто-то написал там: «Да она не просто чокнутая! Она социопатка, способная на убийство! Хотите верьте, хотите нет!»

– Ты с кем-нибудь после выпуска поддерживаешь связь? – Я сама не знаю, зачем спрашиваю, – просто вдруг почему-то это кажется важным. – С кем-нибудь из девчонок общаешься?

– Нет, – отрезает она. – Еще не хватало.

Я думаю о девчонках, с которыми видела ее в кампусе, о тех, кто был до и после меня, – о моих приквелах и сиквелах. С какой легкостью она обрубила все связи, отсекла всех, с кем изображала дружбу и по кому катком прошлась в Уэслиане! Я всего-навсего одна из таких обрезанных веток.

Я кашляю в кулак:

– Они ничуть не изменились. Все так же любят драму. Обязательно явятся на вечер памяти, будут лить крокодиловы слезы. Как будто Флора их хоть капельку волновала!

– Да не волновала, конечно! – смеется Салли: как и раньше, она совершенно беспечна в своей бесстыжести. – Но ведь смерть всех делает лучшими друзьями. Это смело с твоей стороны – привезти сюда такого симпатягу муженька! Мне всегда было интересно, найдешь ли ты себе спутника жизни.

Тут впору было бы оскорбиться – уж больно бесцеремонно Салли рассуждает о моем «симпатяге муженьке», – но на самом деле она говорит не об Адриане. Она говорит обо мне. Намекает, что у меня спокойная, налаженная жизнь – и я разрываюсь между желанием заступиться за Адриана и желанием подтвердить ее предположения.

– Не спускай глаз с Лорен, – продолжает она. – Она так смотрит на тебя… и на Адриана…

– Я ей не доверяю. Она ведь была на вечере двойников. И именно она сказала копам, что слышала, как мы обсуждаем Флору, и что мы искали на вечеринке какого-то парня.

– Лорен та еще сука, – отзывается Салли. – Ее хлебом не корми, дай старое дерьмо поворошить. Не верь ни единому ее слову. Она всегда считала, что умеет манипулировать людьми, натравливать их друг на друга. – Она косится на меня. – Я даже грешным делом думала, уж не она ли за всем этим стоит. Но у нее не хватило бы мозгов такое провернуть.

«Провернуть что?» – хочется спросить мне, но мы уже вваливаемся в Френдли. Я вдруг начинаю психовать. У меня к Кевину масса вопросов, но я и помыслить не могла, что когда-нибудь представится возможность их задать, – а теперь иду как на экзамен, к которому не готова. «То, что ты говорил обо мне, – это было всерьез? А то, что ты говорил о ней?» Его посулы перевернули мою жизнь, а я даже не знаю, была ли в них хоть толика правды.

Он сидит на диванчике за длинным столом, красная кепка надвинута на лицо, кончики волос прямые. На нем толстовка, но без дартмутской символики. Дартмут он так и не окончил. Возможно, не окончил и ничего другого. Салли исчезла с радаров после колледжа, и Кевин тоже пропал.

Мы с Салли проскальзываем на диван напротив него.

– Представлять вас, думаю, не надо. Ты, конечно же, помнишь Амброзию. Вот уж и впрямь встреча старых друзей, да?

Он поднимает взгляд, и стандартное приветствие, которое уже вертелось на языке, вмиг вылетает у меня из головы. Те же глаза, те же губы. На щеках и подбородке тень от щетины – сквозь ветровое стекло я этого не заметила. Наверное, ему каждый день приходится бриться. А Адриан приличной бороды никак отрастить не может… Кевин по-прежнему хорош собой, но есть в нем что-то трагическое – все черты его лица протравлены болью.

– Привет, – говорит он. – Надо же, Амб! Отлично выглядишь, прям красотка.

После всего, что было, – «красотка». Та же «красавица», но уже пониже да пожиже. Я поневоле задумываюсь над его словами. Наверняка он говорит их всем подряд, ведь это беспроигрышная фраза, если перед тобой человек, которого ты не видел больше десяти лет, – пусть в ней нет ни слова правды. Это беспроигрышная фраза, даже если перед тобой человек, с которым ты переспал перед тем, как твоя жизнь рухнула. У Кевина всегда имелись наготове подходящие слова.

– Ты тоже, – выдавливаю я. Но я не уверена, что правда так думаю. Может, он никогда и не был красавчиком – или был ровно постольку, поскольку принадлежал Флоре, и сам факт этой принадлежности уже возвышал его в моих глазах.

– Ладно-ладно, все мы тут красавчики. Давайте ближе к делу, – нетерпеливо перебивает Салли. – Мы собрались, потому что получили записки, и теперь нам надо выяснить, кто их прислал и чего от нас хочет. Вчера вечером Амб нашла в ванной телефон, на котором была наша фотка. Она считает, что это телефон Флоры.

Кевин говорит надсадным голосом:

– Я уже говорил Салли, что мне и раньше такие записки приходили. Не буквально такие же, но очень похожие. Это дело рук одного и того же человека. Я этот почерк где угодно узнаю. Я много угроз получал, но они в основном были напечатаны на принтере – словно их авторы боялись, что я пойду в полицию и их выведут на чистую воду.

– Ты их сохранил? – спрашиваю я. Он качает головой. Конечно, не сохранил. Наверняка и мои письма все поудалял.

– Я думала, может быть, это Фелти, – говорю я. – Он тогда допрашивал меня… нас. Подозревал, что мы имеем к случившемуся какое-то отношение.

Кевин, мягко:

– Ну мы и имеем, разве нет? По крайней мере, ты и я.

«Ты и я». Ноги под столешницей у меня трясутся. Прошла куча времени, а я все такое же ничтожество. По-прежнему, как пищевая пленка, леплюсь к любому намеку на внимание.

– Фелти допрашивал всех девчонок с нашего этажа, – говорит Салли. – Некоторые из них врали без зазрения совести. Та же Элла Уолден. Строила из себя Флорину лучшую подругу. А эта стервозина Лорен набрехала, что мы с Амб якобы о чем-то таком говорили, когда собирались на вечеринку. Мы с ней жили в одной комнате, и в тот вечер она увязалась за нами, как потерявшийся щенок.

– Не помню, чтобы Флора упоминала Эллу, – бормочет Кевин. – Или Лорен. Только Амб.

«Только Амб». Чувство вины снова поднимает голову. Большую часть времени я без труда держу его на расстоянии, потому что большую часть времени мне удается убеждать себя, что мы никогда не были подругами. Подробности, которые Флора рассказывала мне о своей жизни, семье, стремлениях, со временем размылись. Она не была невинной овечкой. За ней тоже грешок, да еще какой. Но в иные дни я слышу ее отчаянные мольбы и почти ощущаю ее слезы на своей коже.

– Даже удивительно, что она не упоминала меня. Уж сколько она меня осуждала! – Салли явно задета – она не привыкла, чтобы ее вычеркивали из каких бы то ни было списков.

– Не понимаю, как они выяснили, где я живу, – говорю я. – У меня другой адрес, не тот, что был в колледже. Всякие брошюрки для выпускников приходят в дом моих родителей – но записку прислали мне на квартиру.

– Кто бы это ни был, несомненно, этот человек здесь, на встрече выпускников, – добавляет Салли. – Но все равно подозреваемых остается масса. Кому выгодно заманить нас сюда?

– Понятия не имею, – говорит Кевин. Чтобы потереть лоб, он снимает бейсболку, и я успеваю увидеть, что волосы у него начинают седеть. – У меня другая версия. Я думаю, записки прислал тот, кто убил Флору.

Я холодею. Салли издает резкий смешок:

– Ты же это не всерьез?

– Очень даже всерьез. Именно поэтому я сюда приехал. Не из-за записки с угрозой. А потому, что мне нужно знать. Это мой долг перед ней.

Мне не верится, что Кевин так уж любил Флору. Но тут нечто большее, чем любовь. Его мучает чувство вины – то самое, к которому я вечно поворачиваюсь спиной. Если Кевин считает своим долгом отомстить ради памяти Флоры, он может копнуть очень глубоко, лишь бы добраться до правды.

– Ладно, если отвлечься от твоей занимательной теории, мы здесь все по одной и той же причине. – Салли постукивает солонкой по столу. – Мы хотим выяснить, кто взял нас на прицел. Только тогда мы сможем жить дальше.

У нас троих и в былые времена было не так уж много общего. Флора. И по сей день только она нас и объединяет.

– Но когда они перейдут от слов к делу? – задается вопросом Кевин. – И как мы поймем, что именно они задумали? Как поймаем их с поличным?

– Сегодня как раз вечер памяти, – говорит Салли. – Тот, кто написал записки, наверняка хочет, чтобы мы там появились. Думаю, если что-то и произойдет, то именно там.

– Возможно, – соглашается Кевин. – Вопрос, что этот человек заготовил для меня…

К нам наконец подходит официантка и спрашивает, что мы хотим заказать.

– Да мы скоро уже пойдем, – отвечает Кевин. Его улыбка восстает из пепла сияющим белым фениксом – и знакомый укол ревности тут как тут: Кевин любой девушке способен внушить чувство, будто она – центр его вселенной.

Салли бросает взгляд на телефон.

– Вечер памяти уже через пару часов. Скоро наверняка придет письмо-напоминалка.

– Думаю, вам надо держаться друг друга, – говорит Кевин. – Присмотритесь, кто ошивается рядом и лезет с вопросами. Кто все время на вас пялится.

Салли фыркает:

– Да на нас все пялятся! Ничего не изменилось.

– Я серьезно, Салли. Я буду поблизости. Конечно, в кампус мне путь заказан, но я буду держать нос по ветру. Я не вернусь домой, пока не выясню, кто это сделал.

«Кто это сделал». Кто отправил записки – или кто ее убил? У него ведь и мысли нет, что это была я.

– Я тоже. – Я стискиваю зубы. – Мы пойдем на вечер памяти.

– Никому не верьте, – говорит Кевин, все черты его лица протравлены параноидальной тревогой. – Кто знает, на что этот человек способен, раз он… раз он так расправился с Флорой.

Я встречаюсь с ним глазами – они словно умоляют меня ему поверить. Помнится, я боялась, что, если увижу его снова, он прочтет правду на моем лице. Но он только хочет, чтобы я прочла правду на его.

– Вы просто не понимаете, девушки. Я пытался заставить их расследовать это дело. Полицейских, детективов. Но их полностью устраивало, что козел отпущения уже найден. Мол, я единственный, кто мог это сделать.

Выражение лица у Салли напряженное, она нетерпеливо постукивает мыском, словно ей хочется поскорее уйти.

– Мы выясним, кто стоит за этими записками. И я, и Амб – мы этого просто так не оставим.

Салли встает и подталкивает меня к выходу, но я протягиваю руку и касаюсь плеча Кевина. Он никак не реагирует – ни в сторону не шарахается, ни навстречу не подается. Не знаю, чего я ожидала, – что это прикосновение что-то воскресит или подтвердит, – но кончики моих пальцев дотрагиваются до его толстовки – и ничего больше.

– Ты ему веришь? – спрашивает Салли, когда мы уже шагаем по парковке. – Он, похоже, и впрямь считает, что Флору кто-то того… Вот уж не думала, что он до такой степени одержим теорией заговора!

– А вдруг он прав? – тоненьким голоском лепечу я. – Мы же не знаем, что произошло на самом деле…

Я уж не говорю о том, что, как ни чудовищна теория Кевина, она может стать оправданием для нас. Для меня.

– Вообще-то, насколько я помню, мы там были, – отрезает она. – И знаем все получше многих.

Мы садимся в машину, и она ладонью зажимает кнопку громкости. Наверное, действительно лучше нам слушать радио, чем перетягивать канат воспоминаний.

– Что теперь? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся в кампус.

– Думаю, нам лучше разделиться. – Салли захлопывает дверцу машины. – Все на забеге. Самое время осмотреться. Я лично думаю заглянуть в комнаты Эллы и Лорен – вдруг что-нибудь обнаружу.

– Хорошо, – говорю я. – Сомневаюсь, правда, что они оставляют двери нараспашку – но попытка не пытка. Я пойду с тобой. Кевин сказал, чтобы мы держались вместе.

Она выгибает бровь:

– Ты всерьез намерена его слушать? У нас не так много времени до вечера. По отдельности мы успеем больше. Ты лучше разыщи Фелти. И не спускай с него глаз.

Я смотрю ей вслед: руки засунуты в карманы, ее обычная развязность пронизана напряжением. И неохотно выдвигаюсь в другом направлении. Искать Фелти я не собираюсь. Я прохожу мимо людей, которые устанавливают тенты на Андрусе для очередной выпускницкой пирушки, и забираю от Олина в сторону Хай-стрит, где за безукоризненной изгородью высится Бета, чьи окна сверкают на солнце. Вон крыша, где мы с Салли сидели, болтая ногами, голова к голове, и наш смех брызгами сеялся в воздухе.

Внезапно у меня перехватывает дыхание. Нет, нужно убираться из кампуса, из этой пыточной камеры воспоминаний, у которых один исток – Слоан Салливан.

Дойдя до аптеки «Райт-Эйд», я покупаю бутылку воды, журнал и в последнюю секунду прихватываю еще кое-что – тест на беременность, который сую в сумку, стараясь не смотреть в глаза кассирше. Я и раньше, бывало, делала эти тесты в общажных туалетах – замирая от страха, с колотящимся сердцем и мокрыми подмышками, – а испытав облегчение при виде результата, давала себе очередной зарок, что в следующий раз я непременно буду осторожнее и в придачу к контрацептивам, которые сама принимаю, заставлю их надевать презервативы. Конечно, вряд ли я беременна – я уверена, что мутит меня просто от стресса, связанного с пребыванием здесь, – но все же мне будет спокойнее знать наверняка.

Когда я взбираюсь на Фосс-Хилл, направляясь к Никсу, ко мне трусцой подбегает Лорен. Видимо, забег уже закончился.

– Как себя чувствуешь? – щебечет она. – Адриан сказал, ты решила прилечь! Помню-помню, сон – лучшее средство от похмелья!

– Все в порядке.

На большее я не расщедриваюсь. Хотела бы я знать, что Лорен успела наговорить Адриану во время забега. Ох уж эти ее зубастые комментарии, четко просчитанные, вонзающиеся в ничего не подозревающих жертв!

– Вот и хорошо! Знаешь, я тут говорила Джемме: надо же, все как прежде, вы со Слоан снова зависаете вместе. – Она всегда упорно называла Салли Слоан, хотя больше никто так не делал.

– Не знаю, не знаю, – говорю я. – По-моему, все изменилось.

– Многие тогда думали, что Слоан как-то в этом замешана. – Она делает глоток воды из розовой бутылки. – Что она что-то такое сделала с Флорой. С ее головой. Знаешь, я только в день вручения дипломов узнала, что Слоан на первом курсе переспала с моим парнем. Помнишь Чарли, с которым я начала встречаться после Дня благодарения? – Она отбрасывает со лба мокрую от пота челку. – Я всем о нем рассказывала. Мы познакомились на тусовке в Пси-Ю.

– Может, она не знала.

Меня воротит от Лорен. Она из тех баб, которые вечно декларируют, что надо помогать другим женщинам, – лишь ради того, чтобы содрать с них шкурку и раскромсать на части.

– Да знала! Она специально решила его соблазнить. Народ тусил в одном из коттеджей, и она весь вечер на него вешалась. Клара и Дора своими глазами это видели. Скорее всего, дело кончилось койкой.

– И что с того? Обманывал-то из них двоих именно он!

Хоть я это и говорю, но в памяти всплывает предательство, пережитое в семнадцать лет: образ Мэтта с Джессикой Френч так до конца меня и не покинул, хотя я отчаянно старалась его изничтожить. Мне горько было видеть их вместе на выпускном – сколько было разговоров, как он поведет на выпускной меня! – и эта горечь до сих пор ощущается на языке.

Но Лорен мне не жалко. Память услужливо подбрасывает все те гадости, что она писала обо мне на ДАПе, все те слухи, что она распускала. Вот и сейчас мы с ней расстанемся, а она побежит к остальным и будет взахлеб рассказывать, какая я сволочь. Ничего не изменилось.

– Прежде чем бросаться на ее защиту, ты меня все-таки дослушай. Если помнишь, я училась с ней в Спенсе. Так вот – была у нас там одна девчонка, Иви. Они со Слоан дружили.

– Ну да, она рассказывала мне об Иви. Дальше-то что?

Я не желаю опять слышать это имя. Не сомневаюсь, что Салли на рысях помчалась к ней, когда оказалось, что я не тяну.

Лоб Лорен прорезают морщины.

– Вероятно, она рассказала не все. В выпускном классе у нас была вечеринка, и Иви напилась в дупель. Вдруг крик: девчонки нашли ее в ванне, она висела на бортике без сознания. По всей видимости, передозировка оксикодона. Иви впала в кому, мозг у нее умер, и ее родители через пару недель приняли решение отключить ее от аппаратов.

Моя первая мысль – ложь! Я открываю рот, чтобы послать Лорен куда подальше. Иви жива. Салли о ней говорила, я сравнивала с ней себя.

Но, возможно, я мерилась с призраком…

Лорен самодовольно лыбится, ожидая увидеть на моем лице шок. Нет уж, не дождется.

– Грустная история.

– Да. Грустная. – Лорен делает выразительную паузу. – Только вот Иви наркотиков не употребляла – разве что травку иногда. А накануне вечеринки Слоан переспала с ее парнем. У нее, очевидно, это не первый подобный случай. Многие винили во всем тебя и Кевина, но некоторые подозревали, что на самом деле за случившимся стоит Слоан.

Ветка «СС» на ДАПе. «Да она не просто чокнутая! Она социопатка, способная на убийство!»

Я-то думала, что человек написал это из зависти. Мне не приходило в голову, что это может быть чистая правда.

– Я еще тогда пыталась тебе рассказать, – говорит Лорен. – Но ты не стала слушать.

– Для меня все это не новость. – Я очень стараюсь, чтобы в голосе не было ни намека на сомнение. – Все мы совершали поступки, за которые потом становилось стыдно.

Мне хочется добавить еще что-нибудь в защиту Салли, но в мозгу у меня разверзается темная воронка, на дне которой – тот день, когда Салли рассказала мне о девчонке, напередозившейся на вечеринке в Спенсе. По крайней мере, такова была ее версия событий.

– Идеальных людей не бывает, – говорит Лорен. – Но тут попахивает серийностью. Мы с девчонками заметили, как она посматривает на твоего мужа. Ты уж поосторожней, ладно?

Это почти угроза, если убрать вопрос на конце. Она не обо мне беспокоится – никогда я ее не волновала. Она любит драмы, любит сеять раздор между людьми. Она радовалась, когда наша дружба с Салли закончилась. И теперь пытается сделать то же самое – вбить между нами клин.

Я не дам ей этого сделать. Салли не сделала Иви ничего плохого. Как можно заставить кого бы то ни было принять слишком много наркотиков? Я лучше всех знаю, как Салли умеет убеждать. Она, конечно, способна заронить в чужую голову какую-либо идею, но следовать этой идее или нет – личное дело каждого.

Вот я, например, последовала.

– Ты же будешь на вечере памяти, так? А потом на ужине? Надо нам всем сесть за один стол. Как в старые добрые времена. – Тон у Лорен снова беззаботный.

– Может быть, – отвечаю я. В старые добрые времена она всегда старалась сделать так, чтобы я знала свое место – где-то в самом конце стола.

У нее хватает наглости чмокнуть меня в щеку, когда мы входим в Никс, и тут уж я не выдерживаю, хотя знаю, что все эти выяснения ни к чему.

– Зачем ты изображаешь дружбу? Ты еще на первом курсе перестала со мной разговаривать! И убожищем меня называла. На ДАПе.

Она замирает перед лестницей – но не оборачивается.

– Ничего я там о тебе не писала. Кто-то другой – может быть. Многие девчонки возненавидели тебя после всего произошедшего. И, кстати, ты первая перестала со мной разговаривать.

Она лукавит. Конечно, Лорен не единственная, кто тогда на меня ополчился, но она как никто умела взять сплетню и разнести ее повсюду, как заразу.

– Для Слоан люди – игрушки, Амб. Она всегда этим грешила. Она просто не может иначе. И чем ближе человек к ней, тем изощреннее она с ним забавляется. Не думаю, что ее хоть чуть-чуть мучает совесть. – Лорен делает паузу. – Может, именно она и распустила слухи о вас с Кевином. Это вполне в ее духе.

Она топает вверх по лестнице, а я сползаю на корточки у почтовых ящиков и вспоминаю, как мы с Билли слали друг другу самые пошлые, самые гадкие открытки, какие только удавалось найти. Как бабушка писала мне письма, в которых расспрашивала об учебе. Как я строчила в ответ всякое вранье, уверяя ее, что предметы очень интересные, погода прекрасная и у меня, конечно же, много подруг, ведь девушки здесь все такие милые.

Как понять, где правда? Действительно ли Салли увела у Иви парня? Действительно ли она приложила руку к ее гибели? И если все это так – на что еще она способна?

26. Тогда

Кевин меня заметил. Но тут же отвел глаза – и у меня загорелись щеки, как от размашистой оплеухи. Однако я убедила себя, что сперва ему нужно разобраться с Флорой. Казалось, он боится ко мне приближаться. Но Флора продолжала его отпихивать, и он, глядя на нее, как встревоженный папаша, постепенно дрейфовал к нам с Салли. Наконец оказавшись перед нами, он, стискивая кулаки, спросил, что делать:

– Она не хочет со мной разговаривать!

Перекрикивать музыку было трудно, и он устремился в нишу подальше от колонок. Мы последовали за ним.

– Она упрашивала меня приехать, а потом разревелась. – Я заметила, что пуговицы на рубашке у него застегнуты вкривь и вкось, будто он одевался второпях. – Это не Флора! Она не в себе!

– Мы уговаривали ее обратиться за помощью. – Салли положила руку на предплечье Кевина. – У нее такая нездоровая реакция на стресс. Я ей советовала поговорить с нашим куратором, но она ничего не желает слушать.

Я бы поразилась этому вранью, если бы не знала, что она еще и не на такое способна. Мне только не понравилось, что Салли кроит из Флоры жертву. Я-то ей уготовила роль чудовища.

На лице у Кевина был ужас. Меня это сбивало с толку, грудь разъедал кислотный ожог вины.

– Ума не приложу, что делать. Я приехал, чтобы…

Он запнулся и не договорил. Но про себя я закончила его фразу. «Я приехал, чтобы порвать с ней при личной встрече».

Он поспешил обратно в зал, видимо боясь надолго оставлять Флору без присмотра. Мы последовали за ним. Ничего другого нам не оставалось. Ладно: мне не оставалось. Салли вполне могла найти себе парня для траха – очередного Лапу на одну ночь. Но этого ей было мало. Мы штурмовали крепость, и она шла во главе атаки.

Флора все танцевала, то и дело врезаясь в окружающих. В резком свете ее кожа сияла неестественной бледностью. Люди обходили ее по дуге, словно она могла внезапно полыхнуть. Кевин пытался вмешаться и увести ее – раз, другой, – но оба раза она шлепнула его по руке, словно обжегшись. На третий раз она так закричала и шарахнулась в сторону, что перед Кевином вырос здоровенный бугай в майке-алкоголичке и толкнул его в грудь, словно говоря: «Охренел, что ли?»

– Ой что творится, – пробормотала я. Мы наблюдали за происходящим со стороны, но вся эта катастрофа полностью была делом моих рук.

– Ты сама этого хотела, – отозвалась Салли. – Господи, как же я буду рада, когда он наконец ее бросит и весь этот дрянной театр закончится!

Дело было не в том, что именно она сказала, а в том – как. Словно когда дрянной театр закончится, она тут же примется искать что-то еще – или кого-то еще – в качестве новой забавы.

Флора заправила за ухо тонкую прядку волос. Я стояла достаточно близко, чтобы разглядеть, что ногти у нее не накрашены – голые пластинки, искусанные до кривых красных зазубрин. И когда я это увидела, мне почти захотелось открутить назад все, что я сделала. Но отступать некуда. Чтобы стать главной героиней, нужно сбросить королеву с трона.

Флора вдруг стремительно протолкалась к выходу и, как дикий зверь, метнулась за угол. Мы с Салли, не обменявшись ни словом, последовали за ней.

Она добежала до ванной на втором этаже, скрючилась над раковиной, сплюнула что-то красное. Кровь. Или коктейль из водки с клюквой.

– Флора! – окликнула я ее. – Что происходит? С тобой все в порядке?

Она уставилась на нас – хотя, может, она нас и не видела, потому что глаза у нее превратились в узенькие щелочки, опухшие то ли от слез, то ли от недосыпа, то ли от того и другого вместе.

– Зачем ты это сделала, Амб? Ты сказала ему, что у меня есть другой! Он даже имя назвал – Хантер. Но ведь этого Хантера ты водила к нам в комнату, а не я! Но он мне не верит. А потом вы потащили меня с собой на Хэллоуин – и все рухнуло…

– Ты сама знаешь, что это не так, – проговорила Салли сурово и спокойно, словно мать, увещевающая разошедшегося ребенка. – У тебя мысли путаются.

– Да пошла ты! – выплюнула Флора. Из ее уст это прозвучало совершенно противоестественно. Она повернулась ко мне и протянула руки, и мне вдруг вспомнилось, как она в первый раз красила мне ногти: так нежно, так аккуратно. В ее глазах читалась мольба. – Амб, ты же моя лучшая подруга! Скажи, что ты этого не делала…

Я была не в силах пошевелиться, словно приросла к земле. Мы с Салли раздавили Флору, стерли ее в порошок. Салли легко было рассуждать о нашей затее как о сюжете, в центре которого персонаж, а не живой человек. Флора для нее ничего не значила – но вот я что-то значила для Флоры, и возможно, даже больше, чем когда-либо буду значить для Салли. Меня разом накрыла такая лютая паника, что голова закружилась.

– Тебе неприятно это слышать, – сказала Салли еще спокойнее – казалось, чем больше ярилась Флора, тем елейней становилась она сама. – Но твой бойфренд такой же, как все парни. Вечно ищет, где лучше. Запал на другую, вот и все дела. – Она скрестила руки на груди. Под сетчатым топом виднелся черный лифчик. – А ты затосковала и перепихнулась с первым встречным. Ничего такого в этом нет. Просто прими это.

Флора только губами хлопала, как рыба. Меня бесило, что Салли прет напролом безо всякой оглядки на меня.

– Салли… – начала было я, но Флора перебила меня раньше, чем я успела решить, собираюсь я оправдываться или подтягивать вранью Салли.

– Я не перепихнулась с первым встречным! Я не хотела… не соглашалась… он просто взял и…

Но она так и не закончила фразу. То ли и впрямь не могла подобрать нужных слов, то ли не допускала их в сознание, обороняясь от правды. Я прекрасно понимала, что она пытается до нас донести, и Салли, несомненно, понимала тоже, хотя, в отличие от меня, не была той ночью рядом. А я была – и могла, но не пожелала предотвратить катастрофу.

– Флора. Честно. Если ты собираешься искать себе оправдание, то с таким же успехом можешь рассказать Кевину все как есть. Пойдете каждый своим путем. Мы найдем тебе, с кем утешиться… Вокруг куча парней, которые рады будут с тобой переспать. Ты почувствуешь себя лучше, поверь. Свободнее…

Флора была повержена. Салли настолько ее изъязвила, пробила столько брешей в ее безупречности, что от нее осталась сплошная зияющая рана. Ей уже не подняться. Но ее следующие слова повергли меня в шок.

– Мы сможем это преодолеть, – сказала она. – Если он поймет, что произошло… – Она снова воззрилась на меня мокрыми глазами, ища поддержки: – Амб, пожалуйста, ты ведь знаешь, как все было. Скажи ему. Ты ведь не такая…

Я была распята между двумя парами глаз, между двумя девушками, которые хотели от меня диаметрально противоположного. В животе у меня была какая-то болтанка. Я не ожидала, что в последний момент меня накроет чувство вины и я буду рваться напополам. Но идти на попятный поздно. Выбор сделан, зло причинено. Если я встану на сторону Флоры, Салли пошлет меня куда подальше. Она разбрасывается людьми, словно куклами, – наигралась и отшвырнула. Я не хотела быть одной из этих кукол. Я хотела быть человеком, который раскидывает их вместе с ней.

Но дело было не только в этом. Флора корчилась на земле, от ее совершенства не осталось и следа. Это была месть – не столько ей самой, сколько вселенной, которая одним дает все, а другим – слишком мало.

Я выудила из сумочки телефон и открыла фотографию – ту самую, хэллоуинскую, на которой Флора целовалась с летчиком. И показала снимок ей. Она протянула руки, но я отдернула телефон, испугавшись, что она разобьет его, чтобы уничтожить доказательство.

Краска отхлынула от Флориного лица, словно из нее где-то выдернули затычку. Борьба была окончена. Я хватала ртом воздух. Мне казалось, что я вот-вот грохнусь в обморок.

– Как ты могла? – почти шепотом проговорила она. Огромные диснеевские глазищи – мама Бемби перед выстрелом охотника. – Я же тебе доверяла…

– Я тоже тебе доверяла! – Голос у меня звенел и прыгал. – Но ты совершила гадкий поступок. Мне в свое время тоже изменил парень, и я знаю, каково это. Да ты сама не сможешь жить с таким грузом на совести! Ты должна во всем ему признаться!

По ее лицу хлынули слезы – бурным, бешеным потоком. Она вытерла глаза, смазав остатки макияжа. И пробормотала глухо – лучше бы я этого вообще не расслышала:

– Я хочу умереть…

Салли схватила меня за руку:

– Хватит! Уходим.

И мы ушли. А то, что осталось от Флоры, так и стояло над раковиной, сгорбившись и стараясь не смотреть на привидение в зеркале.

Кевина мы нашли внизу – он топтался около танцпола. В руке у него появился стакан.

– Ну что? Где она?

Я не могла понять, злится он или искренне переживает. По его лицу я ничего толком не могла прочесть – ведь я знала его только по письмам.

– Да наверху она, – отозвалась Салли. – Дурит спьяну. – Она сделала паузу, словно обдумывала, чем еще приправить свое адское варево. – Обычное дело для нее. Сначала терзается угрызениями совести, потом блюет фонтаном.

Я кивнула на автопилоте. Все кончено; мы победили. Но Салли все не унималась, все размахивала кулаками. Как в фильмах, когда один из персонажей уже валяется на полу без сознания, а другой продолжает его мутузить.

– Амб, может, принесешь нам еще выпить? – попросила Салли, слегка касаясь руки Кевина. – По-моему, нам всем пора принять на грудь.

Только что мы вместе противостояли Флоре – и вот уже все изменилось. Словно меня выставили из-за взрослого стола в детский уголок. Но я послушно поплелась к бочонку, украдкой оглядываясь назад. Салли, наклонившись к Кевину, что-то ворковала, а он, слушая ее, только крепче сжимал челюсти. Она сочувственно кивала, и озабоченность на ее лице была такой искренней, словно мы не сговаривались разрушить его отношения с девушкой.

Я начала прозревать. «Для тебя это только игра. Для тебя все только игра. Учеба, парни, другие девчонки. Может, даже я». Салли делала вид, что плевать хотела на правила. Но на самом деле она осваивала их слишком быстро, схватывала на лету, как некоторые люди – иностранный язык. И, зная их вдоль и поперек, нарушала ради забавы.

Через несколько минут – я все еще маялась в очереди к бочонку – Салли подошла ко мне, запустила руку под сеточку топа и забарабанила по моему позвоночнику. Это была ее территория – как и вся я. Я перевела дух. Худшее позади.

Но голова у меня снова пошла кругом, когда она выудила что-то из сумочки. Это был мобильник – не ее, чужой. Самый простой аппарат черного цвета.

– Можем поразвлечься, – сказала она.

– Чье это? – Но еще задавая вопрос, я уже знала ответ. – Как ты его добыла?

– Нет ничего невозможного – надо только поближе подобраться. – Она дохнула мне в лицо чем-то сладким, но не хмельным.

– И что мы будем делать?

Салли пожала плечами, словно импровизировала на ходу.

– Ну, были б у него яйца покрепче, он бы сам справился, а так придется ему помочь. Пора положить этому конец.

27. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Приглашаем Вас на церемонию посадки дерева в память о Флоре Баннинг, которую так рано забрала смерть. Те, кто знал Флору, помнят, скольким людям она помогла за то короткое время, что училась в Уэслиане. Будем рады видеть Вас сегодня после обеда за Баттерфилд-С, где соберутся все друзья Флоры, чтобы помянуть добрым словом девушку, которая живет в наших сердцах.

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Спина у меня липкая от пота, и сарафан, в который я только что переоделась, пристает к бедрам. Тест показывает две полоски – они проявились почти мгновенно, словно два средних пальца. «Чтоб тебе. Пила-пила свои таблетки, но карма все-таки настигла».

К моему большому сожалению, я знаю, что ложноположительных результатов не бывает. Это я в свое время усвоила на примере Билли – им с Райаном хватило одного раза без презерватива. У Тони все вышло иначе – ей не так-то просто оказалось забеременеть. Они со Скоттом шесть месяцев маниакально отслеживали овуляцию. Я полагала, что если бы и захотела детей, то повторила бы путь сестры. Но вот он – тот самый один процент невезения.

Не знаю, как к этому относиться, но точно знаю, что никакой ребенок мне не нужен. Я не смогу смотреть, как растет живот, как наливается и покрывается венозной сеточкой грудь, как раздуваются и перестают влезать в обувь ноги – и при этом чувствовать себя счастливой. Мне хочется написать Билли: «Ты была права», но она мигом возбудится, что наконец-то я тоже вступаю в клуб. Тут же начнет впаривать мне свою одежду для беременных – эластичные платья с катышками на локтях и легинсы, которые натягивались до самой груди, так что их постоянно приходилось одергивать.

Нет, я не могу сказать об этом Билли. Но Адриану сказать придется. Он разрыдается, упадет на колени и бросится нацеловывать мой живот. Нет, пока я даже думать об этом не могу. Пока не выясню, кто стоит за записками и что им от меня нужно.

Я смываю треклятую мочу, выкидываю тест и направляюсь к раковине, чтобы помыть руки. И только тогда поднимаю глаза и вижу надпись на зеркале – аккуратные буквы, выведенные густой алой помадой.

«Останься – это твой долг перед ней».

Руки у меня висят, как плети, свеженакативший страх приковывает к месту. Находясь в кабинке, я вроде бы не слышала, чтобы кто-нибудь заходил, – но сколько я там просидела, пялясь на тест и молясь, чтобы он как-нибудь взял и изменился? Или послание на зеркале дожидалось меня все это время?

Надо сказать Адриану, что мы уезжаем. Придется объясняться, что делать. Всего я ему, конечно, не открою. Но скажу достаточно, чтобы он сел в машину и Уэслиан навсегда остался в зеркале заднего вида.

Я бегу по коридору в нашу комнату, на ходу придумывая, что скажу. «Мне нужно кое-что рассказать тебе о Флоре Баннинг. Много рассказать. Я перед ней очень виновата…» Понятия не имею, как я облеку это в удобоваримую форму. Но когда я распахиваю дверь, меня встречает дружный хохот. Адриан и Салли. Они сидят на нашей кровати, склонившись над чем-то, волосы у Адриана мокрые – после забега он принял душ.

– Что это вы делаете? – Я начинаю теребить подол сарафана.

Салли, покрутив головой, подмигивает мне:

– Я показываю Адриану наши старые фотки.

Тут и Адриан оборачивается:

– Ну и горячая же ты была штучка! Вряд ли бы я тогда решился к тебе подкатить – пускал бы слюнки издалека.

В руках у Салли альбомчик вроде того, что Тони сделала для моих родителей, когда родилась Лейла. Я нависаю над Адрианом, пытаясь оценить ущерб.

– Вы прям как сестры, – говорит Адриан. На снимке мы с Салли – две диснеевские принцессы, больше ног, чем платья. Флоры в кадре нет – она фотографировала. «Девочки, улыбаемся!» – велела она, а я терпеть не могла морщинки, которые появлялись в уголках глаз, стоило мне улыбнуться.

Я хватаю альбом и листаю его. На большей части фотографий Флора присутствует – Спящая Красавица в розовом, на лице – напускная веселость. Какая же она была грустная в тот вечер! Не стоило ей с нами идти…

– Хорошенькая она была, – мягко говорит Адриан.

– Откуда ты взяла эти фотки? – Я резко захлопываю альбом.

– Позаимствовала, – говорит Салли. – Собираюсь вернуть и все никак. Вот, думала захватить их на вечер памяти. Лорен говорила, что можно приносить фотографии и всякую прочую памятную ерунду.

Я таращу глаза:

– Но как же… Это же…

Я не могу закончить фразу при Адриане. «Это мерзость. Это извращение». Но это Салли.

Салли встряхивает головой. Вот как знает, что мне позарез нужно поговорить с Адрианом, и пытается не дать мне такой возможности. Ее губы изгибаются в улыбке. Какие они у нее красные. А что, она вполне могла оставить послание на зеркале…

И снимки эти у нее есть. Может, и телефон она мне подсунула. Она знала, какой рингтон стоял у Флоры на номер Кевина, – всегда крутила пальцем у виска, когда его слышала.

– Джастин предлагал сходить выпить, но я ему сказал, что мы собираемся на вечер памяти, – сообщает Адриан. – Мы ведь идем, так? Вроде как неловко не пойти. Элла сказала на забеге, мол, встретимся там.

«Что еще тебе Элла сказала на забеге?»

Единственное место, куда мне хочется, – это Астория, с реющими в дымке небоскребами, с греческим рестораном, где можно взять еду на вынос, с говенным музончиком в «счастливый час» и нашей квартиркой, где нам вечно не хватает места. Но кто-то упорно не дает мне туда вырваться.

– Вообще-то уже пора выходить, а то опоздаем. – Салли поднимается – глаза Адриана чуть дольше, чем надо бы, задерживаются на ее формах, – натягивает джинсовую куртку и останавливается на пороге. – Вы идете, ребят?

Она распахивает дверь, и мы видим на пороге Эллу. Та изумленно вскидывает брови. В руке у нее карточка – толстый кусок кремового картона. Точно так же выглядят наши записки.

– Ой, всем привет! – говорит она. – А я думала, вас нет никого! Хотела оставить приглашение на аперитив, который устраиваю у себя в комнате сегодня перед ужином. Повспоминаем Баттс-С, выпьем за Флору.

Я вскакиваю и выхватываю карточку у нее из рук. Ни завитушек, ни тиснения – обычная записка черной ручкой, словно походя черкнутая на паре. Я передаю карточку Салли.

– Вот спасибо, – говорит Адриан, застегивая куртку. – Я только за!

Элла улыбается. Она настоящая красотка – живое доказательство того, что не у всех расцвет приходится на студенческие годы. А может, она и тогда была красотка, а я этого просто не замечала, потому что видела перед собой одну цель: как бы отмежеваться от нее и нашего общего провинциального бэкграунда. Теперь я сама не могу взять в толк, с чего так на нее взъелась.

– А ты разве не должна сейчас сажать дерево или что-то в этом роде? – осведомляется Салли.

Лицо у Эллы остается невозмутимым, лишь глаза чуть сужаются.

– Я просто хотела раздать приглашения до того, как все определятся с планами на вечер. Конечно, я поздновато спохватилась… Просто вдруг подумала: когда еще мы все сможем собраться в одной комнате?

«Никогда! – хочется гаркнуть мне. – Никогда такого больше не будет!»

– Не думала, что кто-то до сих пор делает настоящие бумажные приглашения, – говорю я вместо этого. В моем голосе проскальзывает издевка. Я веду себя, как будто мне опять восемнадцать, но виновато в этом не место, а люди. Вот эти самые люди.

На лице у Эллы по-прежнему играет улыбка:

– Флора вешала листочки нам на двери, когда звала на киноночи, помнишь? Я делаю это в память о ней.

Я делаю это в память о ней.

– Киноночи! Круто! Похоже, вы тут хорошо время проводили! – радуется Адриан.

– Ну, не то что бы это была сплошная развлекуха… Амброзия не даст соврать, – отвечает Элла.

– Сплошной развлекухи, конечно, не было, – Салли сует карточку в карман куртки. – Но иногда поразвлечься удавалось.

Она вылетает в коридор, и мы с Адрианом следуем за ней. Бросив взгляд через плечо, я успеваю заметить, что у Эллы на губах тоже красная помада.

– Особенно если никакими развлечениями не гнушаться! – говорю я, повысив голос.

Салли оборачивается. Она, похоже, зла не на шутку.

– Что уж там, все мы этим грешили!

– Вы о чем, девушки? – удивляется Адриан.

Это настоящая дуэль – никакого оружия, только слова. На лице у Салли – что-то среднее между вызовом и злобой. Я смотрю на нее, и желание грызться пропадает. Салли всегда казалась мне такой сложной – код, который невозможно взломать. Но теперь я понимаю, что заблуждалась. Метода у нее была как раз таки весьма примитивная. Она показывала людям то, чего они желали, и смотрела, как они бьются, пытаясь ухватить игрушку, которую она сама легко могла достать. Наконец достигнув заветной цели, мы чувствовали себя победителями.

И тут Салли наглядно показывала, что никакой ценности наша добыча не представляет.

В этот миг мне ее жаль. Когда чего-то желаешь, допускаешь, что можешь желаемого и не получить. Но не желать ничего еще хуже.

– Я что-то не то сказал? – спрашивает Адриан. – Если что, прошу прощения.

Адриан, очевидно, боится, что наша перепалка перерастет в ссору; он терпеть не может публичных сцен. Но лицо Салли смягчается, она даже выдавливает улыбку.

– Нет-нет, что ты! Все сказали очень даже то.

Выговаривая последние слова, она в упор смотрит на меня.

По пути к Баттсу мы проходим мимо Эксли[4]. Я опускаю глаза, завидев впереди Фелти и женщину-полицейского, которую я смутно помню, – она была здесь в ночь Гробовщаги. Всем сочувствовала, раздавала бумажные платочки, и я тоже утирала слезы, которые лились ручьем, – слезы, которые Салли сочла спектаклем, а я не стала ее разубеждать.

Фелти смотрит на нас. Салли машет ему рукой, он, колебнувшись, машет в ответ. «Нас двое, и мы еще гаже». Он не сводит с меня глаз, когда мы проходим мимо: ощупывает с ног до головы и целится взглядом мне в затылок, словно я – мишень на стрельбище.

«Это твой долг перед ней».

Еще до того, как эти слова появились на зеркале, их сказал мне Фелти.

Мы приходим в числе последних. Народ стоит сгрудившись вокруг только что вкопанного хилого деревца: морщинистый коричневый ствол, жиденькая крона. У него нет шансов выстоять в этом мире шквальной жестокости – подобно девушке, в честь которой оно посажено. Мы становимся позади Лорен и Джоны – они держатся за руки. Салли шепчет мне на ухо:

– В туалете надпись на зеркале.

Я вполголоса отвечаю:

– Знаю. Видела.

– Что видела? – интересуется Адриан.

– Ничего, – говорю я слишком громко.

Лорен и Джона косятся на нас через плечо. На другом краю круга Клара и Хантер пристально вглядываются в дерево, словно оно вот-вот само выкорчуется и взлетит. Джемма уже промакивает глаза. В задних рядах я обнаруживаю Хэдли, которая говорит что-то Хизер. За последние пару часов я не ответила ни на одну из их эсэмэсок. «Ты где? Что с тобой?»

Если бы не начертанные помадой слова, ноги бы моей здесь не было. Здесь все только нас и обсуждают. Шепоток висит в воздухе, словно пыльца. Опущенные подбородки, косые взгляды из-под челок. Как будто им больше поговорить не о чем! У них мужья, у них сногсшибательная внешность, у них блестящие карьеры, которые, кстати сказать, начались именно здесь. У Клары ученая степень, у Лили галерея в Сохо, у Доры роли на Бродвее, у Джеммы дружба со знаменитостями. У них все причесано и отшлифовано, но никуда не делись когти, которые надо об кого-то точить. И я по-прежнему их любимая когтеточка.

Играет мягкая музыка, что-то из классики, – волны подобных мелодий лились из Флориных наушников, когда та занималась. Круг распадается, впуская Эллу. Эллу и еще одну девушку. Белокурые волосы, клетчатое платье, туфельки «мэри-джейн», красная помада на губах.

– Салли! – Я инстинктивно вцепляюсь в ее руку, потому что падаю, – ноги не держат меня и всю скопившуюся внутри ложь. – Салли, это она!

Это она. Это Флора.

28. Тогда

С телефоном Кевина мы выбрались на крышу и уселись на краю, свесив ноги. Салли стала листать их переписку с Флорой.

– Ну просто шик! – объявила она.

Достаточно было прокрутить сообщения, чтобы увидеть, как расползается по швам вся их любовь. Ее отчаяние лезло изо всех щелей, ее паника была почти осязаема. «Где ты был? С кем? Почему не перезвонил?» В ответ – отговорки, одни общие слова. Его терпение иссякало по мере того, как ее опасения перерастали в крещендо. «Тусил с друзьями с Эйденом и Мартином. Поздно вернулся не хотел тебя будить».

«Кто такие Эйден и Мартин? Они вообще существуют?»

Она ощущала, что теряет его. Парней надо держать в руках очень бережно, как замерзшую лягушку, найденную на лесной тропинке. Если сожмешь слишком сильно, она испугается и начнет биться в ладонях, пока не вырвется – или не задохнется.

– Печальное зрелище, – сказала Салли. – Она так отчаянно пытается видеть в нем то, что сама придумала.

Мне показалось, будто она не только Флору имеет в виду.

Салли набрала несколько слов, а потом протянула телефон мне, чтобы я прочла. «Детка, ты где? С тобой все хорошо?»

– Отправляй, – велела она.

Я нажала «отправить».

«Нет, нехорошо. Прости меня. Я у себя, пожалуйста, зайди ко мне».

Ответ пришел почти мгновенно, и меня это разозлило. Флора удрала с вечеринки, чтобы перетянуть на себя внимание. Хочет, чтобы Кевин за ней бегал, обнимал и просил прощения, хотя сама сделала пакость.

Как же меня все это бесит! И убедительность, с которой Флора разыгрывает из себя деву в беде, и убежденность, что принц на белом коне всегда примчится на помощь, только позови. Нет уж, пусть сама себя спасает! Я схватила телефон и напечатала:

«Я не приду. Я знаю, что ты сделала».

– О, круто, – сказала Салли. Ее пальцы, как когти, впились в мое плечо. – Приласкала так приласкала! – Она издала смешок. – Ладно, ласка, конечно, еще та. Но вообще отлично.

Дожидаясь Флориного ответа, мы гипнотизировали взглядами экран. Это было куда веселее любой тусни. Мы перешли на новый уровень в нашей странной игре.

Я понятия не имела, где сейчас Кевин, по-прежнему ли он внизу. Надо было найти его и показать, что я, в противовес Флоре с ее закидонами, нормальная девчонка, которая не будет выносить мозг. Однако сломить Флору сейчас было важнее. Потому что меня заботил не только парень. Девушка, стоявшая у этого парня на пути, заботила меня не меньше. А может, и больше.

На экране выскочило новое сообщение. Ничего подобного я от Флоры не ожидала. У меня перехватило дыхание, словно в груди раздулся большой воздушный шар.

«Если ты не придешь, боюсь, я сделаю что-то ужасное».

– Во дает, – сказала Салли. – Устроила ёперный театр. Ну чисто как Иви. Вечно грозилась что-нибудь с собой сделать, стоило нам поссориться.

Оказывается, в девушке, которую я так жаждала превзойти, тоже был изъян. Если я справлюсь с задачей, возложенной на меня Салли, мне больше ни с кем не придется соревноваться.

– Да ничего она не сделает! – заявила я. – Разве что напялит эти свои кошмарные тапки с зайчиками и поплачет в подушку.

Салли фыркнула:

– Строит из себя невинную овечку, хотя сама трахалась бог знает с кем!

Я не ответила – не хотела вспоминать ту ночь. Вместо этого я принялась строчить очередную эсэмэску.

«Справляйся без меня. Я с тобой возиться не буду. Мы больше не можем быть вместе».

Мы придирчиво изучили получившийся текст.

– Слишком пафосно, – сказала Салли. – Напиши вместо последнего предложения: «Всё, мне надо собраться с мыслями». Такой как Кевин должен потчевать ее фразочками в подобном духе.

Я сделала, как она сказала. И, только когда нажала «отправить», осознала, что Кевин эти слова действительно писал – только мне. Я воспринимала их как обещание – но что, если это была только отговорка?..

– Вот вы где! Тусовка просто у-гэ! – воскликнула Лорен, неожиданно нависая над нами. Я сунула телефон между ног. – Что вы тут делаете? Флору не видели? Вид у нее был расстроенный. Может, нам ее проведать? Наверняка она уже у себя.

– Вот ты и проведывай, – отрезала Салли. – Раз она тебе покою не дает. А нам и так весело!

Она встала, схватила меня за руку, рывком поставила на ноги и потащила через скопище курильщиков внутрь здания. Мы добрались до того же туалета, в котором недавно рыдала Флора, и заперлись там.

– А вдруг он уже вернулся в Баттс? – проговорила я, тиская телефон в потной ладони. – Вдруг Флора поймет, что это мы ей пишем?

– Да никуда он не вернулся! Бухает внизу, голову даю на отсечение. А она уже поди сидит в пижаме с кружкой своего дебильного шоколада.

«Веганского, – чуть было не добавила я. – Веганского шоколада». При воспоминании о «Лучшей» и «Подруге» в душе взбурлило чувство вины – но только на миг. Я бросила взгляд на телефон.

– Блин. Опять она пишет.

«Не знаю, что тебе обо мне наговорили, но это неправда, клянусь, я все объясню, пожалуйста, приходи поскорее».

– Никакого чувства собственного достоинства, – прокомментировала Салли. – Жалкое зрелище!

Ее отвращение меня раззадорило.

«Сказал же: не приду. Мы друг другу больше никто. Я давно уже понял, что разлюбил тебя».

Я наслаждалась, набирая и отправляя этот текст. Я даже не стала дожидаться отмашки Салли. Я играла роль, и спектакль шел на ура.

Пока мы ждали ответа, Салли пошла пописать. Я прислонилась к двери, вытянула ноги. И тут увидела очередное сообщение.

«Ты не можешь так поступить. Пожалуйста, зайди, поговорим. А то я наложу на себя руки».

Моя первая мысль: «Мы зашли слишком далеко».

Моя вторая мысль: «А можем пойти еще дальше».

Пока Салли не успела вмешаться: не подтерлась, не слезла с унитаза и не принялась опять раздавать указания, – я уже все сделала. И не потому, что была ее марионеткой. Я сама все решила, распаленная водкой и наркотой.

«Ну так наложи, а не языком мели».

Салли спустила. Я нажала «отправить». Салли прихлопнула ладонью рот, когда взглянула на экран. Это была смесь изумления и почтения, которой я так жаждала. С того дня, как мы познакомились, мне всегда хотелось произвести на Слоан Салливан впечатление.

– Ничего она не сделает, – сказала я. – Все это дешевый балаган. Она из тех людей, которым позарез нужно внимание.

Салли засмеялась и закинула руку мне на плечо.

– Вот уж не думала, что ты на такое способна! Прям по жести!

«Прям по жести» было от нее наивысшим комплиментом. Собственная власть пьянила меня.

– Пойду разыщу Кевина.

– Секундочку, – сказала Салли, отбирая у меня телефон. – Дай-ка я сначала тебе кое-что покажу.

Я ждала, пока она колупалась в телефоне. Неужели она хочет написать Флоре что-нибудь еще похлеще? Но минуту спустя она протянула телефон мне.

– Я же говорила? Говорила.

Я уставилась на список сообщений. Это были эсэмэски, которые Кевин рассылал девушкам – Салли мне о них рассказывала, но я не верила. Выходит, это правда.

«Привет Лиза думал тут о тебе»

«Привет Тэмми как там твой реферат»

«Привет Бритт класный костюм у тебя был на Хэллоуин»

Достаточно было мимоходом кликнуть каждое сообщение, чтобы понять: я была лишь одной из многих. Кевин действительно меня видел – но точно так же он видел и других девушек. Я не была для него единственной и неповторимой. И в этот миг мне захотелось вернуть назад сообщение, которое я только что написала Флоре. Я судорожно втянула воздух, голова пошла кругом. Мне нужно было верить, что все это ради любви. А не ради не пойми чего.

Я бросила взгляд на Салли. Она многозначительно улыбалась. «Я же говорила!» И я вдруг ужасно на нее разозлилась, хотя она-то как раз меня предупреждала – только я не поверила.

Я не потешу ее своим бешенством и не дам сказке умереть. Я сунула телефон в сумочку.

– И что с того? Ну тусит он с другими девчонками, ну и пусть. Это же не значит, что он с ними спит.

– Хватит искать ему оправдание, – отрезала Салли. – Он того не стоит.

– Я все же хочу с ним поговорить, – заявила я. – Услышать объяснения из его собственных уст.

Салли долго молчала. А потом пожала плечами:

– Ну, раз тебе так надо, вперед и с песней! Только телефон мне отдай. Верну потихоньку. Ни к чему ему знать, что его мобильник ходил погулять.

Я отдала ей свою сумочку, вышла вслед за ней из туалета и, опершись на ее руку, вприпрыжку сбежала по ступенькам. Тяжесть в голове рассеялась. Мы хотели того, чего хочет любая девчонка. Секса, любви, и чтобы одно с другим как-то красиво сочеталось. Мы нашли Кевина почти там же, где оставили, – он трепался с двумя девушками в кружевных платьях. Сердце забилось у меня в груди горячим кулаком.

Он отвернулся от своих собеседниц, как только увидел нас. Увидел меня. Салли закинула руку ему на плечи: это было не по плану, но она правила план на ходу. Она шепнула что-то ему на ухо, и он отшатнулся. То ли это была угроза, то ли предостережение, облеченные в какую-то сладкую облатку.

Потеснив ее, я стала пританцовывать перед ним. Он пробубнил что-то невнятное – похоже, уже набрался. Приникнув губами к его щеке, я поцеловала его, надеясь, что от помады останется след – доказательство, что все это происходит наяву. Он открыл рот и припал к моему уху. По телу хлынул жар – но он сменился мурашками, когда я услышала, что он говорит.

– Эй, не сейчас, ладно? Чё-то сейчас совсем не в тему… Но ты клевая, ты же знаешь, да?

– Ты называл меня красавицей, – сказала я. Ни в одной из его эсэмэсок к Лизе, Тэмми и Бритт я этого слова не встретила.

– Ну ясен перец! – отозвался он.

Вот она, простая истина, которую я поняла еще до того, как ее стала вдалбливать мне Салли. Желанность – вот что отличает одних женщин от других. Жизнь предельно ясно показывает: что бы ты из себя ни строила, ты пустое место, если какой-нибудь мужик не называет тебя «красавицей».

Нужно было выбросить Кевина из головы, как только выяснилось, что он такое на самом деле, послать его куда подальше – очередной говнюк, только и всего. Но я не могла. Поэтому отшвырнула все робкие мысли о Флоре, об эсэмэсках, которые видела своими глазами. И даже его собственные слова о том, что «сейчас совсем не в тему». Взявшись за его затылок, я впилась губами в его губы. Я произвела впечатление на Слоан Салливан, и теперь мне сам черт не брат.

А он – то ли потому, что парни вообще одно сплошное противоречие, то ли потому, что думал членом, а не головой, а может, потому, что решил, что я в конце концов тоже ничего, – он ответил на поцелуй.

Из-за Флоры, будь она неладна, мы очутились в туалете наверху, в том же самом, откуда мы – я – отправили последнее сообщение. Не могла же я привести Кевина в нашу комнату в Баттс-С! Ответила ли она на последнюю эсэмэску? У меня не было времени об этом думать, потому что руки Кевина шарили по моему телу, лапали грудь, лезли под юбку. Он по-настоящему меня хотел.

Я много раз представляла себе секс с Кевином. Сидела над тетрадками, а сама предавалась фантазиям, потихоньку запуская пальцы в джинсы. В реальности же секс с Кевином оказался просто лихорадочной долбежкой – как и секс с любым другим парнем. Никакой прелюдии. Мы и поцеловаться-то едва успели. Я сосредоточилась на его руке, которая лежала у меня на спине, словно теплая морская звезда. Его дыхание короткими выплесками билось мне в ухо. Преклонением тут и не пахло. Даже близко.

Он почти не издавал звуков, поэтому, пока он не вынул, я даже не понимала, кончил он или нет. Презерватива на нем не было, даже речь об этом не заходила. Я-то свои контрацептивы приняла, но на одно безумное мгновение почти пожалела об этом. Мне хотелось, чтобы Кевину не так просто было развернуться и уйти.

Я едва задницу от столешницы отлепила, а он уже натянул штаны и сунул руки под кран. Его молчание меня обескураживало – за компьютером он откровенничал, а с глазу на глаз, выходит, ему и сказать-то нечего.

– Ничего себе, – сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало беспечно. – Ну мы даем! Никогда ничего подобного не делала…

Очередная вариация той фразы, которую я произносила всякий раз после секса. Но сейчас, когда мне нужно было убедить Кевина, что я не безалаберная потаскушка, каковой изо всех сил пыталась предстать перед всеми остальными, это вдруг прозвучало насквозь фальшиво.

– Ага, – отозвался Кевин и, плеснув воды себе в лицо, растер мокрую кожу руками. – И я тоже. Изменять девушке – это не по мне… ты же знаешь. Мне нужно ее разыскать и наконец расставить все точки над i.

Это был шанс расспросить о Лизе, Тэмми и Бритт. Но я так и не решилась.

– По-моему… – начала я, но он перебил меня, приставив пальцы к вискам, словно два ствола.

– Ты мне правда нравишься, Амб! Очень. Но мне нужно время.

Лицо у него было такое серьезное! С таким лицом не лгут. Я металась между надеждой и гневом.

И выбрала надежду.

– Я дам тебе время, – пробормотала я, прижимаясь к нему. Он потерся губами о мою ключицу. Уж точно не по случайности.

– Увидимся, – сказал он на прощание. Я смотрела ему вслед, не ведая, что в следующий раз увижу его вживую через ветровое стекло почти четырнадцать лет спустя.

Нужно было найти Салли. Тело у меня гудело, познав Кевина. Спускаясь по лестнице, я прокручивала в голове его слова – я буду прокручивать их еще много лет. «Мне нужно время». Что ж, время я ему дам. Я и более ценные вещи отдавала – парням, которые значили для меня куда меньше.

Я не скажу Салли, что это был самый обычный пьяный трах. Я уже почти убедила себя, что это был едва ли не трансцендентальный опыт. «Мы просто созданы друг для друга!» – воскликну я. Мне нужно доказать, что все это имело смысл. Нужно сбрызнуть мою сказку живой водой.

Салли нашла меня первой и аж руку мне выкрутила. Вид у нее был насупленный.

– Ну что? Сбылось?

– Мы были близки, – ответила я.

– Значит, потрахались, – попросту заключила она. – И как оно? Офигенно?

Мне стало неуютно оттого, что она сняла это у меня с языка и так опошлила. Оттого, что мне осталось только кивнуть в ответ.

– Ну и хорошо, – подытожила Салли. – Дело сделано. Можем возвращаться к нормальной жизни. Пошли выпьем, что ли? Какой-то остолоп тут взялся ублажать меня пальцами, так у меня чуть клитор не сгорел.

– Давай!

На душе у меня полегчало. Салли не сумасшедшая. Она не бросилась обвинять меня в том, что я предпочла ей Кевина. Приобрести одного из них не значит потерять другого.

Время было позднее, дело, судя по всему, шло к полуночи. Люди вяло топтались на танцполе. Накал иссяк, оставив по себе вонь пролитого пива и аромат потных тел. Салли протянула мне стаканчик, выпивка плеснулась мне на туфли.

– Он тебе отлизал? – осведомилась она. Я покачала головой, пытаясь сделать вид, что не придаю этому ни малейшего значения. Я думать не думала, что он должен был мне отлизать, но Салли так это произнесла, будто иначе и быть не могло. Я опять неправильно оценила расстановку сил, так же, как когда Хантер ей хотел приготовить ужин, а меня даже в комнату к себе не позвал.

– Ну ладно, – сказала она. – В следующий раз. А ты ему отсосала?

– Нет, не отсосала!

Мой ответ прозвучал резко. Мне неприятно было, что она говорит об этом как об очередном случайном трахе.

– Вас долго не было. Видимо, стоит у него неплохо. – Она отхлебнула своего пойла. Чокера на ней не было. Мы перестали быть двойняшками. – Я даже заскучать успела.

По моим ощущениям, не так уж долго я отсутствовала, но может, ей видней. Часов-то у меня не было. И в туалете на стене они не висели. Может, мы занимались сексом гораздо дольше. Может, мне только спьяну показалось, что все было очень средненько.

– Прости. Скучать – это, конечно, не дело, – сказала я. – Теперь понятно, почему ты дала какому-то козлу запустить в тебя пальцы.

– А сейчас Кевин где? – поинтересовалась Салли.

– Точно не знаю, если честно. Собирался найти Флору. Чтобы порвать с ней. Сказал мне, что должен расставить все точки над i. Что еще он мог под этим подразумевать?..

Салли повела меня обратно на танцпол.

– Именно это. Больше нечего.

Я старалась не поддаваться ее странному настроению. В конце концов, я получила то, чего хотела. У нас с Кевином был секс. Он не просил ничего, кроме времени. А Салли пусть себе сомневается – она сомневается всегда и во всем.

Пока мы танцевали, Кевин в моем воображении опять раздулся до размеров Принца на Белом Коне. Я ведь даже не посмотрела, когда он отправлял эти злосчастные сообщения Лизе, Тэмми и Бритт. Скорее всего, до того, как встретил меня. Да и вряд ли он писал им длинные письма каждый вечер.

Люди начали расходиться целыми компаниями, оставались лишь единицы. Кокаин у Салли кончился. Видимо, она занюхнула остатки без меня, потому что была на каком-то маньячном взводе, с диким, расплывшимся взглядом. Ее руки, лежавшие у меня на плечах, были потные. Она все хотела танцевать, но у меня уже ноги онемели в неудобной обувке.

– Пора и нам идти. – Шум стих, и кричать больше не приходилось. – Меня уже ноги не держат.

– Ой, ну ладно. – Салли тяжело вздохнула, словно сердилась, что я прерываю веселье.

Мы под ручку двинулись домой. Домой… Понятия не имею, когда Баттс-С, гомонливый, провонявший лаком для волос, «Марком Джейкобсом» и пивом, успел стать моим домом. На следующий год мы поселимся с Салли, и я смогу сделать вид, будто Флоры не существует. Впрочем, она, наверное, и сама со мной больше не захочет разговаривать. Может, попрошу переселить меня в другую комнату. Поменяемся местами с Лорен. Авось прокатит.

У Баттс-С творилось что-то необычное. Корпус сверкал огнями, как новогодняя елка, вокруг все гудело. У входа, перегородив нам дорогу, стояли две пожарные машины и несколько полицейских, мигалки сияли, словно стробоскопы.

– Ну класс, – зевнула Салли. – Опять какие-то недоумки рванули пожарную сигнализацию!

И тут я увидела, как их выводят на улицу. Всех наших из Баттс-С. Одни были в пижамах и в наброшенных на манер плащей одеялах. Другие – в срамных двойняшечных прикидах. Джемма и Сиенна, в зеленых спортивных бюстгальтерах и джинсовых юбках, брели с красными, опухшими лицами. Лаборантка Дон, в одном халате, вытирала глаза. У Лорен были всклокочены волосы, на лице застыл ужас. Лили, в велюровых шортах, кусала губу. Клара шла с парнем – похоже, их прервали прямо посреди соития; он обнимал ее, а она плакала.

Да они почти все плакали.

Я не замечала оградительной ленты, пока мы чуть через нее не навернулись.

Носилок я вообще не видела. Их уже погрузили в машину скорой помощи, которая уже мчалась в больницу, хотя все понимали, что нет никакого смысла ее туда везти.

Полицейский вскинул руки, увидев, что мы стоим у ленты и таращимся вокруг, словно попали в кино. Ярко-голубые глаза, седеющие волосы.

– Девушки, просьба отойти!

– А что случилось? – выпалила я, а Салли одновременно со мной сказала едва ли не вызывающе:

– Мы вообще-то тут живем!

Полицейский нахмурился:

– Никуда не уходите. Мы будем опрашивать всех, кто живет в этом здании.

– По какому поводу-то?

Он не ответил. Рация, висевшая у него на поясе, что-то пролаяла, он схватил ее и пошагал прочь. Рука Салли скользнула по моей и сжала мои пальцы. Большим пальцем она потерла внутреннюю сторону моего запястья.

– Элла! – крикнула я, узнав ее со спины по дурацкой стрижке а-ля Виктория Бекхэм. – Элла, мы тут!

Она обернулась, хлюпая носом. Глаза и нос у нее были красные. Похоже, она и вправду вдрызг больна… Но нет – дело в чем-то другом. У нее слезы рекой, все лицо перекошено. Я потащила Салли за ограждение.

– Что случилось?

Я все всматривалась поверх Эллы, туда, где над головами сверкали венцы мигалок, словно к черному небу подвесили стробоскоп. Парни, по большей части в трусах и трениках, распахивали объятия. Девушки припадали к ним. Все, кроме Флоры. Флоры нигде не было видно.

– Амб… – пробормотала Элла, когда мы оказались перед ней. Она почти рухнула на меня, уткнувшись мокрым лицом мне в плечо. – Она умерла… умерла!

Никакой дамбы внутри меня не прорвало. Я не заплакала. Это какая-то шутка, какой-то гнусный прикол, розыгрыш, в котором участвует вся общага. И полицейские ненастоящие. Это актеры, студенты-уэслианцы – потому и вид у них такой зеленый. Никто не умер. Но я не могла подобрать слов, чтобы все это сказать.

Элла тяжело дышала. Я с трудом ее понимала, но имя, которое она пропыхтела, разобрала:

– Флора! Я ее видела! Видела… то, что она сделала…

Она наклонилась и сунула голову между колен, словно ее вот-вот стошнит.

Меня тоже затошнило, водка с пивом обожгли горло, и, краешком сознания понимая, что Салли крепко держит меня за руку, я от души блеванула. Что же мы наговорили… Что же мы наделали… Что же мы написали…

Что же я написала в последнем сообщении!

Да нет, этого просто не может быть. Мои пальцы да телефон – тоже мне смертельное оружие! Тут дело в чем-то другом. Может быть, в Кевине. «Мне нужно ее разыскать и наконец расставить все точки над i». Куда он отправился, расставшись со мной?

Придерживая мои волосы, Салли ласково поглаживала меня по голове и успокоительно нашептывала на ухо:

– Ничего не бойся. Я тебя не брошу. Мы были вместе всю ночь, слышишь? Ты ни на шаг от меня не отходила.

Она на моей стороне. Она не даст мне пропасть. Кусая щеки, я кивала, пока не поверила в это.

29. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Береза символизирует правду, искупление прошлых грехов и начало новой жизни. Приглашаем Вас вспомнить, как добра была Флора и каким эхом эта доброта отозвалась в сердцах тех, кто ее знал. Ее жизнерадостность была редким качеством в мире, где на каждом шагу подстерегают невзгоды, и Фонд памяти Флоры Баннинг, созданный в ее честь, стремится продолжать ее благое дело.

Искренне Ваш,

Совет выпускников

– Это не Флора, – произносит Салли. – Флора умерла.

Но уверенности в ее голосе не слышно.

Девушка занимает место рядом с Эллой. Улыбки на ее лице нет. Я наконец выдыхаю: ну конечно же, это не Флора. Но почти ее копия. Брови немножко другие, темнее и гуще, рот шире. Стан гибкий, как у Флоры, те же тонкие руки и ноги, те же изящные ключицы. Она моложе нас, но старше, чем была Флора, когда умерла. Именно эту девушку я вижу повсюду – призрак Флоры, который меня преследует. А может, теперь для меня любая девушка – Флора?..

Но нет – эту девицу я уже когда-то видела. Больше того – я ее знаю. Это она приезжала в Баттс-С, вся в слезах висла на Флоре. Это она смотрела с фотографий на стене – маленькие девчушки с лебедиными шейками и выгоревшими на солнце волосами. Это она мелькала в новостях рядом с матерью Флоры, держала ее за руку.

– Да это же ее сестра, – говорю я. – Поппи!

– Разве у нее есть сестра? – удивляется Салли.

– Она же все время о ней рассказывала! – восклицаю я. – Не может быть, что ты не знала!

Салли пожимает плечами:

– Да какое мне дело.

Меня передергивает от ее равнодушия – не потому, что в нем есть что-то безнравственное, а потому, что оно доказывает, что на мне лежит более тяжкая вина. Ведь Флора считала меня своей лучшей подругой.

Поппи обегает взглядом толпу, словно кого-то высматривает. Может быть, нас?..

– А что, если это все она? – почти шепотом выговариваю я.

Мне и в голову не приходило, что за записками может стоять Поппи. Ведь ее там не было. С чего ей подозревать кого-то, кроме Кевина? Тем более они с Флорой всегда из-за него ругались. В том урагане дерьма, который после случившегося подняли СМИ, Поппи публично обвинила во всем Кевина. Она выступала перед журналистами вся в слезах – разительный контраст с агрессивными выпадами ее отца. Ее слова тонули в рыданиях. «Ты отнял у меня сестру, и я никогда тебе этого не прощу!»

– Да не она это, – говорит Салли. – Эта такая зеленая, что ей в приличном месте даже не нальют.

Ей двадцать семь лет. На четыре года меньше, чем нам. Салли не в курсе, но я-то знаю.

– Благодарю всех, что пришли, – говорит Поппи. Голос у нее очень похож на Флорин. Высокий, звенящий – наверное, она так же подхихикивает посреди фразы, как сестра. Флора, помнится, говорила, что Поппи тоже хочет поступать в Уэслиан. «Я звала ее к нам на пару дней. Ей здесь понравится!»

Я спала в нескольких футах от Флоры, и она, конечно же, рассказывала сестре обо мне. Только вот описывала меня неправильно.

– Моя сестра с радостью приехала бы на эту встречу выпускников. И ее душа сейчас с нами. Я долго не могла смириться с произошедшим, но всегда понимала: я должна что-то сделать, чтобы почтить ее память. Закончив бакалавриат в Уэслиане, я основала благотворительный фонд, чтобы получить финансовую возможность помогать людям с психическими расстройствами. Чтобы такие же несчастные, как Флора, не оставались один на один со своими страданиями. Моя цель в жизни – добиться того, чтобы женщины в трудных ситуациях могли найти поддержку. В этом мы едины.

Поппи во время расследования, без тени сомнения: «Флора оставила бы записку».

– Флора была для меня больше, чем сестра. Она была моей лучшей подругой. Для меня она готова была на все. Теперь моя очередь сделать что-то для нее.

– Слышишь? – свищу я на ухо Салли. – Ее очередь! Это угроза!

– Да откуда ей знать, что это были мы, – бормочет Салли, словно пытается убедить саму себя.

– Флора любила природу, – продолжает Поппи, голос ее прерывается. – У нее была заветная мечта – дом с садом, где будет расти множество деревьев. Ее любви хватало на всех и вся. Она заботилась о земле. Заботилась о людях. К сожалению, я о ней позаботиться не сумела. Но хоть это я могу для нее сделать. Она бы меня одобрила.

«Что это?» – проносится у меня в голове. Адриан бросает на меня недоуменный взгляд. Неужели я произнесла это вслух?

– Я прошу вас, ее бывших друзей и однокашников, поделиться воспоминаниями о Флоре. Пусть она живет в наших сердцах. Если у вас есть возможность, пожалуйста, в память о ней сделайте пожертвование в наш фонд. Но главное – выслушайте друг друга. – Она проводит кончиком пальца по нижнему веку. – Спасибо всем, кто пришел! Я оглядываюсь вокруг и вижу, как ее все любили!

Присутствующие негромко аплодируют. Элла обнимает Поппи, потом поворачивается к толпе, навешивает на лицо улыбку и откашливается:

– Когда я только начала учиться в Уэслиане, Флора от всей души меня поддерживала. Она вселила в меня уверенность, что я могу быть самой собой. Невозможно передать, как много это для меня значило!

Я глазею на траву под ногами. Я тоже могла бы поддержать Эллу, но почему-то проще было ее отшить.

Элла продолжает:

– Иногда со стороны кажется, что с человеком все в порядке, но на самом деле это не так. Будьте внимательнее к своим друзьям!

Я обращаюсь ко всем присутствующим. – Взгляд Эллы останавливается на мне. – Для этого мы и собрались. Поговорить по душам и разделить друг с другом это горе. Я уверена, что многим из вас есть что рассказать о Флоре Баннинг.

Джемма выходит в центр круга и начинает рассказывать, как Флора поддерживала ее, когда у отца Джеммы нашли рак. Многие в толпе принимаются шмыгать носом, но Салли только сердито фыркает:

– Я вас умоляю, никакого рака у ее отца не было! Она просто стесняется сказать, что Флора отвела ее ко врачу, когда она испугалась, что у нее гонорея. Джем сама говорила, что Флора та еще ханжа!

Я бы с радостью закивала, если бы не знала, что отец Джеммы умер, когда мы были на втором курсе. Я смущенно переминаюсь с ноги на ногу, жалея, что не могу найти опору в той версии событий, которую излагает Салли.

Лили вспоминает, как Флора принесла ей конфетку из Уэсшопа, когда она загонялась по поводу курсовой. Клара рассказывает, как Флора помогла ей разорвать токсичные отношения с парнем, которые тянулись со школы.

– Ну просто святая мать Флора, блин! – бурчит Салли. – Курам на смех!

Но я задаюсь вопросом: а может, все эти девчонки правда любили Флору? Тянулись к ней, потому что она излучала тепло, которого им не хватало? Под солнцем ее поддержки они цвели, не чувствуя нужды с кем-то бороться, – не в пример подсолнухам моей мамы. Поэтому после смерти Флоры они фалангой выстроились вокруг ее памяти.

Нас с Салли бесил сам факт ее существования. Мы были слишком циничны, чтобы поверить в ее искренность. Но может, Флора и впрямь была такая милая. Может, я ошиблась в выборе подруги, и из-за этого погиб человек. На меня накатывает тошнота, внезапная и острая.

– Я сейчас. – Я разворачиваюсь, игнорируя озабоченное «Ты куда?» Адриана и протянутую руку Салли. Проталкиваюсь наружу из круга, а оказавшись на Хай-стрит, пускаюсь бежать. Надо отсюда убираться, хоть это и верх неприличия! Пусть думают обо мне, что хотят! Я бегу прочь от шума и гвалта, от выпускников нынешнего года и прошлых лет, группки которых кляксами усеивают кампус. Никто меня не остановит.

Но на моем пути встает человек, которого я сейчас ну никак не хочу видеть. Да и не только сейчас – никогда. Уперев руки в бока, передо мной вырастает Фелти – словно только меня и дожидался. Да может, и впрямь дожидался. Много лет.

– Уже уходите, – говорит он. – Хоть воспоминанием-то каким успели поделиться? У вас их поди полно.

– То, что случилось – трагедия! – Я вздергиваю подбородок. – Я непременно сделаю пожертвование в фонд ее памяти!

Он пристально смотрит мне в глаза:

– Вы считаете, я тогда обошелся с вами слишком сурово. И вы правы.

Вот уж не думала, что Фелти примется извиняться. Мне всегда казалось, что ни на какое «простите» он просто не способен. Но это похоже на подводку, на вступление. Он сверлит меня взглядом:

– Нужно было еще суровей.

– Я ничего не сделала!

Он качает – скорее, дергает – головой:

– Вот это вот все – и вы даже не получили того, чего хотели, верно? Парень-то вам так и не достался. Да и вместо карьеры – пшик. Казалось бы, я могу позлорадствовать… но мне хочется большего.

– Вы не имеете право разговаривать со мной в таком тоне. – Голос у меня надламывается. – Я буду жаловаться!

Он смеется – не громко и раскатисто, а тихо, что приводит меня в еще большее замешательство.

– Куда? И что скажете? Если хотите порыться в прошлом, всегда пожалуйста. Я к вашим услугам. Для меня это дело до сих пор не закрыто.

«Для меня это дело до сих пор не закрыто». Может быть, я правильно предположила, что это все-таки Фелти. Я представляю себе, как он корпит над кусочком картона. Он принял случившееся с Флорой слишком близко к сердцу. В свое время он не смог спасти собственную сестру и надеялся искупить вину за счет Флоры Баннинг.

– Это вы заманили нас сюда! Чего вы хотите?

Он засовывает большие пальцы под ремень.

– Да я много чего хочу. Но заманивать вас сюда я и не думал. У меня не было сомнений, что вы и так приедете. Не устоите перед соблазном вернуться и полюбоваться тем, что вы натворили.

У меня трясется челюсть, и я вспоминаю, как у меня стучали зубы в ночь Гробовщаги. Я отворачиваюсь и направляюсь прочь.

– Амброзия! – окликает Фелти. – Вы ошибаетесь. Никаких нас нет. Есть только вы.

И вот я уже бегу, сандалии на танкетке выбивают тук-тук по тротуару. Мы с Салли много раз проговаривали нашу версию, так же прилежно, как когда-то заучивали учебные монологи. «Мы должны рассказывать одно и то же». Ее собственные слова. Мы садились друг напротив друга и повторяли одни и те же фразы, глядя друг другу в глаза.

Я ее не выдала.

Но вдруг она выдала меня?

«Никаких нас нет». Это фраза Салли, и Фелти ее откуда-то знает.

Сбавив шаг, я пересекаю Андрус и поднимаюсь на Фосс-Хилл, но в Никс даже не захожу – знать не хочу, что меня там ждет. Я направляюсь прямиком на V-парковку, сажусь в нашу прокатную машину и строю на телефоне маршрут до Супер-8. До единственного человека, который может рассказать мне правду о той ночи.

Пусть даже я никогда не смогу ответить ему тем же.

30. тогда

Ее нашел Кевин, но никому не было его жалко. Сам виноват.

– Он все равно что сам перерезал ей вены! – выпалила Элла. Мы сидели на диванах в комнате отдыха Баттс-А, прижавшись друг к дружке. Мальчишки обнимали девчонок. Я привалилась к Салли, наши пальцы переплелись. – Гореть ему в аду!

Джемма утерла лицо.

– Я думала, они души друг в друге не чают! Кто-нибудь знает, что случилось?

– Амб, ты наверняка в курсе, – сказала Лили. – Они что, расстались?

– Ничего я не знаю, – отрезала я. Меня уже тошнило от расспросов.

– Так они поссорились? – Лорен, не глядя на меня, сунула мне бутылку водки, которую мы передавали по кругу. – И поэтому она…

Когда мы все-таки встретились взглядами, я увидела в ее глазах злость. Злость и что-то еще. Подозрение. Может, это паранойя – но ведь она там была. Видела нас с Салли. Знала, что мы искали парня, который, как я утверждала, в меня влюблен.

Тут опять встряла Элла:

– А почему еще? Она ушла в ночь пьяная, а он даже не подумал пойти за ней! Он не мог не понимать, в каком она состоянии! Если бы он ее не бросил одну, она бы никогда…

Элла зажмурилась. Она делала это каждые несколько минут, словно в памяти у нее вставали такие жуткие картины, что не было сил на них смотреть. Приболев, Элла не пошла на вечеринку и легла спать. Ее разбудил вопль Кевина. Она на автопилоте выскочила в коридор. Кинулась к распахнутой двери – наверняка надеялась услужить Флоре и подняться в ее глазах.

– Кровь, – ответила она, когда мы спросили, что она увидела. – Все в крови! Откуда вообще столько кровищи в такой миниатюрной девушке? И она… у нее глаза были открыты. Но ничего человеческого в них уже не было. Я подумала, что это какой-то розыгрыш!

Нас с Салли полицейские пока еще не опрашивали – если они вообще собирались так утруждаться, – но Салли была на шаг впереди. Она поволокла меня в туалет и, намочив туалетную бумагу и скатав из нее ком, вытерла мой растекшийся макияж.

– Мы не знаем, что случилось, – сказала она. – Но ни слова о Кевине. И о Дартмуте. И о телефоне. Не переживай, я его вытерла о юбку, прежде чем сунуть обратно Кевину в карман.

В мозгах у меня царила такая свистопляска, что я едва понимала, о чем она. Отпечатки она, допустим, стерла – но сообщения-то остались. Она защищала не себя. Она защищала меня. Ведь именно я отправила все эти эсэмэски. Я сказала Флоре: «Ну так наложи, а не языком мели». Кевин, скорее всего, даже не заметил пропажи.

– Мы же не удалили сообщения, – проговорила я. – Нам надо…

– Поздно, – она пригладила мои волосы. Я считала подтекст. Теперь это проблемы Кевина, а не наши.

Мне все казалось, что полиция вот-вот вломится в комнату отдыха и арестует меня, скует руки за спиной холодными наручниками. Но пронесло. Ночью мы перекантовались в Баттс-А, а наутро полицейские пожелали поговорить со всеми, кто видел Флору на вечеринке.

– К чему все эти расспросы? Разве она не сама на себя руки наложила? – шепнула я Салли. Мне становилось дурно, когда я представляла себе Флорины запястья, перепоясанные кровавыми лентами.

– Не знаю. Элла говорит, сама. Наверное, они пытаются понять ее мотивы.

Сам голос ее изменился. Я поняла: Салли напугана. И от этого я сама ударилась в панику.

– Мне придется что-то им сказать! – воскликнула я. – Не могу же я промолчать! Мы ведь имели к этому…

– Ни слова, черт бы тебя побрал! Запомни: мы весь вечер были вместе. Мы должны рассказывать одно и то же. Просто скажи, что мы ее видели и, судя по всему, она была пьяная в дупель. – Салли крепко стиснула мое запястье. – Это все полный писец. Но ты ничего не сделала. Ты ей бритву в руку не вкладывала. Ты просто пошутила.

Мне резануло слух, что теперь это уже не «мы». Это «ты».

То есть я.

Впоследствии, когда станут известны подробности, мы узнаем, что это была вовсе не бритва.

– Но я не могу так поступить с Кевином…

Однако в глубине души меня брало зло на него. Если бы он расстался с Флорой, как приличный человек, ничего подобного бы не произошло. Проще было все свалить на Кевина, чем навести резкость на себя и увидеть то чудовище, в которое я превратилась из-за своего навязчивого желания заполучить чужого парня.

А в еще более отвратительной глубине души – в самом мерзотном ее углу, о котором даже Салли не подозревала, – я бесилась на Флору за то, что она совершила самоубийство. Она уничтожила все мои надежды, связанные с Кевином. Он никогда не простит ни себе, ни мне того, чем мы занимались, пока она истекала кровью.

– Можешь, – отрезала Салли. – Это всего-навсего парень. Их таких пруд пруди. Он отправил эти эсэмэски, а не ты. Мы видели их вместе. Судя по всему, они ссорились. – Она прищурилась. – Не забывай: ты не единственная, кого он водил за нос. Ты ничегошеньки ему не должна. От слова совсем.

Может, она и права – только зачем в очередной раз напоминать мне, что я, как всегда, лишь одна из многих.

– А если Кевин обо мне расскажет? Вдруг он уже сообразил, что его телефон побывал у нас в руках?

Я по-прежнему говорила «мы», но ведь телефон украла Салли. Если бы она не сунула руку Кевину в карман и не вытащила мобильник, я бы не отправила эти сообщения. И Флора была бы жива.

– Да не расскажет он о тебе! Ты чего вообще, Амб? Как он выглядеть-то будет? Ни один парень не расскажет в полиции о телке, которую он оттрахал на вечеринке, пока его девушка резала себе вены.

Меня передернуло. Когда Салли переходила в атаку, невозможно было предсказать, какое оружие она изберет.

Я была уверена, что увижу Кевина в полицейском участке. Как в фильме, мы разминемся в коридоре, и он исподлобья бросит на меня взгляд, который скажет больше, чем любые слова. Но мы его не встретили – а впоследствии узнали, что его к тому времени в Уэслиане вообще уже не было. Его отпустили на все четыре стороны: за недостатком улик доказать его причастность к самоубийству Флоры было невозможно. Даже несмотря на то, что телефон у него в полиции забрали и эсэмэски обнаружили. И, конечно, не поверили ему, когда он сказал, что не посылал их.

В участке нас с Салли развели по разным кабинетам, но это уже не имело значения. Мы заранее отрепетировали нашу версию. Мама вечно твердила мне, что актерское образование никогда не пригодится на практике. Но оно мне очень даже пригодилось – когда я оказалась в мидлтаунском полицейском участке, перед копом с пронзительными голубыми глазами и бейджем, на котором значилось «Фелти». Я узнала его – это его мы видели на месте происшествия.

– Вы жили с мисс Баннинг – с Флорой, – начал он. Сразу к делу.

Я кивнула. Флора навсегда останется мисс Баннинг. Никогда ей не стать миссис Еще-как-нибудь-там. Например, миссис Макартур.

– И вы дружили.

– Да… типа того… в смысле, да, дружили.

– Вы не замечали в поведении Флоры никаких странностей, которые могли привести ко вчерашней трагедии? У вас не возникало мысли, что она, возможно, страдала от депрессии?

Мне вспомнился Хэллоуин. Слэш с летчиком. Волосы, струящиеся на паркет. «Я этого не хотела…» Как Флора шарахалась ото всех подряд. Как пыталась сказать мне то, что я и так знала.

– Нет. Вроде ничего. Хотя… – Я запнулась и впервые отклонилась от сценария Салли, но по веской причине. – У нее над кроватью висела статья о депрессии. Но она изучала психологию, и я думала, ей по учебе нужно.

– Вы не знали, что перед смертью она больше недели не появлялась на занятиях?

Я покачала головой. Флора, мешком лежащая на кровати, глаза вечно на мокром месте.

– У нас ведь разное расписание. Откуда мне было знать…

– Вы знали, что у нее не все ладно с молодым человеком?

– Нет. Мы не очень-то обсуждали такие вещи.

– Но с самим молодым человеком вы знакомы. Верно? – Он сцепил руки на столе. Ногти у него были более аккуратной формы, чем у меня. На пальце красовалось обручальное кольцо.

– Он однажды приезжал к ней. Она нас знакомила. Но мы и пообщаться-то толком не успели…

Мне казалось, что я слишком многословна.

– Кевин Макартур, – не имя, а усталый вздох. – Не замечали ли вы в поведении Кевина каких-либо признаков того, что он склонен к насилию? К агрессии?

Я пожала плечами:

– Нет. Но я правда его совершенно не знаю. Знаю только, что они познакомились еще в школе и что он учится в Дартмуте. Если я ничего не путаю.

Фелти прищурился, словно пытался решить, правду я говорю или нет. Может, он уже знает, что мы с Салли были в Дартмуте. Может, он уже вообще все знает. Стены вокруг кренились – вот оно, похмелье.

– В Дартмуте. Правильно. А вчера он приехал в Уэслиан к Флоре.

– Ну да. Наверное.

– Флора с вами на вечеринку не пошла, – сказал Фелти. Это был не вопрос.

– Да, мы пошли с Салли. Флора не любительница вечеринок.

– Слоан Салливан. – Ее настоящее имя прозвучало чужеродно – так взрослые называют детей по имени-фамилии, когда те что-нибудь натворят. – И там вы видели Флору и Кевина вместе.

– Ну да. Они, кажется, ругались. Нам не хотелось лезть в чужие дела, поэтому мы не стали особо погружаться. Милые часто бранятся, когда выпьют.

– Они прямо-таки скандалили или так, переругивались?

Под столом я ковыряла кутикулы.

– Скорее второе. До рукоприкладства, во всяком случае, не доходило. – Я замолчала, а потом добавила как дань Салли: – Насколько мы видели.

– И в продолжение вечера вы ни с кем из них не разговаривали.

Я покачала головой, не желая отвечать прямо, – я не могла отделаться от ощущения, что Фелти меня подлавливает. Как будто в чем-то меня подозревает.

– А вот другие говорят, что вы и Салли беседовали с Кевином. А потом вы с ним заперлись в туалете. А еще позже девушку, подходящую под ваше описание, видели бегущей из общежития Баттерфилдс.

Конечно, нас не могли не видеть. На вечеринке была не одна сотня человек, а я меньше всего думала о конспирации. Девушки барабанили в дверь запертого туалета. Хором поторапливали: «Эй, там, побыстрее!» – и косились на меня, когда я в мокром белье ковыляла вниз по лестнице, цепляясь за перила.

Эту часть мы с Салли не обсуждали. Готового ответа у меня не было.

– Ерунда какая-то, – сказала я. – В смысле, я, конечно, болтала с парнями… Но на то она и вечеринка!

– Так значит, в туалете вы с Кевином не запирались?

– Нет, – я бурно замотала головой. – В туалет я ходила только с Салли! В смысле, со Слоан. И дверь мы не запирали.

Я прямо-таки видела, что Фелти мне не верит. Я не была в душе со вчерашнего дня. Может, он чует исходящий от меня мужской запах. Но, в конце концов, какое Фелти дело, с кем я трахалась? И с кем трахался Кевин? Люди каждый день обманывают друг друга. Жульничают на диетах, списывают на контрольных, изменяют своим половинкам. В тюрьму за это не сажают.

Я готова была перейти в наступление, еще один вопрос – и я выскажу ему все, что думаю. Но, к моему удивлению, он сложил свои аккуратные руки и поблагодарил за уделенное время.

– Ах да, вот еще что, – сказал он, когда я поднялась на трясущиеся ноги. – Судя по истории поиска на ноутбуке Флоры, она недавно искала в интернете ответ на вопрос, как определить, что тебя изнасиловали.

Я пялюсь на собственные мыски. На ногах у меня угги Салли, и они мне велики. Именно за это уцепился мой мозг вместо слова, которое выплюнул Фелти. «Изнасиловали». Не так все было! Я так старательно себе это внушала, что и впрямь поверила.

Я подняла глаза на Фелти:

– Мне на этот счет ничего неизвестно. Хоть мы и жили вместе, но честно говоря, не были особо близки.

После Дня благодарения нам разрешили вернуться в Баттс-С. Президент Бамс разослал всем по электронной почте длиннющее письмо о том, по каким признакам можно заподозрить, что человек нуждается в помощи, и куда в таком случае обращаться. Некоторые девушки просили переселить их в другое общежитие, но в кампусе не было свободных мест. Другое жилье нашлось только для меня – однушка в Баттс-А, которая оказалась свободна лишь потому, что кто-то недавно отчислился. Я без большого энтузиазма перетащила туда свои пожитки, упакованные в картонные коробки, которыми я разжилась в нашем кафетерии. Большую часть одежды я выбросила – мне казалось, что все пропахло Флориной кровью. Про меня говорили – мол, «повезло». Девчонки жаловались, что в злополучной общаге не могут ни спать, ни учиться, ни вообще хоть на чем-нибудь сосредоточиться. Кто-то окрестил ее Гробовщагой, и кличка приклеилась.

Наша комната стояла на замке, и никто не знал, что с ней будет. Пол, видимо, придется менять, стены и потолок красить, да, наверное, не в один слой. Все ради того, чтобы уничтожить следы девушки, которая там жила и умерла.

Журналисты разворошили кучу подробностей, и те кружили в воздухе, как листья на ветру. Чего мы только ни читали в интернете! Флора и Кевин: школьная любовь не пережила разлуки. Флорина мать безмолвствовала, отец рвал и метал. Школьные друзья рассказывали, что в последнее время Флора ни с кем из них почти не общалась. Младшая сестра утверждала, что Флора показалась ей подавленной, когда они в последний раз созванивались. История девушки, которая под улыбкой скрывала крах всего, во что верила.

Кевин стал козлом отпущения. Его все считали убийцей. В Дартмут он так и не вернулся. Журналисты не дали бы ему покоя. В комментариях к статьям, выходившим в интернете, ему угрожали смертью. «Сдохни, сволочь! Убей себя! Если у самого кишка тонка, я тебе помогу. Мир станет чище!» Хуже всего был наш собственный ДАП, появившийся через два года после Флориной смерти. Посвященная Флоре ветка быстро превратилась в шабаш, от Кевина там было не продохнуть. «КМ должен заплатить за то, что сделал!»

В тот вечер он был пьян. Большинство считало, что он приехал в Уэслиан, чтобы порвать с Флорой, и на вечеринке это было сделать удобнее всего, с подушкой безопасности в виде алкоголя. Но все пошло наперекосяк. Они поругались – их ссора, произошедшая у всех на глазах, в пересказах очевидцев быстро переросла в грандиозный скандал. Якобы Кевин стал прямо на танцполе распускать руки, так что другим парням даже пришлось вступиться за Флору и прогнать его. Флора в смятении убежала. На ее мольбы Кевин не откликался, а только слал все более и более безжалостные сообщения, пока наконец не сказал прямо: наложи на себя руки.

А что она? Она просто послушалась. Последовала его совету. Она же всегда стремилась всем угодить.

Флора вскрыла вены не бритвой и даже не ножом. По всей видимости, она пустила в ход осколок разбитой кружки, остальные куски которой позже нашли у стока в одной из душевых. События того вечера разыгрывались в моей голове, словно фильм ужасов. Вот Флора бредет в душ в своем пушистом халате, с красными глазами и пепельными от остатков тоналки щеками. Пускает воду и швыряет об пол кружку, принесенную в кармане. Подбирает самый большой осколок – самый острый, самый опасный – и уходит.

Клара столкнулась с Флорой в коридоре, когда та шла в душ. Уверяла, что они даже глазами встретились. Но не обратила внимания на ее состояние, потому что сама была с парнем. Разминувшись с Флорой, она приложила палец к губам и хихикнула, и Флора сделала то же самое. «Наша маленькая тайна».

Позже, забежав в душ, Клара увидела осколки. Видимо, парень, которого она привела, был согласен ей отлизать, только если она помоется, поэтому она наскоро растерлась мочалкой и, обернувшись полотенцем, поспешила назад в комнату. Никакого значения разбитой кружке она не придала. Ну, кокнул кто-то по нечаянности. Может, собирался на вечеринку и прихватил в душ водку. Все мы это проделывали.

Больше всего меня удивило, что Флора оставила такой беспорядок. Она всегда была патологически аккуратна – единственная из всех нас периодически являлась с мусорным мешком в комнату отдыха и собирала пакеты из-под чипсов, бумажные тарелки и липкие одноразовые стаканчики.

Но она села на кровать, сжимая в пальцах обломок кружки. В последний раз перечитала сообщение от Кевина – от меня, – чтобы убедиться, что оно существует, что оно ей не почудилось, что он действительно настолько жесток – парень, которого она любила целых четыре года. Что мир обернулся против нее.

Сперва она взрезала левую руку. Начала c запястья, где тоненькими ручейками струились под полупрозрачной кожей голубые вены. Острым краем проткнула кожу – получилась дырочка. Она могла на этом остановиться, зажать кровяную точку туалетной бумагой. Ранка бы заросла, и никто бы ничего не узнал. Это осталось бы ее мрачной тайной, которую она носила бы в себе всю оставшуюся жизнь.

Но она на этом не остановилась.

Большинство тех, кто режет вены, не погибают. Я потом много читала об этом в интернете – устроенная Флорой кровавая баня не отпускала меня. Большинство просто не добирается до обеих артерий. У большинства не хватает ни ловкости, ни уверенности резать так глубоко. Большинство вовремя обнаруживают, и они, придя в себя в больничной палате с перебинтованными запястьями, видят над собой суровое лицо медсестры. До большинства внезапно доходит: им есть, ради чего жить.

Она наверняка охнула от боли. Но даже закричи она во все горло, никто бы ее не услышал. Все либо спали, либо тусили. Лаборантка Дон, вечная сова, строчила эссе, заткнув уши Куртом Кобейном, Клара трахалась под хеви-метал. Может, Клара что и услышала – всхлип, отголосок крика, – но музыка грохотала, а оргазм имеет обыкновение вымывать из головы все, чего ты не желаешь слышать. Уж мне ли не знать?

Еще была Элла. Но Элла дрыхла без задних ног: залакировав два «Терафлю», она впала в почти коматозное состояние.

Согласно полицейскому отчету, Флора истекла кровью минут за пять – за эти пять минут розовое одеяло превратилось в бордовое, а кровь забрызгала стены и потолок, словно какое-то бесноватое граффити. Интернет поведал мне, что обычно это занимает несколько часов: так уж устроен человеческий организм – он не хочет умирать. Но организм Флоры почти не сопротивлялся. Она умерла между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью, и где-то в эти тридцать минут уместилось то время, которое Кевин провел в туалете со мной.

Если бы я его туда не потащила. Если бы я не держала все нараспашку. Рот. Ноги. Сердце.

«Если бы. Если бы. Если бы». Он пошел бы к ней и, возможно, успел бы ее спасти.

Когда он таки к ней пришел, она лежала, раскинув руки, на своем одеяле, вперив взгляд в потолок. Может, сначала ему показалось, что она делает снежного ангела, – пока он не заметил кругом кровь.

Элла рассказывала, что проснулась от его вопля, выскочила из постели и помчалась по коридору. Этот вопль разрушил ее жизнь, потому что ей тоже пришлось все это увидеть – мертвую девушку под яркой лампой. Кевин уже успел включить свет. Флора резала вены в темноте, в сиянии звездочек, которыми был уклеен потолок. Возможно, она подумала о человеке, который ее найдет. И в последнем порыве милосердия решила смягчить удар.

Вероятно, Флора предполагала, что это будет Кевин. Она все еще продолжала его любить. И может быть, именно поэтому вонзила осколок так глубоко – чтобы все остатки этой любви уж точно из нее вытекли.

СМИ окрестили произошедшее «уэслианским самоубийством». Для нас это была Гробовщага. Флора перестала быть человеком и превратилась в назидательный пример, как только журналисты увидели ее хорошенькое личико.

– Моя дочь не хотела умирать, – дрожащим голосом заявила мать Флоры перед прессой. – Она молила о помощи. А он своим сообщением ее убил!

Родители Флоры требовали привлечь Кевина к уголовной ответственности. Лицо ее отца напоминало мраморный стейк, и на нем отражалась такая ярость, на какую Флора была неспособна. Они жаждали посадить Кевина в тюрьму за то, что он написал. За то, что написала я.

Кевин твердил, что не посылал этих сообщений. Он их, наверное, даже не видел до поры – до какой-то неопределенной поры, когда он выхватил телефон, чтобы набрать 911. Я постоянно пыталась представить себе его реакцию, когда он их прочел. Возможно, на минуту он даже поверил, что сам их отправил.

– Видимо, кто-то украл мой телефон, – заявил он журналистам. – Это не я!

«Это не я!» Излюбленная фраза всех мужиков.

У меня начались боли в шее. Я жила и все ждала, когда же за мной придут. Кто придет, я понятия не имела. Наверное, полиция – люди в форме ворвутся в аудиторию и рявкнут: руки вверх! А может, репортеры – потрясая аккредитациями и микрофонами, словно смертельным оружием. «Это она!» – будут кричать они, гоняясь за мной по ЦИ и бросаясь хлесткими обвинениями.

Но в итоге меня настигла вовсе не полиция, а мои же однокашницы. Фелти не соврал. Кто-то и вправду видел нас с Кевином на вечеринке, видел, как мы закрылись в туалете, – и скоро весть об этом разлетелась по всему Уэслиану. Вероятно, слух пустила Лорен, потому что у него отрастали все новые и новые головы по мере того, как он передавался из уст в уста. Я-де задумала увести у Флоры Кевина. Я искала его на вечеринке. У меня было какое-то «дело». Для большой части студентов я навсегда осталась профурсеткой, которая трахалась с Кевином Макартуром, пока его девушка резала себе вены.

Другая, менее обширная, группа придерживалась еще более зловещей версии: что я помогла Флоре покончить с собой. Меня, мол, видели во дворе Баттс-С: я бежала от общежития, и волосы развевались во мраке.

Потом будет дознание, и перед следствием во весь рост встанет вопрос, о котором никто никогда не задумывался: можно ли убить человека, если по факту ты его не убивал?

Общественное порицание обрушилось на Кевина. Но и меня оно не обошло стороной.

31. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Наше душеполезное времяпрепровождение венчает великолепный банкет в красно-черных тонах! Будем рады видеть всех выпускников 2007 года в западном крыле Юсдана. Вас ждет ужин из трех блюд, напитки, живая музыка и многое другое. Приходите – не пожалеете! Мы будем еще десять лет вспоминать этот вечер!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Может, и не ехать в Супер-8, грешным делом думаю я. Может, вырулить на I-91 и вернуться в Асторию – а уж чем это для меня обернется, я попереживаю потом. Но если я сейчас не поговорю с Кевином, то другого шанса, вероятно, не представится. И я никогда не смогу спросить у него, почему он так уверен, что Флору все-таки убили.

Девушка-портье с жизнерадостным конским хвостом говорит, что Кевин Макартур у них не останавливался. Интересно, мелькает у меня в голове, назвал ли ее Кевин красавицей?

Я уверена: Кевин здесь. Возможно, под чужим именем. Кем бы он назвался, если бы захотел скрыть свою личность?

Я приклеиваю извиняющуюся гримасу.

– Ох, извините! Я хотела сказать – Джон Донн.

– Сейчас посмотрю. – Она набирает что-то на компьютере и ослепляет меня белоснежной улыбкой: – Мистер Донн живет в номере сто двенадцать. Хорошего дня!

Как будто что-то в этом дне может быть «хорошим»!

Под дверью номера я сбавляю обороты. Тихонько стучусь, уже почти надеясь, что его не окажется на месте, потому что понятия не имею, что собираюсь говорить. Но дверь приоткрывается, и сквозь щелку Кевин настороженно выглядывает в коридор.

– Амб?

– Привет, – говорю я. – Мой расчет был на то, что ты по-прежнему любишь Джона Донна.

– Ты что здесь делаешь? – Он смотрит исподлобья, словно я чужой человек. Впрочем, так оно и есть.

– Извини, что заявилась вот так, с бухты-барахты. Но я подумала… мне кажется, нам надо поговорить.

– Ну давай поговорим, – ничего не выражающим голосом произносит он. – Что-то случилось? Вы с Салли что-то раскопали?

На этот раз он в белой футболке, без головного убора. Теперь, когда толстовки на нем нет, я вижу, что он по-прежнему вкалывает в спортзале, поддерживает себя в форме, борется с тем толстым ребенком, который, по его словам, когда-то жил в его коже.

– Сестра Флоры здесь. В кампусе. Не знаю, имеет ли она ко всему этому какое-то отношение, но она здесь. Мы ее видели на вечере памяти.

Кевин шумно выдыхает.

– Вот дерьмо! Поппи всегда меня недолюбливала. Но ведь она тогда была ребенком… Вряд ли это ее затея. – Он бросает взгляд в глубь коридора. – Заходи, что уж там.

Он открывает дверь, и вот оно – вальяжный наклон головы, легчайший намек на улыбку. Он никуда не делся – тот парень, который когда-то подарил мне ощущение собственной уникальности. Я вхожу за ним в номер, и мы усаживаемся на кровать. Шторы задернуты, окно проступает квадратом бледного света.

Я сразу перехожу к делу:

– Когда мы встречались в кафе, ты сказал одну вещь. Мол, человек, написавший записки, – это тот же человек, который убил Флору. Ты правда думаешь, что ее убили?

Он зарывается пальцами в одеяло.

– Ты не видела того, что видел я. Ее точно убили. И убийца все продумал – стащил у меня телефон, потом пошел к ней в общагу. Флора не стала бы накладывать на себя руки. Она не могла… такого она бы никогда не сделала. И к тому же – она бы оставила записку.

– А в полиции ты это говорил? – Волна жара захлестывает шею.

– Думаешь, меня там кто-то слушал? На кружке ее отпечатки. В здание никто не входил. Никаких следов борьбы. Я пытался убедить их, что она могла и не сопротивляться, потому что была слишком удручена. Или потому, что это был человек, которого она знала.

– Но кто мог это сделать, а потом замаскировать под самоубийство?

– Тот, кто знал, что всех собак повесят на меня. – Поднявшись, он берет с прикроватной тумбочки бумажник и вынимает мятый клочок бумаги, сложенный в несколько раз. – Вот что я дал копам. Прости. Там и твое имя.

Мое имя. Я беру в руки бумажку и в этот миг понимаю, что раньше никогда не видела его почерка. Здоровенные буквы-валуны, лепящиеся друг к другу. Это список: я, Салли, некоторые девчонки из Баттса плюс Хантер, с которым, по мнению Кевина, Флора ему изменяла.

– Что это? – спрашиваю я. Бумажка мягкая и истрепанная, как визитка Фелти. Крест Кевина, тяжкий груз, который он все эти годы несет по моей вине.

– Люди, которые знали. Люди, которых я видел той ночью. Люди, которые, возможно, хотели ей навредить.

– Я не хотела ей навредить. Она же… она же была моей лучшей подругой.

– Тем не менее ты заявилась в Дартмут и рассказала мне, что она мне изменяет. Потом я приехал к ней, поддавшись на ее мольбы, и мы с тобой… Я вовсе не собирался с тобой спать! И впоследствии задавался вопросом, уж не подстроила ли ты все это. Чтобы в итоге мы оказались в этом сортире… Вид у тебя был – как будто ты приз выиграла.

По моему позвоночнику змеится ужас.

– Ничего я не подстраивала, Кевин! Клянусь тебе! Откуда мне было знать, что все так выйдет! В тот вечер мы с тобой просто отдались чувствам… – Я скребу свои и без того изодранные кутикулы.

– А эсэмэски случаем не ты написала? – он сверлит меня взглядом.

– Конечно, нет! – Сердце у меня отбивает быструю барабанную дробь, от паники кружится голова. – И потом, ты ведь считаешь, что ее убили. Как я могла это сделать? Я же была с тобой!

Он чешет в затылке:

– Это верно. Я просто пытаюсь найти во всем этом какую-то логику – но не нахожу.

– Она была пьяна и морально раздавлена. Зачем ты вообще тянул кота за хвост? – Я говорю слишком резко, потому что до сих пор при воспоминании об этом в душе у меня вспыхивает пожар чувств. – Почему не порвал с ней? И жили бы дальше каждый сам по себе!

– Ты не понимаешь, – отвечает он. – Это все не так просто. Наши отцы вместе играли в гольф. Моя мама и ее мачеха чуть ли не лучшие подруги были. Они уже вовсю планировали нашу свадьбу.

Я откладываю бумажку и скрещиваю руки на груди.

– Выходит, ты водил меня за нос. И ее заодно.

– Неправда! Звучит не очень, конечно. Но ты меня выслушай! Флора всегда была мне опорой. Единственной константой в моей жизни. Я знал, что всегда могу на нее положиться. Поэтому да – я разлюбил ее, но меньше всего мне хотелось разбивать ей сердце. Я надеялся расстаться по-человечески.

– Только что-то не вышло.

Мой голос – лед.

– Не вышло. – Он трет подбородок. – Совсем. Я все испортил.

Он идет к столу, где рядом с кофемашиной стоит бутылка «Джека Дэниелса».

– Выпить не хочешь? Мне точно нужно тяпнуть.

Он наливает виски в хлипкий бумажный стаканчик. Осушает его и сразу наполняет снова – и я понимаю, что пьет он много и часто.

– Другим девушкам ты тоже письма писал? – Я знаю, что мы изрядно отклоняемся от темы, но мне позарез нужно наконец узнать правду.

Он не смотрит на меня.

– Нет. Только тебе.

– А эсэмэски?

Он медлит с ответом.

– Тоже.

Я cобираю в кулак всю свою злость, готовясь нанести сокрушительный удар. Но Кевин меня опережает. Он понимает, что я понимаю: он лжет.

– Я думал, ты, как и все, винишь во всем меня. В смысле – ты ведь больше мне не писала…

Я смягчаюсь вопреки собственной воле.

– Я отправила тебе письмо, но ты не ответил.

Он прихлебывает виски.

– Я этот ящик снес. Что там было? В твоем письме?

– Как поживаешь, все такое.

Я прекрасно помню, что там было. Я наваляла это письмо кое-как, по пьяни. «Привет, мне очень жаль, что все это на тебя обрушилось, если хочешь поговорить, дай знать, ты по-прежнему много для меня значишь и ничто этого не изменит».

– Ну и что я, по-твоему, должен был ответить? – Он смеется, и смех этот весь вывихнутый, ожесточенный. – Ты ведь хотела стать актрисой! Я и подумал: может, и со мной ты тоже сыграла спектакль…

– Нет, это был не спектакль. Да и я не актриса. Ты вот писателем стал?

Он опустошает стаканчик.

– Я у отца работаю. Много хотел, но ничего не добился.

Я возвращаюсь к прошлому, потому что разговоры о том, как жизнь дала нам по носу, никуда не ведут.

– Но ты вообще-то собирался расстаться с Флорой? Ты сказал мне, что тебе нужно время. А потом…

Он шумно выдыхает:

– А потом я нашел ее вот в таком вот виде. Это было… да я даже описать не могу! И не буду, потому что тогда оно и у тебя будет стоять перед глазами. И да – я собирался сказать ей, что все кончено.

– Чтобы мы могли быть вместе.

Я ненавижу себя за эти слова и за то, как их произношу, – как будто мне снова восемнадцать и снова остро не хватает ощущения, что я хоть что-то хоть для кого-то значу. Салли распяла бы меня за готовность ему поверить – но мне нужно знать, что все было хоть в какой-то степени ненапрасно.

– Ну да, – бурчит он.

Наверное, так же он говорил по телефону с Флорой, когда она все сильнее наседала с расспросами, а он увиливал как мог. Мне хочется ему верить – но лучше бы я поверила своей интуиции в тот день, когда с ним встретилась. Порвала на мелкие клочки бумажку с его имейлом и просто отключилась, когда Флора лопотала об их «чувствах». Но теперь уж чего…

– Когда ты в тот вечер возвращался в общагу, тебе никто по дороге не попался? В коридорах там или еще где?

– Никто. Где-то музыка играла, еще какие-то звуки доносились, но видеть я никого не видел. – Он придвигается чуть ближе. – Слушай, когда Салли позвонила мне и сказала, что получила записку…

При звуке ее имени у меня начинает звенеть в ушах. Не потому, что он назвал ее Салли – так ее все зовут. А потому, что «Салли позвонила мне», а не наоборот.

– А мне она сказала, что это ты ей первый написал, – говорю я. Его озадаченное выражение лица было красноречивее всяких слов. – Откуда у нее твой номер?

Мне не по себе от повисшей тишины – в ушах у меня тот же белый шум, как когда я застукала Мэтта с Джессикой Френч. Я чую что-то гадкое, но не могу это в полной мере осмыслить.

– Ну, узнала как-то, – бормочет Кевин.

Салли и Кевин. Правда вопиет – и ведь она всегда лежала на поверхности! После того, как Флоры не стало, я не смогла его разыскать, но Салли это вполне по силам. Она всегда была изобретательнее и находчивее. Я ей надоела, и ей понадобилась новая забава. Ярость кидается мне в голову, но я злюсь больше на себя, чем на Салли. Как же я раньше-то не догадалась!

Слова, которые она произнесла когда-то на вечере двойников, мигом всплывают в памяти. «Значит, потрахались. И как оно? Офигенно?»

– Ты с ней спал, – выговариваю я, язык у меня еле ворочается. – С Салли.

– Кхм, – он откашливается. – Очень давно. Я думал, ты знаешь, но потом она сказала, что ты понятия не имеешь и пусть это лучше останется между нами.

«Да она понятия не имеет!» В тот вечер Салли говорила с Кевином. Мне почти страшно задавать следующий вопрос:

– Вы и сейчас вместе?

Он подсаживается ко мне – кажется, он сам робеет.

– Нет! Господи, еще не хватало… Это была ошибка.

Должна сознаться: услышав, что Салли – ошибка, я испытываю удовлетворение. Такую ошибку, как она, легко совершить.

– Но вы общаетесь.

– Пока она не позвонила насчет записки, я с ней сто лет не разговаривал.

– Когда вы были вместе? – Мне нужно знать. – Когда начали встречаться?

Он вздыхает:

– Она сама ко мне пришла. В ту ночь, когда вы приехали в Альфа-Хи, поднялась ко мне в комнату и… вот.

В ту ночь. Когда я просыпалась на плесневелом диване, Салли сначала была рядом, а потом пропала. Свое отсутствие она так и не потрудилась объяснить, хотя я спрашивала.

– И ты думаешь, я поверю, что у тебя не было других баб, – ровным голосом произношу я.

– Я об этом очень жалел, – отзывается он. – Надо было выставить ее за дверь, но у меня такое самолюбие было – просто голодное чудовище. Пожирало все без разбору и насытиться не могло. А после Флоры… Оно чуть не загнулось с голода. Собственно, все этого и хотели.

– Что же было после Флоры? – Мой голос корежит жалкая ревность, которую я вечно пытаюсь избыть.

– Она нашла меня в Фэйрфилде и сказала, что верит: я не отправлял этих эсэмэсок. Ты пойми: у меня вся жизнь пошла под откос, никто не хотел со мной знаться. Потом я ей, видимо, надоел, и она сделала ручкой. Я и не думал, что еще когда-нибудь с ней увижусь. Но вот недавно она позвонила насчет записки.

– Значит, у вас был роман…

Не знаю, что немыслимее. Что Салли крутила роман с Кевином или что у нее вообще хватило терпения на роман.

– Да нет. – Волосы падают ему на лицо. – Я, в сущности, ничего о ней не знал. И иногда… – он замолкает.

– Что иногда?

– Иногда у меня возникало ощущение, что она просто хочет держать меня в поле зрения.

«Знакомое чувство», – вертится у меня на языке, но я поперхиваюсь этими словами, потому что в этот миг его пальцы касаются моей руки. Я не отталкиваю его. Салли здесь нет, Флоры тоже – а я есть.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что за всем этим могла стоять именно она? – спрашиваю я. От злости меня бросает в жар. Мне хочется, чтобы он ответил да. Хочется, чтобы хоть раз в жизни кто-то спросил с нее за ее поступки. И когда этот вопрос срывается с моих губ, я понимаю: именно его я и пришла задать.

– Мелькала такая мысль, – отвечает он. – Сначала я вообще всех подряд подозревал. Но, по-моему, люди ей слишком безразличны, чтобы ради кого-то на такое пойти.

Я яростно моргаю, в мозгу вспыхивает непрошеная мысль.

А что, если я не была ей безразлична?..

Но я не успеваю это обдумать, потому что Кевин кладет одну руку мне на шею, а другой касается моего лица. Он целует меня в ухо, потом в ключицу. Опрокидывает меня на одеяло, его лихорадочно-горячие губы жгут мне горло.

Почему бы и нет? Это возможность отомстить Салли – Салли, которая ухитрилась заполучить то, чего хотела я, при этом убеждая меня, что действует в моих интересах. Почему бы не переспать с Кевином? «Получи, Салли! В тебе нет ничего особенного!»

Но я упираюсь руками в грудь Кевина и отталкиваю его. Потому что мне этого уже не нужно. Я не знаю этого человека, пропахшего виски и отчаянием. И знать не хочу. Может быть, все изменилось, потому что Флоры нет и не с кем больше соревноваться. Потому что и тогда я жаждала не ее молодого человека, а ее магнетической нежности.

– Не надо. Я замужем.

Адриан – единственный мой якорь в жизни. Он поклялся любить меня вечно. Он не заслуживает предательства.

Кевин кивает. Он разочарован. Настала моя очередь его продинамить, и я делаю это не без удовольствия.

– Надеюсь, ты нашла хорошего человека. Я тогда говорил на полном серьезе: ты достойна самой искренней любви и преданности.

Я выдавливаю:

– Да, спасибо.

Кевин разглаживает рубашку.

– Флора тоже была достойна лучшего. Я разрушил ее жизнь. Именно поэтому я и решил сюда приехать. В смысле, конечно, я хочу вернуть себе доброе имя, – но больше всего я хочу, чтобы тот, кто это сделал, получил по заслугам.

Я смотрю на клочок линованной бумаги, лежащий рядом, и воображаю, как Кевин корпит над ним, пытаясь разрешить загадку. Я не могу помочь ему сложить этот пазл, не выдав себя. Я отправила эсэмэски. Потом мы с Кевином поднялись в туалет. Потом он ушел – и сколько мы с Салли еще пробыли на вечеринке?

Достаточно, чтобы кто-то закончил начатое мною.

– А что, если… – я запинаюсь. – Что, если несколько человек были в сговоре?

Кевин хмурится:

– Я об этом думал. Но ведь в здание никто не входил. Почти все были на вечеринке.

«В здание никто не входил».

Зато кто-то из этого здания убегал. Слухи, комменты на ДАПе. «Я видела АВ той ночью, она в каком-то проституточном прикиде бежала из Баттса. Это ее рук дело».

На вечере двойников меня было две.

«Тут попахивает серийностью», – сказала Лорен. Салли могла заставить кого угодно сделать что угодно. Она вложила мне в руку телефон и хихикала, пока я набирала сообщение. Она вернула телефон Кевину, не забыв его протереть, чтобы избавиться от отпечатков. Все делалось как будто бы спонтанно.

Мне рисуется Салли, которая нависает над своей лучшей подругой Иви и убеждает ее – попробуй оксик, это так прикольно! Мне рисуется Салли, которая обнимает Флору, рассказывает, как Кевин развлекается на вечеринке в ее отсутствие, и подбивает на чудовищную месть.

«Салли! – хочется крикнуть мне. – Салли, что же ты наделала?»

Но я уже слышу ее ответ: «Она сама этого хотела».

На тумбочке звонит телефон, и я подпрыгиваю. Кевин берет трубку.

– Алло, – и более нетерпеливо: – Алло, вас не слышно! – Он кладет трубку. – Ошиблись номером, видимо. Уже четвертый раз за день.

«Никаких нас нет». Для Салли я свое отработала. Той ночью я была с Кевином, мое лоно стало его прибежищем. Салли постаралась, чтобы наш первый раз стал последним. Но всего этого я не могу ему сказать.

– Я уж больше не знаю, что и думать. – По-моему, это самое честное, что я говорила за последнее время.

– Ага. Тут сам черт ногу сломит. А все потому, что я оказался тряпкой и не смог прямо сказать девушке: мы расстаемся! Потому что я хотел секса, а она нет, и я стал искать его на стороне.

– Но ведь вы с Флорой…

«Ведь вы с Флорой… Я же слышала вас в постели!»

– Флора считала, что нужно подождать до свадьбы. – Он пощипывает кожу на переносице.

Я пытаюсь утрясти это известие внутри себя – вместе с тем, что оно означает, – но оно стоит колом. Я лежала в постели и слушала их возню и шорох простыней. У меня даже сомнения не возникло, что они там делают, – ведь все мы делали одно и то же. Да и Флора никогда не упоминала, что они ждут свадьбы. В памяти у меня вспыхивает Хэллоуин, летчик, лапающий Флору… А я-то, слепая дура, даже не поняла, в чем дело!

– Мне пора. – Я встаю, мне тошно от самой себя. – Видимо, нам обоим придется с этим жить.

Что еще тут скажешь? Флора умерла, а мы продолжаем жить, изъеденные общей болью.

– Не уходи! – Он берет меня за руку. – Побудь еще. Пожалуйста. Не бойся меня.

Я стараюсь запомнить его лицо, представить его себе таким, какой он есть, таким, каким я впервые увидела его в Дартмуте: испорченный мажорчик, не жалеющий красивых слов. Я могу отнять его у Салли, но ведь ей и дела не будет. Все равно люди для нее почти ничего не значат. Кроме, может быть, меня.

– Счастливо оставаться. – Я дрожащими руками хватаю сумку.

– Подожди. Разве мы не должны разобраться, что происходит? Что ты намерена делать?

– Черт его знает. Просто жить дальше. – Я останавливаюсь на пороге, в голове всплывает последний вопрос. – Ты написал рассказ о девушке по имени Кларисса. Кто она на самом деле?

– Кларисса – это ты, – отвечает он без колебаний. – Я хотел послать рассказ тебе, но подумал, что это слишком. Не знаю, зачем я отправил его Флоре. Может быть, хотел, чтобы она сама догадалась: это не о ней. Но она была так счастлива, что я не решился разрушить ее радость.

– Жалко, что я этот рассказ так и не прочла.

Я ему, конечно, не верю. Лучше бы он вообще не писал этот рассказ. Кларисса распалила мою зависть к Флоре. Превратила эту зависть в зверя, порабощенного инстинктами.

– Мне тоже жалко. – Он с грустной улыбкой берется за ручку двери. – Будь осторожна, ладно?

Сев в машину, я тут же пишу эсэмэску Билли и замазываю поцелуй Кевина свежей помадой. Мне нужно почувствовать связь со своей обычной жизнью, удостовериться, что мир снаружи по-прежнему существует. «Ох и наломала же я дров!»

Она отвечает мигом: «А я тебе говорила, что он приедет!! Ну, что там у тебя?»

Романтическая душа, Билли неисправима. А какой тост произнесла на нашей свадьбе: мол, она, как только увидела Адриана, сразу поняла – мы созданы друг для друга! Что только женщины не делают ради подруг – не знаешь, то ли ужасаться, то ли восхищаться. Мы способны на любой обман во имя наших названых сестер.

32. Тогда

Дело против Кевина возбудили, но было непонятно, дойдет ли оно до суда. Впрочем, для него и так каждый день был судным. В Уэслиане вспыхнули протесты. Девушки из Баттс-С – те самые, чьей красоте и не требующей усилий крутости я завидовала, – были записными активистками; на время отложив свою рутинную грызню с руководством кампуса, они переключились на историю с Флорой. Они выходили на митинги – бунт волос и зубов. Год назад в кампусе запретили писать мелом на асфальте, но сейчас на запреты все забили. Куда бы мы ни шли, приходилось переступать через лозунги: «Правосудие для Флоры! Оружие – это не только ножи и пистолеты! Слова способны убивать!»

Мои страхи висели на мне мертвым грузом, мне даже из постели по утрам выбираться было тяжело. Я прогуливала пары, отсиживалась в своей новой комнате. На вечеринки меня больше не тянуло. Я хотела одного – как-нибудь дожить этот год.

Когда я все-таки отваживалась покинуть комнату, меня подстерегали девицы, требовавшие, чтобы я возглавила движение против того, что сама же – хоть им это и было невдомек – спровоцировала. Внезапно я стала нарасхват – именно тогда, когда мне хотелось стать невидимкой. Я изо всех сил старалась их избегать, но однажды в прачечной, когда я запихивала вещи в стиральную машину, на меня наскочила Лорен.

– Ты ни на одной демонстрации не была. – Она скрестила руки. – Неужели ты не хочешь, чтобы этот гад получил по заслугам?

– Хочу, конечно, – буркнула я. – Но не понимаю, чего вы добьетесь, рисуя мелом на тротуарах. Этим юристы должны заниматься, а не мы.

– Ты могла бы просто показать, что тебе не все равно, – заявила Лорен. – Тебе не кажется, что это твой долг перед ней?

Почему-то все считали, что я чего-то Флоре должна; это меня просто вымораживало. Ее и при жизни почему-то все время надо было спасать, и даже смерть не помешала ей дальше играть ту же самую роль.

– А может, у тебя есть другая причина не ходить на демонстрации? – выплюнула Лорен и, развернувшись, потопала прочь. Я не успела увидеть ее лицо и понять, что ей известно. Слухи про Кевина в то время были еще обрывочными, но вот-вот готовились обрасти мясом.

На досуге я разглядывала свою кружку «Подруга» и никак не могла решить: то ли сунуть ее под гору грязной одежды на полу, то ли поставить на видное место как напоминание о том, что бывает, когда разинешь рот на слишком большой кусок. В конце концов, выезжая из Баттса по окончании первого курса, я оставила кружку в общаге, зато сохранила фотографию Кевина, которую сперла с Флориной доски, – она обрела вечный покой в томике Джона Донна, зажатая между страниц.

Ночами я почти не спала – я была уверена, что полиция не удовлетворится моими ответами и опять придет по мою душу. Я ходила в Мокон с Салли, но только гоняла еду по тарелке. Зубы у меня постоянно стучали, мысли принимали то самое приземленное, то совершенно фаталистичное направление.

– Да расслабься ты уже, – твердила Салли. – Все позади. Можно возвращаться к нормальной жизни.

Но она ошибалась.

Однажды по пути в Баттс-А меня остановил полицейский. И ведь у меня было время подготовиться, придумать, что я скажу. Тем не менее он застал меня врасплох.

– Амброзия Веллингтон! – услышала я. Это был тот самый офицер, который меня допрашивал, по фамилии Фелти, – с голубыми глазами и любезной улыбкой. Ноги у меня подкосились. Я боялась не справиться без Салли – без ее наставлений, что говорить и как.

– Чем могу быть полезна?

– Я хотел бы отнять у вас пару минут времени.

Мы дошли до Саммерфилдса и сели за столик у окна. Я взяла черный кофе, хотя ненавидела гнилостное жжение, которое он оставляет в желудке. Интересно, это у полицейского Фелти такое хобби – разгуливать по университетским кампусам и приглашать девушек на чашечку кофе – или он пытается добиться, чтобы я расслабилась, словно в привычной среде обитания язык у меня развяжется и я выложу все, что он хочет услышать?

– Спасибо, что согласились уделить мне время, – сказал Фелти. Очень он трепетно относится ко времени, надо сказать. Наверное, до ужаса пунктуален, из тех людей, которые шипят на жену, если он уже готов к выходу, а ей нужно еще две минуты на сборы.

– Ну что вы, – отозвалась я. Кофе обжег мне десны. – О чем вы хотите поговорить? Я вам все рассказала про тот вечер. – Последние два слова вышли приглушенные, словно подушкой придушенные.

– Я знаю. – Он выудил пакетик мятного чая из чашки и хлюпнул его на стол. – Но остались некоторые пробелы, и я надеюсь, что вы поможете мне их заполнить. Последовательность событий вызывает вопросы.

Я инстинктивно втянула голову в плечи.

– В начале вечера Кевин был с Флорой. Вы сказали, что видели их в районе девяти тридцати. Другие свидетели говорят, что между ними прямо на танцполе произошла ссора – чуть до рукоприкладства не дошло, спасибо окружающие вмешались.

Я кивнула. У меня мелькнула мысль, что, может, лучше мне вообще ничего не говорить, а потребовать адвоката. Но адвокаты нужны только виновным. А я всего-навсего свидетель и именно в этом статусе должна остаться.

– После ссоры вы и Слоан разговаривали с Флорой. Убеждали ее: на что, мол, тебе сдался этот Кевин.

– Это был просто девичий треп.

Не помню, чтобы говорила ему такое. Откуда он знает? Внезапно моя версия, наша версия, стала извивающейся склизкой рыбиной, выскальзывающей из рук.

– Ну да. Девичий треп. – Тон у него стал жестче. Он что-то знает. Он знает. – Но вот что было дальше – я никак не разберусь.

– Мы танцевали. Пили. Много пили… Все как в тумане.

– И вы не уединялись в туалете с Кевином Макартуром.

Я помотала головой. Все-таки кофе брать не стоило. От него меня всю как-то разболтало, и казалось, что, если помотать головой слишком интенсивно, мозги съедут набекрень.

– Я ведь вам уже говорила, что ничего подобного не делала. – Слава богу, голос у меня звучал ясно, даже негодующе – Салли бы одобрила. – Зачем вы пришли? Опять мусолить эту тему?

– С вечеринки вы не уходили? В общежитие не возвращались?

– Нет. – Хотя я сказала правду, прозвучала она как ложь.

Он улыбнулся – видимо, это была попытка изобразить непринужденность.

– Кевин Макартур ленится длинно писать. Мальчик смышленый, в Дартмут поступил. Но если почитать его эсэмэски, создается впечатление, что с пунктуацией он не в ладах, – он слегка наклонил голову, словно приглашал меня вместе с ним посетовать: «Ох и молодежь нынче пошла!»

Письма Кевина были пересыпаны всякими «ок» и «лол» – лодырские сокращения, свидетельство фамильярности. Но эсэмэски, которые мы – я – отправили Флоре, были написаны по всем правилам орфографии, и теперь я понимаю – паника разрывает череп изнутри – что на этом мы и погорим.

– Ничего об этом не знаю, – отрезала я. – Мы с ним, в сущности, незнакомы. Никогда не переписывались. Я вообще мобильником мало пользуюсь.

При этом у меня на нем хранится фотография Флоры с летчиком. Только бы он не попросил у меня телефон. Если попросит, я потребую адвоката.

– Меня что настораживает, – продолжил Фелти. – Все в один голос твердят, что в тот вечер Кевин был вдребадан пьян. Как же он при этом умудрялся строить такие безупречные предложения?

Молчание воздвиглось между нами кирпичной стеной – толстое, непроницаемое.

– В нетрезвом состоянии люди часто ведут себя иначе, чем обычно, – сказала я.

– Вы со Слоан много времени проводите вместе.

– Мы лучшие подруги. Конечно, мы много времени проводим вместе. – Я обхватила руками пустую кружку и вспомнила фарфоровую «Подругу» и ее разбитую товарку.

– А нет ли у вас обыкновения совершать совместные вылазки в Дартмут?

Я стараюсь скрыть потрясение, но судя по выражению его лица, в этот миг маска с меня спадает. Про Дартмут-то он откуда узнал? И вдруг я подумала, что Салли, возможно, тоже сейчас где-то пьет кофе и отвечает на вопросы другого такого Фелти. Но из нее никто ничего не вытянет. Она всех отошьет.

– В Дартмут? – повторила я. Язык у меня так распух, что еле ворочался во рту. – Нет, такого обыкновения у нас нет. Но однажды мы там были, да. Салли понравился один парень, который там учится. Мы съездили на вечеринку и на следующий день вернулись.

Та поездка, казалось, осталась так далеко в прошлом, что мне не составило бы труда убедить себя, что все так и было.

– Ясно, – сказал Фелти. К своему мятному чаю он так и не притронулся. Он и заказал его, наверное, чтобы расположить меня к себе, отыграть образ эдакого доброго дедушки. – А Кевина Макартура вы там не видели, не припоминаете?

Это напоминало компьютерную игру, какую-то виртуальную реальность. Одно неверное движение – и ты срываешься с утеса или падаешь в огненную яму. Я очень тщательно подбирала слова, чтобы не наступить на мину.

– Кампус там большой. И вечеринка в ту ночь, наверное, была не одна.

Он прищурился, но я не могла понять – с подозрением или c сожалением.

– Моей сестре было пятнадцать, а мне двенадцать. Она повесилась в гараже. Я ее нашел.

– Мне очень жаль, – сказала я. Так вот оно что – тут личное замешано.

– Она и виду не подавала, что в школе ее травят. Одноклассницы превратили ее жизнь в ад. Наши родители ни о чем не догадывались. А я был слишком мал, чтобы обратить внимание на какие-то тревожные звоночки. Все эти девчонки по-прежнему живут и здравствуют – а моя сестра давно в могиле.

– Ужасно. – Я представила себе этих девочек – уже женщин. Может быть, они теперь растят собственных дочек – таких же беспощадных маленьких чудовищ.

– Да, ужасно, – отозвался он. – Я об этом каждый день думаю. У вас есть сестра, мисс Веллингтон?

Я кивнула.

– Есть. Но мне, честно говоря, пора идти. Еще столько уроков делать…

Хоть это правда. У меня накопилась куча долгов. Взять Салли и других девчонок – те и пашут как лошади, и веселятся на всю катушку. Я не такая – быстро отстаю.

Фелти шлепнул визитку на стол между нами.

– Если вспомните какие-то детали, которые могут помочь расследованию, надеюсь, дадите мне знать. – Он вытащил ручку из кармана рубашки и черкнул что-то на обратной стороне визитки. – Это мой личный телефон.

Я взяла визитку, намереваясь выбросить ее в ту же минуту, как вернусь в общагу. Однако она осталась со мной навсегда: переезжала из бумажника в бумажник, измягчилась, истрепалась. Пусть друзья будут близко, а враги – еще ближе.

После этого разговора я пошла к Салли. Она была в комнате одна, и я все ей рассказала, ожидая, что взамен услышу не менее душераздирающую историю о том, как ее тоже тягали на допрос. Но она вытаращила глаза:

– Ко мне никто не приходил!

– Не понимаю, почему меня он решил допросить, а тебя нет, – пробормотала я. – Раз уж он знает, что мы ездили в Дартмут вместе! Ну ладно, зато я могу тебе рассказать, что ему наплела. И если он явится к тебе, наши показания не будут расходиться.

Она слушала, пока я излагала всю нашу беседу с Фелти, но я видела, что мысли ее витают где-то далеко. Видела по драным кутикулам и сухим кончикам волос. В какой-то момент, разглагольствуя, я подумала: «Да ей же никакого дела до всего этого нет!»

К тому времени как я закончила, она закрутила волосы в неопрятную гульку, так что часть прядок осталась висеть вокруг лица. Я ждала обнимашек, хотя бы завалященького «все будет хорошо». Но она произнесла совсем не то, что я желала услышать:

– Да у тебя паранойя, Амб! Никто тебя не посадит! Они никогда не докажут, что телефон Кевина побывал у тебя в руках. Этот Фелти просто пытается нагнать на тебя страху, чтобы ты сама все выложила. Все, что от тебя требуется, – держать рот на замке.

Я кивнула, но желудок у меня был, как перекрученная простыня. Я только и слышала, что «ты». «Ты» да «тебя». Не «мы». Не «нас». Хотя ведь она все это затеяла! Не стащи она телефон, я бы не понаписала Флоре всех этих гадостей. И секса бы у нас с Кевином не случилось, и Флора была бы жива.

– Давай куда-нибудь сходим! – предложила Салли. – Найдем какую-нибудь тусу и туда завалимся.

Она уже не раз жаловалась, что ближе к сессии все стали ужасно скучные: пашут как ненормальные, из Олина не вылезают – апостолы кофеина и аддералла.

– Не могу, – ответила я. – Мне еще кучу всего сделать надо.

– Ну и что? Перерыв не повредит! У меня даже идея уже есть. – Она встала и из бардака на своем письменном столе выудила какой-то предмет. Серебристый мобильник. – Я стащила его у парня, который сидел рядом со мной в Олине. Кажется, его зовут Тодд, и я почти уверена, что он однажды переспал с Лили. Хочешь, позабавимся?

Раскрыв рот, я таращилась на ее ухмылку и на телефон – такой маленький и безобидный в ее руке.

– Ты шутишь, что ли?

Она стиснула телефон.

– Да почему шучу? Это же так прикольно – попытаться снова столкнуть его с Лили! Ну или что-нибудь еще…

Выражение лица у нее было почти невинное. Только вот ничего прикольного я в ее предложении не видела. Скольким людям мы уже попортили жизнь в вечных поисках развлечений?

– Нет. – Я покачала головой. – Я больше не хочу этим заниматься.

Она поджала губы:

– Знаешь, ты становишься такой занудой! Ничуть не лучше других.

– Прости. Обещаю, скоро все войдет в колею…

– Да ты и раньше это обещала!

Я хотела возразить, что то «раньше» было в другой реальности, где Флора была жива и мы играли против нее. Теперь я уже сама не понимала, в какую такую «колею» все должно войти. Меня мучил страх, что наш союз с Салли держался только на борьбе против общего врага и в отсутствие такового просто не выживет.

Несколько дней спустя Кевин выступил перед журналистами. Он уже успел вернуться к родителям в Фэйрфилд. Интересно, его и собственные родители возненавидели? Вообще можно ненавидеть собственных детей? А может, они поверили, что он не посылал никаких эсэмэсок, хоть и не в состоянии объяснить, как они сами собой отправились с его телефона?

– Я хочу попросить прощения у родных Флоры, – произнес он, глядя в камеру. – Я причинил боль множеству людей, хотя сам до конца не понимаю, как так вышло. Я глубоко сожалею о той роли, которую сыграл в этой трагедии. Я пытаюсь выяснить, каким образом роковые сообщения могли быть отправлены с моего телефона, и по-прежнему утверждаю, что невиновен.

Через телевизионный экран невозможно было почувствовать, разъярен он или раздавлен. Он смотрел мне прямо в глаза, словно я была единственным зрителем. Ему ничего не стоило рассказать полиции, что он был со мной и у меня имелась прекрасная возможность сначала стянуть, а потом незаметно вернуть на место его телефон. Я несколько дней не спала.

Перед зимними каникулами Салли все-таки удалось вытащить меня на вечеринку, где я по пьяни трахнулась с парнем по имени Джереми из команды по лакроссу. Меня не покидало чувство, что секс мне необходим не только чтобы потешить самолюбие, но и чтобы укрепить дружбу с Салли. Она переспала с его другом, и когда мы вдвоем возвращались в Баттс, она положила голову мне на плечо, как Флора на Хэллоуин.

Никогда я еще так не радовалась возвращению в Пеннингтон.

На зимних каникулах мама не раз пыталась поговорить со мной по душам. Загоняла меня в угол с чашкой чая и выспрашивала, как я себя чувствую.

– Все хорошо, – твердила я. – Не я же ее нашла.

Но время от времени я ее все-таки находила. Причем мысленный образ был такой объемный, будто я и впрямь там побывала. Кошмар из тех, после которых просыпаешься в коконе мокрых простыней. Я чувствовала, как ноги несут меня прочь от Баттс-С, подобно той девушке-фантому – главной героине слухов, которые именно тогда и начали расползаться. Видела Флору на кровати. Голова запрокинута, взгляд в потолок. Запястья зияют, красная тропа делит комнату пополам. Красное одеяло. Красные стены. Красный потолок. Девушка, никогда ни на кого не злившаяся при жизни, оказалась так свирепа при смерти.

– Ничего у тебя не хорошо, – говорила мама, обнимая меня за плечи. – Ты про нас совсем забыла! И мыслями все время где-то витаешь, солнышко. Тебя даже гирлянды не радуют – а ведь ты всегда так любила Рождество!

– Просто дел по уши. Обещаю, что в следующем семестре буду звонить чаще. – Я крепко обняла ее, а сама подумала: любила бы она меня, как прежде, если бы узнала правду?

Билли позвала меня к себе побухать с ночевкой, как в школьные времена. Но теперь все изменилось. Она обрушила на меня шквал вопросов, и призрак Флоры вырос у нее за спиной.

– А какая она была? А как же ты не заметила, что она в депрессии? А бойфренд ее совсем отморозок?

Я как могла уклонялась от ответов: мол, не хочу об этом говорить.

– Ну ладно, – сказала в конце концов Билли. – Ты права. Это нездоровое любопытство. Ну хоть расскажи, как там твой хахаль! Ты была от него в таком упоении, а потом – тишина. Козел оказался?

– Вроде того, – ответила я. – Я в нем ошиблась.

Она отхлебнула Mike’s Hard Lemonade.

– Вот дерьмо! Жалко-то как, а! Знаешь, а мне всегда казалось странным, что ты его никак не называла.

Я не колеблясь ответила:

– Да как же не называла! Лапа же!

Во втором семестре, вернувшись в Уэслиан, я завела привычку раз в неделю звонить домой. Я говорила себе, что это просто новая роль – вести себя так, чтобы близкие не огорчались. Может быть, именно поэтому большинство знакомых мне девчонок такие несчастные. Чужую радость они вечно ставят выше своей.

Я сознательно пропустила прослушивания на весенний сезон на театральном отделении. Последнее, что мне тогда было нужно, – это софиты. Я и так задолбалась круглые сутки что-то из себя изображать перед огромной аудиторией, которая становилась только шире и злее.

Я бы еще как-нибудь справилась со всеми этими огорчениями, если бы рядом была Салли. Вместе мы составляли единое целое – две батарейки, подзаряжающие одна другую. Но та Салли, которая втянула меня на свою звездную орбиту, в Уэслиан уже не вернулась. Ее сменила девчонка, оказавшаяся совершенно другим человеком.

33. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Надеемся, что Вы нагуляли аппетит – ведь мы столько трудов вложили в подготовку нашего торжественного ужина! Не уходите из-за стола, пока тарелки не опустеют – возможно, Вас ждут сюрпризы!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Адриана разозлить трудно. В числе прочего меня когда-то привлекло в нем именно это качество – уравновешенность, встроенная предохранительная пробка длиной с садовый шланг. Но сейчас он просто вне себя от ярости. Требует отчета: где я пропадала, почему так долго, почему он уже в костюме, а я в мокром от пота сарафане.

– Ты исчезаешь почти на два часа и даже трубку не берешь! Что, черт возьми, я должен думать? Я у всех спрашиваю: не видел ли кто мою жену, а на меня только косятся жалостливо!

«Жена» вылетает из его уст, как боевая ракета. Это уже не выспреннее слово из наших свадебных клятв, а нечто совершенно иное.

– Прости! – в очередной раз повторяю я. – Я не заметила, как пролетело время. Не думала, что это будет так тяжело – слушать все эти воспоминания… Я сочла за лучшее уйти. Поняла, что меня утягивает в какую-то бездну.

– Я так понял, что вы не особо дружили, – говорит он.

– Слушай, я как-никак с ней жила, а она взяла и покончила с собой. Те еще ощущения! Ну как же ты не понимаешь…

Он медленно выдыхает.

– Допустим, тебе захотелось побыть одной – но я ведь ужасно за тебя беспокоюсь, сама знаешь почему!

– Ты прав. – Я сжимаю его пальцы и бросаю взгляд на закрытую внутреннюю дверь – интересно, Салли у себя? – Прости меня. Я здесь все время не в своей тарелке.

Адриан стряхивает мои руки и плюхается на кровать. Брюки у него задираются, обнажая носки в желто-фиолетовую полосочку – наверняка с дырками на пятках.

– Хорошо. Не в своей тарелке – это понятно. Но почему за все то время, что мы знакомы, ты ни единого разу не упоминала о Флоре? И о Салли тоже. Ты всегда так представляла дело, будто Хэдс и Хизер – твои единственные подруги по университету. Теперь выясняется, что это не так. Я тебе о Чеде рассказал когда – свидании на третьем?

Чед был школьным другом Адриана. В выпускном классе он сильно морочился по поводу поступления, в придачу на него давили родители, мечтавшие, чтобы он стал звездой американского футбола. Чед начал пить не в меру. Однажды они с Адрианом вместе тусили, после чего Чед попрощался и поехал домой. По дороге он врезался в столб и погиб на месте. Никто толком не понял, был это несчастный случай или самоубийство, но Адриана грызло чувство вины. Он говорил мне, что это был самый мрачный период в его жизни.

– Я сам себе казался чудовищем, – рассказывал он. Тогда я впервые увидела, как он плачет. – Ведь я мог его остановить! Но Чед столько раз на вечеринках пил пиво, а потом садился за руль! Я и подумать не мог, что все так кончится!

Баюкая его голову на своих коленях, я заверяла его, что никакое он был не чудовище, а обыкновенный подросток. Самый подходящий момент, чтобы признаться, что моя соседка по комнате погибла из-за меня. Но разве бывают подходящие моменты для таких признаний?

Я все жду, когда он перестанет кипеть, но он не унимается:

– Я поспрашивал девушек из Баттерфилдса о тебе и Флоре. Они, похоже, считают, что между вами что-то произошло. Элла сказала, что накануне Флориной гибели застала ее плачущей в туалете, и еще что-то непонятное добавила насчет Хэллоуина.

Когда-то Элла сказала мне то же самое, но я не стала слушать. Теперь я знаю Флорину тайну, пересложенную много раз, словно оригами. Хэллоуинский летчик. Он стал ее первым мужчиной, а она ждала, что это будет Кевин. Да еще против ее желания…

– Понятия не имею, о чем она. Мы с Салли однажды позвали Флору с собой на вечеринку, потому что она страдала из-за своего бойфренда. Но ничего эдакого там не происходило. Хэллоуин как Хэллоуин. Набрались мы все, правда, крепко.

– Ха! – Адриан подпирает подбородок руками. – Кстати о бойфренде! Это правда, что у тебя с ним что-то было?

В груди у меня – паника, тугая, как воздушный шарик. Какой же я была дурой, когда понадеялась, что прошлое на этой встрече выпускников не догонит ни меня, ни Адриана!..

– Да нет, конечно! Не пойму, зачем Элла взялась обсасывать какие-то идиотские сплетни. Я с Флориным бойфрендом даже не знакома толком! Видела его раз в жизни.

Адриан больше ничего не спрашивает, но у него, как и у меня, все начинает складываться в голове – только он собирает другой пазл. Его головоломка называется «Кто моя жена?», а моя – «Что произошло с Флорой Баннинг?» Если Адриан свою решит, он со мной жить не станет. Ни под каким видом.

– Давай переодевайся к ужину, – наконец говорит он. – Все уже там. Посиделки у Эллы мы и так пропустили… Я подумал, что идти без тебя как-то не очень.

Мое платье висит на стуле, придвинутом к письменному столу. Не знаю, кто перекинул его через спинку, словно тело, а под него поставил мои туфли на шпильках. Наверное, Салли. Ей всегда нравилось заправлять моим гардеробом.

– На этом ужине такая скучища будет, – говорю я. – Куча нудных речей и малосъедобная кормежка… Может, ну его? Ты всегда говоришь, что в нашей жизни не хватает спонтанности…

Я бросаю взгляд через плечо: Адриан пялится в телефон и меня даже не слышит. А может, делает вид, что не слышит. Может, у него уже в печенках сидят мои увертки.

Я вытряхиваюсь из сарафана и влезаю в черное «Миссони». К платью я стрельнула у Билли расшитый бисером клатч. Я открываю его, чтобы бросить внутрь телефон и помаду, и пальцы натыкаются на свернутую трубочкой бумажку. Я разворачиваю ее. Бордовые буквы сулят: «Сегодня вечером ты все узнаешь».

Западное крыло разубрано красно-черными полотнищами, разряжено в пух и прах, словно чванливый кардинал. Банкетные столы под метущими пол скатертями, красные подушечки на серебряных стульях, на спинках – пышные банты. Музыканты негромко играют джаз. Все это напоминает свадьбу – только вот счастливых молодоженов не видать. Я изнываю в этом море высоких причесок и утягивающего белья. У мужчин белые рубашки липнут к спинам. Волосы у меня висят патлами, подмышки мокрые.

– А вон и Хизер! – говорю я, высмотрев в толпе ее упругие черные кудряшки.

Но подойдя ближе, я вижу, что за их столиком уже нет свободных мест.

– Извини, – говорит Хэдли, опускаясь на стул, на спинку которого наброшен пиджак. – Мы тебе писали-писали, спрашивали, когда тебя ждать. В конце концов решили, что ты, видимо, забила.

– Мы пытались сказать, чтобы за нашим столиком не занимали, – Хизер с извиняющимся выражением пожимает плечами. – Но тебя все нет и нет. А мест не так много.

– Ничего страшного. Пересечемся потом.

Но я не могу не видеть летающих между ними взглядов – этого немого обмена мнениями. Они обиделись, что я их продинамила, что мы так и не сфоткались перед домом, где когда-то жили. Я пытаюсь улыбнуться, но выглядит это, скорее всего, как гримаса.

– А вон там Элла! – Адриан показывает в центр зала. – И похоже, у них за столом еще есть места.

Кто бы сомневался. Элла, привстав, машет нам рукой, свет струится между грудями в декольте. Вон они все – сияют нестерпимым блеском. Кларины кроваво-красные губы; Джемма, ее черное платье в блестках и длинные, как палки, ноги; тугой балеринский пучок Лили; рубины, осеняющие ключицы Сиенны. Недоступные хищницы, они прекрасны и ужасны – как и тогда.

И вот мы снова за одним столом – вся компания из Баттс-С в сборе. Не хватает только Салли.

– Выглядишь потрясно, – говорит Элла, когда мы подходим к столу. – Ой, туда не садитесь! Эти места уже заняли Лорен и Джона. Зато вот тут свободно рядом! Как раз около меня. Ты ведь белое вино пьешь?

Я пила белое вино – до сегодняшнего дня. Но тест на беременность, выброшенный в урну в туалете… Трудно поверить, что это было сегодня, что всего несколько часов могут так много изменить. Впрочем, мне ли удивляться.

– Да что-то настроения нет, – говорю я. – Голова раскалывается.

Но она все равно мне наливает.

Адриан уже прихлебывает вино. Он сегодня наберется. Будет со всеми трепаться, танцевать и притягивать людей, как магнит. Меня захлестывает волна тепла. Мне нравится, что он такой классный и такой предсказуемый. Кевин никогда таким не был. Кевин, наверное, уже уехал. И Салли с ним. Ее рука свисает из окна его пикапа, смех разрывает ночь.

Я гипнотизирую взглядом свой бокал. Элла тоже бросает взгляд на него, потом на меня. Наверняка сообразила.

– Мне нужно кое о чем тебя спросить, – говорю я.

– О чем? – отзывается она громче, чем надо бы.

– О той ночи, когда погибла Флора. Что было перед тем? Ты помнишь?

– Да ты смеешься, что ли? – Она заправляет волосы за уши. – С чего ты вдруг сейчас решила о ней поговорить? Раньше надо было спрашивать. Когда мне действительно нужно было поплакаться кому-то в жилетку.

– Я всегда готова была тебя выслушать…

– Это сначала я так думала. Но тебе никакого дела до меня не было. Я тебе праздник портить не буду и ни в чем тебя обвинять не намерена, но облегчать твою совесть тоже не собираюсь.

Она отворачивается и пригубливает вино. А я остаюсь в изумлении: неужели все это время именно Элла была настоящей актрисой?..

Тем временем подают первое блюдо – какую-то башню из помидоров. Лорен и Джона подходят к нам и садятся, за ними – пара мужей других девчонок, у всех в руках бокалы.

– Смотрите-ка, кто пришел! – говорит Лорен и икает. Я пытаюсь быстренько сконстрополить такое оправдание для нашего опоздания, чтобы в нем не фигурировал Кевин Макартур, из которого я пыталась выжать правду. Но на меня уже никто не обращает внимание – все взгляды устремлены на другую гостью.

На ней платье в пол, верх расшит бисером, цвет – бледная-пребледная роза, хоть на свадьбу надевай. Разумеется, Салли не сочла нужным соблюдать дресс-код – в гробу она видала «свой самый лучший красно-черный наряд». Лифчика на ней нет, но ей и не нужно – она всегда ненавидела свою маленькую грудь, щелкала себя по соскам, а я говорила ей: счастья своего не понимаешь, зато не обвиснет. Она улыбается, машет присутствующим, словно весь зал принадлежит ей, словно это ее личная красная дорожка. Может, так оно и есть – ведь больше никто на трон не претендует.

Она усаживается на свободный стул рядом с Адрианом, словно не сомневается, что он приготовлен для нее. Для Салли всегда найдется место за любым столом. Мне становится неприятно, что она подобралась так близко к моей территории, – и она, разумеется, тут же подбирается еще ближе: целует его в щеку, словно это ее муж.

– Прошу прощения за опоздание, – говорит она. – Что-то долго провозилась…

С чем же она возилась, интересно? Вряд ли марафет наводила. Мое платье, переброшенное через спинку стула; бумажная трубочка в клатче… Она пристально смотрит на меня, словно ждет от меня комментариев, словно я хоть раз имела смелость с ней не согласиться. Наряды на вечер двойников тоже выбирала она. «Вот что мы наденем», – сказала она. И вопрос даже не стоял.

Мне живо представляется, как она шагает назад в Баттс и утирает Флоре слезы. Рассказывает ей, чем я сейчас занимаюсь с Кевином. Смотрит на кружку «Лучшая». «Вот так ты действительно разрушишь ее жизнь – если тебе не слабо».

У меня звякает телефон. Посреди экрана налеплена эсэмэска от Билли. Адриан видит ее раньше, чем я успеваю спрятать телефон.

«Ну, что нового? Ты все еще с ним?»

Он закусывает нижнюю губу. Когда мы только начали встречаться, Адриан откровенно рассказывал о своем прошлом. «Была у меня одна – изменяла мне направо и налево, – помнится, сказал он. – А я бегал за ней, как щенок. Я многое могу простить, но измену – никогда». Я тогда прижалась к нему, рассыпалась в уверениях, которых он жаждал. Наши тела переплелись, я осыпала поцелуями его голые плечи. «Я никогда так с тобой не поступлю!» В тот момент я верила в то, что говорила.

– Билли спрашивает, перестал ли ты кукситься, – поясняю я, ворочая слова, словно гигантские булыжники. – Я рассказала ей о вечере памяти. Что я убежала и меня мучила совесть перед тобой.

Адриан отпивает еще вина.

– Если тебя мучила совесть, ты могла бы мне эсэмэску написать. Или ответить хоть на одну из моих.

Я ковыряю салат. Сыр резиновый, безвкусный. В меню я даже не заглядывала. Какое бы ни было следующее блюдо, все равно вряд ли я смогу его съесть.

Адриан подливает вина в бокал Салли, который, как и его собственный, уже почти пуст. Она демонстративно кладет руку на его руку. Мне она до сих пор ни слова не сказала. Мы обе ведем какую-то игру. Она знает, что я что-то знаю, но не знает, много ли.

– Что у нас еще этим вечером планируется? – интересуюсь я. – Уже не помню, что там было в последней рассылке.

– Общеуниверситетский бал на Андрусе, – отвечает Лорен таким тоном, будто стыдно не знать. – А что за рассылка? Когда мы регистрировались, нам выдали программки. А рассылок я никаких не получала!

Заморгав, я бросаю взгляд на Салли, на тугой бутон, в который складываются ее губы, прежде чем она растягивает их в улыбку. Она тоже получала рассылки – еще, помнится, говорила, что они ее «достали». Но дело было не только в их назойливости. В них сквозила угроза, какой-то злой умысел.

Я быстро открываю почту на телефоне, не обращая внимания на Адриана, перегнувшегося через мое плечо. Последнее письмо на месте – я его прочитала, но не удалила. Я кликаю его и просматриваю в поисках зацепок, но ничего не нахожу. Пока взгляд не падает на сам адрес. Аккаунт на джи-мейле.

Эти письма рассылал не Уэслиан.

– Ты в порядке? – спрашивает Адриан. В его голосе больше раздражения, чем озабоченности. – Дрожишь вся.

– Похоже, нам нужно еще вина, – говорит Салли. Тон у нее девчачий, фальшивый. Я смотрю на приборы, на красное полотнище, делящее стол на две половины, на черный подсвечник в центре. Уж расстарались так расстарались. Заметив неподалеку от Лорен меню, я беру его в руки, чтобы было куда деть глаза, – только бы не смотреть никому в лицо.

Из глотки у меня вылетает возглас, тоненький и придушенный, – крик добычи, угодившей в западню. Почерк. Тот самый, что был на записках. Бордовые чернила, фигурные буквы. Тот же самый почерк, который уверял, что «нам надо поговорить», теперь сообщает, что следующее блюдо – медальоны из говяжьей вырезки.

За спиной у Адриана я протягиваю меню Салли. Мелкие морщинки прорезают ее лоб, когда до нее доходит. Прикидывается она, или так же ошарашена, как я?

Она отодвигает нетронутую тарелку.

– Ничего себе Уэслиан раскошелился – даже нанял человека, чтобы писать меню от руки! У меня в памяти еще живы времена, когда в Моконе нас разве что не собачьим кормом потчевали!

Девушки вежливо смеются, вероятно вспоминая собственные отношения с моконовской едой. Салли любила делать вид, что ест все, что хочет, но на самом деле она только брала все, что хочет, а дальше клевала по чуть-чуть – то ли не могла, то ли не желала наедаться. Когда кто-нибудь отпускал комментарии о ее острых, как бритва, ключицах и торчащих ребрах, она все списывала на быстрый метаболизм – ведь худоба с усилиями пробуждает не такую зависть, как худоба без усилий.

Я наблюдаю за Эллой. Она режет помидоры на ровные четвертинки и никак не реагирует.

– Интересно, как у человека получается так аккуратно писать. – Салли делает вид, что изучает меню. – Я и имя-то свое поди не напишу уже!

Никто не заглатывает наживку, кроме Адриана, который начинает рассказывать, как пытался писать свой роман от руки, но не смог разобрать собственные каракули.

– А вдруг я написал первую главу книги, которая могла стать классикой американской литературы? Но никто никогда об этом не узнает!

Адриан разглагольствует, девушки смеются, то ли над его словами, то ли – вероятнее – над ним самим, а их мужья по большей части хранят молчание, некоторые копаются в телефонах. Взгляд Джоны на миг пересекается с моим, и он, должно быть, вспоминает, как я выгляжу без одежды, – если, конечно, я не сливаюсь в его памяти со всеми прочими уэслианскими девицами.

Холодный палец ныряет за корсаж моего платья. Я не видела, как Салли вышла из-за стола, но вот она стоит у меня за спиной и шипит на ухо:

– Пошли со мной!

Я послушно поднимаюсь, избегая смотреть на Адриана. Мы выходим в холл, который, слава богу, пуст, если не считать красных и черных воздушных шариков, сбившихся в стайку под потолком. Салли оборачивается:

– Ты ездила к Кевину.

Я не подтверждаю ее слова и не спрашиваю, откуда она знает. У меня есть более насущные вопросы, и мне позарез нужны ответы.

– Что на самом деле произошло в ту ночь, когда Флора погибла? Пока мы с Кевином были вместе, где была ты? Видела пост на ДАПе о блондинке, бежавшей из Баттс-С?

Она разглаживает пальцем брови, но я вижу, что она пытается скрыть потрясение.

– Не помню. С каким-то парнем была.

Я пытаюсь подобраться с другой стороны:

– Что произошло, когда мы ездили в Дартмут? Я проснулась, а тебя рядом не было.

Она наклоняет голову:

– Зачем спрашивать? Ты и так знаешь.

На языке у меня привкус металла:

– Но почему?

– Сначала были мы – мы с тобой. А потом ты увязла в этой возне с Кевином и Флорой. Я же видела, что он тот еще фрукт. Не стоил он того, чтобы ради него все разрушить.

Я опускаюсь в кожаное кресло, распахнувшее мне свои холодные объятия.

– Вовсе я не увязала…

Она вскидывает растопыренные ладони:

– Да ладно! Ты чуть ли не умоляла меня поехать с тобой в Дартмут. Он меня поцеловал, мы перепихнулись. Похотливый пижон, только и всего.

Я снова атакую, пока она не вывернулась.

– Лорен рассказала мне про Иви. Ты говорила о ней так, словно она жива. Ты как-то причастна к ее смерти?

Произнося эти слова, я сама не уверена, какую «ее» я имею в виду – Иви, Флору или их обеих.

Салли дергает головой, но не отвечает.

– Скажи мне правду! – Я отодвигаюсь от нее. – Скажи мне: ты подбила Флору вскрыть вены?

– Я тут ни при чем. Это сделала ты. Браво, что тут сказать! Эсэмэски у тебя получились – прям жуть.

Я не отстаю, понимая, что она по-прежнему темнит:

– Ты вернулась в Баттс и подбила ее на самоубийство, пока я была с Кевином?

– Амб, – Салли кладет руки мне на колени и нависает надо мной, – нельзя заставить человека сделать то, чего он сам делать не собирался. А если можно – то это ты убила Флору.

– Слоан! – почти выкрикиваю я. Может, хотя бы ее настоящее имя привлечет ее внимание?..

Она опускается в кресло рядом со мной.

– Ты видела эсэмэски в телефоне Кевина. Он куче девок писал. Ты не была для него единственной. А для меня была! – Она хрустит костяшками пальцев. – Какая тебе вообще разница, как все было? Ты же терпеть не могла Флору!

– Ничего подобного, – возражаю я. – Я просто…

– Да брось ты! – перебивает Салли. – Вот я хотя бы готова в этом признаться. Я ее терпеть не могла. Она была слабачка. Такие, как она, ломаются, если чувствуют, что никому не нужны.

Это камень в огород Флоры, но и в мой тоже. Флора была нужна многим. Салли была необходима всем. А я ела себя поедом, изгладывала себя сравнениями.

Я фокусируюсь на лице Салли, на ее больших глазах и длинных волосах – как же я перед ней преклонялась! Ни меня, ни ее на самом деле не волновал Кевин. Нам не давала покоя девушка, которой мы не могли стать. Зависть Салли завела ее туда же, куда меня – моя. А может, и дальше.

Вот и весь расклад. Три девушки – и каждая обладает тем, чего жаждет другая. Я стала змеей, которая поглотила Флору, а Салли раскрыла пасть, чтобы поглотить меня. Может быть, все закончилось бы совершенно иначе, если бы мы поговорили по душам, – но мы жили в мире, где зависти не дано голоса.

– Ты слышала, что думает Кевин, – говорю я. – Что на самом деле ее убили.

– А может, он сам это и сделал. – Она барабанит пальцами. – Он же ее обнаружил! Расстался с тобой и пошел к ней. Увидел эти эсэмэски в телефоне и решил убрать ее с дороги.

– Да не делал он этого!

Какой только вины на Кевине нет, но вот тут он точно чист!

Салли теребит между пальцами прядь волос.

– Значит, пусть уже примет тот факт, что Флора наложила на себя руки.

– А если нет?

– Она хотела умереть. Она сама так сказала! Почему тебя так удивляет, что она осуществила свое желание?

Она расплывается в улыбке, и тут я понимаю. Понимаю, что Флора осуществила бы свое желание только в том случае, если бы кто-то ее подговорил, – а это могла сделать только Салли.

Она кладет ногу на ногу, сквозь разрез на платье виднеется бледная кожа.

– Флора интересовала тебя больше, чем я!

– Ты знаешь, что это неправда! Я на все была готова, лишь бы завоевать твое внимание!

Стыдно это признавать – даже после стольких лет. Особенно после стольких лет.

Она мягко смеется:

– Как будто тебе нужно было его завоевывать! Ты и так была моей подругой! Лучшей.

Мы в тупике, правда гирей висит между нами. Наверное, мы сказали все, что тут можно было сказать. Я столько лет разрывалась между «тогда» и «теперь» и вдруг наконец разглядела, что Салли гораздо больше похожа на меня, чем мне всегда представлялось. Она так же, как и я, изнывала от одиночества и жаждала власти. Только я своими страстями измарала все вокруг, а она благодаря своей безэмоциональности сохранила руки чистыми.

Но нам по-прежнему грозит опасность. Призрак того, что мы сделали, не выпускает нас из паутины.

– Кто-то что-то против нас замыслил, – говорю я. – Я вернулась, чтобы выяснить, кто этот человек.

Салли кладет холодную ладонь мне на руку и придвигается ближе.

– Неужели? – спрашивает она, ее мягкий голос щекочет мне шею. – Неужели ты вернулась только ради этого?

Я киваю, но уже сама ни в чем не уверена.

– Нам надо отсюда убираться! – решительно заявляет она. – Давай удерем. Никто нас не найдет.

– Я не могу, – быстро возражаю я. Я не могу бросить Адриана. Я не хочу никуда ехать с Салли. Пройдет немного времени – и она неминуемо заскучает, и тогда мне несдобровать.

Но секунду, прежде чем высвободиться из крепкой хватки Салли, я всерьез задумываюсь – а может, и правда так будет лучше?

34. Тогда

СМИ никак не хотели оставлять Флору Баннинг в покое. Людям было ее жалко – такая хорошенькая и погибла трагически. Уэслиан – место, где вечно против чего-нибудь протестуют, – заполонила озлобленная толпа, требовавшая крови Кевина и прятавшая лица за табличками «Правосудие для Флоры». Девчонки из Баттс-С организовали алтарь под дверью нашей старой комнаты – цветы, плюшевые мишки и свечи, которые никто не зажигал.

Обвинение настаивало: Кевин виновен. Он не убивал Флору в физическом смысле, но душевная травма, которую он ей нанес, заставила Флору совершить поступок, никак не вязавшийся с ее характером. Если бы не эсэмэски, которые он ей написал, Флора была бы жива.

Но родители Кевина наняли адвоката, который приводил другие аргументы. Его звали Джон Даймонд: наглая ухмылка, квадратная челюсть и волосы, которые, наверное, оставляли на подушке сальные пятна. Джон Даймонд, чьи услуги, вероятно, стоили немалых денег, стоял на том, что Флора была психически нестабильна и, по всей видимости, страдала от недиагностированной депрессии. Слова ее родителей, сестры и друзей он переплетал с анонимными свидетельствами неких «однокурсниц», которые якобы пожелали остаться неназванными. Флора была душевно нездорова, утверждал Джон Даймонд, а невидимые болезни – одни из самых смертельных.

– Вы только подумайте, – говорил он журналистам после заседания суда, – только подумайте, сколько раз вы говорили обидные слова девушке или парню, мужу или жене! Говорили в пылу ссоры, когда сами плохо соображали от злости. Можно ли вас привлечь к ответственности, если человек, с которым вы поругались, что-то с собой сделал? Большинство из вас ответит: нет, я ни в чем не виноват – потому что нельзя заставить человека сделать то, чего он сам делать не собирался.

В сети расплодились группы сторонников Кевина – по большей части это были девушки, считавшие, что он страдает незаслуженно. Они были убеждены, что во всем виновата сама Флора. В чем-то я была с ними согласна. Флора никогда не нуждалась в броне. Жизнь бережно держала ее за щекой, стараясь не задеть зубами ее нежную плоть.

А мы миндальничать не стали. Мы вонзили в нее зубы, и мясо у нее оказалось довольно жесткое.

Я как ненормальная читала все новости по теме, все мерзкие комменты под статьями. Я понимала, что моя нарастающая паранойя Салли наскучила, но все мои мысли были о Флоре. О той роли, которую я сыграла в произошедшем.

– Рано или поздно все выяснится, – твердила я, не обращая внимания на то, как Салли закатывает глаза. – Так просто от нас не отвяжутся!

Я оказалась права. В конце концов полиция добралась до компьютера Кевина и обнаружила нашу переписку, и у Фелти появилось доказательство, что насчет Дартмута я ему солгала.

– Мисс Веллингтон, – сказал он, когда я опять оказалась в отделении полиции Мидлтауна. – Или вас можно звать просто Амб? Так вас Кевин называл, верно? Когда писал вам письма.

Я была на грани отключки – сама уже не помнила, когда в последний раз ела. Посторонним – тем, кто не вникал в расползающиеся по кампусу слухи, – могло показаться, что после самоубийства соседки по комнате я никак не могу прийти в себя. На самом деле все остальные чувства вытеснил страх. Страх однажды оказаться именно там, где я оказалась в тот самый день, – в кабинете Фелти, на котором так ладно сидела полицейская форма.

– Судя по всему, вы с Кевином водили довольно близкую дружбу. По нынешним временам почти что на роман тянет! Вы, наверное, так примерно и считали? Что это судьба.

Я ни слова не могла вымолвить. Никогда мне не добиться успеха на актерском поприще, если я даже самой простой фразы из себя выдавить не могу.

– Похоже, что вы оба хотели одного и того же: избавиться от Флоры. Как же далеко вы зашли в этом своем желании?

Я пропищала три слова – фразу, которую слышала в кино и по телевизору, но которая к реальности до сегодняшнего дня отношения не имела.

– Я требую адвоката!

Но в итоге он мне не понадобился. Переписка ничего не доказывала. Фелти просто пытался взять меня на испуг. Все эти письма демонстрировали лишь, что Кевин Макартур – негодяй, лгавший своей девушке, а я – разлучница, которая не видела в этом ничего зазорного. Его письма и эсэмэски стали настоящей находкой для стороны обвинения, заклеймившей его в прессе как подлеца, которого меньше всего заботило Флорино благополучие.

Слова, которые сказал мне Фелти напоследок, навсегда отпечатались в моем мозгу. «Правда в конце концов всегда догоняет лжеца».

А значит, мне нужно было бежать со всех ног.

После того как Фелти неохотно меня отпустил, я бросилась к Салли. Мне было нужно ее увидеть. Нужно, чтобы все вернулось на круги своя. Мы отправились на вечеринку в ВестКо, где дорожка кокаина и немного выпивки швырнули меня в лихорадочный штопор. Мои демоны никуда не делись. Они по-прежнему висели на мне, уцепившись колючими хвостами. Двое парней, которых Салли наметила для траха, что-то пробормотали и исчезли, когда я сблевнула в пластиковый стаканчик.

– Я такого страху натерпелась! – заплетающимся языком проговорила я, когда мы возвращались в Баттс, и уцепилась было за Салли, но она тут же выдернула руку. – Ты представить себе не можешь, что у меня в голове творилось! Фелти так просто не отступит. Он знает. Я тебе рассказывала о его сестре?

– Рассказывала, – ответила она. Волосы у нее были спрятаны под растянутой вязаной шапкой, и я не видела ее лица.

– Кевин был не настолько пьян, – продолжала я. – Дважды два сложить он сумеет! И что мне тогда делать? Он поди давно сообразил, что только мы с тобой могли стырить у него телефон! Вряд ли он верит, что сам отправил эти эсэмэски.

– Откуда тебе знать? – Салли, не глядя на меня, сунула руки в карманы куртки – куртка была не ее, она сперла ее у какого-то парня. – Люди много во что могут поверить, если у них совесть нечиста. Когда человек не в состоянии принять то, что сделал, он может убедить себя, что он не он.

Это было уже не о Кевине. Между нами наметился разлом – сперва он был в ширину волоса, а теперь уже в несколько дюймов.

– А что, если он нас выгораживает? – никогда еще я не высказывала этого предположения вслух.

Салли втянула воздух, заглотив кусочек полуночного неба.

– Никаких нас нет.

Она произнесла это так тихо, что я подумала: может, ослышалась.

– Что?

Она остановилась и сложила руки на груди:

– Никаких нас нет, Амб. Эти эсэмэски послала ты. Да, я стащила телефон. Но чисто по приколу. А все остальное – твоих рук дело.

Ты, твоих. Между нами разверзлась зияющая пропасть. Салли решила избавиться от балласта. То есть от меня.

Я не нашлась, что возразить, потому что она сказала чистую правду. Это я набрала роковые эсэмэски и нажала «отправить». Она не нашептывала текст мне на ухо. Эта правда была как глыба льда, которая застряла где-то между моим горлом и желудком и не желала таять. Мне нужно было убедить себя, что я поддалась чьему-то дурному влиянию, – только так можно было жить дальше.

Но во всем была виновата я – я одна.

35. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Наслаждаясь банкетом, не забудьте о нашей гостевой книге! Запишите какую-нибудь шутку, понятную только уэслианцам, любимый анекдот, сентиментальное воспоминание. На свете нет ничего дороже слов, и за время учебы в Уэслиане Вы наверняка это поняли.

Должны были понять.

Искренне Ваш,

Совет выпускников

Когда мы возвращаемся в зал (Салли в кои-то веки плетется позади), в нас вонзаются десятки подозрительных глаз – девчонки за столом явно воспользовались нашим отсутствием, чтобы подбросить дровишек в вяло тлеющую застольную беседу. Адриан глаз от стола не поднимает. На этот раз он не спрашивает, где я была. Сев на свое место, я вилкой подпихиваю говяжий медальон на тарелку Адриану – он всегда радуется, когда я за ним ухаживаю.

– Спасибо, сам справлюсь, – говорит он.

Он по-прежнему злится. По дороге домой мне придется туго, наверняка я услышу «Нам надо поговорить», только вот говорить нам не о чем. Я попрошу прощения за то, что бросила его одного чуть не на полдня, но ни за что не признаюсь почему, и через несколько дней он придет в норму – а вслед за ним и я.

Ведущий банкета – Брейден Эллиот, который с двумя другими парнями некогда жил в коттедже по соседству с тем, который я делила с Хэдли и Хизер, – толкает речь, пока разносят десерт – какие-то разномастные шоколадные квадратики. В голове, словно всплывающий баннер, возникает дикая мысль: «Это мой последний ужин». Тот, кто написал записки, не даст нам так просто уехать.

Брейден выкликает победителей конкурса, о котором я первый раз слышу. В свое время на выпускном нам вручали шуточные награды, которые присуждались общим голосованием, а теперь, по всей видимости, идея в том, чтобы сравнить, какие из наших предсказаний сбылись и как бы мы проголосовали сейчас. «Человек, который снимется в реалити-шоу». «Человек, который получит Оскар». Эту премию должны бы были присудить мне. В другом мире, где я не стала соседкой Флоры, не встретила Кевина и Салли, может быть, это и была бы я. «Человек, которого арестуют на протестной акции». «Человек, которого застанут голым в Олине». Все одобрительно хохочут, а мне хочется провалиться сквозь землю.

– «Человек, который отмажется от убийства», – зачитывает Брейден и издает натужный смешок – Ну и номинация… Амброзия Веллингтон!

Меня выкликают, в ушах у меня стучит кровь. Все взгляды устремлены на меня, словно кинжалы. На этот раз никто не смеется, никто не хлопает.

– Иди, получай свою награду, – говорит Элла. Наверное, голосовала за меня. Адриан не поднимает глаз от тарелки, его челюсти крепко сжаты. Мне хочется убежать куда подальше, но я встаю и иду к сцене, втягивая живот и закатываю глаза, как делали некоторые другие победители. Однако, когда я поднимаюсь на сцену, Брейден не вручает мне дешевый пластмассовый кубок и не жмет руку, как всем остальным. Он открывает коробку, служившую урной для голосования, и смотрит на бумажные лоскутки внутри. Лицо у него перекошено от смущения.

– Очень странно: похоже, номинация-то не существует, – бормочет он мимо микрофона. – Вот коробка, вот бумажки, но в списке такая номинация не значится, и кубка тоже нет. Ты уж извини. Сам не пойму, как так вышло.

Я таращусь на него, не в силах свести все к шутке.

– Давай сделаем вид, что все окей, – говорит он с извиняющейся улыбкой.

Я пожимаю руку, которую он протягивает, но вместо того чтобы сразу вернуться на место, открываю коробку и вытаскиваю ворох бумажек.

На всех них написано мое имя. Десятки «Амброзий Веллингтон», выведенных изящным почерком. Одна из них прилипает к моей потной ладони и спархивает на пол, пока я иду между столами. Я не смотрю ни на Салли и Адриана, ни на Хэдс и Хизер, ни на девчонок из Баттс-С. Брейден на сцене откашливается и переходит к следующей номинации. «Человек, который изобретет новый Фейсбук».

«Ни от какого убийства я не отмазывалась!» – хочется крикнуть мне. Я вообще никого не убивала. Я совершила непростительный поступок, но так далеко не заходила. Кишка тонка. У меня даже ключа от комнаты не было, а Флора наверняка заперла дверь…

У меня не было ключа от комнаты, потому что его взяла Салли.

Что-то было у нее на топе – внезапная картинка прорезает мои воспоминания о той ночи. Какая-то полоска на сетке, темная, почти черная. И чокер исчез… И уже во второй раз за сегодня я вижу словно наяву: Салли заходит в комнату, изображает сочувствие, предлагает Флоре горячий шоколад.

Берет кружку «Лучшая» и разбивает ее о пол в ванной.

«Смелее, решайся. Ты ведь этого хочешь».

Но Флора не хотела.

Что Салли сказала мне той ночью? «Нельзя заставить человека сделать то, чего он сам делать не собирался».

Она не подбивала Флору взрезать вены.

Она сделала это сама.

Не знаю, как ей удалось не заляпаться с ног до головы. Наверное, она была очень аккуратна. Точно знала, что делать. Насколько глубоко резать. Как создать впечатление, будто осколок держала сама самоубийца. Как заставить несчастную не кричать.

Осознание произошедшего опустошает меня. Я больше не сомневаюсь. Кевин был прав. Флору действительно убили.

– Это она, – бормочу я себе под нос.

Поднимаю глаза и вижу, что ни Салли, ни Адриана за столом нет.

36. Тогда

Дело против Кевина Макартура в итоге было прекращено. Улик для продолжения разбирательства не хватало, установить степень его причастности не представлялось возможным. Слишком много аргументов было за то, что Флора сама наложила на себя руки. Тут и ее так называемая депрессия, и эсэмэски, которые она слала Кевину, – эдакое параноидальное крещендо, – и поисковая история браузера, в котором сохранились запросы о том, как определить, что тебя изнасиловали, – хотя никто ни о каком изнасиловании слыхом ни слыхивал, так что непонятно даже, было ли оно на самом деле. Истерика в СМИ затихла, Кевин исчез. Девчонки из Баттс-С строчили негодующие письма его адвокату и писали в новостные программы, пытаясь подогреть угасающий интерес к этому делу, но их воззвания уже никого не трогали.

Все кончилось, я снова могла дышать. Только вот самый воздух вокруг меня изменился. Уэслиан был настроен по отношению ко мне враждебно – не только люди, но и сам кампус, – словно животное, пытающееся выбросить меня из седла. Порой, когда я возвращалась в Баттс из ЦИ, из часовни просачивалась музыка и колокольные звоны складывались не в церковные мотивы, а в песни, которые любила слушать Флора. Позже я узнала, что студентам разрешалось звонить в церковные колокола, но для меня так и осталось загадкой, кто исполнял эти песни. А может, они вообще звучали только у меня в голове.

Я избежала попадания в ад, но остаток первого курса стал моим личным чистилищем. Я получила то, чего жаждала, – внимание. Но не того пошиба. В лучшем случае однокурсницы сохраняли остатки приличия, вежливо улыбаясь, когда я садилась рядом на лекциях или пристраивалась на краешек стола в Моконе. В худшем – откровенно хамили.

Салли я время от времени видела в кампусе и даже на парах – в Уэслиане трудно спрятаться, – и иногда мне казалось, что кампус так и норовит нас столкнуть, словно фигуры на шахматной доске. Я к ней не подходила и не пыталась поймать ее взгляд. Хуже ее неусыпного внимания было только ее полное безразличие. Ее постоянно сопровождала свита – девчонки вроде нее, но попроще. Личинки Салли, заменившие меня. Поток людей, желавших припасть к ее золотому алтарю, не иссякал. Слухи, которые для меня стали ярмом, на ее шее превратились в сверкающее ожерелье.

Я по-прежнему не могла переключиться ни на что другое и раз за разом проигрывала на ноутбуке одно и то же видео, где Флорина мама выходит из здания суда, прикрывая лицо от камер рукавом тренча, а Флорина сестра Поппи плетется за ней. С осени она выросла на полфута и уже не казалась маленькой девочкой. На ее лице застыло мрачное выражение. Она обозлена на весь мир. И у нее есть причина злиться. У нее отняли сестру.

И парень, который это сделал, остался на свободе. В глазах закона Флора была девицей с нестабильной психикой, которая слегка тронулась на почве учебы и одиночества и после ссоры с молодым человеком сделала трагический выбор – лишила себя жизни. Но это был именно выбор.

Я не ответила на письмо Поппи, пришедшее по электронной почте через две недели после окончания первого курса. Она умоляла меня рассказать все, что я знаю о ее сестре и Кевине. Я не могла заставить себя солгать в ответ и попросту удалила это письмо, но оно навсегда отпечаталось у меня в памяти. «Может, с Флорой что-то случилось той ночью? Может, Кевин что-то ей сделал? Пожалуйста, мне нужна правда! Ведь ты знала Флору лучше, чем любая другая однокурсница! Она всегда говорила, что ты надежная подруга!»

Я не спала несколько суток и с треском завалила сессию. «Она всегда говорила, что ты надежная подруга».

Это была ее последняя ошибка.

37. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

В годы учебы Вы никогда не ложились спать рано – так зачем же нарушать традицию? Сегодня на Андрусе состоится наш ежегодный общеуниверситетский бал. Приходите танцевать под звездами! Красота будет – умереть не встать! Ждем (почти) всех!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

– Где они? – спрашиваю я у Эллы. – Куда ушли?

Она подносит к губам бокал с вином, явно наслаждаясь моим смятением.

– Мне-то откуда знать? Слоан вроде как сказала, что не очень хорошо себя чувствует. Адриан предложил проводить ее в общагу. Она выпила, наверное, бокалов пять вина и не съела ни кусочка. Прямо как в былые времена. Конечно, станет тут нехорошо.

Пиджак Адриана исчез. Если он прихватил пиджак, значит, возвращаться не собирается.

– Я тоже пойду.

– Да останься, – она понижает голос. – Прости, если была с тобой резковата. Я не хотела устраивать на таком мероприятии никаких разборок.

– Тем не менее устроила. – Я показываю свернутую бумажку с моим именем, которую все еще держу в руке. – Это ведь ты написала мое имя!

– Ничего я не писала! – со смехом отвечает Элла. – Я голосовала за тебя в номинации про реалити-шоу! Потому что ты где ни окажешься – тут же какая-нибудь драма разгорается.

– А это ты прислала? – Я щелкаю замочком клатча и шарю внутри в поисках записки, но не нахожу ее. Она осталась в Никсе, в моей сумочке на ремешке. Улик у меня нет. И тут я замечаю, что исчезло еще кое-что. Мой телефон.

– Что прислала? – Элла выгибает бровь.

– Записки. Ты знаешь, о чем я говорю! Ты в тот вечер заболела и осталась дома…

«…И скумекала, что к чему». Я понимаю, что все это звучит как бред сумасшедшей.

– Никаких записок я тебе не посылала! – Она повышает голос, и Лорен хихикает. – Единственный человек, которому я шлю письма по почте, это моя бабушка. Ей девяносто четыре года. Серьезно, что с тобой?

– Ничего, – отвечаю я.

«Салли убила Флору, а теперь удрала с моим мужем».

– Вот чуяло мое сердце, что опять все кончится каким-то светопреставлением, – говорит она. – Вы со Слоан в одной комнате… Кому только в голову взбрело поселить вас вместе?

Я встаю – и тут же плюхаюсь на место, так как голова идет кругом. Я должна была догадаться раньше, когда она объявилась у нас на пороге! «Она знала, где нас искать».

– Откуда ты узнала, что мы живем в одной комнате?

Элла пожимает плечами:

– Не знаю. Кто-то об этом упоминал, наверное. А! Точно – Поппи. Она хотела с вами поговорить, но вы обе сбежали с вечера памяти.

Я прихлопываю рот рукой. На ладони остается красный мазок.

Поппи Баннинг, самый близкий Флоре человек. Она хотела с нами встретиться. «Поппи хочет к нам приехать, – говорила мне Флора, когда мы с ней сидели и пили шоколад из кружек. – Я столько ей о тебе рассказывала!»

– Что? – осведомляется Элла. Ее раздражает моя «драма». Но я не отвечаю – мне не до того. Я вскакиваю и бегу к выходу, петляя между столами. Надо найти Адриана и убираться отсюда. Флора не может нас преследовать – ведь привидений не существует. А вот сестры очень даже.

В холле я сталкиваюсь с Флорой лицом к лицу. И впервые обращаю внимание на изящный шрифт на плакате. Если бы я заметила его два дня назад, сейчас была бы уже дома. Потому что это те же самые точеные буковки – аккуратная рука Поппи. Фонд памяти Флоры Баннинг. При поддержке «Прелестных перышек Поппи».

Флора так ею гордилась, когда мы рассказывали друг другу о наших сестрах. «Творческая натура!» Мне представлялся неуклюжий подросток, чьими художествами увешан громоздкий холодильник из нержавеющей стали. А не вот это все. Записки. Помада. Бумажная трубочка в клатче. Коробка для голосования, набитая моим именем. Как долго она выжидала, прежде чем нанести удар? Флора умерла почти четырнадцать лет назад. Поппи досталось как минимум одно из ее качеств. Терпение.

Скрипят стулья, мимо меня протискиваются люди. Ужин закончился, народ устремляется на Андрус. Может, влиться в их ряды и затеряться в толпе? Там я буду в безопасности… Но теперь опасность грозит мне повсюду. И Адриану тоже, раз он с Салли. Не могу сказать, что страшнее: знать, на что Салли способна, или гадать, на что способна Поппи.

Я снимаю туфли и бегу – по Уайллис-авеню, мимо белых палаток, установленных на Андрусе, мимо смеха и музыки. Бегу до самого входа в Никс, где замечаю вьющийся дымок. И смутный силуэт, к которому он ведет.

– Похоже, вы кого-то ищете, – говорит Фелти.

Я ломлюсь в дверь, но тут вспоминаю, что моя карточка-ключ исчезла. «Фелти я не боюсь». У него против меня только и есть, что домыслы, которые невозможно доказать. У меня мелькает мысль рассказать ему о Салли, поведать ту черную правду, которую я сегодня наконец-то выяснила. Но разве же он мне поверит? Я только сама себя подведу под монастырь.

– Я не сдамся, – говорит он мне в спину. – Однажды я вырву у одной из вас признание.

– Амб! – Я резко поворачиваю голову и вижу, что кто-то бежит по лужайке, подобрав длинное платье. Салли резко тормозит рядом со мной, волосы у нее всклокочены, лицо белое. – Мне показалось, что за мной кто-то шел! Давай скорее внутрь!

– Где Адриан? – Я одновременно испытываю облегчение – он не с ней – и страх – где же он тогда?.. Салли касается моей руки, и я отшатываюсь.

– Понятия не имею! Я его не видела. По-моему, что-то случилось с Кевином.

– Не надо… – говорю я, ужас грохочет у меня в ушах. Она не видит Фелти, хмурящегося во тьме. Я не в силах закончить фразу: «Не надо ничего говорить!»

– Я звоню ему, звоню, но он не берет трубку! Он не мог просто так взять и уехать!

Фелти делает шаг вперед. Салли видит его ноги, но не приделанное к ним тело. Она поднимает глаза, и я понимаю, что ей хочется раствориться в воздухе, точно так же, как все мое тело норовит расщепиться на атомы. «Ну вот он и настал, – проносится у меня в голове. Я не в силах даже пошевелиться. – Час расплаты!»

Салли не пытается придумывать оправдание. Вместо этого она вытягивается в полный рост и кладет руку Фелти на предплечье.

– Нам угрожают! Мы получили записки – я и Амб. Происходят всякие нехорошие вещи…

Фелти, кашлянув, отдергивает руку. Он добился своего – мы перепуганы, загнаны в угол.

– Где Кевин Макартур?

Салли прищуривается – по всей видимости, до нее доходит, что на Фелти ее чары не действуют.

– Вы что, не слышали, что я сказала? Нам с Амб угрожают! Кевин пропал! Все мы получили записки…

Фелти крутит в пальцах незажженную сигарету.

– Чтобы признать его пропавшим, он должен безвестно отсутствовать не меньше чем двадцать четыре часа. А записка явно не тянет на орудие убийства. Хотя, конечно, некоторые люди находят словам нетривиальное применение. – Он бросает на меня выразительный взгляд.

– Она говорит правду, – говорю я. – Кто-то что-то против нас замышляет!

Смешно, что я говорю «нас». Мне не должно быть никакого дела до того, что будет с Салли. Она убийца. Но я не могу отвязаться от мысли, что я ничем не лучше ее. Все это время я подозревала, что она натворила, и ее вина вошла в мою плоть и кровь. Но я предпочла с этим жить – ведь ее преступление означало, что для кого-то я значила достаточно, чтобы уничтожить человека, в котором я видела врага.

– Вы готовы рассказать, что на самом деле произошло той ночью? – осведомляется Фелти. – Если да, я тут же поеду к Кевину. И вас возьму с собой. Как вам такое предложение?

Салли стискивает зубы:

– Мы вам уже рассказали все, что знали.

Мы снова «мы» – ведь сейчас ей нужна моя помощь.

На лице у Фелти не то изумление, не то досада – что-то среднее.

– Девушки, ну вы же не даете мне возможности вас защитить. Давайте сядем и поговорим о том, что случилось много лет назад.

– Нет, – отрезаю я. Может быть, Салли опаснее Фелти, но не для меня. Если бы она хотела мне навредить, то давно бы уже это сделала. – Салли, пойдем! Где твой ключ?

Не говоря ни слова, она протягивает мне сумочку. Я запускаю туда руку, хватаю карточку и прикладываю ее к замку. Фелти смотрит, как мы заходим внутрь.

– Прощайте, девушки, – говорит он. Это звучит почти как угроза.

38. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Если Вы не покинете нас до полуночи, то увидите праздничный фейерверк! Не пропустите великолепный финал нашей незабываемой встречи!

Нас ждет захватывающее зрелище! Долгожданная развязка, которую мы заслужили!

Искренне Ваш,

Совет выпускников

– Это Поппи! – выпаливаю я, едва мы вваливаемся в Никс, оставив Фелти снаружи. Я понижаю голос, потому что уверена, что он по-прежнему околачивается под дверью. – Это она написала записки! Сто пудов!

Глаза Салли расширяются, она дрожащей рукой касается скулы. На нее трудно нагнать страху, но сейчас, мне кажется, она перепугана настолько, насколько это вообще возможно.

– Поппи! Да откуда ей… как она могла догадаться?

– Не знаю. Она потеряла человека, который значил для нее больше всех на свете. Видимо, не пожалела сил, раскопала что-то.

Я не свожу глаз с лица Салли, желая увидеть ее реакцию, – увидеть признание, которого она никогда не сделает вслух.

Но она разворачивается и молнией кидается по коридору к нашей комнате.

– Так, наверно, это Поппи за мной и бежала! В любом случае я не собираюсь здесь торчать и ее дожидаться!

Я трусцой припускаю за ней, размахивая туфлями, зацепленными за пальцы.

– Я знаю, что ты сделала! – кричу я. – И Поппи тоже знает! Она написала записки, чтобы заманить нас сюда, и теперь не даст нам просто так уехать!

Салли останавливается. Голова у нее втянута в плечи.

– Она наверняка идет сюда. Она знает, где нас искать. Я уезжаю! И если у тебя есть мозги, уезжай и ты!

– Ты не можешь просто взять и уехать! Мы должны с ней поговорить!

Салли оборачивается, стирая с нижнего века жирную подводку.

– Ага, щас! Она поди прям горит желанием нас выслушать!

Я протягиваю руку, хотя сама не знаю, хочу я ее коснуться или оттолкнуть.

– Мы должны встретиться с ней лицом к лицу, иначе она разыщет нас снова. Это никогда не прекратится.

Наверное, на языке у нее сейчас вертится коронная фраза: «Никаких нас нет!» Но она молча отворачивается и чешет дальше.

– Ты делай что хочешь, а я уезжаю домой!

Я смотрю на ее спину – на бисер на позвоночнике, на острые крылья лопаток. У двери в нашу комнату она нетерпеливо протягивает руку за своей карточкой. Но в карточке нет надобности – дверь открыта.

Я резко останавливаюсь и стискиваю туфли.

– Там кто-то есть.

– Мне по хрен, – Салли распахивает дверь.

Не знаю, чего я ожидала. Что из темноты выскочит сидящая в засаде Поппи? Но в комнате только Адриан – сидит на стуле, нагнувшись вперед, у ног – спортивная сумка. Брюки задрались, так что видны дурацкие носки, которые я подарила ему в прошлом году на день рождения. Ох, боюсь, больше никаких дней рождения мы вместе праздновать не будем…

– Адриан! – Даже его имя я произношу как-то виновато.

– А ты ожидала увидеть кого-то другого?

Он в бешенстве, но не хочет устраивать сцену перед Салли – он не такой. Ему по жизни нужен был лишь один софит – мое безраздельное внимание. Но я им мужа не баловала.

Салли сбрасывает туфли на каблуках и влезает в ботильоны.

– Я пошла.

И идет в свою комнату. Я смотрю, как она запихивает одежду в чемодан.

– Вот так возьмешь и уедешь?

Она поднимает глаза:

– Поехали со мной. Серьезно!

Салли хватает меня за запястья, сжимает их до боли, но я отшатываюсь как ужаленная. Она моргает по-детски растерянно – но я в ее ранимость по-прежнему не верю.

Ее лицо осеняет печальная улыбка. Может, конечно, человеческие чувства где-то в глубине души у нее и скребутся – но где-то очень глубоко. Мы расстаемся без лишних слов и страстей. Наверное, слишком много взлетов и падений мы уже пережили вместе. Я не смотрю ей вслед. Слишком много раз я уже видела ее удаляющуюся спину.

– Прости меня, – говорю я Адриану, когда она уходит. – Я не знала, где тебя искать, хотела написать эсэмэску, но телефон пропал.

– Вот он, – его держит Адриан – я вижу розовато-золотистый чехол в его руке. – По-моему, тебе пора внятно объяснить, что, черт возьми, происходит!

Я приваливаюсь к двери. Обычно, когда мы с Адрианом ссоримся, я первая делаю шаг к примирению. Обнимаю его за плечи, запускаю руки в его волосы. Но сейчас мои прикосновения его только взбесят.

– Эти выходные с самого начала не задались. Не надо было нам сюда ехать.

– Я бы спросил, почему Салли удирает в такой спешке, но ведь ты все равно соврешь, – говорит Адриан. – А что за мужик у тебя нарисовался? Я знаю, ты с ним встречалась!

– Да нет никакого мужика! Правда нет. Ничего не было.

– А вот Билли другое говорит. – Он бросает мой телефон на кровать и сцепляет лодыжки. – По-моему, она хорошенько приняла на грудь! Я от нее столько нового узнал!

Я шагаю к кровати и подбираю телефон. Нужно срочно придумать какую-то ложь, наплести с три короба и заставить Адриана отказаться от своих намерений, каковы бы они ни были. Но сперва мне нужно понять, что он успел разведать.

Я читаю сообщение, которое он отправил Билли от моего имени.

«Меня совесть замучила. Как же быть с Адрианом?»

От того, что я вижу его имя в своем телефоне и знаю, что он сам его напечатал, мне хочется плакать. Адриан, верный и надежный, чуждый всякого двуличия. Я превратила его в другого человека.

Билли отвечает в типичной для себя пострислинговой манере – слезливой и саркастичной одновременно. Я прямо вижу, как она строчит сообщение: на щеках румянец, ноги в тапочках лежат на коленях у Райана, который смотрит хоккей или футбол.

«Может, он не мужчина твоей жизни? Ты должна разобраться в своих чувствах к этой своей студенческой зазнобе. Иначе следующие десять лет будешь жалеть, так ведь?»

На это Адриан ничего не ответил. Тогда Билли написала сама:

«Ты говорила, что искала его в каждом парне, с которым встречалась…»

Неужели я такое говорила? Я романтизировала его – подобно тому, как весьма посредственный отпуск задним числом кажется лучшим временем в жизни.

И снова Билли – десять минут спустя: «Я требую подробностей!»

Я кладу телефон на подушку экраном вниз. Адриан смотрит в пол. Он не хочет меня видеть. Не хочет – или больше не может.

– Я все объясню, – говорю я. – Был один человек… я думала, что люблю его. Но все это давно в прошлом. Он приезжал сюда в эти выходные, и да, я с ним встречалась. Но ничего не было, клянусь!

Его молчание действует мне на нервы. Адриан никогда за словом в карман не лезет, всегда готов разрядить обстановку шуткой. Но сейчас он только слушает, что я лепечу в судорожных попытках оправдаться.

– Он оказался… герой не моего романа. Пойми, мне здесь и так не по себе…

Адриан поднимается так стремительно, что стул опрокидывается, задрав ножки, – будто сердитый жук, который упал и встать не может.

– Опять врешь! Ты и все эти годы врала, так ведь? Да я за один день здесь узнал о тебе больше, чем за все то время, что мы вместе! И теперь понимаю, что все это время ты мне лгала!

Я открываю рот, но он не умолкает:

– Ты ведь помнишь, что я говорил насчет измен, да? А как же клятвы, которые мы давали друг другу? Хранить верность, все такое… Все это одна большая ложь!

– Неправда! Я клялась от всего сердца! Ничего не было! Мне просто нужно было увидеть его, чтобы закрыть гештальт. И я закрыла! – Я так деру кутикулы, что на большом пальце выступает кровь.

– Он – это, надо понимать, Кевин! – Адриан выплевывает его имя. – Бойфренд Флоры, которого ты якобы раз в жизни видела. Но именно он изображен на фотографии, которую я нашел дома. Да что уж там – я узнал о своей жене много такого, чего мне и в страшном сне присниться не могло! – Он расхаживает взад и вперед по комнате, так что в ней становится еще теснее. – Когда я нашел эту фотку, ты имела наглость заявить, что его нет в живых! Я чувствовал: что-то тут нечисто, – но не стал лезть с расспросами. Я же, черт возьми, должен доверять жене! Знаешь, Гугл мне сегодня вечером много чего поведал о Кевине Макартуре!

– Да, есть вещи, которых ты обо мне не знаешь. – Я опускаюсь на кровать. – Но все это в прошлом. Ты знаешь меня настоящую. Я – та, за кого ты меня держишь. Поверь мне.

Он зарывается руками в волосы, лохматит свою кудрявую гриву.

– Я больше не верю ни единому твоему слову, Амб!

Мне вспоминается наше первое рождественское утро: он тогда встал пораньше, чтобы положить подарки под крошечную искусственную елочку, которую мы поставили у телевизора. Снега в том году не выпало, и он знал, что меня это огорчает. Я опешила, когда заспанная выползла из спальни и вступила во что-то сухое и белое. Адриан был на кухне, которую я терпеть не могу за тесноту, и, улыбаясь, жарил сладкие гренки. Мы были по-настоящему счастливы.

Потом я ругалась на весь этот бардак, злилась, когда белая труха липла к босым ногам, злилась, когда мы еще много месяцев выгребали ее из диванных подушек. «Иногда мне кажется, что ты меня ни во что не ставишь», – сказал однажды Адриан – только вот не помню когда. Может, он говорил это не один раз.

– Я уезжаю, – говорит он. – С меня хватит. Знаешь, когда мы только познакомились, я написал всем друзьям: мол, я встретил девушку, на которой женюсь. Они хором ответили, что у меня просто крышу снесло от образцового секса. Не знаю, в кого я тогда влюбился, но точно не в тебя.

– В меня! Я уеду вместе с тобой.

Виски у меня ломит, глазам горячо. Я уж и не помню, когда меня обуревали такие сильные чувства. Салли сделала меня малочувствительной, ее апатия действовала, как мощный наркотик.

– Нет уж. Я уеду один. Теперь я понимаю, почему ты все время уговаривала меня вернуться домой! Ты хотела увезти меня отсюда, пока я не узнал лишнего!

Возразить мне нечего – он кругом прав.

– Ты никогда не будешь счастлива, – говорит он. – Со мной уж точно нет. Иногда мне кажется, что тебе нравится страдать. Ну так проваливай к своему Кевину! Совет да любовь!

Я задерживаю дыхание, понимая: то, что я сейчас скажу, предопределит всю нашу дальнейшую жизнь. Я хочу, чтобы он осознал: все в наших руках. Мы можем все изменить.

– Я беременна, – тихо говорю я. – Я сама только сегодня узнала. Все ждала подходящего момента, чтобы тебе сказать.

Он так сильно хочет детей. Эта новость все изменит. Она даже меня, похоже, изменила…

– У нас будет ребенок.

Я впервые произношу это вслух. У нас в квартире нет места для ребенка, но можно переехать в пригород, вообще уехать из Нью-Йорка, даже вернуться в благословенный Пеннингтон – если верить Тони, это отличное место, чтобы растить детей. Мы купим кроватку, Адриан ее соберет, а потом положит ладонь на купол моего живота, и малыш запинается в ответ. Эту поездку в Уэслиан мы больше ни словом не помянем.

Но он отворачивается и, наклонившись, запускает руку в мою сумочку, которая стоит у стола, согнувшись пополам, словно ее пнули в живот. И вынимает противозачаточные, которые я перекладываю из сумки в сумку.

– Ну конечно, – говорит он. – Ты беременна. А еще ты таблетки перестала принимать шесть месяцев назад. И написала Билли: «Только детей мне не хватало!» Какая же ты бесстыжая лгунья! На тебя даже смотреть тошно.

Блистер с таблетками дзинькает на пол.

– Нет, ты не понимаешь! Я сегодня сделала тест. У меня было чувство…

– Конечно, тест, – перебивает он. – Ты думаешь, я настолько тупой? Только потому, что университет не закончил? Зато у тебя ума палата – увела парня у соседки по комнате! Парня, который сказал ей наложить на себя руки! А теперь уверяешь, что беременна, потому что думаешь, что ребенком меня удержишь. Не хочу я от тебя никаких детей, Амб! И вообще ничего от тебя не хочу!

Челюсть у меня дрожит. Все летит к чертям. Адриан, вся наша любовь, наша общая жизнь, которую я принимала как нечто само собой разумеющееся. Мне вспоминается, как он купил целую упаковку тестов на беременность, предвкушая, как мы будем любоваться двумя розовыми полосками. Он тер меня по спине, когда тесты были отрицательные, и говорил, что наш час еще пробьет. Вот он пробил, но ему это уже не нужно.

Он закидывает спортивную сумку на плечо. Губы – прямая линия, брови сведены. Вокруг глаз – ни ямочек, ни морщинок. Я так и не подпустила его к себе настоящей – к женщине, которая никогда не могла вовремя остановиться.

– Я люблю тебя, – говорю я ему в спину. – Я правда тебя люблю.

Он замирает на пороге, но не оборачивается.

– Ты не знаешь, что такое любовь. И не знала никогда.

Он оставляет дверь нараспашку, хотя у него куча причин хлопнуть ею со злости. Нужно бежать за ним, бороться за него – за нас обоих. Но он заслуживает откровенности, а если я сяду и расскажу все как есть, он и так меня бросит.

Может, лучше пусть он уйдет, считая меня обманщицей и лгуньей – но не убийцей.

Может, без меня ему будет лучше.

Я сползаю на пол, задрав платье. Запрокидываю голову и устремляю взгляд в потолок. Наверное, в последние мгновения жизни Флора созерцала эту же унылую бежевую красочку – пока ее глаза не перестали видеть. А может быть, над ней нависала Салли, глядя, как из нее вытекает жизнь, и напоследок Флора увидела лишь ее гаденькую усмешку. Надеюсь, что нет.

Раздается деликатный стук в дверь. Я вытираю лицо. «Адриан». Он вернулся, он хочет дать нам шанс. Мы пойдем к семейному психотерапевту. Вот Билли и Райан несколько лет назад ходили, когда, по ее словам, «окончательно перестали друг друга переваривать». Мы все преодолеем.

– Я таких дров наломала, – говорю я. – Давай поговорим.

Дверь медленно открывается, и первое, что я вижу – это ноги. А на ногах – тапочки. Тапочки с зайчиками. Их выпученные глаза таращатся по сторонам. Именно в этих тапочках Флора вечно шаркала по комнате. Эти розовые зайчики свисали с кровати, когда она смотрела фильмы на ноутбуке, когда говорила по телефону с Кевином, когда печатала длинные письма сестре.

Сестре, которая на все письма исправно отвечала. Которая, с трясущимися губами, сказала журналистам, что человек, виновный в гибели Флоры, однажды за это заплатит. Все решили, что она о Кевине.

– Ну наконец-то ты готова во всем признаться, – мягко говорит она. Лицо у нее точь-в-точь как у Флоры – только намного жестче.

То самое однажды настало.

39. Сейчас

Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года

Дорогая Амброзия Веллингтон!

Понравилось ли Вам все, что мы для Вас приготовили? А может, Вы успели развлечься и сверх программы? Надеемся, что возвращение в альма-матер помогло Вам лучше узнать саму себя. Возможно, Вам удалось загладить какие-то провинности, которые тяготили Вас все эти годы.

Если нет, не отчаивайтесь – у Вас еще есть шанс это сделать.

Искренне Ваш,

Совет выпускников

– Амброзия Франческа Веллингтон. Наконец-то мы встретились. – Она тихонько прикрывает за собой дверь. И запирает замок – щелчок, от которого моя кожа натягивается, как тугая резина.

– Поппи. – Я заправляю за уши выбившиеся прядки, пытаясь подавить прилив ужаса. – Я хотела поговорить с тобой на вечере памяти, но день получился просто сумасшедший. Я вот с мужем вдрызг разругалась…

Не знаю, зачем я это говорю. Она не мои душевные излияния пришла слушать.

– Какая досада. – Ее красные губы изгибаются – улыбка с привкусом лакрицы. – Он такой симпатяга – муж твой. Славный малый. Мы с ним сегодня днем поболтали – он тебе не говорил? Я сказала, что наслышана о тебе. Но ты ему о моей сестре не рассказывала. Наверное, медовый месяц был бы не таким сладким, если бы ты поведала ему о девушке, которую убила.

Она садится на кровать и закидывает ногу на ногу.

– Я ее не убивала, – мои ногти вонзаются в ладони.

Она откидывает голову под каким-то почти противоестественным углом.

– Это-то мы и собираемся выяснить, верно? Кто убил Флору Баннинг. Потому что никакого самоубийства моя сестра не совершала.

Я подбираю ноги под себя, пытаясь вычислить, как быстро мне удастся выскочить из комнаты.

– Даже не пытайся, – говорит она. – Далеко не убежишь. Да и потом, боюсь, машину-то твой миляга муж забрал. Бедный Адриан! Настрадается еще! Как после такого людям доверять?

После такого. «После какого?»

– Тебе ведь мучают угрызения совести. – Она встает, сбрасывает куртку и ставит сумку рядом с собой на кровать. На ней одно из Флориных платьев – или другое в таком же духе. Миленькое, в цветочек, с отложным воротничком. Я спряталась, когда ее родственники приехали за вещами.

– Я все объясню…

– Не надо, – перебивает она. – Флора призналась мне, что совершила непростительную ошибку. Что на Хэллоуин у нее случился секс с каким-то незнакомым парнем. Она самой себе была отвратительна. Говорила, что ничего подобного не произошло бы, не будь она пьяна. Я поинтересовалась, спрашивал ли он вообще ее согласия? Она не ответила. А значит, никто ее ни о чем не спрашивал и она ни на что не соглашалась.

– Я не видела, что там было…

Ей неоткуда знать, что видела.

Поппи откашливается.

– Возможно. Но она говорила, что вы были вместе. Ты понимала, что она пьяна, и дала ей перепихнуться с парнем, которого она видела первый раз в жизни. Хотя ведь знала, что у нее есть молодой человек! Она жутко боялась признаться в этом Кевину. Флора всегда считала, что во всем виновата только она сама. Наверное, тебе это чувство незнакомо. Ты-то не виновата никогда и ни в чем.

– Я тоже была пьяна. Ничего не помню.

– Как удобно! – Поппи закатывает глаза. – Я сказала ей, что она обязательно должна пойти в полицию. Но она взвилась и заявила, что это не мое дело. Он даже презерватив не надевал! Парень, который ее изнасиловал.

Я никогда не позволяла себе даже думать про это слово. «Изнасиловал». Не позволяла себе прочувствовать, что оно на самом деле значит, потому что тогда пришлось бы признать, что в моих силах было это предотвратить.

Я открываю рот, но Поппи не дает мне ни слова сказать:

– Я посоветовала ей на всякий случай провериться. Она взяла с меня слово, что я никому ничего не скажу. У нас и так в семье все не слава богу. Нам всегда приходилось быть безупречными, чтобы семейный мир не рухнул. Поэтому я держала рот на замке. А зря. – Она касается губ. – Каждый день себя за это проклинаю.

– Она мне ничего этого не говорила. Я бы постаралась ей помочь…

Да я и себе-то помочь не в состоянии.

Поппи смеется:

– Я посоветовала ей поговорить с тобой. Думала: если ты приличный человек, настоящая подруга, то сходишь с ней ко врачу или что-нибудь в этом роде. Но ты ее просто отшила, так ведь?

– Я не очень красиво себя повела. – Мои пальцы подбираются к сумке. – У меня своих забот было навалом. Подруга из меня не ахти. И я до сих пор из-за этого переживаю…

Она качает головой. Тонкие волосы разлетаются во все стороны.

– Да ни черта ты не переживаешь! Разве что из-за того, что Кевин тебе так и не достался. Ты правда думаешь, что я об этом не знаю?

– Я вовсе не…

– Кевин никогда не внушал мне доверия. Если мы с Флорой из-за чего и ссорились, то только из-за него. Она считала, что он весь из себя замечательный. Ему как-то удавалось внушать девушкам чувство, будто каждая из них – особенная. Наверняка и с тобой так же было. И ты решила, что вот он – мужчина твоей мечты. Я права?

Телефон на кровати, но мне его не достать. Поппи заметит. Она бы не зашла так далеко, не сделала бы всего того, что сделала, если бы не замечала все и всегда.

– Сдался мне этот Кевин! Я вообще ни в кого влюбляться не собиралась. Парень, с которым я встречалась в школе, мне изменил, и, оказавшись здесь, я как с цепи сорвалась. Трахалась со всеми подряд. Ушла в отрыв.

Если она меня и слышит, то виду не подает.

– Тут такое дело. Я еще даже не училась в Уэслиане, когда узнала о ДАПе. Это просто кладезь всяческой информации! И там многие утверждали, что видели, как АВ заперлась в туалете с КМ. А некоторые уверяли, что видели, как АВ бежала из Баттса. Вот я и хочу выяснить, которой из этих двух была ты.

– Я тут ни при чем! Я была тем вечером с другим парнем.

Она встает.

– Ответ неправильный. Потому что, если ты не была с ним – если я правильно восстанавливаю события того вечера, – значит, ты бежала из Баттса. А значит, ты убила мою сестру.

– Флора совершила самоубийство! Если бы ее убили, полиция бы это установила. Она была пьяна и морально уничтожена. Это ужасно. Но я тут ни при чем.

Я могу положить всему этому конец и сказать, что Флору убила Салли. Может быть, Поппи мне даже поверит. Но тут же спросит, откуда я это знаю, и все равно придется рассказывать о собственной неблаговидной роли.

– Сначала я была уверена, что вы со Слоан сделали это вместе, – говорит Поппи. – И поэтому перестали общаться. Не вынесли угрызений совести. Но потом я поняла, что все было иначе. Одна из вас использовала другую вслепую. Так что предположительный расклад такой. Ты взяла у Кевина телефон и отправила эсэмэски. Слоан сделала всю грязную работу.

– Эсэмэски отправил Кевин, – говорю я.

– Ну хватит! – говорит Поппи. – Давай посмотрим правде в глаза. Они были совершенно не в его манере. Слишком грамотные. И слишком сволочные. Да, он был мерзавец и изменник, который разбил моей сестре сердце. Но на такое он способен не был.

Меня цепляет это «был». Кевин «был».

– Моя сестра ошибалась на твой счет, – продолжает Поппи. – Актриса из тебя та еще. Забавно, потому что вся твоя жизнь – ложь. Твой муж хочет детей, а ты морочишь ему голову, притворяясь, будто тоже их хочешь. Вот Флора хотела детей. – Поппи покусывает ноготь большого пальца. Ногти у нее нежно-голубые, на них нарисованы подсолнухи.

– Я действительно хочу детей. – Ребенок заставит ее смягчиться. Она не сможет причинить мне зло, если узнает. – Я беременна. Только сегодня узнала.

Поппи сползает с кровати на корточки. Ее лицо как-то размякает, она протягивает руку, словно хочет меня коснуться. Но потом шарахается назад, стискивает руки в кулаки и испускает протяжный вздох. И говорит мягко:

– Флора тоже была беременна.

Что-то булькает у меня в горле. Тошнота. Или крик. Я закусываю костяшки пальцев, чтобы не дать этому вырваться наружу. Что она несет? Чушь какая-то! Не была Флора беременна! Откуда, с чего?

– Она никому, кроме меня, об этом не говорила. Взяла слово, что я не скажу родителям. Мама родила Флору в девятнадцать лет. И всю жизнь нам долдонила, что мы ни в коем случае не должны залететь в столь юном возрасте. Может, поэтому Флора и придавала такое значение сохранению девственности. Я сдержала обещание и никому ничего не сказала, но после вскрытия родители все равно узнали. – Она смотрит на мое застывшее лицо. – Они не стали об этом трезвонить. Нам и так хватало…

– Я понятия не имела… – почти шепотом говорю я.

Поппи закрывает глаза, словно воспоминания причиняют ей слишком много боли.

– Может, и она бы не узнала. Но я же ей сказала: сходи, проверься. А она вместо этого купила тест на беременность. Сделала его и позвонила мне. Рыдала в три ручья.

Сколько раз я приходила в нашу комнату – а Флора посреди дня спит, отвернувшись к стене и натянув на глаза маску. Элла застала ее в слезах в туалете. Тест на беременность, горячий в ее потных руках. «Честно говоря, мне очень нужно с тобой посоветоваться…»

– Я настаивала на аборте. Ее изнасиловали – она ни в чем не виновата. Посоветовала ей рассказать обо всем тебе. Новообретенная подружка наверняка подскажет что-нибудь дельное. Она обещала с тобой поговорить. Еще порадовалась – мол, как хорошо, что ты у нее есть.

– Я бы обязательно помогла…

– Люди видели в этой истории простую мораль. Не доверяй бессовестным парням. – Она разглядывает свои ногти. Наверное, это Флора научила ее делать такой аккуратный маникюр. – Кевин, конечно, был тот еще гад. И он за это заплатил. Но погубили мою сестру отнюдь не бессовестные парни, а бессовестные девчонки.

Я думаю: может, закричать? Но услышит ли меня кто-нибудь? Обратит ли внимание?

– Что ты сделала с Кевином?

– О нем не беспокойся, – говорит Поппи. Ее голос подрагивает. – Тебе уже все равно.

В замке раздается щелчок, мы дружно поворачиваемся и видим, как в комнату бочком просачивается Салли. Все-таки надо было закричать. Возможно, тогда все сложилось бы иначе.

Салли, увидев Поппи, прихлопывает рот ладонью.

– Ты! – говорит она – не то со страхом, не то с вызовом. – Ты это сделала, да?

Поппи встает и сцепляет руки в замок, но я успеваю заметить, что они дрожат.

– Рада, что ты заглянула на огонек, Слоан! Ты, как всегда, опаздываешь.

Она здесь. Она вернулась. Вернулась ради меня.

– Ты его убила, – выговаривает Салли медленно и веско.

– А ты можешь это доказать? У него столько выпивки в номере. И куча таблеток на тумбочке. Я уверена, что из-за вас двоих он настрадался куда больше.

– Кевин мертв? – выдавливаю я. Салли кивает. Но большого огорчения на ее лице нет – скорее сосредоточенность. Она соображает, как нам отсюда выбраться, чтобы нас не постигла та же судьба, что и Кевина.

Теперь я понимаю: Салли не поехала домой. Она отправилась в отель и, когда увидела, что Поппи сделала с Кевином, могла сесть за руль и умчаться куда глаза глядят. Но она не смогла бросить меня. Меня накрывает мощная волна нежности. Я тоже хочу ее защитить – и не важно, что она сделала с Флорой.

Я снова перевожу взгляд на Поппи – руки у нее сжаты в кулаки и больше не дрожат. Она вытаскивает из сумочки нож – длинный, с белой ручкой, очень похожий на ножи «Вюстхоф», ради которых мы с Адрианом специально зарегистрировались в «Уильямс Сонома», но так толком ими и не пользовались. Меня начинает неудержимо трясти, когда до меня доходит, чем, по ее задумке, должен кончиться этот вечер.

Салли, покачнувшись, выпаливает:

– Тебе это с рук не сойдет!

Поппи взмахивает рукой – лезвие ножа взлетает и опускается.

– Прими мою благодарность: это ты привела меня к нему. Ты вчера ночью к нему ездила – зачем, потрахаться?

Салли придвигается чуть ближе.

– Что, черт возьми, тебе нужно?

– А ты как думаешь? Мне нужна правда.

Поппи указывает ножом на меня:

– Ты мастерица обращаться со словами.

Нож нацеливается на Салли:

– А ты предпочитаешь слову дело. Но кто бы из вас ни убил мою сестру, он допустил оплошность. Флора оставила бы записку. Именно так я и поняла, что это было не самоубийство.

Ну хоть в одном Поппи и Кевин сходятся. Сходились.

Зубы у меня стучат. Этот нож… Я узнаю его по ручке и живо представляю себе ту деревянную подставку на собственной кухне, в которой он должен стоять. Поппи побывала у нас дома, проникла в квартиру. Она изучала меня, словно науку, – так же и я когда-то изучала крутых девчонок. Салли могла проходиться насчет моей якобы паранойи, но я оказалась совершенно права. Я знала: за мной наблюдают. И сейчас испытала бы облегчение, если бы не страх, от которого немеет тело.

Сколько раз я убеждала себя, что вижу привидение. Сколько раз в толпе мелькал профиль белокурой девушки. Мне все казалось, что за мной кто-то следует по пятам… Выходит, не казалось.

– Что ты собираешься делать?

– Ничего. – Она постукивает одной из заячьих тапочек. – Я уже все сделала. Теперь разбирайтесь между собой. Вы небось и помыслить не могли, что все так обернется!

Мы с Салли молчим. Поппи хочет, чтобы мы, словно два зверя в одной клетке, разорвали друг друга на куски. Но я не в состоянии нанести удар первой.

– Ты чокнутая! – говорит Салли. – Ни я, ни она никакого отношения к этому не имеем. Уходи тихо-мирно, и мы сделаем вид, что ничего не было. Никому не расскажем.

– Конечно, не расскажете. – Поппи чиркает острием ножа по собственным ключицам. – Уж что-что, а секреты вы хранить умеете, верно? Но не все можно утаить…

Мой телефон тренькает на кровати. Поппи берет его и бросает взгляд на экран.

– О, Билли интересуется, как там твоя интрижка на стороне. Ты не возражаешь? – Она откладывает нож и принимается чпокать по клавиатуре: «Он теперь с другой, Билли. Тут такое… Кажется, я сейчас сделаю что-то ужасное». – Она подмигивает мне. – Вжух! Отправила. Ой, забыла попросить тебя проверить правописание и пунктуацию! Ты ведь в этом деле аккуратистка.

Руки у нее заняты телефоном. Нож лежит рядом. Я пытаюсь поймать взгляд Салли, подсказать ей: хватай нож! Но Салли на меня не смотрит.

– Я стащила у Кевина телефон. – Голос Салли рокочет, словно гром. – Я! Флора так убивалась. Я ей сказала: залезь к нему в телефон и увидишь, что он дурит тебе голову. Она этого делать не захотела, и я сделала за нее. Она не поверила, когда я показала ей всех этих других девиц.

– Салли… – умоляюще лепечу я, но она не обращает на меня внимания.

– Продолжай-продолжай. – Поппи сжимает мой телефон.

Я мысленно умоляю Билли: позвони в полицию, вызови сюда копов. Она наверняка дома: откупоривает вторую бутылку вина, одним глазом посматривает в Нетфликс и видеоняню, другим – в Инстаграм. Она должна увидеть мое сообщение. Должна.

– А потом Амб выхватила у меня телефон и с ним убежала.

– Нет! – выкрикиваю я. Нет. Этого не может быть.

– Я хоть и была в стельку, но успела заметить, как она ломанулась наверх. Пошла за ней, но ее нигде не было. И я забила. Подумала: в конце концов, ну что такого она с этим телефоном сделает? Ну пороется в нем, может, свой номер туда вобьет…

– Не так все было! Это она стащила телефон. И подбила меня написать Флоре.

– Значит, ты была ее марионеткой. – Поппи переводит взгляд с меня на Салли, с Салли на меня. – Что ж, пока обе версии особого доверия не внушают. Но продолжайте.

И Салли продолжает:

– Когда мы снова столкнулись, она вложила телефон мне в руку. Я спросила, что она с ним сделала. Она сказала, мол, ничего. И я сунула его обратно Кевину в карман куртки. Решила: раз уж я его взяла, я и верну. Амб принялась клеиться к Кевину. Я ей сказала: «Он парень твоей соседки!» Потом спросила, где Флора. Она сказала, что ей по барабану.

Взгляд Поппи устремляется на меня, тяжелый, давящий. У меня перехватывает дыхание. Нужно защищаться, нужно придумать более изощренную, чем у Салли, ложь. Но я ей по-прежнему в подметки не гожусь.

– Они куда-то ушли вместе. Потом я наткнулась на друзей, мы выпивали, и я перестала следить за временем. Перепихнулась с каким-то парнем. Потом снова возникла Амб и заявила, что она потрахалась с Кевином. Я на это ничего не сказала. Пьяная была в дупель. Мне одного хотелось: вернуться в общагу. А когда мы дотуда добрались, там уже всюду были мигалки.

– Интересно, – говорит Поппи. Мой телефон блеет, но она не глядя вытирает его о ткань своего платья. – Амб, это правдивый рассказ? Ты отправила эсэмэски, а потом прямо на вечеринке пошла трахаться с парнем моей сестры?

Возможно, сейчас вся моя жизнь зависит от моей способности врать, но я не могу придумать подходящей лжи, достаточно склизкой, чтобы пропихнуть ее в трещины, зияющие в версии Салли.

– Да, – хриплым голосом отвечаю я. – Но эсэмэски – это была ее идея. Я пошла у нее на поводу. И да, это я закрылась с Кевином в туалете. Но я не убивала Флору.

Поппи бросает мой телефон и хлопает в ладоши так громко, что я подпрыгиваю.

– Наконец-то, черт бы тебя побрал! Честный ответ! Тебе теперь должно полегчать. Такой камень с души! Молодчина.

Нож наполовину выглядывает из-под ее юбки-солнца. Она переводит взгляд на Салли.

– Значит, ты была в другом месте.

– Ну да, – говорит Салли. – С парнем. Не помню его имени.

– Тут есть любопытная деталь, – говорит Поппи. – На телефоне Кевина не было ничьих отпечатков, кроме его собственных, хотя вы обе признаете, что держали его в руках. Значит, тот, кто положил телефон на место, – она бросает на Салли пронизывающий взгляд, – предусмотрительно его вытер. Не всякий бы додумался это сделать. Только человек, который знал, что за эсэмэсками последует нечто гораздо более страшное…

Я жду, что сейчас Салли попытается сделать то, что умеет лучше всех на свете, – заговорить Поппи зубы.

– Это Амб отправила эсэмэски, – говорит она почти шепотом. – Это она подала твоей сестре мысль убить себя.

– Да, – Поппи берется за нож. – Подала. Но убила Флору именно ты.

Она пересекает комнату так стремительно, что я даже среагировать не успеваю. Салли не издает ни звука, когда нож входит в ее плоть, но я вскрикиваю, когда острие еще на подлете. Лицо у Салли обмякает, глаза стекленеют. А потом появляется кровь. Она струится между бусинами на корсаже, петляет по хитрому лабиринту вышивки. Салли смотрит на красную отметину. Красную, как уэслианский герб.

– Как по мне, актрисы вы обе никудышные, – тихо говорит Поппи. – Успех вам по-любому не светил.

Нож ходит ходуном в ее руке. Сейчас она и мне нанесет такой же удар. Но Поппи вытирает рукоятку о свое платье и протягивает нож мне. Я его беру.

И тут она начинает кричать.

Я в жизни не слышала такого оглушительного вопля – он будет звенеть у меня в ушах всю оставшуюся жизнь. Я не в силах оторвать взгляд от ножа. Салли падает на колени. Я бухаюсь вслед за ней и, выпустив нож, зажимаю руками кровавое пятно на ее платье.

– Надо остановить кровь, – бормочу я или, по крайней мере, пытаюсь что-то такое выговорить, но получается лишь невнятное мычание.

Кожа у Салли сереет. Она открывает рот, но ни звука не издает. А потом припадает ко мне.

– Она это заслужила. – Салли издает смешок – жуткое бульканье. – Мы… одного поля…

Мы – это она и я или она и Флора?

– Нет, не одного, – шепчу я. Впервые в жизни я ей возражаю, но она этого уже не слышит. Моя слеза падает ей на щеку.

Я хватаю нож и на трясущихся ногах подступаю к Поппи, но знаю, что напасть на нее не смогу. Я сказала чистую правду: мы с Салли не одного поля ягоды и никогда ими не были.

Но Поппи уже не одна. Она все еще кричит, лицо у нее ярко-красное, а на пороге маячат двое мужиков в парадных костюмах, таращатся на представшую перед ними бойню и уже лезут за телефонами, чтобы звонить в полицию. Поппи виснет на одном из них, прячется за ним, как за щитом.

Она спасается от меня. От женщины с окровавленным ножом. Я пытаюсь бросить его, но он словно прирос к моей руке.

– Это она! – голосит Поппи. – Она это сделала!

Я жду, что Салли сейчас выкрикнет правду: «Поппи – трехнутая сучка! Это она меня пырнула!» Но Салли больше уже ничего не скажет.

40. Год спустя

Странно видеть его на кухне моей новой квартиры в Челси. Он стоит с бокалом красного вина и явно смущается. На нем мягкая серая футболка – или, по крайней мере, она кажется мягкой: потрогать ее мне пока не представилось случая. Я промываю макароны в раковине. Одна из лингвини змейкой сворачивается у слива. Я смываю ее, избавляя от одинокого прозябания.

– Спасибо, что согласилась встретиться, – говорит он. – Все так – так запуталось… Я теперь всю свою энергию направляю в писательство. Почти закончил черновик романа. Но в итоге сюжет повернулся совсем не так, как я задумывал.

– Так всегда бывает. – Волосы у меня распущены по плечам – такую же прическу носила моя сестра. – Творческий замысел раскручивается самым непредсказуемым образом.

Он подходит к кухонному островку, взбирается на барный стул и роняет руки на гранит. Кольца на его безымянном пальце больше нет.

– Не хочу тебя грузить, – говорит он. – Я не за тем хотел встретиться. Для этого я психотерапевту деньги плачу, – он смеется, и я тоже смеюсь – из вежливости. – Я думал, что не буду по ней скучать. Но скучаю. Скучаю по тому, какой она была, пока я не узнал, какая она на самом деле… хоть это и звучит как бред.

Я кладу дуршлаг в раковину. Макароны размокли – я их переварила. А, какая разница. Я обхожу кухонный островок и кладу руку ему на спину. Он не сжимается от моего прикосновения, но и расслабляться не спешит.

– Я все прекрасно понимаю. Ты такое пережил…

– Ты тоже, – он щиплет кожу на переносице. – Она же могла… да и хотела… видимо…

– Видимо. – В моем голосе легонько звякает сталь. Надо будет над этим поработать. – Но больше ничего дурного она мне не сделает.

Нам уже не суждено узнать, что она могла и хотела, потому что Амброзия Веллингтон – теперь у нее снова девичья фамилия – коротает свой век в тюрьме: срок за предумышленное убийство с особой жестокостью плюс срок за покушение на убийство. Не знаю, как в Уэслиане прозвали эту резню, – ведь одна Гробовщага у них уже есть. Я и не предполагала, что подлое сердце Слоан Салливан может накачать столько кровищи.

– Я даже удивился, что ты согласилась встретиться, – говорит Адриан. – Все уговаривал себя к тебе не лезть. Но наша переписка стала для меня чем-то вроде спасательного троса. С тобой так легко разговаривать…

Я не убираю руку с его спины – кожа под футболкой у него горячая.

– Я сама долго бегала от своих демонов. Знаю, каково это.

Он нащупывает и сжимает мою руку. Я отвечаю на пожатие. Господи, до чего славный мужик! Он наклоняется ко мне – вот-вот поцелует… Но тут у него звонит телефон.

– Извини. Я на секунду. Это моя мама. Наверное, насчет Джейн.

Джейн. Она, конечно, все несколько усложняет. Как оказалось, Амброзия не солгала, заявив мне, что беременна, хотя для Адриана это известие, по-видимому, стало шоком. Теперь он отец-одиночка и сам воспитывает дочь.

Адриан как-то упомянул, что это Амб пожелала назвать девочку Джейн. Самым простым, самым бесхитростным именем. Может быть, это был единственный ее добрый порыв в жизни – не навешивать на дочь многосложную жуть вроде той, которой наградили родители ее саму.

Моя сестра стала бы хорошей матерью. В детстве она кормила пупсов крекерами в виде золотых рыбок, держала их столбиком в ожидании, когда они срыгнут, а потом нежно укачивала. Я никогда особо не хотела становиться матерью, но научусь, если понадобится. Возьму невинную малютку Джейн под крыло. Флора бы меня одобрила.

Я слышала, что на похороны Слоан Салливан почти никто не пришел. Только несколько бывших одноклассников, пара человек родни да отдельные персонажи из театра самодеятельности, в котором она подвизалась, хоть и стеснялась об этом рассказывать. За эти годы она нажила множество врагов. Верность и страх – не одно и то же.

Я слушаю голос Адриана. Он по телефону поет Джейн колыбельную. Ей, наверное, месяца три. Амб была изрядно на сносях, когда ей выносили приговор, все поглаживала живот, делала вид, что ребенок ей небезразличен. Она заявила в суде, что я лгу, что это я убила Слоан Салливан. Мне не составило труда объяснить, как я оказалась с ними в одной комнате. Бывшая соседка моей сестры позвала меня к себе поговорить. Чего мне было опасаться? Думала, посидим-повспоминаем…

В самой комнате нас было трое, но за выходные набралось много других свидетелей. Люди, удостоверявшие, что Амброзия вела себя странно и металась, как в лихорадке. Девушки из Баттерфилдса, утверждавшие, что на почве возвращения в Уэслиан она тронулась умом. Ресепшионистка из Супер-8, которая видела, как она спешно покидает отель. Бедняга Кевин! Его смерть была квалифицирована как самоубийство, потому что доказательств обратного не нашли. Что это, если не справедливость?

Большинство считало, что Амб слетела с катушек от ревности, когда узнала, что ее бывшая подруга спала с парнем, в которого она влюблена всю жизнь. И решила разобраться как умела.

Фелти выступил с великолепной речью. Он заявил, что всегда считал: в деле Флоры Баннинг точка еще не поставлена. Мол, он и не сомневался, что Амброзия Веллингтон причастна к ее гибели.

Никто не верил Амб – даже человек, за которым она была замужем. Нож был ее – раньше он стоял в деревянной подставке на ее хорошенькой маленькой кухоньке. Предполагалось, что она узнала о Салли и Кевине раньше и на встречу выпускников приехала, уже планируя убийство.

Амб рассказала про мои записки, но вот незадача: никаких записок ни у нее в вещах, ни у Слоан, ни у Кевина не нашлось. Судья сказал как отрезал: «Вы готовы сочинить любую чушь, лишь бы не отвечать за содеянное».

И имейлы – их тоже не удалось отследить. Это не так трудно, если купить отдельный ноутбук и слать письма с общественного вай-фая. Их мог отправить кто угодно.

Адриан садится на диван – он все еще поет Джейн колыбельную. Амб так и не поняла, какой золотой мужик ей достался. Флора всегда благословляла судьбу, считая, что каждый человек в ее жизни появляется не случайно. Кевин. Амб. «Девушки здесь все такие милые, – восторгалась она по телефону. – Особенно моя соседка!»

Я не уверена, что Флоре понравилась бы эта моя затея. Но все же какая-то ее частичка – та частичка, которая живет в израненной душе каждого из нас, – просияла бы, наконец отмщенная. Я предпочитаю думать, что она мною гордится. Я основала фонд ее памяти и каждые десять процентов с продаж «Прелестных перышек Поппи» жертвую на благотворительность в пользу девушек-подростков, оказавшихся в беде. Я борюсь за добро, пусть иной раз и неортодоксальными методами.

Мои родители были изумлены, что я, несмотря ни на что, решила поступать в Уэслиан. Конечно, Амброзия и Слоан уже выпустились к тому времени, когда я начала учиться. Я близко сошлась с моей соседкой, Молли, и верила в нашу дружбу, пока не узнала, что она просто использует меня для помощи с курсовой, а сама говорит гадости у меня за спиной. Это стало для меня поворотным моментом – я решила копнуть прошлое и выяснить, что случилось с моей сестрой. Потому что поняла: девушки здесь ни разу не милые.

Существовала ДАП – кладезь всяческих теорий, хоть зачитайся. Я многое узнала об АВ и СС. Навоняли они в свое время изрядно.

По окончании университета я стала членом Совета выпускников. Основала «Прелестные перышки Поппи» – торгую всяческими хорошенькими штучками на «Этси». От меня потребовалось не так много – дождаться подходящего момента и заманить их обратно. Это оказалось не очень сложно. Они обе – особы нарциссические. И не упустили бы шанса в очередной раз помериться друг с другом.

– Прости, пожалуйста. – Адриан сует телефон в карман и встает с дивана. – Она очень привязана к папочке. Я из дома-то без нее почти не выхожу – такие дни, как сегодня, редкость.

Я пододвигаю к нему бокал с вином.

– Не извиняйся. Детям нужна любовь. Ей повезло, что у нее есть ты.

И я. Если мы с Адрианом сойдемся ближе, я буду рядом и помогу ей отрастить броню, которая пригодится ей в жизни. Уж я позабочусь о том, чтобы она эту броню носила не снимая.

Он отпивает вина.

– Теперь она хоть поспит немного. У моих родителей ей непривычно – другая кроватка, все такое. Я им очень благодарен: переехали сюда, чтобы быть на подхвате.

Я читаю между строк. Он оставил ее у родителей и наверняка сказал им, что в точности не знает, когда ее заберет. Да и грех прерывать ангельский сон младенца! Может, лучше он заедет за ней утром? Я улыбаюсь. Лифчика на мне нет.

Адриан в мои планы не входил. Я только хотела столкнуть их лбами – двух стерв, виновных в гибели моей сестры. Слоан убила ее в физическом смысле, поэтому заслужила более легкую участь – смерть. Амб обошлась с моей сестрой более изуверски. И за это получила более суровый приговор.

Она будет жить, но за решеткой. Будет наблюдать, как ее родные и друзья постепенно ее забывают. Будет смотреть, как строит свою жизнь Адриан. Будет видеть меня – постоянное напоминание о моей сестре и о той жизни, которую она у нее отняла.

От вина губы у Адриана раскраснелись, но целовать его я пока что не буду. Сперва накормлю. Соус для макарон, булькающий на плите, на самом деле из банки, но ему об этом знать необязательно. Ему о многом знать необязательно.

– Я рада, что ты приехал, – говорю я ему. Я помогу ему закончить роман. Я помогу ему этот роман опубликовать. Я покажу его бывшей супружнице, как хорошо она жила. И как была глупа, полагая, что мир ей еще что-то должен.

– Я тоже. – Он залезает на барный стул. – Хотя, честно говоря, чувствую я себя немного не в своей тарелке… но не в плохом смысле.

Мы с Флорой были разные. Она считала, что хорошие вещи случаются с хорошими людьми. Я знаю, что для женщин эта логика не работает. Хорошесть сама по себе никуда не ведет.

Я перегибаюсь через стойку. Взгляд Адриана падает в вырез моей рубашки.

Нет, хорошие вещи не случаются с теми, кто сидит и ждет. Равно как и со всякими Амброзиями и Слоан, которые тянут к ним свои ручонки, не боясь последствий, в вечном стремлении произвести друг на друга впечатление. То, что они сделали с Флорой, могло разрушить мою жизнь. Но я выстояла и открыла для себя новую версию сестринской любви. Она не обязана быть безжалостной и кормиться кусками, отрываемыми от собственной плоти. Она может быть более мягкой и милосердной. Потому что есть девушки вроде меня – те, кто пытаются превратить общество, в рамки которого мы загнаны, в более гостеприимное для всех нас место.

Где-то, напившись молочка, сладко сопит мирно спящая Джейн.

– Нельзя же пить просто так, – говорит Адриан, поднимая бокал. – Давай за начало новой жизни, что ли. По-моему, подходящий тост!

Я тоже беру бокал, и мы с нежным звоном чокаемся. Он считает, что в жизни закончилась какая-то глава и можно перелистнуть страницу. Что ж, не так уж он и не прав. Но на мой счет он ошибается. Я не вижу никаких новых глав – только новые возможности. Флоры нет, поэтому я должна стараться делать добро за двоих. Над этим миром еще трудиться и трудиться.

В каком-то смысле для меня все только начинается.

НАД КНИГОЙ РАБОТАЛИ

Переводчик Дарья Андреева

Редактор Александра Ратай

Корректор: Ирина Чернышова, Ольга Левина

Компьютерная верстка Дмитрий Глазков

Главный редактор Александр Андрющенко

Издательство «Синдбад»

info@sindbadbooks.ru, www.sindbadbooks.ru

Примечания

1

Время, когда заведение продает алкогольные напитки со скидкой.

2

WestCo – одно из общежий Уэслианского университета.

3

Уэслианская традиция: в полночь перед началом сессии студенты собираются на ступенях библиотеки Олин и вопят что есть мочи.

4

Научный центр в Уэслианском университете.

Content

Лори Элизабет Флинн
Девушки здесь все такие милые

Тогда

1. Сейчас

2. Тогда

3. Сейчас

4. Тогда

5. Сейчас

6. Тогда

7. Сейчас

8. Тогда

9. Сейчас

10. Тогда

11. Сейчас

12. Тогда

13. Сейчас

14. Тогда

15. Сейчас

16. Тогда

17. Сейчас

18. Тогда

19. Сейчас

20. Тогда

21. Сейчас

22. Тогда

23. Сейчас

24. Тогда

25. Сейчас

26. Тогда

27. Сейчас

28. Тогда

29. Сейчас

30. тогда

31. Сейчас

32. Тогда

33. Сейчас

34. Тогда

35. Сейчас

36. Тогда

37. Сейчас

38. Сейчас

39. Сейчас

40. Год спустя

НАД КНИГОЙ РАБОТАЛИ

Примечания