Элизабет фон Арним

Мистер Скеффингтон

Серия «Эксклюзивная классика»

Elizabeth von Arnim

MR. SKEFFINGTON

Перевод с английского Ю. Фокиной

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

© Школа перевода В. Баканова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава 1

Казалось бы, Фанни давным-давно развелась с мистером Скеффингтоном, притом по причине совершенно неотразимой, так почему же мистер Скеффингтон вдруг стал занимать все ее мысли? Стоило Фанни закрыть глаза во время завтрака, мистер Скеффингтон возникал за столом, отделенный от Фанни блюдом для рыбы, а в последнее время мог явиться буквально за любым предметом, даже если Фанни вовсе и не закрывала глаз.

Особенно ее беспокоило отсутствие на столе рыбы как таковой. Рыбу подавали на завтрак лишь в тот недолгий период, когда мистер Скеффингтон распоряжался в доме на правах супруга, поскольку он был человек, весьма приверженный традициям, и ему нравилось, что на столе стоят те же кушанья, к каким он привык с юности. С исчезновением мистера Скеффингтона исчезло и блюдо для рыбы – серебряное, с электроподогревом; нет, мистер Скеффингтон не прихватил его, покидая дом: он был слишком подавлен, чтобы думать еще и о посуде, – просто завтрак Фанни с того самого дня, как ушел мистер Скеффингтон, состоял из половинки грейпфрута.

Разумеется, Фанни изрядно беспокоил тот факт, что она видит и мистера Скеффингтона, и блюдо, отлично зная, что ни первый, ни второе не присутствуют в столовой. Фанни даже чуть не обратилась к врачу; впрочем, она была не из тех, кто бегает к врачам по всякому поводу, и решила выждать время. Полагая себя женщиной в высшей степени здравомыслящей, Фанни рассудила так: приближается ее пятидесятый день рождения, и что же может быть естественнее для человека, который достиг вехи, подразумевающей избавление от иллюзий, чем возвращаться мыслями к некоей исходной точке, а при попадании в оную – что неизбежнее, чем напороться на мистера Скеффингтона? В свое время он играл в жизни Фанни главную роль. Он стал – это Фанни полностью признавала – краеугольным камнем всей ее карьеры. Благодаря распоряжениям, сделанным мистером Скеффингтоном (это были распоряжения человека сверх всякой меры богатого и сверх всякой меры любящего), Фанни сейчас так хорошо обеспечена. Благодаря супружеским изменам мистера Скеффингтона… Позвольте: разве это нормально – благодарить измены? Как бы то ни было, благодаря его изменам Фанни свободна.

Что за дивное ощущение – быть свободной. Двадцать два года восхитительной свободы получила Фанни, и насладилась каждой минутой; чуточку портили жизнь только финальные минуты ее романов, когда раздражает абсолютно все, да еще минуты последних месяцев, когда Фанни восстанавливалась после тяжелой болезни, не имела других занятий, кроме размышлений, и начала размышлять о мистере Скеффингтоне. Возможно, к мрачным сферам ее мысли перенаправила в высшей степени неприятная дата – пятидесятилетие, – что маячила перед нею, все приближаясь. Возможно, проблема состояла в противной телесной слабости – последствии дифтерии. Возможно, дело было в том, что прекрасные волосы Фанни выпадали теперь целыми пригоршнями. В любом случае перенаправление мыслей произошло, и человек, некогда бывший ее мужем, появился, словно только того и ждал, и, поначалу призрачный, с пугающей быстротой сделался четким и ярким, то есть прискорбно реальным.

Впрочем, видения имели место лишь в последние несколько месяцев, и скоро, совсем скоро пройдут, думала Фанни; ей просто надо окрепнуть. До болезни ведь жизнь ее была совсем безоблачной! Исполненная сияния, она припасла для Фанни целый ящик восхитительных сюрпризов, занятных персонажей – таких, к примеру, как будущие любовники (в определенный период времени словно бы весь мир жаждал благосклонности Фанни), – а все потому, что мистер Скеффингтон раз за разом являл неспособность устоять перед молоденькими машинисточками.

Как негодовала Фанни по поводу этих машинисточек, пока ее не осенило: на самом деле они не что иное, как врата свободы. Когда она увидела наконец-то машинисточек в их истинном свете, щелкнули одновременно семь замков, и врата распахнулись, и Фанни бросила негодовать, и возликовала (очень сомневаясь, что именно ликование будет в данной ситуации уместно). Определенно ей не следовало ликовать, но поистине трудно было не наслаждаться этим новым этапом бытия – без мистера Скеффингтона. Никогда, ни в какой период замужняя жизнь не радовала Фанни. Она признавала данный факт с большим сожалением. Ко всему прочему, мистер Скеффингтон был еврей. Фанни, лишенная предрассудков, закрыла бы глаза на это обстоятельство, но, увы, мистер Скеффингтон еще и выглядел как еврей, и как еврей держался, а ведь ни в том, ни в другом не было ни малейшей нужды. Многие знакомые Фанни тоже сочетались браком с евреями, но ни один из этих евреев не производил столь неотразимого впечатления, что он еврей, какое производил Джоб (мистера Скеффингтона звали Джобом, а это имя у всех и каждого ассоциируется исключительно с несчастливой судьбой)[1]. Но тут уж мистер Скеффингтон ничего поделать не мог, и потом, он был очень, очень добр. И Фанни, девушка правильного воспитания, убежденная, что следует держать клятву верности и отвечать добром на добро, тоже была очень, очень добра. Сердцу, однако, не прикажешь. Скоро Фанни обнаружила, что брак с человеком, взращенным в иной среде, изобилует камешками преткновения; притом ей пришлось перейти в другую веру, и это было весьма досадно, несмотря на изначальную нерелигиозность Фанни. Вот почему, когда мистер Скеффингтон дал ей целый ряд однотипных поводов для избавления от своей особы без потерь для чести, Фанни, сначала разгневавшись, в итоге осталась довольна.

* * *

Она отлично знала, что ее реакция на измены мистера Скеффингтона совершенно неадекватна, но ничего не могла с собой поделать. Ее гневу следовало нарастать, как и ощущению, что она несчастна, однако все шло по-другому. Вынужденная простить мистеру Скеффингтону первую машинисточку (столь глубоки были его раскаяние и стыд), известие о второй машинисточке Фанни приняла куда спокойнее, хотя, конечно, гордость ее была задета. Зато, узнав о третьей, она осталась почти невозмутима. Четвертая всего-навсего заставила ее задуматься, какой конкретно своей чертой мистер Скеффингтон берет молоденьких женщин (наверное, деньгами, сама себе ответила Фанни). К пятой машинисточке она явилась лично и спросила ее в лоб (девица со страху вся скукожилась), что она находит в мистере Скеффингтоне. Обнаружив наличие шестой, купила себе несколько шляпок, ну а после седьмой ушла. Ушла насовсем. Ушла и не виделась с мистером Скеффингтоном до той самой минуты, когда они оба оказались в зале суда на бракоразводном процессе. С тех пор они не встречались; лишь один-единственный раз взгляд Фанни упал на мистера Скеффингтона. Это было вскоре после ее освобождения. Она ехала в своем автомобиле – в его автомобиле, если смотреть на вещи беспристрастно, – и застряла в пробке на Пэлл-Мэлл, а мистер Скеффингтон направлялся к своему клубу, – так они и пересеклись. Прелестная Фанни положительно светилась за стеклом, в темном нутре автомобиля; вожделенная мечта, создание, привилегии поклоняться которому добиваются все, а заслуживают единицы. Невероятная шляпка образца начала лета 1914 года прикрывала пышнейшие мягчайшие локоны, которых мистер Скеффингтон, бывало, касался с благоговением; безразличие Фанни потрясло его и своей абсолютностью, и скорым сроком возникновения. Фанни не потрудилась даже повернуть к нему голову. «Разве это не жестокость с ее стороны? Разве не чудовищная жестокость?» – спросил себя мистер Скеффингтон, возмутившись всем своим существом. Разве он не боготворил эту женщину, разве не для нее жил, разве не о ней одной были его помыслы (что, правда, не мешало ему время от времени думать еще и о какой-нибудь миленькой маленькой машинисточке)? Но много ли, в долгосрочной перспективе, значат для мужчины конторские служащие, хотя бы и миленькие, и маленькие? Ничего не значат, и даже меньше, чем ничего, в сравнении с обожаемой, неподражаемой и, как он полагал, на всю жизнь данной супругой.

Фанни, однако, наблюдала за ним сквозь ресницы. Она видела, как он оторопел, как сбавил шаг, как густо покраснел. «Бедняга Джоб, – подумалось ей, – он до сих пор меня любит». Далее, пока шофер вез Фанни по Сент-Джеймс-стрит по направлению к ее впечатляющему особняку (точнее, к впечатляющему особняку мистера Скеффингтона, если смотреть на вещи беспристрастно), она рассеянно недоумевала по поводу этой странной, хотя очевидной способности мужчин – испытывать влечение к нескольким женщинам разом. Определенно ведь в жизни Джоба имеют место женщины – даже сейчас, когда он медлит на тротуаре и краснеет от любви к ней, Фанни. Ему просто необходим целый ряд женщин, иначе он не может; одна пусть ждет его дома, другая – в конторе, третья – бог знает где, в Брайтоне к примеру (недаром ведь он так часто ездит в Брайтон; послушать его – за глотком морского воздуха). Но вот же он, едва увидев Фанни, сбился с шага и воззрился на нее этими своими матовыми собачьими глазами, будто она – единственная любовь всей его жизни. И Фанни, убежденная, что в один период времени может быть только одна страсть, принялась взвешивать собственное терпение – положительно ангельское – к грехам мистера Скеффингтона. Она стерпела их целых семь, прежде чем принять меры, хотя могла бы развестись уже после второй машинисточки (и была бы, между прочим, полностью оправдана даже собственной матушкой, свято верившей, что мужа следует держаться при любых обстоятельствах); тогда сладкая свободная жизнь началась бы для Фанни в двадцать три года, а не в двадцать восемь. Плюс еще целых пять лет свободы, и пусть бы в окружении Фанни каждый фантазировал насчет неподобающего обращения мистера Скеффингтона со своей женой, пусть бы визуализировал ее страдания. Вот чего ей стоило ангельское терпение – пяти лет счастья.

Войдя в свою библиотеку, которая больше напоминала оранжерею (такое неправдоподобное количество цветов присылали в тот период Фанни), и обнаружив среди корзин и букетов Джима Кондерлея, лорда Упсвича, пожилого своего (по крайней мере, он казался Фанни пожилым – на самом деле ему не исполнилось и пятидесяти) и страстного обожателя, готового везти ее на ленч, Фанни задалась вопросом, какая другая женщина на ее месте проявила бы столь ангельское долготерпение. Или же ее ситуация вовсе не требовала долготерпения в таких объемах – ибо мистер Скеффингтон не вызывал у Фанни теплых чувств?

От природы честная, не склонная вилять в том числе перед самой собой, Фанни решила, что суть не в ангельском терпении, а в безразличии, которое охватило ее после третьей измены мистера Скеффингтона.

* * *

Но это дела давние, вопреки обратному впечатлению. Фанни тогда было двадцать восемь. Теперь ей почти пятьдесят. Целое поколение мужчин выросло и ушло, точнее – промелькнуло, перед взором Фанни с того дня, когда на Пэлл-Мэлл ей попался мистер Скеффингтон, а чуть позднее, за ленчем в «Беркли», лорд Кондерлей с любовным пылом кормил ее яйцами ржанки (яйца были сварены вкрутую, Фанни разбивала скорлупки и добиралась до плотных, упругих белков). Где-то теперь эти мужчины? Пожалуй, вернулись на землю цветами или травой, были съедены овцами, а затем, уже в виде баранины, – самой Фанни. Все, буквально все рассеялось, растаяло как дым, чтобы перевоплотиться. Вообще жизнь крайне причудлива, размышляла Фанни, вроде коротка, а попробуй дойди до конца: поражает плотностью событий, – но стоит только миновать всего нескольким годам (скоротечностью больше похожим на минуты) – и куда что девалось?.. Родись у нее дети от Джоба, и они сейчас были уже рассеяны, по сути, утрачены для Фанни. Они бы выросли. Вступили в брак. И превратили бы Фанни в бабушку. Невероятно, что с человеком могут сотворить близкие. Она, Фанни, – и вдруг бабушка! И сделана таковой против воли и даже без спросу!

Внуки. Фанни даже произнесла это слово осторожно, будто пробуя, каков его истинный вкус. Можно годами прятаться от людей, если, конечно, они не станут искать в справочнике «Дебретт» год твоего рождения и не выяснят, что ты вот-вот встретишь пятидесятилетие, но внуков не спрячешь, они таки всплывут. Равно как и факт их отсутствия. А кому по вкусу подобные вычисления?

С другой стороны, внуки могли бы заполнить пустоту. Ведь они врываются в жизнь как раз тогда, когда разные приятности начинают из нее выпадать подобно волосам, – разве нет так? Осенью Фанни опасно болела, температура у нее поднималась до критических значений, и волосы теперь уже далеко не прежние; Фанни знала это и очень переживала. Вообще после болезни ничто не казалось прежним. Несколько месяцев Фанни провела в сельской местности – выздоровление шло медленно, – а по возвращении едва узнала Лондон и всех его обитателей, словно это совсем другой город, а что до людей – они принадлежат к другой расе. Поистине раньше ни улицы, ни лица не были столь мрачны и скучны. И сколько умерло знакомых – будто сговорились, думала Фанни…

* * *

Обо всем этом Фанни размышляла в постели. Брезжило промозглое туманное февральское утро, но в спальне царили тепло и розовые тона. Сама Фанни была в розовой ночной сорочке (еще несколько лет назад она предпочитала для постельных принадлежностей цвет морской волны; занятная тенденция, подумалось ей, наблюдается со спальнями стареющих женщин – спальни неумолимо розовеют); лампы, затененные розовыми абажурами, отчаянно старались придать свежести ее лицу, огонь в камине действовал заодно с лампами. Вся осиянная розовым, Фанни завтракала – точнее, пыталась завтракать – половинкой грейпфрута.

Ледяная кислятина; определенно зимний день следует начинать как-то иначе – с такой мыслью Фанни отодвинула поднос. Она перешла на половинку грейпфрута, чтобы сохранить девическую хрупкость. Допустим, вы остаетесь хрупки (а после болезни не было и быть не могло женщины более хрупкой, чем Фанни), – но что в этом толку, если у вас выпали практически все волосы? Разумеется, Фанни обратилась в салон Антуана, разумеется, купила локоны, но разве это не кошмарно – покупать волосы, и кому – ей, у которой всего несколько месяцев назад их было такое дивное изобилие? Одно потянуло за собой другое, ибо женщине, носящей на голове нечто ей не принадлежащее, заказаны многие радости. К примеру, бедняжка Дуайт, последний и самый юный из обожателей Фанни (с определенного момента возраст ее обожателей пошел по убывающей); Дуайт, стало быть, стипендиат Родса[2] и выпускник Гарварда, боготворивший Фанни с безоглядностью сугубо трансатлантической, уже не сможет благоговейно касаться ее волос (она позволяла Дуайту эту малость, когда он бывал паинькой). Теперь – не позволит, ибо может случиться ужасное, ибо ужаснейшие вещи случаются с женщиной, которая стремительно разрушается, однако упорствует в том, чтобы держать обожателей.

Воображение быстренько подсунуло Фанни нужную картинку, и некий призрачный, едва уловимый звук, каким сопровождается ироничная усмешка, почти сорвался с ее губ, хотя на самом деле для Фанни все было мрачнее некуда. Обожатели играли очень, очень важную роль в ее жизни – можно сказать, важнейшую: наполняли существование оттенками, теплом и поэзией. Без обожателей Фанни будет точно в пустыне. Правда, они создавали ей и немало проблем – ведь каждый из них в свой черед бросался вот этим вот обвинением: что Фанни завлекла его в сети. Без этой фразы не обошелся ни один роман, и Фанни неизменно испытывала потрясение, словно в первый раз. Завлекла в сети? У нее складывалось иное впечатление: это они, обожатели, сами плыли к ней целыми косяками, она же ничего не делала – ровным счетом ничего.

* * *

И вот она лежит в уютнейшей розовой пещере (комфорту ее можно только позавидовать) и думает о своих обожателях, чтобы не думать о мистере Скеффингтоне. За окном густой желтоватый туман, за окном пронизывающий холод; внутри – разомлевшая от тепла Фанни, этакий объект зависти. Зависти? Едва ли. Да, ей тепло, и освещение в спальне как на картинах старых мастеров, но кто бы стал завидовать Фанни, если бы знал: она сейчас – комок зудящих нервов, она глаз не сомкнула всю ночь, а что до грейпфрута, кислого и мокрого, он только усугубил ее состояние. Пожалуй, сказала себе Фанни, с отвращением косясь на бледную кожуру, зимой, пока она еще не совсем оправилась после болезни, надо бы ей завтракать чем-нибудь горячим и более питательным – кусочек рыбы подошел бы…

И, пожалуйста, вот он, тут как тут – мистер Скеффингтон: явился при слове «рыба». Фанни гнала его – а он вызван единственным словом, и Фанни уже не в спальне, а на первом этаже, в столовой: мистер Скеффингтон отделен от нее серебряным блюдом для рыбы, Фанни отделена от мистера Скеффингтона кофейником – именно такова была мизансцена во время столь многих скучнейших завтраков, что пришлись на бесценные годы восхитительной молодости Фанни – ее первой молодости. Мистер Скеффингтон, в перерывах между прожевыванием и проглатыванием рыбы, вскидывал на Фанни влюбленный взгляд и, лопаясь от несносной гордости собственника, сюсюкал: «А как поживает моя малюточка Фанюточка, моя Фанечка-желанечка в это дивное утро?» – даже если утро было совсем не дивное, даже если дождь лил как из ведра, даже если считаные часы назад, когда мистер Скеффингтон жаждал проникнуть к Фанни в спальню, она дала ему горячий отпор и заверила, что никогда, никогда не будет ни малюточкой его, ни желанечкой, а почему – пускай спросит у машинисток.

Все из-за его непотопляемого оптимизма в отношении женщин, все из-за его страстной неуемности.

* * *

Измученная, Фанни откинулась на подушки, закрыла глаза и предалась мрачным мыслям. Она не спала нынче ночью; она изо всех сил старалась не вспоминать мистера Скеффингтона; сцена из прошлого стала последней каплей.

Горничная вошла почти беззвучно, оценила обстановку, убрала поднос, не потревожив своей госпожи, и исчезла. «Вот, значит, каковы мы нынче утречком», – подумала про себя эта женщина по фамилии Мэнби.

«Невыносимо! – говорила между тем Фанни самой себе (глаза по-прежнему закрыты, голова покоится на подушках, незрячее лицо запрокинуто к потолку), – теперь, оказывается, нельзя даже подумать о рыбе без какой-либо связи с ним, без того, чтобы он не выскочил, словно черт из табакерки!»

Похоже, Фанни все-таки придется идти к врачу – который, конечно, первым делом спросит, сколько ей лет, а когда она скажет правду (какой смысл лукавить с докторами?), он заговорит о специфическом периоде ее жизни. От самой этой фразы Фанни передернуло. Однако дело принимает серьезный оборот. Сейчас февраль; именно в феврале Фанни вышла за мистера Скеффингтона – ну и что же? С тех пор, как она с ним развелась, минуло достаточно февралей, и ни в один из них Фанни даже не вспомнила о бывшем муже. Он был задвинут в прошлое, лежал тихо, вел себя паинькой, и Фанни думала, что на нем поставлен крест. А вот нет же – мистер Скеффингтон подстерегает ее за каждым углом.

Надо его окоротить. Кто он такой? Всего лишь фикция, плод ее воображения, но именно поэтому его появления так тревожат Фанни. Свихнуться в пятьдесят лет – скверное завершение блистательной карьеры. И разве Фанни не сделала все, что было в ее силах, разве мало урезонивала себя, старалась рассуждать здраво, абстрагироваться от видений? Она велела убрать из столовой стул мистера Скеффингтона; она принимала холодные ванны – чего же еще? Правда, вскоре обнаружилось, что меры эти бесполезны. После холодной ванны ее весь день знобило, а что до стула, так ведь мистер Скеффингтон, будучи плодом воображения, продолжил на свой стул усаживаться. Плоды воображения – они такие, с неохотой признала Фанни. Садятся на что придется, даже на то, чего нет.

Словом, надо что-то предпринять. Иначе нервный срыв неминуем. После сегодняшней кошмарной ночи, которую Фанни вытесняла из памяти мыслями о Дуайте, о былой красе своих волос – да о чем угодно, лишь бы сдерживать натиск мистера Скеффингтона, – придется пойти к врачу, хотя это не в стиле Фанни, – связываться с врачами. Ибо этой конкретной ночью мистер Скеффингтон был невыносимо реален. Может, он и плод воображения, не больше; в таком случае он сделал честь ее воображению, явившись столь четким и объемным, и притом в один миг. До сих пор мистер Скеффингтон всего-навсего досаждал Фанни в дневное время: сидел с нею за столом, подкарауливал в библиотеке, провожал в гостиную, – но вчера вечером, в тридцатую годовщину их свадьбы (Фанни как раз вернулась с вечеринки, но отнюдь не в приподнятом расположении духа, ведь все гости были ужас какие зануды), мистер Скеффингтон поджидал ее в холле. Он взял ее за руку – во всяком случае, таковы были ее тактильные ощущения – и поднялся наверх вместе с ней, совсем как тридцать лет назад, и торчал в спальне, пока Фанни раздевалась, и встал на колени, чтобы сунуть ее ножки в комнатные туфельки, и даже поцеловал эти ножки – сначала одну, потом другую. Омерзительно, когда к твоим ногам прикладывается губами плод твоего же воображения, подумала Фанни, распахнула глаза и резко села на постели.

* * *

И уставилась на пламя в камине – такое яркое, такое реальное. Восхитительное пламя. Восхитительная спальня и все, что в ней и за ее пределами. Не о чем тревожиться; право, не о чем. Нужно взять себя в руки. А если в груди – противный холод, так это от грейпфрута, и только от него.

Мэнби, судя по всему, способная видеть сквозь стены, скользнула в спальню ровно в тот момент, когда Фанни открыла глаза. Мэнби вошла боком, чтобы в дверном проеме занять минимум пространства и не допустить сквозняка; на подносе она несла утренние письма.

– Какой костюм приготовить миледи – серый или коричневый? Или миледи наденет черный? – вопросила Мэнби.

Фанни не ответила. Она повернула голову, бросила взгляд на поднос; колени ее были подтянуты к подбородку и пребывали в замке рук. Писем целая груда – но все даже с виду скучные. Как странно: стоило Фанни вернуться из деревни, как все письма и сообщения, оставляемые по телефону, сделались ужасно неинтересными. Что произошло с ее знакомыми? Теперь уже не услышишь в трубке приятного мужского голоса. Звонят только родственники да приятельницы, а мужчины, подобно волосам, кажется, выпали из жизни Фанни. Нельзя было покидать общество на такой долгий срок. Следы всякого, кто на это решается, очень быстро бывают затоптаны. Конкуренция высока и перманентна; о человеке забывают слишком легко, даром что само предположение, будто легко забудется она, Фанни… само это предположение…

– Какой костюм приготовить миледи – серый или коричневый? Или миледи наденет…

Как странно, думала Фанни, сгребая письма с подноса: почему в последнее время вокруг нее развелось столько зануд? Сплошь скучнейшие мужчины: мужчины, которые ею совершенно не интересуются, – а потому неинтересны и ей самой. Открытие это потрясло Фанни, когда она, вернувшись в Лондон, только-только возобновила посещение званых вечеров. Казалось, Лондон заполонен занудами. Откуда они взялись, недоумевала Фанни. Куда ни отправишься – они гарантированно будут там же. Определенно Лондон переменился за время ее болезни. Люди, включая приятелей Фанни мужского пола, утратили присущую им живость и не были даже вполовину столь занятны, сколь ей помнилось. Они проявляли к ней повышенное внимание, выказывали крайнюю озабоченность возможными сквозняками и тому подобным, но у них не находилось для Фанни иных жестов, кроме дружеского поглаживания ее руки, и иных слов, кроме: «Бедная малюточка Фанни, тебе надо окрепнуть. Хорошее средство – говяжий бульон; попробуй». Все они постарели, а молодые им на замену не явились – не иначе потому, что ритм жизни чудовищно ускорился. Правда, есть Дуайт, но он как раз сейчас держит экзамены (или сдает, или что там делают с экзаменами) и лишь один раз сумел вырваться к Фанни из Оксфорда. Все стали такими серьезными… или даже нет – озабоченными. Раньше только и думали, что о Фанни, а теперь откуда-то взялась рассеянность. Раньше при всяком удобном случае нашептывали ей на ушко разные приятные вещи – чепуху, если вдуматься, – а теперь толкуют о ситуации в Европе, и в полный голос, во всеуслышание. А для Фанни разговор, который слышно всякому, интереса не представляет.

– Какой костюм приготовить миледи – серый или…

Ситуация в Европе, конечно, такова, что поневоле заговоришь во всеуслышание; с другой стороны, сколько Фанни себя помнила, с Европой всегда было неладно, однако не наблюдалось никакой связи между ситуацией в ней и милыми пустячками, нашептываемыми на ушко. Кстати, как давно ей, Фанни, не нашептывали? Вчера, на скучнейшем званом ужине, была одна барышня – не в меру полнокровная и румяная, единственная дочь хозяев дома, – так вот пожилой мужчина, сидевший с нею рядом, что-то шептал ей на ухо. Фанни заметила это случайно, скользнув взглядом через стол, и задумалась: когда в последний раз нашептывали на ушко ей самой? Хозяйскую дочь она не назвала бы и хорошенькой: юность и тугие щечки – вот и все, чем эта девица располагала. Тугощекая юность; похоже, сейчас только она и в цене, сказала вчера Фанни себе самой и снова повернулась к хозяину дома. Ее неприятно кольнул тот факт, что мысль ее оказалась приправлена ядом, ибо никогда раньше – во всю свою жизнь – Фанни не замечала за собой язвительности.

– Какой костюм приготовить…

– Да сколько можно! – вырвалось у Фанни – так утомила ее Мэнби своей настырностью. И тотчас она раскаялась: – Извини, Мэнби. Я не хотела тебя обидеть.

– Все из-за погоды, – мирно ответила Мэнби. – Туманы – они всему виной.

– Как по-твоему, я сейчас более вздорная, чем раньше? – спросила Фанни (в лице ее была тревога, письма она уронила прямо на одеяло).

Мэнби служила Фанни много лет, наблюдала ее на всех этапах. Первый из них назывался «Юная прелестница», далее шел этап «Прекрасная, как всегда», и вот Фанни достигла третьего этапа, и теперь друзья говорят ей: «Ты молодчина». Молодчина. «Дорогая, ты просто молодчина» – вот что Фанни слышала с недавних пор, где бы ни появлялась, и ничего приятного в этом не находила.

– К чему ж так сразу-то, миледи: «более вздорная»; право, ни к чему, – осторожно произнесла Мэнби.

Значит, так и есть: Фанни стала более вздорной, – иначе Мэнби не юлила бы. Поистине прискорбно, когда старость ведет за собой вздорность! Женщине, которой скоро исполнится пятьдесят, следовало бы это учитывать. К пятидесяти годам можно бы, кажется, по крайней мере усвоить правила поведения с прислугой. Безмятежность, а не вздорность должны нести с собой зрелые годы; с налитым, сочным, благоуханным плодом должна ассоциироваться зрелость. Фанни следует нежиться в послеполуденных лучах жизни, как нежится на солнечной шпалере сладкий абрикос; подобно спелой матовой сливе тяжелить веточку возраста.

Как ночь лапландская, свежа,

Годам ты будешь госпожа[3].

Эту строфу незадачливый Джим Кондерлей – вообще любитель цитировать и знаток множества цитат – нашел самой подходящей для утешения Фанни. Она однажды выразилась в том смысле, что быть старой очень плохо, и Джим – тот самый, который кормил ее яйцами ржанки, когда они были, между прочим, на вес золота, – предрек ей свежесть лапландской ночи и неподвластность возрасту.

Конечно, Фанни пока не достигла этапа под названием «Лапландская ночь» – да и до «Молодчины» только-только добралась, – и рассчитывала в «Молодчинах» задержаться. Неприятный этап, неприятный эпитет, тем более что «Молодчина» имеет гадкий подтекст, однако все же лучше, чем «Лапландская ночь»: при всей своей свежести она ассоциируется в первую очередь с холодом. А холода надо беречься, чураться, сколько сил хватит, подумала Фанни и поежилась. В целом ей, пожалуй, следует быть благодарной судьбе: еще некоторое время друзья каждый год будут говорить ей (пусть и не без заминок): «Дорогая, поистине ты чудо».

«Чудо». «Докатилась, – думала Фанни, поднимаясь с постели и ныряя руками в рукава пеньюара (конечно, розового), что распахнула перед нею Мэнби. – Рассчитываю на утешительный приз».

Фанни прошла к туалетному столику и уставилась в зеркало – то самое, что, кажется, совсем недавно возвращало ей совсем другое отражение – торжествующей юной прелести. «Чудо». «Молодчина». Что за определения! Разве могут они иметь иной посыл, кроме: «Учитывая твой возраст, дорогая…», «Несмотря ни на что, душенька…»?

На прошлой неделе Фанни ездила в Виндзор повидаться со своим крестником (он учился в Итоне); юношу как раз выбрали в общество старост колледжа[4]. Его буквально распирало от гордости, и он неминуемо от нее бы и лопнул, если б не поделился с кем-нибудь, кто не входит в число однокашников. Фанни предприняла поездку из гуманных соображений. Так вот, вернувшись в Лондон, она вздумала пройтись пешком, через парк – день выдался славный, солнечный, без этой зимней сырости. Ну а почему бы и нет? Конечно, неблизко, но и не то чтоб слишком далеко. Конечно, у Фанни ныли ноги – а у кого бы они не ныли после этих мостовых? Словом, никакого подвига Фанни не совершила. Тем не менее друзья, что дожидались в гостиной, чуть ли не в один голос воскликнули, услышав о ее прогулке:

– Дорогая, да ты просто молодчина!

Поистине люди из окружения Фанни превращаются в несноснейших зануд.

– Какой костюм приготовить миледи…

– Ради всего святого, оставь меня в покое! – выкрикнула Фанни, резко крутнувшись на табурете.

Мэнби опасливо покосилась на нее и ретировалась (по привычке боком) в ванную, где ей было чем заняться.

* * *

А Фанни сделалось стыдно – на сей раз по-настоящему. Она смотрела в зеркало, самой себе в глаза – запавшие, да, но вдобавок – не померещилось ли ей? – еще и с набрякшими веками (все из-за бессонной ночи, которую устроил Фанни ничтожный Джоб), и недоумевала, как могла накричать на преданную Мэнби. Никогда такого не случалось, а то Фанни помнила бы. И вот, после краткой паузы, отмеченной глубокой озабоченностью в связи с переменой, постигшей ее нрав, и еще более глубокой озабоченностью по поводу состояния лица, отраженного в зеркале, Фанни чуть обернулась к открытой двери в ванную и вторично стала извиняться:

– Прости, пожалуйста, Мэнби. Нынче утром я непозволительно раздражительна, о чем очень сожалею.

– Пустяки, миледи, – ответила та, настраивая холодный и горячий краны. – Какой костюм вам пригото…

– Я дурно спала, можно сказать – вообще не спала, – принялась объяснять Фанни. – Наверное, поэтому я сегодня несносна.

– Не стоит переживать, миледи, – изрекла Мэнби, выплывая из ванной (тучи, как ей казалось, начали рассеиваться). – Очень печально слышать, что ваша светлость не сомкнули глаз. Желаете принять аспирин? Я принесу. И какой костюм вам приготовить – серый или…

– Это все мистер Скеффингтон, – продолжила Фанни, снова крутнувшись на табурете и устремив в сторону Мэнби полный сожаления взор распахнутых глаз.

– Мистер Скеффингтон, миледи? – эхом откликнулась Мэнби и застыла, потрясенная.

– Он как будто совсем натуральный, – сказала Фанни. Глаза ее по-прежнему были распахнуты.

– Натуральный, миледи? – только и вымолвила Мэнби, ибо этот дом, по крайней мере верхние его покои, не слышали слов «мистер Скеффингтон» вот уж почти четверть века. – Неужто он… неужто мистер Скеффингтон захворал, миледи? – рискнула поинтересоваться Мэнби, тщательно подбирая слова.

– Я не знаю. Я не стала бы нарочно… нарочно… я хочу сказать, что не думаю о нем, не вызываю его образ… а он…

Тут Фанни, не спуская с Мэнби глаз, судорожным жестом откинула со лба волосы и расплакалась – к собственному ужасу и стыду и аналогичным эмоциям своей горничной.

– О, о, о! – рыдала Фанни, не делая попыток спрятать лицо, все еще удерживая прядь волос ладонью на темени. – О, о, о!

* * *

Она вообще-то плакала только в финале своих романов, когда все представляется в самых темных тонах, когда чувствуешь себя жалкой и не видишь ни единого солнечного лучика. О чем было Фанни плакать – ведь жизнь так ее баловала. Безмерно счастливая сама (за исключением случаев, упомянутых чуть выше), Фанни щедро дарила счастье окружающим, пока ее не постигла опасная болезнь, пока ей не начал являться мистер Скеффингтон. Иначе говоря, слезы не были ее спутницами. Однако Джоб, подобный духу из гробницы минувшего, повадился к Фанни и лишил ее сна, и теперь на нее страшно смотреть, с ней невыносимо находиться рядом – тут всякий расплачется. Как ей быть? Как положить конец призрачным визитам? Разве не бессмысленно, не бесполезно затворяться от того, кто на самом деле находится где-то совсем в другом месте?

Собственные отчаянные рыдания перепугали даже саму Фанни, не говоря о Мэнби. Ни той ни другой и не снилось, что Фанни способна производить столько шума. Мэнби сходила за водой; Мэнби растворила таблетку аспирина; Мэнби пошевелила поленья в камине; Мэнби позвонила на первый этаж, чтобы в спальню ее светлости принесли бренди, – словом, Мэнби сделала все, что только в силах сделать простая смертная горничная. Теперь она зашла в тупик. Последним ее предложением, продиктованным отчаянием, было вызвать доктора.

– Не надо, – всхлипнула Фанни. – Я сама поеду к врачу. Да, на сей раз поеду. Нынче же. Прямо сейчас. Мне нужен настоящий специалист – простой врач тут не поможет. Вот оденусь, и…

– Какой костюм приготовить миледи – серый или…

– Мэнби, заклинаю тебя, не произноси больше эту фразу! – взмолилась Фанни, взяла носовой платок и промокнула набрякшие веки заплаканных глаз. – Из-за этого вопроса я так… так рассердилась и так… так расстроилась…

– Стало быть, миледи, черный костюм вам приготовлю?

Ни в жизнь бы (призналась Мэнби секретарше, мисс Картрайт, тем же утром, только позднее, когда бедная ее госпожа наконец-то успокоилась настолько, что ее стало можно одеть, усадить в автомобиль и отправить к доктору сквозь туман), ни в жизнь бы не поверила она, Мэнби, что миледи позволит себе распуститься до таких нынешних степеней. Как она вскидывалась на Мэнби – слова ей не скажи! А главное-то – похоже, и впрямь с госпожой все происходит через… – Тут Мэнби прикрыла рот ладонью, убедилась, что их не подслушивают, и выдохнула:

– …через мистера Скеффингтона.

– Того, который… – выдохнула и мисс Картрайт.

И вытаращила глаза на Мэнби. Мисс Картрайт была в доме человеком новым – прослужила всего шесть недель, – но истинная секретарша способна немало вызнать и в более короткий срок.

Мэнби кивнула.

– Он самый и будет. Муж ейный.

До сих пор в моменты эмоциональных потрясений Мэнби, случалось, переходила на кокни.

* * *

Для начала Фанни поехала к мадам Валезе́, которая слыла истинной волшебницей в ситуациях, когда требовалось вернуть женскому лицу былую прелесть. Автомобиль ощупью пробирался в тумане, а Фанни сидела, уткнувшись в меха по самый нос. Это для фильтрации нездорового воздуха, сказала она себе, а на самом деле Фанни пряталась. Пока лицо ее не приведут в порядок, она не может появиться ни перед кем – будь то случайный прохожий или хоть сам доктор, доктор в особенности, ведь, взглянув на ее припухшие веки, он решит, что Фанни уже постиг нервный срыв, в то время как этого пока не случилось. И тогда Фанни очень расстроится, а визиты Джоба, соответственно, участятся.

Целый час она расслаблялась в искусных руках Елены, первой помощницы мадам Валезе. Сама мадам, добросовестнейшая из работодательниц, не рискнула нынче утром выйти из дому, сообщила Фанни бойкая Елена, и тот факт, что на это отважилась «милади», есть прямой укор всем лежебокам и домоседам. Откинувшись в неправдоподобно удобном кресле, Фанни предоставила Елене обложить гудящую свою голову ледяными компрессами; веки блаженствовали под пухлой тяжестью прохладным примочек. На щеки (в тех местах, где кожа особенно одрябла) накладывались порции жирных субстанций, потом стирались, заменяемые порциями дневного крема. Зона подбородка и шеи удостоилась особых стараний. Последней фразой, которую услышала Фанни, прежде чем погрузиться в сон – ибо она погрузилась в сон, и проспала до окончания сеанса, – был совет Елены пройти экстракурс процедур для подбородка – это весьма поможет. Последней ее мыслью была: «Приплыли: я на том жизненном этапе, когда подбородку требуется экстракурс».

Тут Фанни отключилась, разнеженная манипуляциями Елены, а проснулась не раньше, чем та тоном триумфатора предложила ей посмотреться в зеркало.

Определенно Фанни выглядела куда презентабельнее: следы слез, которым Елена уделила немалую долю усилий, исчезли вовсе, – но абсолютно так же всегда выглядят все без исключения посетительницы салонов красоты: лица этих леди после экстрапроцедур и просто процедур кажутся одинаковыми масками.

Что ж, во всяком случае ее лицо не выдает ни кошмарной ночи, ни утренней истерики, и вообще краткий сон взбодрил Фанни, как-то отодвинул необходимость идти к психотерапевту. Не выждать ли пару дней? Ведь с этими врачами только свяжись – потом так и завязнешь.

Шофер уже подрулил к нужному дому, уже остановился, а Фанни все колебалась. Несколько минут она медлила в автомобиле, играя тонкими трепетными бровями (некогда с целью воспеть эти брови лорд Кондерлей штудировал и раздергивал на цитаты великую английскую литературу – от поэтов-елизаветинцев до Герберта Уэллса).

Шофер терпеливо ждал хозяйского знака.

– Ладно, – в итоге сказала Фанни самой себе и плотнее закуталась в меха, готовясь к решительному шагу. – Раз уж я здесь, надо идти. Надо поговорить со старичком.

* * *

Сэр Стилтон Байлз, именитый специалист по нервным, а также женским, болезням, старичком вовсе не был, о чем Фанни знала бы, если бы с должным вниманием выслушивала жалобы своих вечно хворающих приятельниц. Сэра Стилтона никто не назвал бы юношей, но и на старичка он еще не тянул: ему было тридцать восемь лет. Начисто лишенный врачебного такта, равно как и неудобного багажа в виде сострадания к пациенткам, сэр Стилтон не выбирал с ними выражений. Пусть другие сострадают – он на ерунду времени терять не станет, тем более что все эти праздные дамочки сострадания и не заслужили, ибо что вызвало их недуги, если не их же привычка потакать собственным слабостям? Не собирался сэр Стилтон и симулировать сострадание. Его задача – лечить бездельниц, ну или внушать им, что они излечены. Каждый вечер, выпроводив последнюю пациентку, сэр Байлз распахивал окно, чтобы из кабинета выветрились миазмы приторных духов, и восклицал:

– Ох уж эти женщины!

Приятельницы Фанни, все, как одна, страдали нервами; все, как одна, принадлежали к типу женщин, которых в восемнадцатом веке называли светскими дамами, и все, как одна, были в восторге от методов сэра Стилтона. Не в пример прочим докторам с их вкрадчивыми речами, сэр Стилтон действовал как бодрящий холодный душ. Дамы обожали бывать у него в кабинете. От сэра Стилтона они возвращались расхрабрившимися, готовыми на все. За двадцать минут он умудрялся вселить в каждую пациентку азарт, характерный для участниц гонки, заодно с уверенностью, что главный приз достанется именно ей. Что за блаженство, хором соглашались дамы, когда с тобой не сюсюкают, а сразу дают тебе в челюсть (именно так, по-мужски, они начинали выражаться, побывав у сэра Стилтона). Далее, дамы сходились на том, что сэр Стилтон Байлз наверняка великолепный любовник; гадали, существует ли леди Байлз, и, если нет, удобно ли пригласить сэра Байлза на ужин. Они слетались к нему целыми сотнями. В его кабинете давно воцарилось благоухание (по выражению хозяина, завис неистребимый смог) женских духов. «Боже мой!» – стонал про себя сэр Стилтон, когда порог кабинета переступала особенно надушенная пациентка.

Впрочем, благодаря этим дамочкам он ведь неуклонно богатеет – значит, стоит потерпеть их парфюмы, заодно с куриными мозгами, раз уже в тридцать восемь лет он, Стилтон Байлз, практически на пике карьеры. С недавних пор его методы весьма по вкусу даже при дворе: дважды в неделю его вызывают к принцессам крови. Вот и Фанни, решившись обратиться за медицинской помощью, отправилась, естественно, к самому посещаемому врачу. Заранее записаться на прием она не потрудилась: опыт говорил, что такие, как Фанни Скеффингтон, в предварительной записи не нуждаются, – вдобавок ждать пришлось бы целую вечность. Фанни не просчиталась: придя без предупреждения и обнаружив в приемной изрядную очередь, она проникла в кабинет первой.

Дверь перед ней открыла некая особа, одетая в форму медсестры, но медсестрой не являвшаяся. Фанни она видела впервые, и потому опешила. Никогда еще на ее памяти никто с такой легкостью не брал барьера. Что? Пройти без записи? Как? К сэру Стилтону очередь на несколько недель, и «окошко» вряд ли образуется.

– Даже не думайте, – свысока было брошено Фанни. – Невозможно, и точка.

– По-вашему, мне умирать? – молвила Фанни с улыбкой, которая многие годы имела эффект поистине колдовской и до сих пор была мила.

– Ну что вы! – Предполагаемая медсестра, в отличие от своего босса, располагала начатками врачебной этики. – Будем надеяться, что не все так плохо.

– Передайте доктору вот это, – бросила Фанни, оттерла «медсестру» к стене, шагнула в приемную и достала из сумочки визитку.

«Мой случай не терпит отлагательств» – вот что Фанни нацарапала на визитке. И, поскольку она была герцогская дочь и в высшей степени хорошо обеспеченная бывшая жена невероятно богатого человека, сэр Стилтон, знавший наизусть книгу пэров, не говоря о потенциально полезных фактах о финансистах, продержал Фанни в приемной минут пять, не более.

– Ничего фатального, – констатировал он, сосчитав пульс Фанни и вторично скользнув взглядом по ее визитке.

– Как это ничего фатального! – возмутилась Фанни и начала рассказывать о мистере Скеффингтоне.

* * *

Десять минут спустя она вылетела обратно в приемную; щеки ее горели, глаза сверкали, голова была высоко поднята.

– Вызовите мой автомобиль, будьте любезны, – распорядилась Фанни.

Она теперь представляла собой максимально возможный контраст с той дамой, что пыталась опутать чарами мнимую медсестру.

«Ему снова удалось», – горделиво подумала «медсестра», спеша раскрыть для Фанни дверь, и не удержалась – вслух произнесла:

– Он просто кудесник, не так ли?

– Чудо Господне! – таков был брошенный ей ответ (почти гневный, чуть не сказала себе «медсестра», но отогнала это предположение как далекое от реальности).

Однако Фанни действительно вспылила, а что до глаз ее, так их блеск объяснялся отнюдь не хваленой живительностью байлзовских сеансов – блеск объяснялся негодованием Фанни. До сих пор она так неистовствовала всего один раз – когда узнала о первой измене мистера Скеффингтона. Что за напыщенный индюк этот Стилтон Байлз! Ее приятельницы, рвущиеся к нему, – не более чем толпа мазохисток.

– Зря вы с ним развелись, – изрек индюк, выслушав рассказ Фанни о неподобающем поведении мистера Скеффингтона (крайне полезный комментарий по прошествии двадцати двух лет, ничего не скажешь).

– Как это зря? Но ведь он…

– Сколько вам лет? – по-хамски перебил Байлз.

Фанни сказала правду – глупо было бы лгать врачу, – и он заметил:

– Вот не ожидал.

На этом-то этапе Фанни впервые и почувствовала укол ядовитого жала, ибо, судя по физиономии, удивился Байлз не тому, что Фанни уже почти пятьдесят (как ей подумалось в первое мгновение), а тому, что ей еще нет и пятидесяти. Осознание причинило настоящую боль.

– Просто я сегодня ночью совсем не спала, – поспешно сказала Фанни, стараясь не показать, как сильно уязвлена.

– Видите теперь, насколько важен сон для женщин вашего возраста?

– Сон важен для всех без исключения, – свысока парировала Фанни.

– Вот именно: для всех, кто не хочет оскорблять взоры окружающих.

Это она-то оскорбляет? Она, Фанни Скеффингтон, которую столь долгие годы абсолютно всюду считали едва ли не прекраснейшим из созданий, а в течение осиянных славой и триумфами пяти блаженных лет так и вовсе самым прекрасным созданием в мире? Она оскорбляет взоры? Она, к которой эти самые взоры обращались, причем даже взоры незнакомцев, и она-то помнит, как светлели лица при ее появлении! Она – «очей отрада, крошка Фанни», как называл ее бедный лорд Кондерлей, сопровождая слова восхищенным взглядом (скорее всего цитировал)[5]. В любом случае речь об отраде, а не об оскорблении, и вообще для тех, кто оскорбляет взоры, таких цитат не припасают.

Разумеется, цитировал Джим давненько, да и встречные незнакомцы, если вспомнить несколько последних случаев и если быть с собою честной, смотрели на Фанни скорее с удивлением, нежели с восторгом. Как бы то ни было, остается Дуайт; не далее как минувшей осенью, как раз перед болезнью Фанни, он объявил, что жить без нее не сможет, что готов бросить университет и сделаться привратником в ее доме, ее буфетчиком – кем угодно, лишь бы иметь счастье видеть Фанни, поскольку она – прекраснейшее из творений Господа Бога. Юноши не говорят подобного женщинам, оскорбляющим взоры. Правда, с тех пор Фанни почти не виделась с Дуайтом: чуть ли не сразу ее свалила болезнь, – зато Дуайт приезжал в Лондон, уже когда она выздоровела, и ужинал с нею. Всего один раз – ну так что же? У него экзамены в Оксфорде. Или (под ледяным, пристальным взглядом Фанни засомневалась) дело не в экзаменах?

Сэр Стилтон – равнодушный, невозмутимый – сидел напротив, но Фанни его словно не видела. Невозможно, думала она, менее чем за полгода столь катастрофически измениться: так не бывает, чтобы за короткий срок прекраснейшее из творений Господа Бога превратилось в оскорбление для взоров. Или бывает?

Сэр Стилтон, отвратительный мужлан, однако, не унимался:

– Теперь, когда дни любви для вас прошли безвозвратно…

Не все же ему перебивать Фанни – на сей раз она оборвала тираду, слишком сильно задетая, чтобы помнить об осмотрительности.

– Ради бога, объясните, – воскликнула она, и вспыхнула, и вскинула подбородок (то есть подставила под бесстрастный взгляд именно те телесные локации, к которым Елена советовала применить экстракурс процедур), – почему вы решили, будто они прошли, да еще и безвозвратно? Откуда вам знать – быть может, я прямо сейчас переживаю период, который вы назвали днями любви?

(В конце концов, Дуайт примчится к Фанни, стоит ей только пальчиком шевельнуть, – и про экзамены забудет. Или – под Байлзовым взглядом мысли Фанни снова заметались – не примчится?)

– Моя несчастная леди, – только и сказал сэр Стилтон.

Повисло молчание. Двое смотрели друг на друга: губы сэра Стилтона выдавали сардонический настрой, руки сэр Стилтон поставил домиком; Фанни же была слишком уязвлена, чтобы говорить.

Какими вульгарными мужчинами полон этот мир, думала Фанни; хвала Господу, они принадлежат к низам, и есть мужчины другие – они иначе смотрят на женщину, они женщину боготворят, они клянутся, что жить без нее не смогут. По крайней мере, такие клятвы Фанни выслушивала прошлой осенью – а ведь прошлая осень была совсем недавно, разве нет?

Вне себя от гнева, Фанни буравила взглядом мерзкого Байлза: как он посмел ее жалеть? – но даже в эту минуту сомнения умножались, принимали более отчетливые формы, заползали, подобно промозглому туману, прямо к Фанни в сердце. Допустим – всего на миг, сказала себе Фанни, – что Байлз прав: что она и впрямь достойная сочувствия женщина во власти иллюзий. Допустим, жизнь вот-вот прекратит баловать ее теплом и счастьем (может быть, уже прекратила), что тогда? Что делать такой женщине? Как протянуть вторую половину срока, отпущенного ей в этом странном мире, пройти еще два этапа – пожилой возраст и старость (отсчет начнется в день ее пятидесятилетия)? Чем заняться женщине – бездетной, без каких-либо талантов, без особых интересов? Прежде ее интересы сводились к друзьям и красоте, – и жизнь текла легко и радостно; теперь же ситуация отягощена тем обстоятельством, что по уважительнейшей из причин эта бездетная женщина избавилась от мужа. Помнится, окружающие превозносили ее доброту, говорили, что у нее чудесный характер, но ведь не трудно проявлять щедрость и доброту, когда имеешь все; мало того – когда имеешь все, невозможно вести себя иначе. Доброта была обусловлена счастьем, питалась от счастья. Останется ли Фанни столь же доброй, щедрой, снисходительной и так далее на новом жизненном этапе – в годы, что лежат перед нею, как неведомая земля за верстовым столбом с надписью «50»? Уж конечно, там, после пятидесяти – холод; он будет нарастать с каждым годом, что станет раздевать Фанни подобно разбойнику с большой дороги. Ей вспомнилась давешняя хозяйская дочка. «Тугощекая юность» – так Фанни вчера подумала. Снисходительностью тут и не пахнет. А как насчет доброты? Надолго ли хватит доброты, когда никому дела уже не будет, добра Фанни или нет? И не пора ли уже избавляться от этой привычки – манить пальчиком? Раньше Фанни улыбалась, поднимала пальчик – и тотчас все бросались к ее ногам. Жалкая выйдет сцена, если теперь этот жест не встретит ни единого отклика, ни единого, даже слабого, порыва!

Глаза Фанни потемнели – их затуманило страхом. Сэр Стилтон исчез для нее. В течение нескольких кошмарных мгновений Фанни видела перед собой старуху: по мере утрачивания тех, кто к ней неравнодушен, старуха склоняется к перееданию, превращается в обжору, а несварение и тоску вымещает на прислуге.

– Именно в этот период, – прозвучало вдруг из темной тучи, в последние минуты прятавшей сэра Стилтона (и прозвучало жутким ответом на мысли Фанни), – крайне важны мужья. Вот почему за них следует держаться, вот почему развод – большая ошибка. Любовники, как вы, вероятно, знаете, ведь, судя по всему, в свое время были недурны собой и, полагаю, имели любовников…

В свое время… Он сказал «в свое время». Фанни словно очнулась. В свое время. Господи! Что бы ни уготовило ей будущее, никто не станет отрицать, что и полугода не прошло с того дня, когда Дуайт… «Да что же это я, – теперь Фанни перебивала ход собственных мыслей, – так цепляюсь за Дуайта, за этого мальчика, словно он – моя единственная надежда, бедный малыш…»

– Любовники, – гнул свое сэр Стилтон, твердо намеренный завершить фразу, – как вам, должно быть, еще помнится, неизменно оставляют сосущую боль под ложечкой.

Иллюзия рассеялась полностью, сэр Стилтон был реальнее некуда. Фанни сверлила его ледяным взглядом. Что за выражения! Что за манера говорить о заключительных стадиях ее романов – пусть печальных, но не лишенных специфического очарования и всегда облагороженных искренним сожалением! Как свежи все они в памяти Фанни! Бедняжка Адриан Стейси, предшественник Дуайта; с ним Фанни рассталась менее года назад и могла бы до словечка, до интонации воспроизвести их последний разговор, и уж будьте уверены – и слова, и тон явили благородство их обоих. Правда, расставание с предшественником Адриана Стейси, с Перри Лэнксом, который сделал потом блестящую карьеру (или между Перри и Адрианом затесался кто-то еще?), было не таким томно-сладостным, потому что Перри, как адвокат, требовал конкретики.

– Ах, Перри, какая же конкретика в любви? – увещевала Фанни – противница клятв и даже обещаний.

Тогда Перри Лэнкс предположил (как на перекрестном допросе, честное слово!), что Фанни просто дурочка.

– Дорогая моя, без конкретики нынче никуда, – сказал он устало и терпеливо, будто объясняясь с ребенком.

И все-таки даже в этом расставании не было ничего похожего на боль под ложечкой: разве только Фанни пришла к убеждению насчет признаков усталости и терпеливости. Едва таковые появляются, с возлюбленным пора закругляться, решила она тогда, надеясь, что Перри ее настроя не заметил. Ну а что до прочих любовников, о каждом из них Фанни вспоминала исключительно с восторгом и нежностью.

Но вот он, этот беспардонный Байлз, хлещет ее словами – будто пощечины отвешивает: связывает милых, преданных бывших возлюбленных с сосущей болью под ложечкой.

– Даже представить не могу… – начала было Фанни.

– …почему ваши подруги ходят ко мне, – незамедлительно закончил за нее Байлз.

– Вот именно. Сколько я вам должна? – добавила Фанни и протянула руку к перчаткам и сумочке.

– Я еще не отработал свой гонорар, – сказал Байлз и резко бросил: – Сядьте! – потому что Фанни поднялась и нависла над ним.

– С меня довольно! – сказала она в ответ, открывая сумочку. – Так сколько?..

– Ладно, не хотите садиться – слушайте стоя.

– Не желаю я больше слушать! Сколько…

– Раньше выслушаете – раньше уйдете, – оборвал ее Байлз. – Так вот: в долгосрочной перспективе единственный, кто нужен женщине, шансы которой неутешительны…

– Этого достаточно? – оборвала его Фанни, шлепнув на стол несколько банкнот.

Слушать дальше она не собиралась.

– Во всем мире, – не смутился сэр Стилтон, – как я пытаюсь вам сказать, дело до подобной женщины может быть только одному человеку. – Сэр Стилтон отодвинул банкноты. – И этот человек – ее супруг. Как правило, ему, бедолаге, просто ничего другого не остается. Вы поступите очень благоразумно, если без промедления вновь сойдетесь с вашим Скеффингтоном. Поверьте, это ценнейший совет. – Сэр Стилтон принялся постукивать по столешнице ножом для бумаги. – По гроб жизни будете меня благодарить.

Внезапно он отложил нож и встал из-за стола. Это не помогло – высокая Фанни все-таки доминировала над ним, крепко сбитым, коротконогим, почти квадратным. «С вашим Скеффингтоном», – мысленно повторяла она, сверху вниз глядя на сэра Стилтона, исподтишка косясь на собственную деликатную переносицу и отмечая, что носик ее по-прежнему прелестен. Этот Байлз не предварил «Скеффингтона» «мистером» – словно они с ним приятели.

– Тогда уж говорите просто «Джоб», – процедила Фанни, очень надеясь, что тон у нее ледяной.

Но сэру Стилтону холод был нипочем.

– С моим удовольствием, – сказал он. – Всегда симпатизировал евреям. В общем, сойдитесь с Джобом. Я имею в виду физический контакт; Джоб воображаемый тут не годится. Если уж совсем напрямик – затащите Джоба в постель. Вас преследует его призрак – стало быть, надо переспать с оригиналом. Единственный способ… Слушайте, я же для вашей пользы это говорю! – сам себя перебил сэр Стилтон, поскольку Фанни направилась к двери. – Единственный способ избавить разум от фантазий с иллюзиями – это облечь их плотью, пойти на физический контакт! Из-за чего, по-вашему, заканчиваются романы? Всякий роман тянулся бы и тянулся, если б стороны не вступали в половую связь. Помиритесь с Джобом. Встречайтесь с ним почаще. Пригласите его на ужин. Переспите с ним.

Фанни обернулась – ладонь на дверной ручке, взгляд пронизывающий.

– Я пришла к вам за помощью, а не получила ничего, кроме…

– Оскорблений – вы же это хотели сказать? Пожалуй, со своей точки зрения вы и правы. Вы не привыкли – вы просто не способны – выслушивать голую правду; это общее свойство всех женщин. Но пользу из своего визита вы все-таки извлечете, если только сумеете с этой правдой смириться. Я дал вам лучший совет из возможных. Последуйте ему – и ваша проблема отступит. Еще минуту внимания! – Сэр Стилтон жестом остановил Фанни. – Пригласите своего незадачливого муженька на ужин – и сами убедитесь: как только он окажется с вами во плоти, он перестанет вас преследовать в виде призрака. И кстати, – торопливо добавил сэр Стилтон, поскольку Фанни успела открыть дверь, – если к вам повадятся призраки других мужчин – тех, с которыми вы не состояли в браке, – если начнут мерещиться во всяких неподходящих местах – действуйте аналогично. Пригласите их отужинать. Хоть всех скопом, если понадобится, – закончил он с легкой усмешкой. – Созовите всю компанию, оцените каждого. Они, разумеется, тоже вас оценят, и тогда и вам, и им многое станет ясно…

Но Фанни уже исчезла. Толкнув дверь кабинета с такой неожиданно яростной силой, что мнимая медсестра метнулась в холл, Фанни потребовала вызвать ее автомобиль; щеки ее пылали, глаза сверкали.

– Он просто кудесник, не так ли? – с гордостью сказала мнимая медсестра.

– Чудо Господне! – выдала Фанни и столь скорым, столь энергичным шагом пошла к дверям, что мнимой медсестре изрядных усилий стоило семенить с ней вровень.

В ожидании следующей пациентки сэр Стилтон распахнул окно.

Глава 2

За пределами Лондона – во всяком случае, за пределами его районов, удушаемых черным туманом, – а именно Харли-стрит, покинуть которую спешила Фанни, Чарлз-стрит, откуда она выехала утром, и вокзала Паддингтон, куда она сейчас направлялась, – наверное, разгулялся дивный денек: морозец, и солнышко, и тончайшее кружево обнаженных ветвей и веточек на небесном шелке деликатнейшего из оттенков синего. Жаворонки уже начали распевку. В переулках, как бы отороченных травкой, которую припушил иней, весело пересвистывались возчики, нагружая свои подводы всякой всячиной. Каждая хозяйка, хлопая половичком по дверному косяку, мурлыкала какой-нибудь мотивчик. Словом, мир ликовал, мир походил на сказочное королевство, где нет места утренней сумрачности.

И Фанни, которая в Лондоне буквально задыхалась, за несколько миль учуяла эту атмосферу и решила так: она непременно успокоится, надо только оказаться на солнце. Она велела шоферу свернуть влево и ехать на вокзал Паддингтон; там она сядет в первый же поезд и умчится куда-нибудь, где есть кислород. Она будет дышать – и размышлять. Нет: дышать и ни о чем не думать. Короче, в любом случае она подышит.

Домой ей сейчас нельзя: сначала надо прийти в себя. Фанни слишком взвинчена и не в состоянии вынести ни делано невозмутимого лица мисс Картрайт, ни беспокойства хлопотливой Мэнби. Мисс Картрайт она позвонит, велит отменить все запланированные на сегодня встречи, после чего погрузится в блаженное уединение, в каковом пригладит растрепанные чувства, ибо чувства растрепаны, как никогда.

Впервые Фанни пришлось оказаться наедине с человеком не своего круга, и человек этот говорил ей в лицо такие вещи, такие… раньше ей даже не снилось, что подобное про нее хотя бы подумают. В общем, Фанни должна чуточку расслабиться – она это заслужила. Расслабиться. Как ни была она сердита, слово это вызвало улыбку, потому что даже в моменты недовольства и печали Фанни умела посмеяться над собой. Покоряющая способность, говорили ее друзья мужчины, а подруги, признавая способность покоряющей, а саму Фанни – милейшей женщиной, думали другое: может быть, Фанни и посмеется, обнаружив, что один розовый лепесток из тех, что во множестве выстилают ее постель, чуточку помялся, но едва ли продолжит смеяться, если помнутся все или почти все лепестки. В последнее время Фанни замечала за собой, что больше не может, как бывало, взглянуть на себя со стороны и отыскать смешное в своем поведении либо мыслях. Вот и сейчас: разве она не усложняет? Да ведь она просто раскисла – а это разве не показатель порчи характера? И потом, кто с утра накричал на горничную? Кто накануне вечером припечатал ядовитым эпитетом малознакомую девушку и в ее лице – всех юных девиц?

Виноват, конечно, Джоб, только он один. Ничего: он останется в Лондоне, а Фанни уедет. Сегодняшний день она проведет без Джоба – она непоколебима в этом решении. Ее ждут лужайки и речки, она ни с кем не заговорит и к ней никто не привяжется – иными словами, Фанни будет свободна ото всех и вся. В душе ее родилась неясная тяга к объектам нерукотворным и бесстрастным: примулам, мхам и голым рощицам – этим атрибутам и спутникам уединения. Жаль, что сегодня еще только 7 февраля, а то как славно было бы расслабиться среди деревьев, вдохнуть аромат сырой коры и листвы. Фанни сидела бы на земле и сортировала примулы по букетикам – безмятежная, умиротворенная.

По причине тумана поезда ходили с опозданием; первый из них, до Оксфорда, подали на посадку сорока минутами позже, чем было указано в расписании. Оксфорд подойдет идеально, подумала Фанни, и купила билет. Правда, уединенных рощиц в Оксфорде нет, зато есть старинные парки, наполненные тишиной. Вдобавок с Оксфордом у Фанни связано все самое лучшее, но особенно важно, что Оксфорд свободен от Джоба. Там Джоб не появится, ибо он никогда не посещал университетов. Джоб, как выяснила Фанни из справочника «Кто есть кто», получил домашнее образование. В Оксфорде можно не опасаться и этого мужлана Байлза – последние воспоминания о нем исчезнут заодно с приметами цивилизации. Дуайт… да, он там будет, но ведь Дуайт пока вызывает у Фанни только приятные ассоциации. Возможно, целый день посвятив себе, в сумерках Фанни заглянет к Дуайту в комнату: пускай угостит ее кексами, – но это если ей полегчает. А вообще-то, пожалуй, не надо к нему ходить. Ведь выдохнул же Байлз: «Моя несчастная леди!» Нет, лучше пригласить Дуайта к себе или выждать, пока он сам захочет встречи с нею, и милостиво согласиться. У мальчика слишком романтизированное, слишком поэтическое представление о совершенствах Фанни; вдруг, увидев ее в столь неудачный день, он решит, что Фанни теперь всегда будет так выглядеть, и тогда…

Фанни передернула плечами, словно устыдившись, как будто ей небезразлично, что там подумает этот мальчик. Она к нему не пойдет. Пусть он сам мчится к ней на Чарлз-стрит. Но неужто она в самом деле теперь пожилая, если цепляется за студентика? Что дальше? Если не контролировать себя, Фанни, чего доброго, за новыми обожателями станет наведываться в Итон… «В болезни и в здравии…» – вдруг пришло ей на ум.

* * *

Какие хорошие, утешительные слова, какой от них веет надежностью, если рассудить.

Да, но ведь речь о муже. Предполагается, что не кто иной, как муж, будет любить жену в болезни не меньше, чем в здравии, и морщинистые ее щеки будут ему столь же милы, сколь и щеки тугие, налитые юностью. Любовники таких клятв не дают даже мысленно – особенно любовники молодые. Эти, увлекшись впервые, поднимают планку стандартов столь высоко, что предмет увлечения, силясь соответствовать, рискует вымотаться и приобрести именно такой вид, какого пылкий романтик как раз и страшился. Не то чтобы Фанни до сих пор слишком выматывалась, хотя бы и ради Дуайта… вот разве только в последний его визит, когда он посетил ее вскоре после болезни… Взгляд у него был ужасно скорбный, и Фанни решила, что это от сострадания к ней, любимой. Теперь она сомневалась. «Моя несчастная леди» – вот что, возможно, не сумела она тогда прочесть в Дуайтовых глазах.

* * *

Вокзал Паддингтон! Сколько с ним связано счастливых поездок, думала Фанни, шагая по перрону. Во дни романа с Кондерлеем (про себя Фанни называла тот период кондерлейской эрой, совсем как геологи говорят об эре мезозойской) она, бывало, садилась здесь на поезд до Виндзора (лорд Кондерлей ходил тогда в камергерах, и служба его протекала в Виндзоре). Фанни ездила к нему, проводила с ним вторую половину дня и возвращалась к ужину с охапкой цветов и вся осиянная (что ни говори, а по-настоящему осиять женщину способен только любовник). Шагая по тому самому перрону мрачным туманным утром, Фанни среди прочих пассажиров была как райская птица, что случайно угодила в воробьиную стайку, и сразу бросалась в глаза – да, сразу. Черный костюм (по словам Мэнби, скромнейший из всего гардероба Фанни) отнюдь не выглядел таковым на фоне тускло одетых бедняков. Это была вещь коллекционная; от нее коллекционностью так и веяло, равно как и от черной шляпки, что, затеняя один глаз, сидела под точно выверенным углом. Шляпка эта будоражила простолюдинок не вычурностью фасона – секрет был в единственном алом перышке, именно перышко притягивало взоры этаким веселеньким маячком. И сверкали (даром что от эмоций, веселости противоположных) глаза Фанни, и пылали негодованием щеки – Фанни все еще не успокоилась после разговора с сэром Стилтоном. Короче, она была весьма и весьма заметна, и несколько затюканных женщин, сгрудившихся вокруг своих узлов и карапузов, наблюдали за ней со смесью зависти и осуждения.

– Не иначе содержанка, – заключила одна из них – похоже, самая затюканная.

Обращалась она к своей товарке, чьи губы были сжаты в нитку, всем своим видом давая понять: известно нам насчет этих самых содержанок, оченно даже известно.

– Молчали бы лучше, миссис Томс, – ответила товарка.

– Фанни, ты ли это?

Возглас раздался из-за спины, голос был мужской, очень приятный, а поезд как раз приближался к перрону.

– Куда это ты собралась и тумана не побоялась?

Удивленная и раздосадованная, Фанни повернула голову – ей совсем не хотелось нарваться на знакомых. А мужчина, окинув ее взглядом с ног до головы, продолжил:

– Прекрасно выглядишь; не иначе совсем оправилась? Тогда – с возвращением!

В единый миг Фанни ожила. Наконец-то, после многих недель тягостного сочувствия, она слышит знакомые нотки восхищения. Они согревают, как вино; бодрят, как тоник; куда до них лекарствам и докторам! Ни один доктор не поможет лучше, чем вот эта искренняя убежденность (она чувствуется в голосе мужчины и светится в глазах), что Фанни – обворожительна. Плевать на юбилей и на Байлза, да и на Джоба заодно, думала Фанни, улыбаясь человеку, который рассматривал ее не исподтишка, а в открытую, не упуская ни единой детали, и льстил ей этим взглядом.

– Я только что из салона красоты и от врача – еще бы мне не выглядеть прекрасно.

– Ты сказала – от врача? Бедная девочка! – воскликнул Понтифридд, беря Фанни под локоть и ведя ее к вагону первого класса, – Понтифридд, ее двоюродный брат и первая любовь (дело школьных дней). Всегда, всю жизнь они были лучшими друзьями. – Ради господа бога, не делай привычки из посещения докторов, – говорил между тем Понтифридд. – Ты достаточно окрепла за эти месяцы в деревне, вдали от Лондона. Забудь о докторах, и точка. Радуйся жизни. Вот мою Ниггз (Ниггз, или, если полностью, Найджелла – жена Понтифридда) теперь с Харли-стрит не вытащишь. Связалась с этим эскулапом… как же его – Стайлз, кажется?

– Байлз, – поправила Фанни.

– Точно: Байлз. Боже, ну и фамилия. Так ты его знаешь?

– Да мне ль его не знать! – пропела Фанни, ибо вдруг и сам Байлз, и злые его слова потеряли для нее всякое значение. Она сейчас с человеком своего круга, своего воспитания, своей крови; и как же ей уютно, как спокойно с ним – в то время как от Байлза она вышла опустошенная. – Поэтому-то я и решила, – продолжила Фанни, счастливо смеясь, заглядываясь на Понтифридда, еще более внушительного, чем обычно, в подбитом мехом пальто, – отправиться за город, отряхнуться от всего, что Байлз мне наговорил.

– Душа моя, ты отлично придумала. Поехали со мной. Я сам тебя отряхну. Погоди, это ты еще Байлзовых счетов не получала. Вот пойдут косяком – и поймешь, что он хуже репейника. Сколько недугов он отыскал у малютки Ниггз – не представляю, как они умещаются в ее хрупком тельце. Послушай, Фанни: я сейчас еду в Виндзор. У меня дело в Управлении работ[6] – касается Виндзорского дворца. А потом мы пообедаем, и ты мне все-все расскажешь. Если тебе снова – после всего перенесенного – понадобился врач, значит, что-то тревожит твою милую головку. Решено: ты обедаешь со мной, – заключил Понтифридд и добавил прежде, чем Фанни успела открыть рот: – Тем более что мы сто лет не были вместе.

Он помог Фанни подняться в купе.

– Вон они, полюбуйтесь, – проворчала миссис Томс, пихнув локтем в бок свою товарку. – Первым классом поедут. Мы-то с вами будем в третьем давиться, как селедки в бочке, а все потому, что мы честные женщины.

– Уймитесь, миссис Томс, – буркнула товарка.

Миссис Томс, однако, униматься не собиралась, напротив: весьма громко стала комментировать действия неизвестного джентльмена: ишь, укутывает колени этой самой, которая из содержанок, да еще как заботливо.

– Гляньте, что за накидка! – снова подступила она к своей товарке, уже и так сильно сконфуженной. – Натуральнейший мех! Вот у вас меха есть? То-то! И у меня нету. Все потому, что мы с вами честные женщины. Говорю вам, миссис У.: женская честь с деньгами по разным дорожкам ходят.

– Да тише вы! Замолчите! – шикнула миссис У. теперь уже серьезно перепуганная.

– Еще чего! На всю жизнь намолчалась – хватит с меня. Которые молчат – тем счастья не видать, как и тем, которые честь блюдут. Вы прикиньте-ка лучше, миссис У., чего там у этих двоих в утробах-то? Об заклад бьюсь, что с утра они вдоволь жареного бекона наелись. А вот вы нынче ели бекон, миссис У.? То-то. И я не ела. А желаете знать почему?

– Не желаю, – огрызнулась миссис У. и стала оттеснять миссис Томс от вагона.

– Ну и не желайте – я все одно скажу, – гнула свое миссис Томс. – Это потому, что мы с вами честные женщины. Честь на сковородке не поджаришь, и мне она уже в печенках сидит. Завтрева ж крест на ней поставлю и пойду с тем джентльменом, а то с кем другим, кто первый покличет, только б он для рывка хорошим завтраком меня накормил.

– Вы дурная женщина; я буду о вас молиться, – отреагировала до крайности смущенная миссис У. и предприняла новую попытку отвести подальше миссис Томс.

– Джордж, милый, – начала Фанни. В окно она старалась не смотреть, о чем говорят две простолюдинки, ей было не слышно, но она не могла отделаться от ощущения, что обсуждают их с кузеном: надумали, должно быть, бог знает что. – Как по-твоему, вон та бедная женщина… она… она ведь нас не…

– Надеюсь, что так, – ответил Понтифридд; человек с зорким глазом и чутким ухом, он не упустил ни словечка. – Черт подери. Конечно, простительно в этакое промозглое утро хлебнуть горячительного. С другой стороны – не рановато ли для крепких напитков?

Повинуясь импульсу – вся семья знала, сколь импульсивен Джордж, – он распахнул дверь, выскочил на перрон, направился прямиком к миссис Томс и миссис У. (ни на той ни на другой лица не было) и потрепал миссис Томс по плечу.

– Будете судачить, – участливо заговорил Понтифридд, – поезд вам хвост покажет. Идите лучше в вагон-ресторан и позавтракайте как следует. За мой счет. Проводника я предупрежу. Закажите бекон, курятину – что душе угодно. – Понтифридд подмигнул миссис У. (позднее она признавалась, что чуть было в обморок не хлопнулась) и несильно подтолкнул к вагону миссис Томс. Миссис У. поспешила за ними.

– Занимайте места согласно купленным билетам, – напрягся смотритель, спеша к странной группе со своим зеленым флажком.

– Погодите минуту, – остановил его взмахом трости Понтифридд. – Не отправляйтесь, пока эти леди не войдут в вагон-ресторан…

Он живо запрыгнул в свое купе, закрыл дверь и поправил меховую накидку на коленях Фанни, после чего спросил, слышала ли она разговор.

– Нет, – ответила та. – Только у меня ощущение, что прозвучало немало грубостей. Я права?

– За обедом я тебе все перескажу, – рассмеялся Понтифридд, усаживаясь на свое место.

Поезд тронулся. Больше Понтифридду смешно не было.

– Ты когда-нибудь испытываешь ненависть к самой себе? – спросил он, весь подавшись к Фанни.

И когда Фанни, улыбнувшись странному этому вопросу, все еще чувствуя себя восхитительной и желанной, ответила: «Нет. А разве должна?» – Понтифридд на мгновение задумался, а затем, протянув ей портсигар, выдал:

– Удивительно, сколько времени человеку надо, чтобы повзрослеть.

* * *

Что он имел в виду, Фанни не поняла, но сочла за лучшее не уточнять, ибо фразочка на прелюдию к комплименту не тянула. Вдобавок ей показалось, что Понтифридда так и подмывает заговорить о ситуации в Европе. Лицо его стало серьезным и несколько отрешенным – характерное выражение, знакомое.

Фанни была очень чуткой – чуткость в себе она открыла давно и гордилась этим качеством. Фанни знала, что серьезность мужчинам порой необходима, но пусть будут серьезными, сидя у себя в кабинетах и министерствах, проповедуя с кафедры, делая доклад в палате лордов. К чему терять бесценные секунды, которые джентльмену дано провести наедине с хорошенькой женщиной? Всему свое время – так и в Библии сказано: есть, мол, время на то, а есть на это. Правда, насчет хорошеньких женщин там ни слова – но ведь они подразумеваются, разве нет? Что до Фанни – она не просто хорошенькая, она изумительная. Всегда, сколько она себя помнила, стоило ей войти в комнату – воцарялась тишина, у всех присутствующих дух захватывало.

Таким образом, уверенность в собственных чарах до недавнего времени не покидала Фанни, а сегодня, на перроне, когда Понтифридд окинул ее оценивающим взглядом и явно остался доволен, она вновь обрела это дивное ощущение. Мигом улетучились все тревоги и сомнения последних недель, а что до сэра Стилтона с этим его нелепым возгласом: «Моя несчастная леди!» – он словно никогда и не существовал на свете. Тем более жаль, что Джордж, обыкновенно веселый и уж точно не из тех, кто упускает преимущества отдельного купе, сидит со столь мрачным видом. Это все из-за двух пьянчужек. Это они расстроили Джорджа. Один поэт – его цитировал Фанни бедняга Джим Кондерлей – утверждал, что не позволит себе радоваться жизни, ибо помнит о смертном часе и о том, что женщин иногда постигают раковые опухоли. Фанни не могла припомнить строфу целиком, но взглядов таких не разделяла. Можно подумать, ситуация изменится, если некто станет отказывать себе в веселье! А Джордж как раз такой. Ему достаточно увидеть голодного или озябшего человека – и веселость с него как рукой снимает. Не будь на перроне ее, Фанни, Джордж, чего доброго, отдал бы этим простолюдинкам свое подбитое мехом пальто. Впрочем, он, кажется, накормил их досыта – Фанни узнала об этом, когда в купе заглянул проводник и осведомился, правильно ли понял: счет за съеденное будет оплачивать джентльмен?

– Джордж, ты добрый до невозможности, – сказала Фанни, когда за проводником закрылась дверь, и в приступе восторга на миг положила ладонь Джорджу на колено. – Как это я сама об этом не подумала? Всегда так со мной – слишком поздно спохватываюсь… в смысле, в подобных случаях.

– Ягненочек мой, что за сенсацию ты бы произвела, если бы проявила участие к этим женщинам! Они умчались бы от тебя как зайцы. Ты не озябла? – вдруг добавил Джордж, пристальнее вглядываясь Фанни в лицо.

«Что он там видит – теперь?» – подумала та и по самые скулы ушла в меховой воротник.

* * *

К тому времени поезд успел вырваться из черного лондонского смога и ехал теперь в беловатой дымке. Понтифридд шарил по купе пристальнейшим, пытливейшим взглядом – кроме как в воротник, спрятаться от него было некуда. Вдобавок улетучилось негодование, вызванное в Фанни мерзким Байлзом; глаза ее утратили блеск. Наконец, в купе незримо присутствовали две простлюдинки – о них, а не о ней, думал Джордж. Его серьезность прогрессировала и, естественно, отражалась на Фанни. Какое-то время ей удавалось достаточно беззаботно улыбаться, но по мере того как прояснялась даль за окном (данное обстоятельство никак не влияло на Джорджа – он продолжал хмуриться), улыбка Фанни бледнела, а после станции Уэст-Драйтон вовсе растаяла. Именно тогда Джордж стал вглядываться ей в лицо, именно тогда, вконец смутив ее, вслух предположил, что Фанни озябла.

Значит, выражение у нее было напряженное. Напряженность никому не к лицу – она подразумевает отсутствие трепета ноздрей и все в таком роде.

– Ничуть. Ни капельки, – быстро ответила Фанни, еще глубже уходя в воротник.

– Смотри не простудись, – сказал Джордж, подался к Фанни и собственноручно уплотнил мех на ее горле.

Так вот в чем дело! Востроглазый ее кузен выхватил взглядом те самые зоны, которые, по словам Елены, требовали экстракурса процедур; едва догадавшись, Фанни решила ни при каком раскладе не обедать с Джорджем. Вот кошмар: сидеть напротив него (вполне возможно, ловя собственное искаженное отражение в чудовищно огромном оконном стекле), – и ведь придется снять пальто с меховым воротником!

А Джордж, воображая, что его стараниями Фанни тепло укутана, погладил мех с почти материнской нежностью и произнес:

– Напрасно ты вышла из дому. Сегодняшний промозглый туман опасен для такой хрупкой девочки, как моя кузиночка. Кстати, – добавил оживленно, – у меня с собой есть бренди. Давай-ка хлебни чуток. Сразу согреешься.

С этими словами Джордж вынул небольшую фляжку и миниатюрный стаканчик.

– Неужели я выгляжу настолько… жалко?

– Ничего подобного, душа моя, – ответил Джордж. – Кто-кто, а ты всегда будешь вызывать одно только восхищение. – (Вот-вот, давно бы так, подумала Фанни). – Просто вид у тебя несколько усталый, – добавил Джордж, со всеми предосторожностями наливая бренди в стаканчик.

Усталый вид. Усталость никому не к лицу. Тени под глазами и все в таком роде. И вообще Фанни надоело выслушивать замечания насчет своего усталого вида; мало того – она их страшилась, слишком хорошо зная, что подразумевается под участливым: «Фанни, дорогая, какой у тебя усталый вид! Напрасно ты поднялась с постели!»

– Но ведь на вокзале ты сказал мне, что я выгляжу… – Фанни осеклась.

– На вокзале ты так и выглядела, – не стал отпираться Понтифридд. – К тому же там было темно, как в угольной яме. А темнота, – Понтифридд улыбнулся, протягивая Фанни стаканчик бренди, – когда она достаточно густа, всякого преобразит.

Бренди пролилось. То ли поезд дернулся, то ли Фанни неловко взяла стаканчик: а может, эти два момента совпали, – так или иначе, стаканчик был пуст.

– Как это нелюбезно с твоей стороны, Джордж, – вздохнула Фанни, отодвигая стаканчик, забиваясь в уголок и собственными руками запахивая воротник максимально плотно. – Не надо, не наливай мне новую порцию. Тем более что скоро твоя станция. Знаешь, Джордж, ты впервые в жизни сказал мне столь неприятную вещь.

– Душа моя, да я скорее умру, чем потревожу хоть один из твоих бесценных волосков… – (Так он и это заметил? Он видит, что волоски на голове Фанни теперь наперечет?) – Просто мы знаем, какую опасную болезнь ты перенесла. Сил у тебя сейчас вполовину меньше, чем было раньше и чем скоро будет вновь… Господи, да ведь это уже Слау! Пойдем скорее, у нас тут пересадка.

Нет, Фанни не пойдет. Ей нужно в Оксфорд. И обедать с Джорджем она согласия не давала. Она решила, что проведет день в Оксфорде, – и она непоколебима.

– Иди, а то на поезд опоздаешь, – сказала Фанни, поскольку Джордж все медлил в дверях, все уговаривал ее.

– Милая моя Фанни, пожалуйста, не упрямься. Взгляни, как светит солнце. На что тебе сдался этот Оксфорд? Подумай, стоит ли тратить время на студентов…

Тратить время? Джордж намекает, что теперь на нее не клюнет даже студент?

Фанни передернуло. Нет, после такого предположения она будет непреклонна. В итоге Джордж ушел, поезд его тронулся, чтобы проделать короткий путь до конечной станции – Виндзор-энд-Итон-Сентрал, а оксфордский поезд повез удрученную, напряженную Фанни совсем в другом направлении.

Впрочем, довольно скоро она взяла себя в руки.

– Что-то ты становишься не в меру подозрительной и обидчивой, – произнесла она вслух, а затем подумала, что ей не повредил бы сытный завтрак. Да, первым делом по прибытии Фанни как следует поест.

* * *

Сторонясь больших отелей, она выбрала отельчик крохотный, приютившийся на боковой улочке, где и позавтракала. Зал ресторана был пуст, лишь в сумрачном уголке сидела престарелая дама. Прислуживал Фанни пожилой официант. Ярко горело пламя в камине; в буфете сияли супницы со спиртовками, красовались огромные металлические колпаки, которым нечего было беречь от остывания. Еда казалась Фанни много вкуснее той, что подавали ей дома.

«Почему это миссис Дентон такого не готовит?» – недоумевала Фанни, поглощая неизвестное кушанье и находя его восхитительным.

На ее вопрос, что это такое, официант несколько удивился и сообщил, что миледи было угодно заказать говяжий пудинг с почками; когда Фанни похвалила и гарнир, официант удивился еще больше:

– Это савойская капуста.

– Савойская капуста, – повторила Фанни.

Она это запомнит и дома спросит у миссис Дентон, слышала ли она о таком овоще.

Десерт – яблочный пирог с заварным кремом – оказался так себе; нужно здорово проголодаться, подумала Фанни, чтобы получить удовольствие от этих затвердевших корок. Зато кофе подали горячий и очень недурной; Фанни выпила его, подвинувшись к камину, и закурила. С благодарностью она грела колени и думала: не странно ли, что, измученная за ночь, вымотанная утренними эмоциями, она теперь впитывает тепло чужого огня и даже готова улыбнуться самой себе, а ее состояние вполне можно назвать безмятежностью? Вот что значит сытная еда.

«Определенно все дело в пудинге», – наконец решила Фанни. Просто она сейчас вроде загнанной клячи, как сказал бы Эдвард или выбрал бы из своего лексикона словечко похуже. (Эдвард сменил лорда Кондерлея; эти двое контрастировали между собой, как кайнозойская эра контрастирует со своей предшественницей – эрой мезозойской.) Эмоции Фанни теперь вмурованы в пудинг: им не разыграться, – отсюда и спокойствие. Как оно кстати. Фанни обязательно спросит у миссис Дентон насчет пудинга. Только бы миссис Дентон знала, как его готовят; он бы, пожалуй, сгодился, чтобы отвадить мистера Скеффингтона. Во всяком случае, попытка не пытка. Глядя на огонь, Фанни дала волю мыслям, и мысли устремились к Эдварду в расцвете лет.

Душка Эдвард. Как с ним было славно. Как он высмеивал все, перед чем благоговел Кондерлей, перед чем выучилась благоговеть Фанни. Эдвард в жизни ни единой книги не раскрыл: утверждал, что от поэзии у него несварение желудка. Однажды – на заре отношений, когда влияние Кондерлея еще не рассеялось подобно туману, – Фанни помянула поэта Вордсворта, так Эдвард обозвал его Рыбьей Рожей. Фанни словно свежим ветерком овеяло, хотя, разумеется, чувство было достойно порицания. Удивительно, как благотворно действует на женщину простая смена любовника. Милый, милый Эдвард. Как он был хорош в Аскоте, на скачках; как был ему к лицу серый цилиндр. Правда, и с ним все кончилось плачевно – не с серым цилиндром, разумеется (хотя Фанни успела мимоходом спросить себя, где находят последний приют серые цилиндры), а с Эдвардом. Причем плакала не только Фанни – плакал и Эдвард тоже; да, вот именно – он, беззаботный шалопай, против ожиданий пролил не одну слезу. К тому времени Фанни увлеклась Перри – тем самым, чьи чувства выродились в терпеливый тон, – с ее стороны непорядочно было бы продолжать отношения с Эдвардом, вот она с ним и распрощалась. Она надеялась, что Эдвард не пошел вразнос: не только в моральном смысле, но и в смысле физическом, – то есть что Эдварда не разнесло. Это было бы очень, очень жаль. У Фанни сразу портилось настроение, стоило ей подумать, что Эдвард (ныне, кажется, генерал-губернатор одной из колоний) на этих своих знойных островах ест без удержу или злоупотребляет виски.

* * *

Погруженная в себя, Фанни мирно курила, а между тем за нею весьма недружелюбно наблюдала из темного своего угла давешняя престарелая леди. Вообще престарелые леди той категории, на коих, по общепринятому мнению, Англия только и держится, да еще все без исключения священнослужители, смотрели на Фанни с подозрением. От ее красоты, пусть лежащей в руинах, по-прежнему захватывало дух. Добродетельные женщины не бывают ни настолько красивы, ни до такой степени опустошены жизнью – вот на чем сходились престарелые леди и священнослужители, особенно подчеркивая второе обстоятельство. Женщина, если она поистине добродетельна, меркнет постепенно, пока не станет похожей на вашу матушку, мир праху ее.

А вот Фанни в свои пятьдесят ни на чью матушку не походила ни капли, а она выглядела в точности как особа определенного сорта. При виде таких особ священники инстинктивно съеживаются: если столкновение происходит в поезде – пересаживаются в другой вагон; если на улице – занимают, и весьма усердно, свой взор другим объектом (годится абсолютно любой). Если же подобная особа вдруг оказывается среди архиепископов на некоем собрании, если ее имя значится в списке попечителей, его можно прочесть и узнать, кто же она такая, о, тогда упования на нее, восхищение ею сметают границы разумного.

– Нынче на собрании присутствовала прекрасная леди Франсес Скеффингтон собственной персоной. Она дочь герцога Сент-Билдада; да-да, милочка, речь о том неудачливом герцоге, который за пять лет трижды платил налог на наследство и растерял все свое имение, – уже после слышали от этих священников их супруги. – Леди Франсес сидела рядом с самим архиепископом, к явному удовольствию его высокопреосвященства.

– Говорят, она то ли развелась, то ли… – уточняла супруга.

– Дорогая, не наше дело судить, – резонно замечал супруг.

Однако здесь был гостиничный ресторан, а не благотворительное собрание. За неимением списка старой леди оставалось судить по внешним признакам, они же играли сейчас против Фанни – вот почему через некоторое время из темного угла раздалось, и весьма отчетливо:

– Не терплю табачного дыма.

Фанни вздрогнула и резко обернулась. Она совсем забыла про старую леди.

– Простите, пожалуйста, – сказала она и бросила сигарету в камин.

– Если бы вы потрудились поинтересоваться у меня, как я отношусь к табачному дыму, – завела старая леди, складывая тканую салфетку по сгибам и отправляя ее обратно в костяное кольцо, – я бы сказала вам, что я его не терплю. Но, поскольку вы поинтересоваться не потрудились, я вынуждена сообщить, не дожидаясь от вас такой любезности, что являюсь противницей курения, притом противницей ярой.

– Простите, пожалуйста, – повторила Фанни.

Повисла пауза. Темный угол давал старой леди позиционные преимущества, и вдобавок сама Фанни, сочтя, что сидеть к человеку спиной невежливо, чуть развернула кресло – словом, старая леди могла теперь без помех и без ведома Фанни рассматривать и черную шляпку, и алое перышко, и кончик прелестного носика (он один не подвел Фанни, остался прежним), и сережку с подвеской – довольно крупным драгоценным камнем (стекляшка, подумала о нем старая леди).

«Юной девушке красота простительна: в конце концов, девушка не виновата, что такой родилась, – рассуждала старая леди. – Но женщина зрелая лишь срамит себя, посредством побрякушек тщась казаться более-менее привлекательной. Особенно если учесть, каким способом эти побрякушки получены. Другая бы в этаком виде из дому не вышла! А эта – бесстыжая, размалеванная, расфуфыренная кукла – явно охотится здесь на непорочных юношей».

И старая леди возблагодарила Небеса за то, что в ее судьбе не случилось ни непорочного юноши, за совращение которого ей теперь пришлось бы каяться, ни субъекта, который непорочным юношам обыкновенно предшествует, то бишь мужа, ибо мужьям тоже свойственно попадаться в сети таких вот хищниц.

«Может, она сейчас уйдет», – подумала Фанни (заметив, как старая леди продела салфетку в кольцо, она решила, что та живет в этом отельчике и день за днем пользуется одной и той же салфеткой).

Фанни ужасно хотелось покурить, а потом, когда это желание будет утолено, – выйти под солнце, пока не погас чудный, но недолгий зимний день, но старая леди не двигалась с места. Тогда встала Фанни, чуть повернула голову к темному углу и вяло улыбнулась. В лице старой леди не дрогнул ни один мускул, и Фанни покинула обеденный зал.

Она оказалась в коридорчике, прямо перед дверью с надписью «Курительная комната». Открыв эту дверь, Фанни попала в небольшую гостиную, где тоже пылал камин, заняла удобное кресло у огня и снова зажгла сигарету, но буквально через пять минут порог переступила старая леди, сделала несколько шагов и застыла в немом укоре.

– Я загораживаю вам огонь? – спросила Фанни через минуту, в течение которой не было сказано ни слова, и, отодвинув кресло, добавила, поднимая руку с сигаретой: – А может быть, вам не нравится, что я здесь курю?

– Вот именно, – отчеканила старая леди.

– Но ведь на двери написано «Курительная комната», – в свое оправдание заметила Фанни.

– Вы спросили – я ответила.

– Ах, если так, то разумеется…

В камин полетела вторая сигарета.

Старая леди продолжала стоять, опираясь на трость.

– Сто раз говорила управляющему, чтобы снял табличку «Курительная комната», а на ее место повесил другую: «Посторонним вход воспрещен», – с раздражением бросила старая леди. – Вы вторглись в мою личную гостиную.

– Простите. – Фанни поспешно поднялась. – Но ведь вы сами понимаете, что я не могла знать об этом?

– Видимо, без объяснений не обойтись. Так вот: эта комната находится в полном моем распоряжении, поскольку других постояльцев в отеле нет. Персоны, которые просто зашли поесть, сюда не допускаются. Вы ведь просто зашли поесть, не так ли?

– Да, но я могла бы оплатить сутки, не оставаясь тут на ночь. В таком случае я получила бы право отдыхать в этой комнате, не так ли? – уточнила Фанни.

– Разумеется, если любите швыряться деньгами, – ответила старая леди, оглядывая Фанни с ног до головы и как бы говоря: «Хотела бы я знать, чьими конкретно деньгами». – Немалая сумма за сомнительное удовольствие выкурить одну сигарету, – подытожила она.

– Я бы снивелировала затраты, выкурив несколько сигарет, – улыбнулась Фанни.

– Иными словами, выкурили бы меня обратно в гостиничный номер. Что ж, мне не привыкать. Во время сессии в Оксфорд так и валят разные подозрительные субъекты – и всем им непременно надо дымить именно в моей гостиной. Здешний персонал прискорбно непочтителен и не препятствует этому. Порой непочтительность переходит все границы – мне даже начинает казаться, что от меня хотят избавиться. А ведь я провожу в этом отеле большую часть года – следовательно, мной как гостьей следовало бы дорожить. Мало того: в Оксфорде обосновался репертуарный театр; актеры, актрисы и их поклонники представляют собой весьма неприятную компанию. Они тоже сюда являются, шумят – а персоналу и горя мало. И знаете что? Хоть я и терпеть не могу кинематограф, а все же для университетских городков он – меньшее зло, нежели театр. По крайней мере, эти воплощения абсурда – я говорю о так называемых «звездах» – остаются на экране после того, как закончился фильм, и не могут устроить дебош либо иное непотребство.

Еще когда старая леди только начала свою тираду, Фанни стала бочком продвигаться к двери. Чего доброго, она здесь застрянет – бедная старушка определенно давным-давно никому не изливалась, соображений у нее накоплено не на один час. Будь Фанни действительно доброй и отзывчивой, сидела бы и слушала, но Фанни, судя по всему, таковой не была: в ней крепло стремление убраться, и поскорее. Излияния всегда страшили Фанни. Помнится, Джим читал ей вслух одну поэму (впечатления остались как от ночного кошмара); так вот там старик тоже вцепился в свою жертву – несчастного молодого человека, и удерживал его, пока тот не выслушал все до конца (а между прочим, молодой человек спешил куда-то по важному делу). Теперь старая леди казалась близкой родственницей героя этой поэмы. Ничего общего с лапландской ночью в ней не было – ни намека на свежесть и тем более на господство над годами. Вообще глупая характеристика старости, да и поэт наверняка сам был очень молод и вряд ли перевидал достаточно старых леди. Вот эта конкретная, что распинается сейчас перед Фанни, собою старость и олицетворяет. Неужели когда-нибудь Фанни ей уподобится? Неужели переживет всех любивших ее и станет болтаться по отелям, потому что заодно с поклонниками умрут и старые слуги, а мысль о найме новых будет Фанни отвратительна? Или, хуже того, Фанни угодит в клещи компаньонки, которая станет вымещать на ней свою усталость и раздражение? Это она-то – «очей отрада, крошка Фанни», та, чье чело жизнь увенчивала венками из роз, а торс, подобный амфоре, благоговейно облекала в атлас и шелка (поразительно, сколь свежи в памяти цитаты лорда Кондерлея)?[7] Неужели так и будет – Фанни «ужмется до данного формата» (снова одна из Кондерлеевых любимых цитат)?[8]

Старая леди, явив Фанни будущее, успела обмякнуть в кресле – несомненно, давно ею облюбованном и том самом, в которое чуть раньше села Фанни (вот что значит день с самого утра не задался); теперь она, едва удерживая голову, досадливо думала: «Почему эта женщина не уходит? Мне вздремнуть охота».

Фанни действительно медлила, не подгоняемая даже опасностью выслушивать излияния. Она легко вообразила, что именно оставит здесь, закрыв за собой дверь: безмолвие полутемной комнаты, пустой, если не считать одинокой согбенной фигуры у камина, – и так целые недели, месяцы, а возможно, даже годы. Старой леди уготована все та же тишина, лишь изредка нарушаемая кратковременным вторжением актерской труппы или, под особенно скверное настроение, сварливой жалобой управляющему. «А ведь, наверно, и я, – подумалось Фанни, – буду вот так же кукситься, повздорив с компаньонкой». Тут лучшее в ее характере вышло на первый план, и Фанни решила: «Нет, я дам бедняжке выговориться. Джордж именно так и поступил бы. Взять давешних женщин на вокзале – как он был с ними добр. Даже по руке одну из них погладил».

Впрочем, надолго намерений Фанни не хватило, ибо лучшая часть ее натуры была еще недоразвита. «Удивительно, сколько времени человеку надо, чтобы повзрослеть», – обронил сегодня Джордж, не обнаружив в Фанни чего-то им ожидаемого. Короче, лучшая часть быстренько ретировалась. На улице солнце светило так ярко, гостиная же выходила окнами на север, и, мрачная, сырая, слишком напоминала склеп. Конечно, когда-нибудь Фанни засядет одна-одинешенька вот в таком же гостиничном склепе – но пока… пока…

Словом, Фанни ушла. «Незачем забегать вперед – хватит на мой век и скуки, и склепов», – рассудила она, толкнула дверь и, бросив: «Всего вам наилучшего», – выскользнула в коридор.

Старая леди отреагировала выдохом «хвала небесам», уселась поудобнее и тотчас заснула.

* * *

Как чудесно было на воздухе, что за дивный, морозный, безветренный стоял денек!

Фанни чуть помедлила на мостовой, вдыхая большими порциями зимнюю чистоту и прохладу. Запах неминуемой смерти, казалось ей, впитался в костюм и пальто – так пусть вещи тоже «подышат», освежатся, ибо на оксфордских улицах место есть только юности – неугомонной, трепетной, энергичной, бесшабашной, восхитительной юности со всеми ее крайностями, со всеми метаниями – от восторгов к разочарованиям и обратно. В комнате, которую только что покинула Фанни, смердела смерть – здесь словно пахло парным молоком. А ведь скажи Фанни о молоке какому-нибудь юноше, то-то бы он вознегодовал! Ей стало смешно. Что ж делать, если такие у нее ассоциации? Целые бидоны, полные пенящегося, сладкого парного молока так и мерещатся Фанни повсюду, где только появляется группка густоволосых (она особенно отмечает именно это качество – густоту волос), румяных от морозца, жизнерадостных, сияющих юношей. «Здесь чудесно, – сказала себе Фанни, и Байлз, Джордж и Джоб – все тотчас позабылись. Фанни подняла лицо к солнцу. – Как хорошо, что я сюда приехала».

Несколько бидонов парного молока… ах, простите, несколько юношей появились на тротуаре, смущенно взглянули на нее. Слишком хорошо воспитанные, они, конечно, не могли в полной мере показать своего интереса и восхищения. Насчет первого Фанни не сомневалась, на второе надеялась, но наверняка сказать, восхитились ею молодые люди или нет, не могла – она ведь смотрела в ослепительное небо. В любом случае приятно, когда тобой восхищаются такие славные юноши, – настолько приятно, что Фанни, дабы усилить ощущения, решила: будет считать, что юноши ею восхитились, даже если это и не так.

Фанни хотела прогуляться до колледжа Святого Иоанна, однако это было далековато, тем более что слишком она замешкалась – с пудингом и со старой леди. Примерно через час солнце начнет клониться к западу, и ворота колледжского парка закроются, поэтому Фанни направилась к парку Нового колледжа – пройти предстояло всего несколько ярдов все по той же извилистой улочке, а вела она прямо к главным воротам. Дорогу Фанни отлично помнила: именно в Новом колледже учился Дуайт, и они иногда обедали вместе в его комнатах. Улочка, прелестный парк, потаенная тропка в парковой глуши (с одной стороны ее защищает высокая стена, с другой – аллея) – все это Фанни знала как свои пять пальцев. По тропке они с Дуайтом гуляли после обеда – там, не видимый посторонним, он мог без помех иллюстрировать свое поклонение Фанни красноречивыми жестами, кои подчеркивали богатство его словарного запаса (Дуайт изучал современные языки, слов у него в распоряжении было вдоволь), а Фанни слушала грачиный галдеж – с детства ее завораживали как сами звуки, издаваемые этими птицами, так и их обычай предаваться любви и скандалить в кронах старых вязов, среди своих неопрятных гнезд. Пообедав с ним, говорил Дуайт, Фанни оказала ему великую честь; комнаты его осиянны этой честью, как нимбом, и вечно, до скончания времен, будут сочить дивный свет… «Ах, Дуайт, не слишком ли это долго? Взгляни на вон того грача – как думаешь, почему он так раскричался – от негодования или от страсти?» – перебивала Фанни, а Дуайт гнул свое: сим смиренным стенам, говорил он, отныне предначертано (а может, суждено) излучать нездешний дивный свет (все-таки предначертано – у Дуайта слабость к длинным словам).

Вот она, проблема с Дуайтом: стоило Фанни оказаться рядом, как ее постигала рассеянность. Фанни была просто не в силах сосредоточиться. К примеру, однажды у нее дома Дуайт, стоя на коленях, называл Фанни прекраснейшим из Господних творений, а она словно раздвоилась: одна половина блаженствовала, а другая волновалась – не забыла ли мисс Картрайт вызвать Гарродса, чтобы вычистил обивку стульев?

Конечно, это нехорошо по отношению к Дуайту: он так мил и так красив, его преданность сейчас очень кстати, – но что поделать? Ладно, Фанни попробует исправиться: всерьез попробует, – а пока до чего приятно идти по тропе (Дуайт называет ее «наша тропа»), пусть даже и без самого Дуайта: Фанни вполне устраивало общество грачей. День был в самом разгаре. Дуайт, думала она, сейчас сидит перед экзаменаторами, бедняжка! Фанни ощутила прилив вполне осознанной любви – ведь сознание ее не было убаюкано неистощимым, до странности монотонным потоком Дуайтова красноречия.

В Оксфорде одиночество не тяготит, сказала себе Фанни, проходя через кованые ворота в парк; не тяготит, потому что оксфордские воспоминания – из разряда свежих: можно не бояться, что вызовут боль. Совсем иначе Фанни чувствовала бы себя, если бы отправилась в Кембридж. Но в Кембридже ноги ее не будет. Она не ездила туда много лет, ибо именно там учился ее бесценный, ее единственный брат; никого Фанни не любила так нежно, как брата. В те считаные недели, которые он успел провести в Тринити-колледже (пока не началась война, пока он не ушел добровольцем на фронт и не погиб в один из первых дней), Фанни проводила в Кембридже каждые субботу и воскресенье. Останавливалась в «Быке», но не столовалась там: все ее трапезы, включая завтраки, имели место в кампусе – в гнездышке комнат, занимаемых братом. Комнаты выходили окнами во дворик Невилла, и вела к ним деревянная лестница.

По мере того как Фанни углублялась в парк (и безо всякой видимой причины), в ней оживали, обретали объем воспоминания о кратком периоде острого, абсолютного счастья. Брат был младше Фанни почти на десять лет, и ради него она пошла бы на все. По сути, она так и сделала – ведь, даром что Фанни никогда не говорила об этом вслух, она согласилась на брак с Джобом именно ради брата.

Ошеломительно богатый мистер Скеффингтон, имевший вдобавок дар делаться все богаче, стал прекрасной партией для бесприданницы – так думалось Фанни и сначала, и после. Иоганн Себастьян Бах мог творить, что ему заблагорассудится, с кучкой миниатюрных черных значочков, ваять из них одну за другой бессмертные фуги. Аналогичный талант Джоба касался денег: один взгляд – и денежки пляшут у него в карманах. О, Джоб заклинал их не теми собачьими взглядами, которые так раздражали Фанни. Соперники в сфере финансов знали другой его взгляд – твердый как сталь, по-ястребиному бдительный, сосредоточенный. Благодаря острейшему чутью (оно никогда его не подводило) Джоб привлекал к себе деньги, а уж затем манипулировал ими с искусством финансового гения. Неизменно он покупал и продавал ценные бумаги в самый что ни на есть подходящий момент, а в жизни был щедр, и добр, и восторжен, и предан – идеальный зять для разорившегося герцога. Герцог искренне переживал, когда по причине развода прекратилось его родство с Джобом, и переживал отнюдь не только потому, что Джоб был богат, что выручил всю семью.

– Фанни, доченька, может, не надо разводиться? Подождала бы немного, – умолял старик. – Неужели ты не сумела бы, если бы очень постаралась…

– Семь – это перебор, папа, – качнула головой Фанни. – Тем более что это вошло у него в привычку. Если и дальше терпеть, скоро их будет все семьдесят. Неужели ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на семьдесят машинисток?

Нет, старик герцог этого не хотел.

* * *

На момент помолвки Фанни брат ее Триппингтон был в подготовительной школе. Фанни поехала к нему и сама все рассказала – пока этого не сделали посторонние.

– Он же еврей! – с отвращением воскликнул Триппи. – Фанни, ты этого не сделаешь.

– Сделаю. Он тебе понравится – он очень хороший, очень добрый человек, гораздо добрее всех наших знакомых и гораздо… гораздо лучше.

– Вспомни, какой у него нос.

– Я помню. Я много думала об его носе. И пришла к выводу, что носы – это еще не все.

– Может, и не все. Погоди, что-то ты запоешь, когда каждое утро будешь наблюдать за столом этот самый нос. Да тебе же бекон в горло не полезет!

– Больше никакого бекона. Я приму иудаизм, а иудеи бекон не едят.

– Ты тоже станешь еврейкой? – вскричал Триппи. Для него это было слишком. – Фанни, опомнись!

Тогда Фанни обняла его и принялась целовать, но он ее оттолкнул, отодвинулся, уронил голову в ладони.

– Ну, будет тебе, Триппи, дурашка, – увещевала Фанни. Она подалась к Триппи, прижалась лицом к его лицу, взмахом длинных ресниц пощекотала ему щеку в надежде, что он улыбнется. – Я так хорошо придумала – не отрезвляй же меня, а лучше благослови, будь хорошим братиком. Пожалуйста, родной мой.

Однако Триппингтон не внял ее речам. Процедив: «Это мерзко», – после чего вид у него сделался полубезумный, он объявил, что должен немедленно выйти – его сейчас стошнит.

Триппи – тот, ради кого Фанни стала женой Джоба, дабы в свой срок тысячи акров фамильных владений перешли к нему, свободные от долгов по закладным (как веками переходили к его предкам), – давным-давно и навек исчез из ее жизни. И Джоб, который спас для Триппи титул и наследство, исчез тоже. Брата не вернешь – за его спиной лязгнули врата смерти. С Джобом ситуация не столь безнадежная: стоит только Фанни последовать издевательскому совету сэра Стилтона – и Джоб будет с ней ужинать, в то время как Триппи… Триппи… С другой стороны, в долгосрочной перспективе брату повезло – он избавлен от необходимости стареть. Разве не утешительна мысль, что сейчас, когда катастрофа надвигается с чудовищной быстротой, ничто уже не изменится к худшему хотя бы для бесценного, обожаемого Триппи?

* * *

Погруженная в эти мысли, Фанни успела добраться до заветной тропки и пройти приличное расстояние под сенью массивной серой стены, вдоль зеленого газона. Легкая на ногу, грациозная, Фанни представляла собой отраду для глаз, и из аудитории верхнего этажа, прервав дискуссию о Пифагоре, за ней следили двое преподавателей.

– Кто она? – спросил один и поддернул очки на переносице.

– Не знаю, – отозвался другой, проделав со своими очками то же самое. – Впрочем, насколько позволяют судить ракурс и расстояние, эта леди очень недурна собой.

– Расстояние и впрямь великовато. Обыкновенно со спины женщины выглядят иначе, чем спереди. Я имею в виду, со спины они привлекательнее.

– Ваша правда. А вы лично какой ракурс предпочли бы?

– Оба. Однако вернемся к Пифагору…

Продолжая свой путь, Фанни вышла к тому месту, где тропка огибала деревья с грачиными гнездами и постепенно, однако существенно, сужаясь, возвращалась к южным воротам парка. В изгибе тропки имелась скамейка; в этот предвечерний и, к слову, морозный час (тем более что солнечные лучи сюда не проникали вовсе) на скамейке сидели юноша и девушка, совершенно поглощенные друг другом. Сомкнув объятия, они целовались; Фанни еще не случалось наблюдать поцелуев столь самозабвенных, столь энергичных. Шапочка девушки упала на землю, но она этого даже не заметила; лица ее видно не было – только затылок с растрепанными темными кудрями, целым каскадом кудрей. Настолько эти двое отрешились от мира, настолько тенист и укромен был выбранный ими уголок, настолько тихи шаги хрупкой, если не сказать «истощенной», Фанни, что ее приближение стало неожиданностью для всех троих. В сумраке Фанни запнулась о две пары ног, что весьма беспечно перекрыли узкую тропку. Донельзя смущенная, сожалея, что нарушила одно из самых интригующих проявлений жизни, Фанни выпалила: «Простите», – и, не поднимая глаз, максимально низко склонив голову, поспешила прочь. И тут влюбленные допустили оплошность, характерную для кроликов: вместо того чтобы замереть в своей позе, шарахнулись друг от друга, – и молодой человек оказался… Дуайтом.

– Ой! – вырвалось у него.

Он вскочил со скамейки, инстинктивно поправил шарф и непроизвольно запустил пальцы в свою шевелюру. Лицо его стало пунцовым.

– Ой! – выдохнула и Фанни – и застыла, впервые за всю свою жизнь не представляя, как выйти из неловкого положения.

Девушка – ее щеки тоже горели, но исключительно от интенсивности поцелуев – осталась сидеть. Кудри ее пребывали в великолепном беспорядке (счастливица, подумалось Фанни, которая даже при таком раскладе сохранила способность к иронии, надо же: у нее такая масса волос, что великолепен сам их беспорядок). В глазах девушки читались разом и стыд, и вызов – откуда, вот откуда эта элегантная леди знает Дуайта?

Вдруг это его матушка? Говорят, богатые американки ужас какие элегантные. Допустим, это его матушка; значит, сейчас начнется. Или уже началось – вон как они с Дуайтом сверкают друг на друга взглядами. А что она такого сделала? Сама получила чуток удовольствия и Дуайту с этим помогла. Что в нем дурного, в удовольствии?

Она дернула Дуайта за рукав и шепнула:

– Если это твоя матушка, представь меня ей.

Увы – на столь ничтожном расстоянии, что разделяло этих троих, шепот инструментом такта не считался.

– Да, познакомь нас, пожалуйста, – произнесла Фанни, которой стало остро жаль Дуайта.

Он что-то промямлил. Фанни не расслышала имени девушки; девушка не расслышала имени Фанни. Мисс Паркер, Перкинс, Парбери, Партингтон – что-то в этом роде: начинается на «пар», заканчивается невнятно и заурядно. Девушка тоже уловила лишь первый слог – «Скефф», и «Скеффа» оказалось достаточно, чтобы убедиться: Дуайт не доводится сыном этой элегантной леди, разве только она вторично вышла замуж и взяла фамилию нового мужа. Допустим, она Дуайтова тетка, но зачем же так смущаться перед теткой? – вот вопрос.

Последовало рукопожатие. Для этого девушке пришлось встать. Она оказалась крепко сбитой, низенькой; вязаный желтый джемпер обтягивал ее тугое, как мяч, без намека на талию тело, однако туги, упруги были и щечки – Фанни отметила данный факт. Сама она держалась легко и непринужденно – и жалела Дуайта, как никогда. Бедный мальчик: сколько он выстрадал из-за отстраненности Фанни, из-за того, что она перестала подпускать его к себе, – а раньше, до болезни, когда и у нее был каскад кудрей, подпускала, позволяла играть ими. Неудивительно, что Дуайт подцепил эту толстушку: юные жизненные соки так бы, кажется, из нее и прыснули, если б не оболочка в виде желтого джемпера; сочная плоть блазнит, кровь играет – прислушайся, и уловишь ее гудение в жилах. Исподтишка разглядывая мисс Паркер, или как там ее, Фанни чувствовала себя непристойно тощей, вроде бы неодетой. Поистине она теперь только бледная тень из прошлого; воспоминания о ней прежней остывают с пугающей скоростью, и какое право она имела вторгнуться в мир живых и юных, где тепло, где сладко – и где ей больше нет места? Фанни даже не покоробило предположение, будто она матушка Дуайта: такова была сила всепобеждающей юности мисс Паркер. Дуайт и впрямь годился ей в сыновья; вполне естественно для юного ума было прийти к такому заключению. И как жалок теперь Дуайт, снова подумалось Фанни: стоит, беззащитный, онемевший, не способный и слова сказать – куда только девался его хваленый словарный запас, красноречие?

Однако что же делать дальше? Фанни не представляла. И Дуайт не представлял. С учетом увиденного ею, разговор на общие темы стал бы фарсом. Снисходительная любезность со стороны Фанни только сильнее смутила бы Дуайта. А что до предложения выпить всем вместе чаю в «Митре» или еще где-нибудь – разве полезет чай в горло незадачливому юноше, разве чаепитие не будет для него изощреннейшей пыткой?

Проблему разрешила девушка. Выражение обоих лиц – Дуайта и этой миссис Скефф – не сулило ничего хорошего; рассудив, что негоже портить недавнее удовольствие, мисс Паркер наклонилась, подхватила свою шапку, с детским безразличием – ровно ли, набекрень ли – нахлобучила ее и выдала:

– Мне пора. Надо маме с ужином помочь. Всего хорошего, миссис Скефф, – добавила она, обращаясь к Фанни, а Дуайту бросила по-свойски: – Может, вечером увидимся.

И умчалась вприпрыжку, на ходу застегивая жакет.

После ее ухода Дуайт и Фанни не то чтобы вздохнули с облегчением, но, во всяком случае, ситуация переменилась, хоть и осталась в категории «надо все прояснить, а то будет только хуже».

– Извини, Дуайт, – только и смогла выдать Фанни после мучительного молчания (они медленно шли обратно к воротам). – В смысле, извини за…

За что ее извинить? Вероятно, за то, что она помешала, за то, что споткнулась о разбросанные ноги.

Дуайт, всего несколько минут назад воплощавший отчаянную пульсацию любви сладостной и совершенной, имел теперь единственное желание – никогда не чувствовать и не видеть ничего похожего на любовь, не думать и не слышать о любви.

– Все в порядке, – пробормотал он (руки в карманах, глаза уставлены в землю, ноги шаркают по тропке, то и дело наподдавая камушки).

Ответ неуместный. С другой стороны, бедняге сейчас другого не измыслить – да и какая фраза, в понимании Фанни, была бы уместным ответом?

– Тебе совсем не обязательно меня провожать, – заговорила Фанни после очередной тягостной паузы. – Если только ты не… В смысле, если есть какая-то причи…

Каждая фраза только ввергала ее в новую западню, и Фанни, в конце концов, умолкла.

– Все в порядке, – повторил Дуайт (снова не к месту) и пнул очередной камушек.

Ах, бедный Дуайт: впервые в его обществе Фанни сохраняла способность ясно мыслить, – а у него иссякли все пышные речи.

* * *

Двое преподавателей, увидев, что Фанни вынырнула из-за поворота, стали суетливо поправлять очки. Теперь Фанни шла в их сторону, и оба с удовольствием отметили, что и спереди она очень хороша: ничуть не хуже, чем со спины, – по крайней мере, на таком расстояния и для близоруких, испорченных греческой философией глаз. О нет, даже не так: Фанни казалась больше, чем просто привлекательной: изумительно прекрасной. Именно такой преподаватели рисовали себе Елену Троянскую.

Пифагор был немедленно забыт. Преподаватели переключились на женщину, что приближалась к их цитадели.

– Я так и знал, что недолго ей ходить без кавалера, – сказал тот из них, что был чуточку старше.

– Да ведь с ней этот американец, родсовский стипендиат, – приглядевшись, сказал тот, что был чуточку моложе.

– Не странно ли, что она выудила его из столь неподходящей локации – зарослей под самой дальней стеной?

– Словно он – младенец Моисей.

– А она – дочь фараона.

– Дочерью фараона она вполне могла бы быть – равно как и дочерью какого-нибудь божества.

– Странно, что американец не ликует.

– Разве? А вообще-то вы правы. Ишь, голову повесил.

– Вот именно. Как будто недоволен.

– Впечатление, что его на казнь ведут. Непостижимо! Si jeunesse savait…[9]

– О, как вы правы, коллега. Как вы правы. Кстати, что вы там говорили о своей теории?..

Странная пара подошла к зданию вплотную, ее уже было не видно – разве только если свеситься из окна по пояс, что преподавателям не подобает. Делать нечего – пришлось вернуться к Пифагору.

Глава 3

Весь Оксфорд был занят пятичасовым чаем, когда Фанни переступила порог того самого отельчика, в котором завтракала. С Дуайтом она простилась у лестницы, что вела к нему в комнаты: сослалась на некую важную встречу – мол, только ради этой встречи она вообще приехала в Оксфорд. Вымучила улыбку: сама знала, что получилось неубедительно, – поблагодарила Дуайта, когда он предложил проводить ее до нужной двери, где бы эта дверь ни находилась, и заверила, что прекрасно доберется и одна, незачем Дуайту беспокоиться. Изо всех сил постаралась, чтобы в голосе не слышалось ни намека на обиду, и ушла прочь из Дуайтовой жизни – в ранние сумерки. В будущем этого юноши Фанни вообразить себя не могла. «Он – мой последний, – думала она, и от этих слов веяло холодом убежденности. – Шестое чувство говорит: последний. Да и Байлз был прав – дни любви прошли для меня безвозвратно».

На прощание Фанни протянула Дуайту руку и сказала:

– Не переживай: с кем не бывает…

Опять не те слова. Дуайт вполне мог прочесть в них отталкивающее великодушие, или вообразить, что эпизод сойдет ему с рук, поскольку Фанни рассчитывает на продолжение отношений, или решить, что он Фанни безразличен – был и есть.

Нет, все не так. Лучше было бы проститься вообще без слов.

Из расписания, купленного на вокзале, Фанни узнала, что следующий поезд до Паддингтона отходит через час с лишним, и решила выждать это время в отельчике – там одна-единственная старая леди, а кафе при крупных отелях сейчас переполнены. Старая леди больше не внушала отрицательных эмоций, наоборот: Фанни надеялась успокоиться в ее обществе, перенестись на двадцать лет вперед (когда сегодняшний казус станет делом давним, прошлым, почти забудется, ну, или по крайней мере будет вспоминаться с улыбкой).

Однако, пока Фанни шла к отельчику (сумрак сгущался, в руке был зажат листок – расписание поездов), ей вдруг подумалось: зачем ждать целых двадцать лет? Почему бы не улыбнуться прямо сейчас? Столь часто она посмеивалась над собой – так не лучше ли изъять этот нелепый случай из памяти проверенным средством – старым добрым смешком?

«Не трави себе душу, Фанни», – остерегла одна половина сознания.

«А я и не травлю», – парировала другая.

Тем не менее Фанни душу травила. Ее обманули. Дурой выставили. Она пережила кошмарнейшее изо всех возможных унижений; ей словно швырнули в лицо пригоршню пыли, да не простой, а приберегаемой для таких женщин, как она: что в зрелые годы позволяют себе романтическую близость с юношами. Притом у некоторых есть хотя бы оправдание – физиология: их, несчастных, снедает не по годам мощное любовное томление. Фанни же снедало тщеславие, и только оно: даже увядая, она была обуреваема желанием чувствовать прежнюю власть, снова и снова убеждаться в неотразимости чар своей красоты.

Зачем вообще она, Фанни, понадобилась Дуайту? Ему-то что была за корысть? Очень просто, хотя сама догадка способна сразить наповал: да, конечно, Дуайт (несмотря на молодость, готовый продукт американской культуры) пользовался Фанни как пропуском в высшее общество. В ее доме он мог встретить – и встретил – всех, кого считал нужными людьми. Фанни рассчитывалась за преданность тем, что обеспечивала Дуайту головокружительные знакомства. С ее помощью Дуайт стал настоящим светским львом, а в ответ он, бедный малыш, тужился, пыжился, измышлял все новые пышные эпитеты! Фанни принимала их за чистую монету. Панегирики ее утомляли, однако она верила каждому слову. Был случай: Дуайт сидел у ее ног, а она, запустив пальцы в шевелюру, гладила его и утешала (она! его!), потому что он выдал: не знаю, мол, не представляю, как бы жил без милой Фанни. Она и это скушала. Впечатляющая всеядность, поразительный аппетит. А сколько раз – и как! – Фанни развлекала Дуайта…

«Фанни, не трави себе душу».

«Я не травлю».

* * *

Между тем, день старой леди дошел до приятнейшего часа, каковой она занимала пасьянсом, прежде чем подняться к себе в номер готовиться к ужину (подготовка подразумевала набрасывание на плечи кружевной накидки без перемены платья). Правда, она успела неплохо вздремнуть, уже напилась чаю и съела весьма недурной тостик с маслом (в «Синей собаке» вообще недурно готовили такие тостики). Настроение ее было совсем не то, что утром: чай, черный, очень крепкий, неизменно бодрил ее, масло с тостика имело эффект смазки на шестеренки мозга, и вращались они живее и мягче. Таким образом, если в сутках и был момент, более-менее благоприятный для подступов к старой леди, этот момент настал.

И, однако, старая леди ничуть не обрадовалась, когда Фанни, робко приоткрыв дверь, спросила:

– Можно мне здесь посидеть при условии, что я не стану курить?

Почти с той же сварливостью, как и до дневного сна, чая и тостика с маслом, старая леди буркнула:

– Управляющий вам разрешил бы.

И вернулась к своему пасьянсу, словно была в комнате одна.

Фанни уселась у камина подальше от старой леди, сняла перчатки, стала греть свои тонкие руки и предпринимать усилия для вытеснения Дуайта из памяти.

Старая леди продолжала класть карты на сукно, однако периодически взглядывала на Фанни поверх очков. «Не подфартило ей», – решила наконец старая леди. Фанни казалась ей более изможденной, чем с утра: определенно ее вылазка не имела успеха. А поскольку старая леди склонна была скорее симпатизировать потерпевшим неудачу, нежели получившим желаемое, поскольку щедрая порция масла на ее тостике способствовала пробуждению человеколюбия, старая леди вдруг обратилась к Фанни с вопросом:

– Вы что ж это – и чаю себе не закажете?

Фанни рассеянно огляделась. Поднос с чашкой, чайником и прочим еще не унесли – чайные принадлежности пребывали на столе, создавая ложное впечатление уюта в этой обшарпанной гостиной. Горели лампы, шторы были задернуты, и в отсветах камина старая леди менее походила на труп, чем помнилось Фанни: не только не казалась мертвой, напротив – выглядела оживленной, удовлетворенной скромными радостями, даже смаковала их, хоть и на свой лад, то есть как подобает особе почтенного возраста. «Неужели возможно довольствоваться столь малым? – мысленно изумилась Фанни. – Неужели так бывает – человек лишается всего, что делало жизнь приятной, и все-таки не ропщет? Но вдруг эта старая леди ничего и не лишалась – просто у нее изначально ничего такого особенного не было? Тогда ей и тосковать не о чем и роптать не на что; тогда для нее это естественное состояние».

– Пожалуй, закажу, – ответила Фанни.

Она потянулась к каминной полке, взяла колокольчик, позвонила.

– Из их ассортимента можно рекомендовать очень немногое, – сказала старая леди, – однако я могу рекомендовать – и рекомендую – тостики с маслом.

– Спасибо, тогда я закажу парочку тостиков с маслом, – ответила Фанни и добавила, решив, что беседовать с персоной незнакомой и непредвзятой будет продуктивнее, чем в молчании силиться забыть Дуайта: – Гостиничная жизнь, наверное, очень утомляет?

– Будто сами не знаете, – фыркнула старая леди.

– Откуда же мне знать?

– А вы разве не из репертуарного театра?

– Вы имеете в виду шумных актеров, о которых говорили утром? Нет, я не из их числа.

– Вот как? А я думала, вы актриса. Я судила по цвету ваших волос.

– Цвет вполне натуральный, – поспешно сказала Фанни (слишком поспешно, ибо это была неправда).

– Неужели? – процедила старая леди, сопроводив это единственное слово многозначительной паузой.

Разумеется, нынче Фанни получила достаточно ударов. Этот дополнительный укол погоды не делал, вот Фанни и подумала: «Бедная старушка, да ведь она ничуть не успокоилась: если бы успокоилась, не язвила бы». Значит, не бывает стариков, со своим возрастом смирившихся? Неужели старческая воркотня, вздорность, сварливость – неизбежны? Леди Лапландская ночь совсем не такая, – она свежа, она госпожа своим годам (и связанным с ними эмоциям): однако на пример для подражания не тянет, ибо является чистейшим вымыслом; нереальность – вот ее изъян. Сейчас перед Фанни старая леди иного сорта – реальная: она занята пасьянсом, иссохшие губы ее поджаты. Пройдет лет двадцать, а может, и меньше – учитывая, с какой скоростью разрушается красота Фанни, – и ее лицо сделается похоже на полупустую сумочку, защелкнутую клювом тощего рта. О, бесчисленные бесчестья старости! Как тут поверить в свежесть лапландской ночи? И Фанни решила: она проявит снисходительность к этой старушке – явленному ей образу собственного жалкого будущего – в надежде, что кто-нибудь по-доброму отнесется и к ней самой, когда она в свой черед станет беззащитной.

Впрочем, старая леди беззащитной отнюдь не была: знай она о том, как Фанни настраивается на снисходительность, возмутилась бы.

– Стало быть, – заговорила старая леди, сочтя, что довольно помучила Фанни своим многозначительным молчанием, – вы не актриса; тогда кто же вы? Ответьте, сделайте милость.

– Я женщина почти пятидесяти лет, – неожиданно для себя выпалила Фанни.

Старая леди сняла очки, отложила их и воззрилась на Фанни. Набрякшие веки оставляли ей для обзора только пару узехоньких щелок, но и в щелках этих светился, как бы исподволь, неподдельный интерес.

– Вот так смелость, – протянула старая леди. – Могу я узнать, зачем вы мне это сказали?

– Затем, что об этом все мои мысли. Абсолютно все. Незнакомому человеку открыться легче, чем близкому. А еще я подумала: может быть, вы меня как-то утешите.

В эту минуту вошел весьма развязный официант: услышал, как Фанни звонила, – и старая леди была избавлена от комментария на предположение, будто она утешит Фанни. С чего это она станет утешать? Когда ей стукнуло пятьдесят, разве ее кто-нибудь утешил? Как бы не так! Не получила она утешения ни в шестьдесят, ни в семьдесят, ни в восемьдесят. Нет, каждый пусть выживает как умеет – и самостоятельно. Хлюпиков старая леди на дух не выносила.

– А я вот навскидку дала вам все шестьдесят, – брякнула она и, заметив, как передернуло ее собеседницу, добавила: – Раз уж мы тут с вами откровенничаем.

– Шестьдесят, – повторила Фанни; слово далось ей не без усилий.

Шестьдесят. Если она и впрямь так выглядит, разве удивительно, что Дуайт…

Несколько мгновений она пристально смотрела на старую леди, вертя кольца на пальцах.

– В таком случае почему вы решили, будто я играю в репертуарном театре? Разве меня взяли бы в труппу, будь мне на самом деле ше… шесть… – Нет, Фанни положительно не могла еще раз повторить это слово.

– Я подумала, вам поручают роли герцогинь. Этаких, знаете, престарелых благородных дам. Вы вполне сойдете за таковую; правда, у них обычно пышные бюсты. В общем, если б вы не пытались молодиться с помощью платья, а эта комната была бы театральной сценой, вы смотрелись бы здесь вполне к месту. А еще…

– Послушайте, вы сами предложили мне выпить чаю, – перебила Фанни. – Чай заказан – я уже не могу уйти. Так давайте поговорим – по-настоящему, по душам. Мне так необходимы сейчас прямота и откровенность. С незнакомыми людьми это возможно. Вы не против? Как знать – вдруг мы обе будем полезны друг дружке? Вы старше меня, поэтому я прошу вас о таком разговоре. – Тут Фанни запнулась, охваченная ужасным сомнением: она теперь сомневалась буквально во всем. – Вы ведь и впрямь старше меня, я не ошиблась?

– Конечно, – фыркнула старая леди, сразу отбросив абсурднейшую идею насчет взаимопомощи. Надо же такое придумать. – Мне восемьдесят три, чему я очень рада. Больше никаких хлопот о внешнем виде. Впрочем, я и раньше не хлопотала. Я никогда не занималась своей внешностью – в отличие от вас.

– Нет, все было наоборот. Это моя внешность мной занималась. Как начала прямо с колыбели, так и продолжает меня вести… – Фанни прикусила язык, заметив, что морщинистое лицо старой леди исказила усмешка. – То есть, так было до недавнего времени – совсем-совсем недавнего. И знаете, что мне открылось? Что это скверная штука – родиться красивой.

– Скажете тоже! – фыркнула старая леди (слова Фанни возмутили ее).

– И тем не менее это так. Родиться красивой, жить с красотой – очень плохо.

– Скажете тоже! – повторила старая леди, после чего не удержалась – съехидничала: не надо, мол, себя переоценивать.

– Я себя не переоцениваю, – заявила Фанни.

– Скажете тоже, – в третий раз фыркнула старая леди и сообщила Фанни, что истинных красавиц во всей мировой истории можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Ну так вот я – одна из них, – настаивала Фанни.

Возмущенная ее упорством, старая леди принялась барабанить пальцами по столешнице.

– Неужели по мне этого не видно? – спросила Фанни. – Приглядитесь – неужели не осталось ни единого следа былой красоты?

Старая леди отвернулась, самой резкостью движения как бы говоря: «Не стану я приглядываться!» – и ускорила ритм барабанной дроби.

– Но ведь мы решили быть откровенными, – напомнила Фанни. – Вы сами так сказали – что разговор у нас пойдет начистоту. Так давайте отбросим салонные любезности и недомолвки. Об этом я могу поговорить только с вами – незнакомой дамой, которую больше никогда не увижу. У меня скоро поезд, я уйду – а вы умрете… в смысле, вы ведь умрете, это неизбежно… И я умру, причем, возможно, еще раньше вас… – (Последнее уточнение Фанни внесла, заметив, как вздрогнула в свою очередь старая леди.) – Нам предоставлен шанс поговорить откровенно: второго шанса не будет, – а мы все никак не расстанемся с условностями! Мы же теряем драгоценные минуты!

– А если условности мне по нраву? Если я предпочитаю их откровенности и прямоте? – отчеканила старая леди.

– Разве у вас в запасе так много времени? – Фанни округлила глаза.

Старой леди, чтобы переварить это уточнение, понадобилось добрых две секунды.

– Ответный удар, значит, мне наносите, – протянула она.

Точно так же, как Фанни задело предположение, будто ей все шестьдесят, старую леди покоробил намек на скорую смерть. Ибо чем дольше она жила на свете, тем сильнее угнетала ее мысль, что свет этот все же придется покинуть. Обидно, особенно теперь, когда умерли все родственники и она наконец-то избавилась от объектов для раздражения. Ничем не нарушаемая рутина стала ее крепостью, дни текли за днями в умиротворяющем однообразии – о, старая леди научилась его ценить. Конечно, жизнь ее была бессобытийна, – но события ей и не требовались. Они уже случались – пусть не в изобилии, но в достаточном количестве. Теперь старая леди нуждалась только в тепле, пище, сне и гарантиях, что следующий день будет точь-в-точь как предыдущий.

Иными словами, если ее запросы столь скромны, почему бы им не удовлетворяться еще много лет? На здоровье старая леди не жаловалась: ни на умственное, ни на физическое, – правда, несколько располнела, но это пустяки, нет причин бить тревогу. Зато она ни разу не упала в ванне (к чему склонны столь многие пожилые люди), потому что она вообще не залезает в ванну. И почему бы ей, при таком раскладе, не дожить до ста лет? И по какому праву эта дурно воспитанная особа сделала столь варварское предположение, будто у нее времени в обрез? Прямота слишком легко обращается в грубость, – именно поэтому не годится для бесед.

Вошел официант с подносом. Он слишком долго возился, расставляя на столе принадлежности для чаепития, однако дурно воспитанная особа считалась с ним не более, чем с самим чайным столиком, то бишь упорствовала в откровенности и прямоте.

– Вы не понимаете, – заявила она. – Я вовсе не хочу никого обидеть. Просто я очень несчастна.

– Тогда пейте чай, покуда не остыл, – съязвила старая леди, главным образом желая дать понять официанту, что в комнате находится по крайней мере один здравомыслящий человек.

Старую леди покоробило, что ее непрошеная собеседница игнорирует официанта. Что он подумает? Ему ведь известно, что она, постоянная гостья отеля, раньше с этой особой не встречалась, так какие выводы сделает официант из этих ее откровений? «Просто я очень несчастна!» – мысленно передразнила старая леди, а вслух сказала, дождавшись, пока уйдет официант (он и дверь за собой закрывал слишком медленно, словно хотел подслушать как можно больше):

– Замечу, с вашего позволения, что «спасибо» говорить вам следует только самой себе. Возможно, условности, на которые вы не считаете нужным тратить драгоценное время, будучи взяты в умеренном количестве, несколько улучшили бы ваши перспективы – в целом, я имею в виду.

– Мои перспективы! В целом! – воскликнула Фанни и повторила с усмешкой: – Святое небо! Мои перспективы!

– Только мне о них не рассказывайте, сделайте одолжение: знать не хочу про ваши перспективы, – поспешила предупредить старая леди и даже руку вскинула в знак запрета.

Фанни сорвала шляпку с алым перышком, швырнула на диван, волосы заложила за уши. Голова у нее раскалывалась. Определенно она дура, и разве не была дурой все последние месяцы? Да, безнадежная закоренелая дура – только такая могла возиться с Дуайтом. И вот она снова по-глупому ошиблась – в отчаянном своем положении вообразила, будто найдет утешение у этой старухи с каменным сердцем.

– Вы так и не поняли, – вздохнула Фанни, подсела к столику и налила себе очень крепкого чая.

Теперь, без этой вызывающей шляпы (рассуждала старая леди), незнакомка производит несколько более благоприятное впечатление. Пожалуй, в ней действительно еще видны следы былой красоты. Взять хотя бы неоспоримую невинность этого высокого лба – она никуда не делась, даром что о падении говорят накрашенные ресницы и губы. Дочь скульптора (да не простого, а произведенного в рыцари ее величеством королевой Викторией), старая леди в юности наслушалась разговоров о формах; теперь она поняла, что представленные ее взорам лоб и прочее были бы высоко оценены как отцом ее, так и его друзьями. Да, лоб очень хорош, а что до висков, от них прямо-таки веет непорочностью.

Впрочем, черепные кости – это еще не все: их благородству не облагородить столь ярко накрашенного лица. Тут старая леди слегка улыбнулась – надо же, она до сих пор каламбурит и получает от этого удовольствие; не зря родные, особенно отец, хвалили ее остроумие. «Мод, – говорил отец, – вот эту остроту я на твоем месте отослал бы в «Панч». Пускай телесный ее возраст – восемьдесят три года, возраст душевный куда меньше, а ведь тело душой живо, не так ли?

– Все я поняла, и преотлично, – завелась старая леди. – Вам стукнуло пятьдесят, и вы от этого не в восторге. Вы подурнели, и это вам тоже не нравится. Вы мне выход буквально забаррикадировали, и к тому же догадались: в номере у меня холодно, так что я не стану рваться из этой гостиной и вы сможете в свое удовольствие изливать на меня свои горести, а интересуют они меня или нет – что вам за дело? Знаете, кто вы? Родная сестра старого морехода![10] Подобно всем эгоистам вы, наверное, родились на свет с этой способностью – отлавливать слушателей, не расположенных внимать вашим речам.

И старая леди шлепнула на стол очередную карту.

– Старый мореход! Точно! – воскликнула Фанни, да так и замерла – с чайником в руке. – А я все вспоминаю, вспоминаю – с самого ленча, с тех пор, как вы взялись мне жаловаться.

– Кто, я?

– Я потому и ушла – вы меня прищучили, совсем как этот старый мореход.

– Это я-то вас прищучила? – Усохший рот широко открылся, образовав правильную окружность, – старая леди отчаянно отпиралась.

– Ладно, не прищучили, но отловили слушательницу, не расположенную вам внимать, – улыбнулась Фанни.

– Да я… да я в жизни ничего подобного не делала! – вскричала старая леди, возмущенная до глубины души. – А если вы вообразили, будто я могу хотя бы помыслить об отлове незнакомой мне особы, притом такой, которая…

– А по-моему, – Фанни как ни в чем не бывало долила в свою чашку до краев, – наши с вами отношения доросли до откровенности в высшем ее проявлении.

– Под откровенностью вы, конечно, разумеете грубость…

– Нет, прямоту.

– Какая разница!

– Существенная. Грубость всегда направлена на конкретного человека, а мы с вами на личности не переходим. Мы просто говорим прямо, потому что нам больше не грозит встретиться.

– В таком случае к чему: к прямоте или к грубости, – вкрадчиво начала старая леди, – отнесете вы мой на это ответ «ну и слава богу»?

– Я сочту такой ответ правдивым, – снова улыбнулась Фанни.

Она снова улыбнулась – она, которая менее часа назад…

Глядя на пламя в камине, Фанни принялась за тостик. Она словно позабыла о старой леди и перенеслась в парк Нового колледжа, вторично едва не споткнувшись о две пары ног…

– Уже уходите? – с надеждой спросила старая леди, поскольку Фанни вдруг резко отодвинулась от камина.

– Мне жарко, – объяснила Фанни. Она действительно ощущала душный зуд, да только огонь в камине был тут ни при чем.

– Вот как. А я подумала, вам пора, – протянула воспрянувшая было старая леди.

– Я вызвала такси. Не могу ведь я уйти, пока оно не приедет.

– И когда это случится?

– Теперь уже скоро.

– Знаете что? Поскольку я согласна с вами насчет невозможности нашей новой встречи, я вам скажу одну вещь…

– В смысле грубость?

– Нет, правду. Впрочем, воспринимайте как вам угодно. А теперь склоните слух. Итак: хотя внешность ваша играет против вас…

– Зачем так говорить? – перебила Фанни. – Мы с вами выглядим совершенно по-разному, однако я не считаю, что ваша внешность играет против вас, равно как и моя едва ли играет против меня. Пути в жизни мы избрали разные, только и всего.

– Совершенно разные. Позвольте же закончить мысль. Хотя ваша внешность играет против вас – вам это подтвердит любой священник или просто солидный человек, – в целом вы производите впечатление интересной личности. Или нет, не совсем так: слово «интересной», пожалуй, здесь лишнее. Скажем без ненужного пафоса – вы определенно личность.

– Да, – кивнула Фанни, нашарила в сумочке сигарету, прикурила, но тут же воскликнула: – Ой, простите! – и швырнула ее в камин, ибо старая леди нарочито закашлялась. – Да, – продолжила потом с серьезным видом, – я часто думала, что из меня вышло бы что-нибудь путное, стоило мне только собой заняться.

Дверь открылась.

– Ваше такси ждет, мэм, – объявил официант.

– Ну, может, не так уж часто, – поправилась Фанни, беря шляпку. – Мой образ жизни не предполагал размышлений. Точнее будет сказать – я думала об этом периодически.

– Ваш образ жизни? – повторила старая леди. Подозрения ее проснулись, собственный комплимент показался преждевременным. – Неужели вы и впрямь…

– Да. Я и впрямь пятидесятилетняя женщина, – отрезала Фанни и встала.

С тщательностью, диктуемой исключительно давней привычкой, она принялась, глядя в надкаминное зеркало, пристраивать на голове шляпку – словно от шляпок все еще что-то зависело.

– Вот заладили про свои пятьдесят лет! Хватит, наслушалась, – капризно протянула старая леди.

– Это не все, – не смутилась Фанни, поправляя локон и оценивая эффект, словно от локонов все еще что-то зависело. – Я не просто пятидесятилетняя женщина, я – дура.

– В этом сомнений с самого начала не было, – заверила старая леди.

Готовая к выходу, Фанни взяла перчатки и отчеканила:

– Сегодня днем – если точнее, после ленча, а если еще точнее – сразу после того, как я покинула эту гостиную, – мне открылось, что нет дуры более безнадежной, чем дура старая.

– Я так и знала, что вам нынче не подфартило! – был ей исполненный триумфа ответ. – Только не посвящайте меня в подробности, – быстро добавила старая леди, предостерегающе вскидывая руку. – Не то ваш поезд уйдет.

* * *

Между Оксфордом и вокзалом Паддингтон поезд делал всего одну остановку – на станции Слау. До этой остановки Фанни, одна-одинешенька в купе, предавалась горьким размышлениям.

«Нужно все как следует обдумать, – сказала она себе. – Не может быть, чтобы ошибались все без исключения».

Пренеприятнейшее это занятие – обдумывать, да еще по столь крайней необходимости. Фанни считала себя женщиной стойкой и здравомыслящей: полагала, что, выпади ей испытание, проявит героизма не меньше, чем ее прославленные пращуры. И вот оно выпало, встало на ее доселе усыпанном розами пути – банальное, самое что ни на есть житейское дело в глазах окружающих; дело, отнюдь не стоящее героизма. Проявлять героизм по столь ничтожному поводу просто нелепо. Ибо разве не смешна и не жалка женщина, поднимающая шум только потому, что в свой черед постарела и утратила красоту? Однако для женщины, которая всю жизнь была бесподобно хороша, поистине трагично обнаружить, что красота составляла всю ее суть, и вот теперь, когда она утрачена, исчез и стержень, и держаться больше не за что.

«В этом вся проблема, – думала Фанни. – Необходим надежный тыл. Почему меня об этом вовремя не предупредили?»

Хотя кто мог ее предупредить? И разве Фанни вняла бы? Друзья, родственники – да весь свет, кажется – пестовал в ней глупость. Пожалуй, только Джим Кондерлей сваял бы из Фанни нечто путное – задатки-то у нее имелись, и она вправду часто думала, что надо только ею как следует заняться (о чем и сказала старой леди). Увы – Джим был безнадежно ослеплен красотой Фанни. Его хватало только на поклонение да на цитирование. Конечно, Фанни понахваталась от Джима поэтических цитат, – но могла ведь понахвататься и других вещей, подчеркни кто-нибудь для нее: важно, мол, вот это и вот это. Никто ничего такого не подчеркнул; подчеркивали исключительно красоту Фанни, а насчет красоты она и сама была в курсе.

«Да, изрядно тебя обделили», – сказала она собственному отражению в вагонном окне и с горечью отметила: старым выглядит даже отражение. Еще немного – и самое ее тень начнет разрушаться. Это будет знак: капитулируй. Но пока с тенью полный порядок, пока тень, к удовольствию Фанни, воздушна, изящна, элегантна. С легчайшим смешком Фанни откинула голову на подголовник. Она нередко смеялась вот так – про себя, оказываясь в ситуациях разной степени затруднительности, но до сих пор смешки были не столь слабоуловимы. И даже этот смешок, совсем призрачный, мигом угас под впечатлением от темных впадин на месте собственных щек, каковые впадины, заодно с прочими деталями, Фанни краем глаза успела увидеть в зеркалящем стекле.

Впадины на месте щек, рассудила она, вполне простительны каждому, кто прожил столь трудный день, когда удары следовали один за другим, а перед тем измучился бессонной ночью. Тем не менее всего пять лет назад, а пожалуй, еще и в прошлом году, ни шквал ударов, ни ночь без сна не помешали бы отражению просиять в ответ Фанни почти привычной для нее степенью прелести. Вот что сотворила с нею эта кошмарная болезнь. Заболеть так серьезно на пороге пятидесятилетия и, скажем, тридцатилетия – совершенно разные вещи. Скорее всего красота уже не вернется, впереди у Фанни скучнейшее, лишенное всякого смысла будущее. Надо его чем-то заполнить, но чем – вот вопрос.

Скука и отсутствие смысла: развеиваются ли они, допустим, неким видом полезной деятельности? Может быть, помогает посещение лекций? Или изучение иностранных языков? Наконец, не вникнуть ли Фанни в европейскую ситуацию? Нет, все не то, не то: слишком мрачно. Однако разве альтернатива не более мрачна? Определенно. Да что там – альтернатива просто кошмарна. Что же – сдаться без боя, покорно влачиться от одной вехи до другой, увязать в депрессии и перманентном недовольстве, усугубляемых гадостями вроде ревматизма и тугоухости?

И Фанни в деталях вообразила, как превращается в безжалостную, ядовитую карикатуру на самое себя… нет, хуже – в злую пародию на то, чем была. Вот она посещает званые ужины и прочие приемы, потому что не способна сидеть дома в одиночестве, и, даром что на этих приемах то и дело задремывает, приглашений она ждет с жадностью и шьет, шьет новые платья. Безразличным молодым женщинам объясняют, указывая на нее: «Эта старая леди в свое время была неправдоподобно хороша; вам, душенька, о такой красоте и мечтать не приходится». «Сейчас в это не верится, – прозвучал в ушах Фанни голос неведомого комментатора, – а только вон та дама, которая сидит в уголке, опершись обеими руками на трость – да-да, та, у которой голова едва держится в вертикальном положении, – некогда славилась своей красотой. Леди Франсес Скеффингтон ее имя».

Красота! Что проку в красоте, когда она утрачена? Послевкусие от нее – сожаления, от которых саднит душа, да мрачная уверенность, что сначала уже не начать. Практически после всего на свете что-нибудь да остается. К примеру, после мужа остаются дети (во всяком случае, так предполагается) – ими можно заполнить жизнь, а когда они вырастут – их детьми. Среди главных поводов для недовольства Джобом был тот факт, что он не дал Фанни детей, – по крайней мере, так ей казалось в данный момент. Не далее как нынче утром Фанни рассматривала детей как помехи своим романам. Однако теперь, похоже, роман у нее будет только с собственным лицом, на котором, как пробы на золоте, видны все ее прошлые свидания. А тем временем всякие молоденькие кубышки, так и выпирающие из желтых вязаных джемперов…

«Пожалуйста, Фанни, не трави себе душу».

* * *

Поезд прервал ее мысли замедлением скорости. Фанни была уверена, что он идет без остановок до самого Паддингтона, и раз останавливается, значит, приехали. Фанни встала, открыла окно.

И что же? На перроне, с бумагами под мышкой, готовился сесть в вагон Джордж Понтифридд. А поскольку от зорких его глаз ничто не ускользало, он живо заметил Фанни в дверях и поспешил к ней, размахивая тростью.

– Вот так удача! – воскликнул он, слегка пыхтя после пробежки.

– Я выхожу. – Фанни попыталась подкрепить свои слова действием, но Понтифридд возразил:

– Нет, душа моя. Не ты выходишь, а я сажусь.

– Но ведь это Паддингтон.

– Нет, это Слау.

Вот досада, подумала Фанни. Будто не хватит с нее на сегодня всего, и в частности – Джорджа! Только-только – и с каким трудом! – она восстановила душевное равновесие после сказанного им (напрямую и обиняками) во время утренней поездки: она измотана, она выглядит хуже, чем когда бы то ни было, – и меньше всего ей улыбается сидеть в купе напротив Джорджа, под взглядом его блестящих всевидящих глаз. Вдруг теперь, когда Фанни беззащитна из-за усталости, глазам этим удастся проникнуть в ее мысли? Вдруг они наткнутся там на Дуайта? Ясно, что тогда подумает о ней Джордж!

Фанни села, откинулась на спинку дивана, и с губ ее сорвалось минималистичное «о».

– Устала? – спросил Джордж.

Он закрыл окно и сел напротив. С таким, как ее кузен, думала Фанни, дело иметь можно – только будучи в лучшей форме, иначе он так и будет повторять это свое «устала?», «озябла?» и прочее с аналогичным нелестным подтекстом.

– Да, изрядно, – ответила Фанни и закрыла глаза.

Нет у нее сил на Джорджа. Пусть смотрит, если хочет. Она ведь на него смотреть не обязана.

В следующую минуту Джордж пересел к ней на диванчик, обнял за плечи, плотнее привлек к себе и заквохтал:

– Ну, будет, будет. Бедная девочка. Не вышло развеяться в Оксфорде, да? Пусть твоя милая головка отдохнет на груди верного кузена Джорджа. Забудь о неприятностях, душа моя.

Это было приятно, именно этого Фанни всю жизнь и хотела: притулиться к великодушному мужчине, к защитнику, единственное стремление которого – ее, Фанни оберегать и к сердцу прижимать.

Удобнее устраиваясь в объятиях, Фанни испустила тихий вздох облегчения. Нет, в Оксфорде нынче не задалось, подумала она с улыбкой (столь покойно было у Джорджа на груди, что Фанни смогла улыбнуться), вот разве только говяжий пудинг оказался хорош. Зато уж после пудинга оплеухи так и сыпались. Возможно, мелькнуло у Фанни, ей, пятидесятилетней и усталой, на самом деле нужны колыбель и нянюшка, чтобы кончить жизнь с тем же комфортом, с каким она в жизнь вступала. Безопасность, защита, нежная любовь – ах как это сладко. А если в роли нянюшки будет мужчина, а вместо колыбели – кольцо его сильных бережных рук, что ж, тем лучше.

– Тебе, ягненочек мой, на самом деле нужен муж, – шепнул Джордж прямо в маленькое ушко, отягощенное драгоценной сережкой.

– Нет, нет, – запротестовала Фанни (возражения утонули в ворсе меховой подкладки Джорджева пальто). – Только не замужество!

Тем не менее слова Джорджа бальзамом пролились на ее измученное, униженное сердце, ведь Фанни страстно хотелось увериться, что по крайней мере один человек считает замужество естественным для нее шагом.

– Я говорю о муже знакомом и привычном, дорогая, – выдал Джордж, испортив все дело, и добавил, нанеся делу непоправимый ущерб: – Лишь такой муж способен скрасить существование на закате дней.

Фанни дара речи лишилась. И Джордж туда же! Поет в унисон с остальными! Но не могут ведь ошибаться все без исключения, повторила она про себя. Люди, встреченные ею нынче, друг с другом не знакомы, шанса обсудить ее не имели – а говорят практически одно и то же. В любом случае Фанни осталось только спрятать пылающее лицо на Джорджевой груди и предаться отчаянию – иного не дано, так ведь?

– Ты вполне мог быть Байлзом, – пробормотала Фанни спустя мгновение с безнадежностью в голосе.

– Кем-кем я мог бы быть? – Джордж вновь склонился над нею, ибо поезд мчался на большой скорости и стук колес мешал уловить ее слова.

– Байлзом. Это врач – специалист по нервным болезням. Утром он сказал мне почти то же самое насчет мужа и… и заката дней.

– Это тот, что пользует мою Ниггз? – уточнил Джордж. – Стало быть, здравого смысла у него больше, чем я думал. Разумеется, малютке вроде тебя муж необходим. Кстати, давно ты в последний раз получала вести о том, кому открыла счет? Об этом субъекте с библейским именем – как бишь его? Исав? Или Израил?

– Иов, в смысле – Джоб, – сказала Фанни, высвободилась из объятий и села прямо.

От одного этого имени ее словно током ударило. Она сидела не шевелясь и буравила взглядом Джорджа. Щека, которой она прижималась к его пальто, так и горела, один локон выбился из прически.

Джоб. Снова Джоб. Уже и в поезд проник. Уже назван по имени добрейшим кузеном Джорджем.

– Точно. Джоб. Вот так имечко. Есть у тебя о нем новости?

– Зачем они мне?

– Он ведь не аннулировал твое пособие?

– Пособия у меня никогда и не было. Джоб сразу сделал капитальные распоряжения. Но даже если бы пособие и было – с чего бы Джобу его аннулировать?

– Просто я слышал, будто он уже давно на мели. Одна неудача потянула за собой другую, ну и пошло-поехало. Деньги стали утекать.

Фанни в недоумении посмотрела на него и переспросила:

– Утекать?

У нее даже зрачки расширились от изумления. Это от Джоба-то деньги утекают? От человека, к которому они раньше сами так и плыли?

– Мало ли что болтают. Разок-другой мелькнуло слово «Мексика». – Джордж смутился, видимо, усомнившись в надежности своего источника, сунул руки в карманы, как-то обмяк на диванчике (ведь Фанни теперь сидела от него поодаль) и скрестил свои длинные ноги. – Сама знаешь, людям бы только языками чесать. А я, едва услышал про неудачи Скеффингтона, сразу забеспокоился – вдруг они отразились на моей милой кузиночке?

– Они не отразились, Джордж. Ничего со мной не сделалось.

– Похоже, это все-таки неправда. Хотя есть сведения, будто Джоб вернулся в Англию – после стольких-то лет! В любом случае, душа моя, какое облегчение узнать, что ты благополучна! Джоб ведь не докучал тебе с тех пор, как ты от него избавилась? Честную игру вел, не так ли? А подумать, как он был влюблен, бедняга. Буквально молился на тебя – Господь свидетель!

И Джордж заулыбался, вероятно, вызвав перед мысленным взором давно забытое видение: Джоб, финансовый воротила с самой холодной в Европе головой, сраженный любовью к Фанни, сопровождает ее на всех светских приемах, глаз с нее не сводит, вспыхивает, если Фанни взбредет удостоить его небрежным взглядом, трепещет при ее приближении… Видение потонуло в трясине лет, и Джордж, выждав секунду, продолжил:

– Жаль, что ты его не простила. Какой он был миляга! Подумаешь, пара-тройка шагов налево – много ли они значат для мужчины в долгосрочной перспективе? Зато сейчас было бы кому о тебе заботиться.

Фанни рассердилась не на шутку.

– Благодарю покорно, – процедила она. – Я и сама о себе прекрасно позабочусь. И меня тошнит, в прямом смысле, – горячо добавила Фанни, – от слов «долгосрочная перспектива».

Пальцы ее стиснули сумочку, что лежала на коленях, глаза засверкали от гнева и отвращения. Чего только она не наслушалась за день, каких только гадостей – и до сих пор вынуждена их терпеть! Поезд между тем миновал станцию Илинг Бродвей и сбавил ход – до Паддингтона оставались считаные минуты. Что, спрашивается, мешало Джорджу на этот краткий период времени исключить Джоба из беседы? Он же словно швырнул его Фанни прямо в мысли, прямо в сознание – в то время как она отчаянно надеялась, вернувшись домой, не застать там бывшего мужа. Целый день она гнала его образ, убеждала себя: если не думать о Джобе, он не потревожит ее дома. И вот Джордж – не кто-то другой, а ее кузен Джордж (шокированный свадьбой с Джобом не меньше бедного малыша Триппи), – буквально выдвигает Джоба на первый план, называет милягой, достойным прощения.

– Душа моя… – начал было Джордж, удивленный такой вспышкой Фанни, и ладонью примирительно накрыл обе ее руки.

Однако Фанни слишком рассердилась, чтобы пойти на мировую.

– Ты такой же, как этот Байлз; между вами ни единого отличия, – выпалила она, сбросила Джорджеву ладонь и, поскольку поезд уже подошел к перрону, а Джорджу еще предстояло подтянуть и расплести свои ноги и взять под мышку свои бумаги, Фанни махнула проводнику, чтобы открыл дверь, и была такова. Она выпорхнула из вагона, мигом затерялась в толпе и пошла, лавируя в массе новых пассажиров. Шаг ее был быстр и легок – так движутся те, чья плоть почти эфемерна, а решимость непоколебима.

– Ну и дела, – бормотал Джордж, без суеты собирая свои бумаги.

* * *

В такси Фанни сидела с высоко поднятой головой, глаза ее сверкали – совсем как утром, после визита к сэру Стилтону. Пусть только кто-нибудь еще упрекнет ее в том, что она не пожелала простить Джоба, и пусть только сам Джоб рискнет устроить еще хоть один розыгрыш из своего привиденческого арсенала! Где он вел дела? В Мексике? Вот в Мексике бы и оставался – так нет же, ему надо на Чарлз-стрит, преследовать Фанни. Если только он поджидает ее дома, она немедленно переберется в отель.

Так все и вышло. Джоб маячил на заднем плане – позади посыльного, который открыл для Фанни дверь, позади дворецкого, который осуществлял контроль над открыванием двери, позади нелепой фигуры мисс Картрайт, что поспешила выйти навстречу Фанни из ее же гостиной.

– О! – выдохнула Фанни и застыла щурясь, как человек, что из темноты шагнул на яркий свет. – О! – повторила она, вперив взор в пространство за спинами посыльного, дворецкого и мисс Картрайт. – Ладно же, – сказала Фанни, как бы размышляя вслух. – С меня довольно. Я отправляюсь в «Кларидж». Мисс Картрайт, будьте любезны, передайте Мэнби, чтобы привезла туда мои вещи.

Таксист, доставивший Фанни на Чарлз-стрит, едва успел спрятать деньги в карман, как его клиентка появилась снова – и он снова повез ее.

А в холле переглядывались посыльный, дворецкий и мисс Картрайт. Обыкновенно мисс Картрайт не смотрела ни на дворецких, ни на посыльных – но в данном случае простое человеческое недоумение сгладило социальные различия.

«Ладно же» и «с меня довольно» – к чему это было сказано? К кому обращалась миледи? Никто из них троих понятия не имел.

– Странно, – протянула мисс Картрайт.

Дворецкий покачал головой.

– Специфично, я бы сказал, – выдал посыльный, думая выслужиться перед дворецким.

Час спустя Мэнби вплыла, навьюченная изысканными личными вещами миледи, без коих ту невозможно было бы подготовить ко сну и одеть поутру, в отель «Кларидж», и обнаружила Фанни крепко спящей поперек кровати – причем она была полностью одета, лишь черная шляпка лежала поодаль.

Глава 4

Суффолкское поместье Упсвич, куда лорд Кондерлей удалился от дел вместе со сравнительно молодой женой и совсем еще маленькими детьми, всю следующую неделю испытывало благодать февральской погоды того сорта, когда солнце вызывает к жизни первые крокусы. Несколько морозных дней, алый шар, ежевечерне уходящий за холмы с западной стороны, а потом ветер вдруг подул с юга, и проклюнулись крокусы, и жаворонки взмыли в небесную синь.

Упсвич располагался неподалеку от Ипсвича, что порой вызывало путаницу. При всем при том Упсвич совершенно не походил на Ипсвич, будучи не городом, а красивым старинным особняком посреди обширного старинного парка. Когда его величество, жалуя лорда Кондерлея званием пэра, изволил сказать, что лорд Кондерлей волен выбрать себе любое имя по своему вкусу, лорд Кондерлей после раздумий остановился на имени уже привычном, ибо никакое другое имя так не ласкало его слух, как имя Кондерлей; он лишь прибавил к нему «Упсвич».

И вот здесь, в своем Упсвиче, он, разменявший восьмой десяток, писал мемуары, ваял амфоры для рокария, наблюдал птичьи повадки, удил рыбу и вкушал наслаждения интеллектуального характера в прекрасно оснащенной библиотеке. Тоскливых минут лорд Кондерлей не ведал, ибо, учуяв приближение таковых, спешил к своей довольно молодой и по всем пунктам удовлетворявшей его жене. Они либо заводили приятную беседу о детях, об их будущем, либо лорд Кондерлей читал жене вслух, а она ему внимала, не оставляя своего вязания.

Единственным минусом поздней женитьбы лорд Кондерлей (во всем остальном считая таковую великим благом для мужчины) полагал следующий факт: дети, достигнув совершенных лет, едва ли найдут в отце истинного наставника и опору, ибо годами не в отцы он им будет годиться, а в деды, а то и в прадеды. В частности, когда его собственный сын – младший из детей – войдет в возраст, лорду Кондерлею перевалит за девяносто; девяностолетнему же впору посиживать у камина, обхватив ладонями набалдашник трости, а не руководить юношей (возможно, весьма импульсивным) посредством наставлений и личного примера. Наставления, выдаваемые дребезжащим голосом, думалось лорду Кондерлею, впечатляют мало, а насчет личного примера… что и остается человеку, кроме как ревностно исполнять свой долг, если возраст уже избавил его от соблазна заниматься чем бы то ни было иным?

Впрочем, жене лорд Кондерлей о своих опасениях даже не заикался. Они были единственной ложкой дегтя в бочке меда, сиречь семейной его жизни, и тревожить жену он не хотел. Незачем ей знать, как порой тревожится он сам.

Жену лорда Кондерлея взрастили на лоне деревенской природы ничем не примечательные, однако весьма приятные родители. В семье родилось, кроме нее, четыре сына и две дочери – всех их отличала благонадежность. Сама леди Кондерлей, по убеждению ее супруга, была сделана именно из того теста, из которого получаются лучшие жены. Она имела цветущее здоровье, легкий нрав, здравомыслие, бесхитростность и готовность учиться, а еще смотрела на мужа снизу вверх, проявляла интерес ко всем его занятиям, не была знакома с друзьями его молодости и любила внимать ему, когда он читал вслух. Этот последний ее дар лорд Кондерлей ценил особенно высоко, ибо ему очень нравилось читать вслух, а его жене – слушать. Разве только в знойную послеобеденную пору, в саду, или зимним вечером у камина, после дневных забот и хлопот, могла она задремать и пропустить мимо ушей фразу-другую, но по большей части бодрствовала.

Они были женаты почти десять лет, и лорд Кондерлей уже обдумывал, какой бы сюрприз (скромный, но говорящий о нежной привязанности) приготовить ей на годовщину свадьбы, когда, во время семейного завтрака, принесли письмо от Фанни. Жена не знала о Фанни. Их роман был безумием – безумием со стороны лорда Кондерлея, разумеется, ибо ни до, ни после он не любил так глубоко. Сама Фанни от их отношений получала сплошное удовольствие. В любом случае дело было давнее уже к моменту женитьбы лорда Кондерлея, и он не видел смысла рассказывать или хотя бы упоминать о нем. Фанни осталась в его памяти как создание, максимально близкое к совершенной прелести, а равно и как причина его эмоциональных взлетов и падений. За три года, что лорд Кондерлей имел право называть Фанни сладчайшим другом своей души, он успел весьма коротко познакомиться с перепадами в этой самой душе – от полного восторга к полному отчаянию. Человек деликатный, спокойного нрава, идеальный для службы при дворе, эстет из тех, что в свободные минуты тешатся классической поэзией и носят в кармане томик Горация, лорд Кондерлей до встречи с Фанни даже не подозревал, что восторг и отчаяние в принципе доходят до столь крайних степеней. Изумительная, неповторимая Фанни вспыхивала интересом ко всему, что называл интересным лорд Кондерлей, и могла без конца об этих интересностях слушать, живо проникалась красотой в том или ином ее проявлении, стоило только лорду Кондерлею на эту красоту указать. Фанни была одновременно и очаровательной подругой, и божественной возлюбленной. В эти три года не нашлось бы на свете человека счастливее, чем лорд Кондерлей, но не нашлось бы и человека несчастнее, ибо лорда Кондерлея мучила поразительная адаптивность Фанни – та самая, что позволила ей столь легко шагнуть в его жизнь, разделить его увлечения, удобно устроиться в его сердце. Это свойство, думал, заранее терзаясь, лорд Кондерлей, позволит Фанни столь же просто войти и в жизнь другого мужчины. Так, в конце концов, и случилось, причем новым возлюбленным стал не кто иной, как этот повеса Эдвард Монтморенси с его дешевой смазливостью, а лорду Кондерлею казалось, что как раз такой тип мужчин Фанни на дух не переносит. О, как он заблуждался! И вот, с искренним сочувствием и неподдельной нежностью, заливаясь самыми настоящими слезами (последних было столько, что лорду Кондерлею пришлось собственноручно их утирать), со всей возможной деликатностью Фанни дала ему отставку. Лорд Кондерлей с горя заболел и, выхлопотав полугодовой отпуск, сделался отшельником на многие годы, появлялся лишь при дворе, как требовали обязанности пэра, и не посещал никаких светских мероприятий из страха пересечься с Фанни. Вдруг бы он, по злой случайности, очутился с ней рядом, и был бы вынужден сказать какую-нибудь любезность, и выслушать любезность ответную? Право, он тогда замертво упал бы к ее ногам!

Муж, который ценит свою жену, благодарен ей и доволен семейной жизнью, не станет огорчать ее рассказом о подобных событиях и чувствах. Лорд Кондерлей даже не рассматривал вероятность замертво упасть к ногам своей милой Одри (не те были у нее ноги, чтобы к ним упадать). Одри представляла собой тот тип женщин, что занимают себя хлопотами – и этим счастливы. Приятный их союз зиждился на взаимной симпатии, каковой был отмечен краткий период ухаживания, и привязанности, которая укрепилась во время медового месяца. С тех пор ни симпатия, ни привязанность не иссякали. Лорду Кондерлею требовалась жизнерадостная и простодушная спутница – он получил таковую в лице Одри; требовались дети – Одри подарила ему троих. Положа руку на сердце, лорд Кондерлей не мог назвать свою жену хорошенькой, зато ей еще было только слегка за тридцать, и пожилой лорд Кондерлей находил привлекательной саму ее молодость. Да и зачем пожилому мужу хорошенькая жена? Чтобы другие мужчины пожирали ее похотливыми взглядами?

С Одри такого можно было не опасаться. Уверенность лорду Кондерлею гарантировало, в частности, то обстоятельство, что жена его скорее дышала здоровьем, нежели сияла красотой (взять ее тугие круглые румяные щечки, взять небольшие блестящие глазки). Вдобавок Одри, натура прямая и цельная, воспитывалась в патриархальных традициях, и лорд Кондерлей спокойно мог шагнуть с ней в заключительный этап своей жизни. Вот почему, получив во время завтрака конверт, надписанный знакомой рукой (в былые времена этот почерк вызвал бы трепыхание сердца с угрозой удушья), лорд Кондерлей, уже давно пребывавший в состоянии безмятежного довольства и готовности предстать пред Господом, был всего-навсего слегка удивлен.

Фанни. Чего ей надо? Как странно, что она ему написала.

Однако, когда лорд Кондерлей прочел письмо, безмятежного довольства у него поубавилось. В чем дело, недоумевал он: разве произошла перемена? Вот же за столом сидят его чистенькие румяные дети – малютка Джим надежно закреплен на высоком стульчике, нянька кормит его овсянкой. По другую сторону девочки – старшенькая, Одри, и Джоан, средняя дочь. Напротив – до блеска щек умытая душистым мылом, в свежем утреннем платье – жена: следит за порядком, шутит с детьми, читает письма – все одновременно.

Столовая залита солнечным светом, завтрак аппетитно пахнет, лужайка под окнами пестра от крокусов, и по всей Англии каждое счастливое семейство сидит сейчас точно за таким же столом. Нет, не за таким же, ибо лишь на столе лорда Кондерлея белеет письмо от Фанни, ибо все изменилось – не кардинально, но существенно – с той минуты, как лорд Кондерлей его прочел. Знакомая обстановка почему-то больше не внушает ощущения стабильности, какое внушала еще вчера, и позавчера, и далее в глубь минувшего десятилетия, начиная с первого завтрака в семейной жизни лорда Кондерлея. Сомнение проникло в столовую, легкой тенью легло на скатерть. И вот новая тень, и еще одна, и еще. Желая рассеять тени, лорд Кондерлей отложил письмо и сосредоточил внимание на жене и детях.

Как это Джим до сих пор не научится прилично есть? – подумалось лорду Кондерлею (он заметил, сколь изрядное количество овсянки осталось на щеках мальчика, вместо того чтобы попасть в рот). Далее, дочери, имевшие несколько раздражающую привычку за едой загадывать загадки, нынче смеются, пожалуй, громче, нежели подобает воспитанным девочкам. В это мгновение лорд Кондерлей осознал, что жена смотрит на него, и едва заметно вздрогнул.

– Что-то не так, Джим? – весело спросила Одри, перехватив его взгляд.

– Не так, милая?

– Мне показалось, что тебя встревожило письмо.

– Ах, письмо! О нет. Я не встревожен. Скорее раздосадован.

– Няня, ребенок не столько съел, сколько уронил. Я слушаю, Джим. Девочки, когда смеетесь, прикрывайте ротики ладошками – это гораздо приличнее. Я слушаю, Джим.

– Давай лучше после завтрака, – неопределенно проговорил лорд Кондерлей и занялся другими письмами.

Однако после завтрака оказалось не лучше. Рука в руке супруги прошли в библиотеку, где Одри закурила сигарету, а лорд Кондерлей – трубку; подымив некоторое время в молчании, лорд Кондерлей предложил сделать круг по саду.

Они сделали круг по саду. Одри явно снедало любопытство.

– Ну что, Джим? – не выдержала Одри (Кондерлей все еще молчал, а ведь они, по-прежнему рука в руке, уже поднялись на террасу, которая тянулась вдоль южной стены особняка).

Кондерлей откашлялся. Любопытство Одри росло с каждой секундой.

– Помнишь, я рассказывал тебе о Фанни Скеффингтон? – спросил Кондерлей, отлично зная, что жена этого помнить не может, ведь он никогда не упоминал при ней Фанни (подобная простительная двуличность иногда свойственна запутавшимся мужьям).

– Нет, не помню, – ответила Одри. – Кто она такая?

– Неудивительно, что ты забыла: я рассказывал о ней довольно давно. Она была одной из моих… Словом, за столько лет нашей совместной жизни я просто не мог не упомянуть ее.

– Ты ее не упоминал, – без тени сомнения заявила Одри.

– Хорошо, пусть так. Дело в том, что она хочет приехать сюда в ближайший уикенд.

– Зачем?

– В гости, дорогая, и чтобы подружиться с тобой – так она пишет.

– Со мной? Зачем?

– Милое мое дитя, с тем же успехом ты могла бы спросить, зачем вообще люди заводят друзей.

– А сам ты хочешь, чтобы она приехала?

– Нет.

– Тогда откажи ей.

– Разве это не будет невежливо?

– Есть тысяча способов отказать очень тактично. Если хочешь, я сама ей напишу.

– Едва ли это хорошая идея: вы ведь еще не знакомы – хотя, возможно, скоро познакомитесь…

– Стало быть, ты хочешь, чтобы она приехала, – перебила Одри.

– Разве я не сказал, что не хочу? – возразил Кондерлей, что вышло самую малость раздраженно, вопреки его природной деликатности.

– Почему тогда ты говоришь «возможно, скоро познакомитесь»?

– Дорогая, почему мы вообще говорим то или другое? – парировал Кондерлей, еще более раздражаясь.

В молчании они шли по террасе. Блажен муж, имеющий простодушную жену, думал Кондерлей, и вообще едва ли найдется жена, более достойная всяческих похвал, чем его Одри, но бывают случаи (или, лучше сказать, «моменты» – так они мимолетны), когда самая малость интуиции, буквально капелька воображения… А Одри думала: «Это все из-за йоркширского пудинга[11]. Нельзя было подавать вчера к ужину йоркширский пудинг».

Наконец Кондерлей взял себя в руки и сказал:

– Я много лет не виделся с бедной Фанни.

– Так она бедная?

– Не в финансовом смысле.

– А в каком?

– В том смысле, в котором говорят о любом стареющем человеке.

– То есть она стареет?

– Что за вопрос, дорогая!

Понятно: все из-за йоркширского пудинга. Вон как сердито говорит Джим – это на него совсем не похоже!

– Я лишь хотела спросить, – весело начала Одри (ибо какая жена всерьез принимает речи, вызванные съеденным накануне?), – старая она или не очень.

– Я не виделся с ней лет двадцать, если не больше.

– Значит, достаточно старая, – подытожила Одри почти с умиротворенным видом, (а то у нее уже возникло подозрение…), но тут же спохватилась: – И ты называл ее просто «Фанни»?

– Если бы ты в детстве и юности хоть иногда выбиралась из этой своей пейзанской глуши, тебе было бы известно, что в кругах, к которым я принадлежу, принято называть друг друга просто по имени, – отчеканил Кондерлей.

(Казалось, из горла его, словно из формочки, выпирает йоркширский пудинг.)

– Но, Джим, неужели ты и впрямь называл… – пролепетала Одри благоговейно, не решаясь выдохнуть августейшее слово.

– Милая моя девочка! Нет, право, в самом деле! – воскликнул Джим (на этот раз его устами уж точно говорил пудинг).

Они дошли до конца террасы, молча развернулись и двинулись в обратную сторону. Одри мысленно клялась никогда больше не давать Джиму тяжелую пищу на ужин (самое позднее – на ленч); Кондерлей задавался вопросом, зачем жена все усложняет.

Молчание прервала Одри.

– Ну а она – эта Фанни, как бишь ее…

– Скеффингтон. Фанни Скеффингтон. Леди Франсес Скеффингтон, – перебил Кондерлей, причем произнес имя, фамилию и титул с максимальной четкостью.

– Скеффингтон, стало быть. Она тоже называла тебя просто Джимом?

– Дорогая моя, я ведь только что объяснил, что мы все тогда обращались друг к другу просто по имени. А теперь скажи мне, Одри, – заговорил чуть ласковее Кондерлей, вдруг осознав, что был резок, и неприятно удивившись этому (неужели одного письма от Фанни оказалось достаточно, чтобы спровоцировать… нет, не ссору, но первый в семейной жизни случай неполного взаимопонимания?). – Скажи мне, Одри – только учитывай, что Фанни, как ты выразилась, достаточно старая… – Он попытался вообразить Фанни достаточно старой – и не смог, – …и пишет, что…

– Можно прочесть ее письмо? – перебила Одри и даже руку протянула.

Кондерлей не был готов к такому обороту. Ему и в голову не пришло, что жена захочет ознакомиться с письмом.

Сконфуженный, он стал охлопывать карманы.

– Наверное, в библиотеке осталось. – Он отлично знал, который из его карманов надежно хранит письмо.

«Почему я так себя веду?» – задался вопросом Кондерлей. В письме не было ничего настораживающего: так, несколько любезных фраз, – объяснить наличие которых не составило бы труда. Так какой же импульс вынудил его солгать?

«Никаких соображений на этот счет», – сказал себе Кондерлей, хотя соображения у него были и строились на слове «осквернять».

Одри осквернит письмо другой женщины одним тем, что прочтет его! «Господи боже мой!» – повторял про себя Кондерлей, застигнутый врасплох этим чувством, и склонялся к тому, чтобы, не отказывая Фанни напрямую, отложить ее визит до лучших времен.

– Джим, скажи хотя бы, о чем она пишет.

– Пишет, что была тяжело больна и очень хотела бы еще раз повидаться со старинными друзьями…

– Перед смертью, – докончила Одри, чем шокировала мужа впервые за все годы совместной жизни.

Последовала пауза – Кондерлей пытался совладать с собой. На сей раз он был не просто сердит – его охватила ледяная ярость. С каким легкомыслием, с каким бессердечием Одри сказала о смерти Фанни – Фанни, три года с которой стоили всех остальных лет; Фанни, которая дала ему вкусить и пыла, и трепета, и сладостных мучений! То был пир жизни, истинная феерия; в сравнении с ней их с Одри существование кажется сном пары слизняков. Решено: Фанни приедет в Упсвич. Кондерлей не отложит встречи с той, которой когда-то дорожил сверх всякой меры, ради той, которой не дорожил никогда. Вот именно: добродетельной, преданной Одри, матерью своих детей, верной спутницей своих досугов, неутомимой жрицей своих удобств, Кондерлей никогда, никогда не дорожил.

– Полагаю, ты уже догадалась, как я намерен ответить, – произнес он, едва только почувствовал, что контролирует себя. – Я напишу, что мы оба в восторге и ждем Фанни с нетерпением.

– Что, разумеется, ничего общего не имеет с правдой, – сказала Одри, решив, верно, доконать Кондерлея своим прямодушием. – Я лично отнюдь не в восторге. – Она вновь попыталась взять его за ту самую руку, которую несколько минут назад он из ее ладони выдернул. – А ты что, в восторге, Джим? Что-то я не пойму.

Одри подняла на мужа обожающий взор. Еще бы: где ей понять! Она взбесила его – и не заметила, потому что еще раньше, ободряемая бережным его дружелюбием, создала некий вымышленный образ мужа и поместила его в сердце своем.

– Дорогая моя Одри, – заговорил Кондерлей весьма холодно, а вялая рука его никак не отозвалась на теплое пожатие ладони жены, – существуют такие понятия, как «доброта» и «уважение по отношению к старинным друзьям».

– Да, конечно, – кивнула Одри, прижимая руку Кондерлея к своему боку, – поступай, как считаешь нужным, а я обещаю быть идеальной хозяйкой. Только, пожалуйста, расскажи поподробнее о Фанни Скеффингтон, чтобы я знала, как себя с ней держать.

– О, на это у нас уйма времени, – заверил лорд Кондерлей, высвободился и взглянул на часы. – В десять у меня встреча с Джексоном, – неожиданно добавил он и, не сказав более ни слова, на ходу набивая трубку, зашагал к оранжереям.

* * *

Фанни приехала в субботу ближе к вечеру (формат ее визита планировался как максимально сжатый), и к этому моменту Одри знала о гостье все, что ей следовало знать, но не более. Кондерлей успокоился; собственная давешняя ярость вызывала у него теперь искреннее удивление. Он ломал голову над следующим парадоксом: как жена, пользуясь сердечной привязанностью мужа, все-таки остается в полном неведении относительно того, что в этом сердце творится? Одри знала, кем был отец Фанни; знала, что ее единственный любимый брат погиб на войне; что она вышла замуж за еврея («Как она могла?» – такова была реакция Одри); знала, что муж развелся с нею…

– Это она с ним развелась, – поправил Кондерлей.

– Какая разница!

– Очень существенная. Хорошо бы, ты это уяснила.

Наконец, Одри вычитала в «Дебретте», что 12 марта Фанни исполнится пятьдесят. Вот и все. Леди Франсес больше не выходила замуж, сказал Кондерлей; вообще он невольно изобразил Фанни этакой затворницей, чуть ли не девственной весталкой, и у Одри создалось впечатление, что леди Франсес после развода одиноко жила на Чарлз-стрит, заботилась же о ней верная горничная, имя которой, без сомнения, в свой срок появится в «Таймс», в рубрике «Преданные слуги».

– Бедненькая, – протянула Одри, испустила неглубокий, но счастливый вздох и сунула ладошку в горсть лорда Кондерлея. – Еще и бездетная, надо же. Вот не повезло так не повезло.

Впрочем, больше всего Одри занимал развод. Она постоянно поднимала эту тему и прожужжала Кондерлею все уши. Когда же, в конце концов, он упрекнул ее за неподобающий интерес, Одри стала оправдываться, что никогда еще не видела женщины, с которой развелся муж, и тем более не принимала таковую у себя в доме, и ей представляется, что эта встреча станет для нее чем-то вроде жизненной вехи.

– Это она развелась с мужем, – терпеливо поправил Кондерлей.

– Какая разница, – повторила Одри, похоже, не способная отличить правого от виноватого. – Развод есть развод – сам знаешь, Джим.

И Одри взглянула на мужа с вызовом: мол, попробуй опровергни. Кондерлей скрылся за полотнищем развернутой «Таймс», но Одри не унималась: тема развода была затронута ею вновь, притом очень скоро.

– Мама мне рассказывала, что королева, – завела Одри, подразумевая Викторию, – не принимала при дворе разведенных – неважно, виноваты они были или нет.

Поскольку Кондерлей оставался в газетном укрытии, Одри, чуть выждав, добавила:

– Дыма без огня не бывает – сам знаешь, Джим.

Кондерлей не свернул газету, не выглянул, и Одри, выдержав еще один коротенький интервальчик, разразилась очередной народной мудростью:

– Невозможно залезть в грязь и не запачкаться – сам знаешь, Джим.

«О мой бог!» – мысленно воззвал Кондерлей, и душевные силы покинули его. Уже много лет не произносил он эту фразу.

* * *

Когда приехала Фанни, оба они стояли на крыльце. Одри немало потрудилась, чтобы придать дому вид максимально гостеприимный: каждую комнату оживлял букетик крокусов либо подснежников, было извлечено из комодов лучшее столовое белье, а с книжных полок – книги вроде «Прогулок по Риму», способные, в представлении Одри, подкрепить силы женщины, которая оправляется после тяжелой болезни. К чаю все было готово. Кондерлей до последнего хоронился за развернутой во всю ширь «Таймс», но вот явственно послышалось, что автомобиль затормозил под самыми окнами. Он отшвырнул газету и поспешил с женой на крыльцо.

Теперь, когда момент настал, Кондерлея терзали сожаления, а еще ему крайне не понравилось, что Одри, и без того, едва не прижавшись к нему, столь нарочито берет его под руку. Он и так принадлежит ей: никто данный факт не оспаривает, – зачем же афишировать собственнические замашки?

Впрочем, он был несправедлив к жене. Бедняжка Одри отчаянно смущалась, потому и льнула к мужу. Кроме того, первой из автомобиля вышла Мэнби, и Одри решила, что она и есть леди Франсес.

– Подумать только, какая старая! – шепнула Одри мужу. – Это же надо – так ужасно выглядеть в пятьдесят!

И вконец смешалась, поняв свою ошибку, и раздосадовала Кондерлея несообразно глубине этой ошибки, что он с неудовольствием и про себя отметил.

Но вот и сама Фанни, пригнувшись, чтобы не удариться, выбирается из автомобиля. Кондерлей поспешил к ней, она подала ему руку – и впервые с того дня двадцатилетней давности, когда он участвовал в осушении прощальных слез, они с Фанни увидели друг друга, да еще столь близко.

«Бедный Джим!» – мысленно воскликнула Фанни; ей даже подумалось, а Джим ли это: настолько не хотелось верить глазам. Острая жалость пронзила ее сердце – зачем, о, зачем он так поседел, зачем он теперь такой… согбенный?

«О мой бог! Бедная Фанни!» – мысленно воскликнул потрясенный Кондерлей, ибо Фанни была накрашена.

Понятно, любая женщина, столь долго не видавшаяся с человеком, который нежно и глубоко любил ее, уж постарается прихорошиться. Вот и Фанни постаралась. Но Кондерлей, за десять лет в деревне привыкший к женщинам, что носят исключительно твидовые юбки, чьи щеки румянит исключительно ветер; Кондерлей, чья жена не применяла к своему лицу ничего, кроме воды и мыла, счел, что Фанни выглядит неприлично. Дело усугубляла ее худоба. Печально, когда у женщины вваливаются щеки, но если женщина покрывает свои ввалившиеся щеки румянами – это уже трагично.

Очей отрада, крошка Фанни…

Строка выплыла из прошлого подобно простенькому мотивчику, что исторгает охрипшая, древняя музыкальная шкатулка. Кондерлей, желая скрыть чувства, склонился над рукой Фанни, и с этого ракурса она поневоле увидела, как поредели волосы на его макушке. Да какое там «поредели» – на макушке полноценная лысина.

«Бедный, бедный Джим», – подумала Фанни и пожалела, что приехала.

«Бедная, бедная Фанни», – подумал Кондерлей и пожалел, что позволил ей приехать.

Занятно, что ни он, ни Фанни не представляли, какое впечатление произвели друг на друга.

Первой опомнилась Фанни.

– Как чудесно снова встретиться! Милый Джим, если бы ты знал, как я рада! – Щебеча, Фанни отчаянно убеждала себя, что и впрямь недурно знает этого чужого старика.

Он же, на ступенях поддерживая ее под локоть (острый и хрупкий, какой-то птичий), еще некоторое время не мог произнести ни слова. Наконец выдал, довольно громко пыхтя (ему давно уже стало трудно подниматься по ступеням и в то же самое время говорить):

– Жаль, что эта прекрасная мысль – приехать ко мне в гости – не посетила тебя раньше.

Что Джим имел в виду? Раньше – это когда? Когда молодость Фанни еще не оставила ее? Или пока его самого не прибрала к рукам старость? Нет-нет, Джим сказал так из простой любезности. Фанни могла в этом убедиться по учтивому наклону его головы, по радушию, что светилось в его глазах с набрякшими веками.

«Бедняга Джим! Какой ужас иметь такие набрякшие веки», – подумала Фанни и поспешно отвела взгляд, позабыв, что и ее веки ничуть не свежее.

– Что за прелестный старинный дом! – воскликнула она и запрокинула голову, искренне восхищенная благородным величием лаконичных форм особняка. – Ах! А вы, вероятно, Одри?

Одри шагнула ей навстречу с готовой радушной улыбкой. «Леди Франсес на сто процентов соответствует типажу разведенной женщины, – сразу решила она, даром что никогда не видела разведенных женщин, и заключила: – Хорошо, что у нас больше никто не гостит». Определенно леди Франсес не та гостья, с которой можно познакомить епископа. Да что еще скажет мама? Впрочем, Одри (чьи представления о так называемых «светских дамах» базировались на иллюстрациях в «Татлере»[12], подчас весьма странных) все-таки сообразила: пожалуй, другие светские дамы не нашли бы в леди Франсес ничего неподобающего. Джим почему-то не упомянул это качество гостьи – светскость. Ладно; она, Одри, и сама его распознала, вот только смутилась больше прежнего.

– Наверняка вам очень хочется чаю, – только и сумела она вымучить в ответ на сердечное приветствие и поцелуй, который Фанни объяснила замечанием: «Вы мне в дочери годитесь».

Кондерлей счел фразу неудачной.

– Давайте выпьем чаю, – предложила Одри, все еще не в силах сказать что-то более оригинальное.

Кондерлею стало досадно. «Вот заладила про чай», – думал он, в то же время признавая: дело-то к пяти часам, и о чем же, как не о чае, еще и говорить? И тут ему открылось страшное: с той самой минуты, как Фанни вышла на сцену – собственной ли персоной, или письмом, или упоминанием в разговоре, – у него не иссякает раздражение на жену.

Одри, как хозяйка, возглавила маленькое шествие в зал, однако выбрала боковую дверь. Причина была вот какая: хотя при гостье Одри внезапно почувствовала себя совсем молоденькой (в целом приятное ощущение), она, одним молниеносным взглядом оценив туалет Фанни, живо поняла, что сама одеваться не умеет. Это ее огорчило – ведь Одри всегда придерживалась противоположного мнения. Мужа с гостьей она повела сумрачным коридорчиком, надеясь, что Фанни не сможет как следует разглядеть ее наряд.

«Да в чем, собственно, разница?» – гадала Одри. Обе они одеты сообразно случаю и погоде: не поймешь, чем конкретно отличается платье Одри от платья Фанни, – однако отличие есть, притом существенное – той примерно степени, что и между их лицами. Ни толстый слой пудры, ни румяна, ни впалые щеки не смазывали впечатления былой дивной, почти небесной красоты леди Франсес. Сама Одри даже в юности тянула максимум на «свеженькую милашку». О нет, она насчет своей внешности не обольщалась, а лишь недоумевала, почему Джим выбрал в супруги именно ее. Теперь же различие их с Фанни туалетов и лиц ввергли Одри в комплекс неполноценности, а он красноречия никому не добавляет.

К счастью, никто лучше Фанни не умел справиться с чужой застенчивостью. Сама она подобных чувств не ведала: уверенная в себе, во впечатлении, которое производит, Фанни живо улавливала настрой ближнего и подлаживалась под него. То было едва ли не главное из ее достоинств, и в то же время – едва ли не главная из опасностей для упомянутого ближнего, ибо Фанни, если распахивала перед кем-либо сердце, так уж во всю ширину. Наблюдая поглощенность Фанни собеседником, можно было решить, что данный конкретный человек для нее единственный в мире. Вот и сейчас: от Одри всего-то и требовалось, что разливать чай. Фанни, которая мигом поняла, что маленькая хозяйка вконец смущена (такое не укрылось бы ни от одной женщины), взяла на себя все остальное. Она будет вести разговор, пока Одри не оправится. Интересно, думала Фанни, Джим рассказал про нее своей женушке? Если да – тем более надо поскорее с ней подружиться. Вдобавок Одри, свеженькая, точно примула, очень понравилась Фанни. Не склонная ни ревновать, ни завидовать, никогда не имевшая собственнических замашек, Фанни от души стремилась перезнакомить, и возможно короче, друг с другом всех, кто ей дорог. Она искренне радовалась за Джима, который нашел столь удобную бухту, где и бросил якорь.

В сей бухте их челнок за годом год

Лежит без потрясений и невзгод[13].

– Поверишь ли, Джим, – обернулась Фанни к Кондерлею, который все отмалчивался, сцепив, как бы с целью согреть, вокруг своей чашки костлявые пальцы, – всякий раз, подумав о тебе, я вспоминаю какое-нибудь очаровательное стихотворение.

– Неужели, Фанни? – Кондерлей зарделся. – Как это мило с твоей стороны.

– Вот и сейчас, едва увидев, как вы с Одри счастливы в своем гнездышке, – (кругленькие щечки Одри из просто румяных стали пунцовыми), – я вспомнила несколько строк, которые ты, бывало, цитировал…

– Так он уже и в те времена цитировал? – Одри не выдержала: на секунду приоткрыла дверь своего смущения, выглянула.

– Думаю, Джим начал цитировать прямо с рождения, – улыбнулась Фанни, протянула руку и взяла сандвич с блюда «Слава богу, не надо предлагать угощение», – подумала Одри.

– Так вот, глядя на вас с Одри, – продолжила Фанни, – я вспомнила стихи про челнок в бухте. Кажется, их Вордсворт написал?

Тут Фанни вспомнила и кое-что другое – обидное прозвище, прицепленное великому поэту Эдвардом Монтморенси, и, к собственному неприятному удивлению, внутренне усмехнулась. Эдвард обозвал Вордсворта Рыбьей Рожей. Рыбья Рожа. Какая гадость. И тем не менее даже сейчас Фанни едва не хихикнула.

Тактичная Фанни знала: чтобы осчастливить Джима, достаточно завести речь о поэзии (если только его бедная ветхая память не оскудела цитатами, как оскудела волосами его бедная милая макушка). Оказалось, с памятью полный порядок. Джим бросил тискать чашку, встал с живостью, какой нынче еще не демонстрировал, и вышел, но тотчас возвратился («Хвала небесам», – подумала Одри, не успевшая толком испугаться) с пухлым томиком.

– Вот оно, – сказал Джим, мгновенно отыскав стихотворение, и стал тыкать в нужную строку пальцем. Палец – распухший в суставах, неестественно бесцветный – подрагивал.

– Пожалуйста, прочти вслух, – попросила Фанни и закурила сигарету («Хвала небесам, не нужно предлагать сигареты», – подумала Одри).

Фанни откинулась на спинку стула. Одри успела освоиться настолько, чтобы тоже откинуться на спинку стула. Джим, имевший приятный голос, декламировал очень недурно. Отличное занятие, думала Фанни, прямо-таки выход. Говорить ничего не нужно, мысли расслаблены, свободно блуждают – никакого напряжения, никакой тревоги. В этом аспекте чтение вслух гораздо лучше шахмат, решила Фанни; мало того, что шахматы требуют концентрации, так еще и предполагают обмен репликами вроде «шах» и «мат». Шахматам ее учил Перри – сэр Перегрин Лэнкс, ныне королевский адвокат, тот самый, что сменил в ее жизни Эдварда и получил отставку за свой терпеливый тон. Перри сам вызвался давать ей уроки: пренебрег иными способами времяпровождения для тех, между кем сказано уже практически все. И Фанни училась, хоть и поневоле, ведь после первых двух недель восхищения со стороны Перри в ее голову закралась неприятная мысль: будто Перри, продолжая ее обожать, подозревает теперь, что она глупа как гусыня. Если Фанни освоит шахматы – игру, вне всяких сомнений, интеллектуальную, – Перри ведь признает, что мозги у нее имеются, верно? С этой целью Фанни стала тайно брать уроки шахмат у одного русского гроссмейстера (его где-то откопала ее тогдашняя секретарша). Каждое утро в сопровождении Мэнби отправлялась она к гроссмейстеру и вскоре потрясла Лэнкса своими успехами. Он думал (о чем и говорил), что у Фанни поразительная интуиция насчет шахмат. Ему и не снилось, что Фанни наделена таким талантом. «Тебе по силам абсолютно все, чудесная, восхитительная моя Фанни!» – вскричал однажды Лэнкс, зачарованно проследив, как Фанни забирает его королеву.

А потом гроссмейстер повадился класть ладонь Фанни на руку и ее рукой делать нужные ходы по шахматной доске, да еще, объявляя ей мат (что бывало нередко), умудрялся это слово промурлыкать. «Мат, – мурлыкал гроссмейстер, обволакивая Фанни томным взглядом, – ах, вам мат». Следовал вздох; в это время безупречная во всех отношениях Мэнби, почти растворившись в сумраке занятого ею уголка, притворялась, будто читает русскую газету.

Фанни бросила уроки шахмат: ее прогресс дошел до мертвой точки, и Лэнкс, после периода, отмеченного нетерпеливым удивлением, вернулся, кажется, к подозрению насчет гусыни.

Этим воспоминаниям Фанни предавалась, внимая (одним только слухом, но не разумом) приятному голосу Кондерлея. На него самого она не смотрела сознательно, хотя именно сейчас, когда Кондерлей скользил глазами по строчкам, кажется, ничто этому процессу не мешало. Нет, думала Фанни, есть что-то непристойное в том, чтобы смотреть на человека, столь опустошенного старостью. Лучше она будет слушать его голос, который, как и почерк, остался прежним. В камине потрескивали дрова, сладко пахло весенними цветами, садилось солнце, в саду заливались трелями дрозды, оттуда же доносились болтовня и смех каких-то детей. Посреди чтения Одри привстала, глянула в окно и снова села. Лицо ее, до сих пор выражавшее почтительное внимание, вдруг вспыхнуло живым интересом, и по этой мгновенной перемене Фанни поняла: это ее дети резвятся в саду – ее и Кондерлея.

Хорошо ли она сделала, что приехала? – вдруг засомневалась Фанни. Под ложечкой у нее засосало. Неужели встреча с Джимом и впрямь откроет ей упущенные возможности, неужели ей полегчает от вида чужого благополучия? Ибо Джим благополучен, готов шагнуть в ночь, которая теперь совсем близко к нему, бедняге, и которая с недавних пор, с выздоровления, занимает мысли Фанни. Джиму бояться нечего – с такой-то преданной женушкой.

А вот Фанни, когда придет ее час, положиться сможет только на Мэнби.

* * *

Остаться с Джимом наедине ей удалось только вечером, да и то всего на несколько минут. Одри ушла в детскую – как всегда, поцеловать детей на сон грядущий, – и Фанни с Джимом оказались с глазу на глаз в библиотеке.

Обоим тотчас сделалось неловко. Неужели вот в это – во взаимную неловкость – дружба и вырождается, думала Фанни. Так не должно быть. Это недопустимо. Что-то, значит, шло неправильно, если теперь они оба конфузятся. Впрочем, главная трудность состояла в другом: Фанни просто не верилось, что когда-то она имела интимные отношения с этим стариком. Вон как он сутулится у камина, набивая трубку, – чужой, совершенно чужой!

Словно спохватившись, Кондерлей прервал свое занятие.

– Ты не против, если я раскурю трубочку?

– Знаешь ведь – не против, – ответила Фанни.

Сколько раз она сама просила Джима раскурить трубку, потому что ей очень нравилось вдыхать трубочный дым!

Об этом он забыл. Он вообще забыл об очень многих милых мелочах. В памяти его остались только страдания. Фанни помнила каждую мелочь – еще бы, ведь она-то не страдала.

Кондерлей же думал: голос у Фанни остался прежним. Если на нее не смотреть, кажется, что его утраченная Фанни снова рядом, что вернулась, уселась в низкое кресло возле столика с букетом фиалок. Столик заказывала Одри, фиалки собирала тоже Одри, но сидит за столиком, нюхает фиалки его Фанни; главное – не смотреть. Нет, так не годится. Это бесчестно, да и бессмысленно – закрывать глаза на очевидное, слушать один только любимый (точнее, некогда любимый) голос.

Фанни тем временем мысленно говорила: «Что за нелепость – двое старинных друзей конфузятся, оставшись наедине. Нет, лично я буду вести себя естественно».

И приступила к задуманному – задала Кондерлею максимально естественный вопрос.

– Джим, скажи, я очень изменилась?

Кондерлей вздрогнул и выронил кисет.

– Изменилась? В каком смысле? – переспросил он, не без труда нагибаясь за кисетом: уже давно ему стало трудно поднимать оброненное.

– Ты же понял, в каком. Скажи, только честно: изменения очень существенные? – И, отчаянно сопротивляясь заразной сконфуженности Кондерлея, силясь быть с ним естественной и непринужденной, Фанни продолжила: – Видишь ли, очень трудно увидеть себя как бы со стороны. К своему лицу привыкаешь – ведь оно постоянно смотрит на тебя из зеркала. Вот если бы я хоть иногда могла выслушать непредвзятое мнение…

– Учитывай, пожалуйста, что ты была почти девочкой, когда я… когда мы… состояли в теплых отношениях, – выдавил Кондерлей. – Конечно, с тех пор ты повзрослела.

– На днях Джордж Понтифридд сказал мне совсем противоположное. Точнее, он сказал, что я не взрослею слишком долго. Сначала я подумала: Джордж имеет в виду реальный возраст, – но нет, он говорил о душе, воображении, сострадании – о чем-то в этом роде…

– Ах, Фанни, женщинам вообще свойственно сохранять в себе нечто детское… – наставительно завел Кондерлей, мечтая, чтобы вошла Одри.

– То есть женщины до конца жизни остаются дурами, – улыбнулась Фанни.

Поскольку Кондерлей вместо ответа затряс головой, Фанни добавила:

– Ах, Джим, скажи я такое Перри…

– Перри?

– Перегрину Лэнксу. Ты его знаешь.

Кондерлей мрачно кивнул. Еще бы ему не знать. Он отлично знал, что после этого повесы Монтморенси… А впрочем, теперь-то какая разница?

– Скажи я Перри, – продолжала Фанни, – насчет того, что женщины остаются дурами, он ответил бы, что я фразу с языка у него сняла. Но ты, Джим, гораздо добрее, и… – «не так скор в суждениях», хотела она добавить, но опомнилась.

– Лэнкс сделал впечатляющую карьеру, – произнес Кондерлей, закуривая и стараясь перевести разговор на третьих лиц. – Он даже отказался от поста министра внутренних дел – слишком хорошие деньги зарабатывал в качестве адвоката, не захотел терять такой доход.

– Да, я в курсе. Удивительно, да? Но оставим Перри, а то, не ровен час, еще Гитлера начнем обсуждать.

– Почему бы и нет? Тема актуальная. Гитлер представляет большую угрозу.

Фанни вздохнула.

– Милый мой Джим! И ты туда же. Готов говорить о европейской ситуации – как все вокруг. Ладно, продолжай.

И Фанни тоже захотелось, чтобы поскорее пришла Одри.

– Так ведь на сегодняшний день это самая интересная тема, – возразил Кондерлей и стал проделывать некие манипуляции с трубкой, которая никак не раскуривалась.

– Значит, я, по-твоему, сильно изменилась? – выпалила Фанни.

Мгновение Кондерлей смотрел на нее, не видя связи, затем выдал умоляющим тоном:

– Фанни, прошу тебя…

И добавил:

– Я ведь тоже изменился, не так ли?

– У мужчин все по-другому. И потом, ты сам говорил когда-то…

– Фанни, прошу тебя, – снова взмолился Кондерлей.

– Не отпирайся, Джим. Помнишь, я однажды посетовала, что ты любишь только мою красоту, а ты сказал, что любишь мою душу. Ты тогда не лукавил? Потому что душа у меня прежняя, как бы я ни выглядела.

– Может, не будем больше напоминать друг другу, кто, что и когда говорил, – предложил Кондерлей, внутренне поеживаясь.

– Я, по-моему, говорила немного, Джим.

– Наверное, потому, что немного и чувствовала.

– О, Джим! Разве я не была предана тебе в те восхитительные годы, когда…

– Сказать, что я на самом деле думаю? – Кондерлей твердо решился задать разговору новый курс, ибо теперешний вызывал у него дурные предчувствия.

– Конечно, скажи, – ответила Фанни, готовясь к худшему.

– Так вот: ты всегда была – и всегда будешь – самой обворожительной женщиной в мире.

И Кондерлей отвесил ей церемонный поклон – такой был бы уместен разве что в Букингемском дворце.

Фанни откинулась на спинку кресла. Этот поклон, эта выспренняя речь наглядно показали, что между ней и Кондерлеем лежат целые континенты, целые столетия.

– А ведь ты обещал быть серьезным, – мрачно выдала Фанни после долгого молчания. – Извини, я не догадывалась, что мы с тобой теперь просто знакомые.

– Пока мы не поссорились, ответь, пожалуйста, что ты разумеешь под «просто знакомыми», – отчеканил Кондерлей, через силу глядя на Фанни.

Так было надо. Кондерлей пошел дальше: зажег все лампы, беспощадный свет залил библиотеку. Да, вот это правильно. Если не смотреть на Фанни, если только слушать ее голос – становится больно. Кондерлей не думал, что оно подступит снова – это тягучее, мучительное вожделение; разве мало он натерпелся от него? Тогда, в относительной молодости, сердце его трепетало от дивного голоса Фанни; увы, голос так и остался дивным. Поэтому Кондерлей должен взглянуть на Фанни. Конечно, он будет шокирован. Но для женатого человека шок лучше, чем мучительное вожделение. Господи, да куда же Одри запропастилась?

– Только это и разумею, – ответила Фанни. – Люди, которые просто знакомы, обмениваются любезностями, говорят друг другу только приятное. С этого начинаются любые отношения. Не представляла, что этим они и заканчиваются.

– Фанни, прошу тебя… – в третий раз взмолился Кондерлей.

После чего оба замолчали, с тоскливым нетерпением поджидая Одри.

* * *

И были искренне рады, когда она наконец-то пришла.

Фанни моментально села прямо, заулыбалась, начала расспрашивать про детей. Джим подвинул Одри стул, принес подушку – так усердствовал, что даже сходил за ее рабочей корзинкой с вязаньем.

Одри очень удивилась. Обыкновенно из них двоих усердствовала она, твердая во мнении, что так и надо: Джим ведь во всех аспектах много выше ее, и вообще свершил благодеяние, женившись на ней.

Блажен муж, чья жена придерживается такого мнения: оно немало способствует семейной гармонии. Кому, как не Кондерлею, было об этом знать: кто, как не он, по тысяче раз на дню имел повод в этом убедиться – и растрогаться? Поистине необъяснимо – учитывая, насколько он старше Одри, и насколько усугубится разница в возрасте через десять лет. Кондерлей превратится в жалкое создание с трясущейся головой; Одри будет всего-навсего чуть за сорок: самый расцвет жизни, уж он-то помнит, притом она весьма скоро сообразит, что муж ее – дряхлый старик. Понимая это, Кондерлей старался, пока пламя в нем еще теплится, всячески ублажать свою жену. В последние дни он был с ней холоден и даже резок – все из-за Фанни, – отсюда теперь эти символические акты покаяния вроде суеты с рабочей корзинкой.

– Тебе нездоровится, Джим? – с тревогой спросила Одри, чуть оправившись от потрясения.

Муж принес ей корзинку. И подушку. Да еще эта подозрительная тишина, что встретила ее в библиотеке…

– Нет, милая, я хорошо себя чувствую. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумала… Пустяки; показалось, должно быть. – Одри склонила голову над корзинкой. Ее вновь постиг приступ смущения.

* * *

В воскресенье Одри и Кондерлей отправились в церковь. Фанни, принявшая иудаизм, с ними не пошла.

– Да ведь никакая она не еврейка, – возмущалась Одри наедине с мужем, радуясь в душе, что викарий не увидит Фанни.

– По крови – нет, а по вере – да, – лаконично возразил Кондерлей.

Обсуждать Фанни ему не хотелось. Одри, наоборот, сводила к ней любой разговор.

Определенно по вероисповеданию Фанни оставалась иудейкой – после развода она не дала себе труда обратиться в привычную веру. Конечно, Фанни не приняла бы иудаизм, не будь это необходимым условием для очень выгодного брака, но когда у нее появилась возможность вернуться к религии отцов, она этой возможностью не воспользовалась. Какой смысл заново бросаться (вот именно – бросаться) в веру, которая никогда не была живительной (вот именно – живительной)? Теперешняя вера утешает Фанни простотой и понятностью: ее исповедуют люди, поразительно удачливые. И вообще все мы – чада Господни, разве нет? Так объяснила бы Фанни, возникни в том необходимость, свои религиозные убеждения.

Кондерлей, строго исполнявший все обряды своей церкви, подозревал, что Фанни на самом деле – язычница; причем такая мысль возникала у него даже в период полного ослепления любовью. Перри Лэнкс считал Фанни – в чем ей и признавался – безответственной гедонисткой.

Ни одному ни другому мнению Фанни не придавала значения и лишь смеялась. В те дни ее слишком занимала собственная красота, размышлять было недосуг. С головокружительной скоростью жизнь несла Фанни от одного потрясения к другому, и среди этих потрясений сильнейшими оказались Первая мировая война и работа во Франции.

– Ты была бы образцом совершенства, если бы дала себе труд научиться хоть чему-нибудь или по крайней мере если бы имела каплю воображения, – сказал как-то Перри Лэнкс, вконец измученный ежедневным крушением надежд.

– У меня нет времени.

– Ха! Времени у тебя столько же, сколько у всех остальных. Твоя проблема, Фанни, состоит в том, что ты не знаешь, как пользоваться воображением.

– Ну так научи меня.

– Не могу – ты еще даже не догадываешься, что есть вещи, достойные твоих умственных способностей. А что касается воображения…

И Перри развел руками.

В тот период, если Фанни случалось гостить в загородном поместье, она по шесть дней в неделю о своей вере не думала вовсе и следовала английским условностям, зато на седьмой день внезапно вспоминала, что она иудейка, и нежилась в постели, пока другие ходили в церковь. Явиться с утра под крыло хозяйки, влиться в маленькую процессию и проследовать на закрепленную за семьей церковную скамью в деревенской церкви (конечно, пропахшей плесенью) – нет, это не для Фанни. Лучше она побездельничает в гостевой спальне, а спустится к ленчу, и не ранее. Если же в доме гостит какой-нибудь интересный мужчина, так она встретится с ним в саду или в оранжерее, о чем сговорится субботним вечером (не беда, что в сад и в оранжерею придется пойти еще и в воскресенье перед чаем, с хозяином дома). Нельзя ведь, в конце концов, иметь все и сразу, думала Фанни, предвкушая первую из двух экскурсий.

В этот раз, однако – впервые в ее жизни, – никакой прием на вечер запланирован не был; вообще складывалось впечатление, что Кондерлеи приемов не устраивают. Если бы Фанни стала женой Джима (сколь часто он умолял ее об этом, бедняжка!), прекрасный особняк в стиле Вильгельма III и Марии II ходуном бы ходил от вечеринок, ибо вечеринки в то время Фанни буквально вызывала силой своих чар. Где бы она ни появлялась – там немедленно устраивали вечеринку. Нет, бедняжка Джим правильно сделал, что женился на Одри: с ней он гораздо, гораздо счастливее, чем был бы с Фанни. Джиму повезло: у него милая, опрятная, простодушная женушка; при всей своей молодости она приняла образ жизни человека много старше себя – и, похоже, приняла с радостью. Самой Одри тоже повезло – Джим избавил ее от брака с каким-нибудь викарием. А ведь она вылитая жена священника. Рождена, чтобы благоговеть на церковной скамье, снизу вверх взирать на супруга, вещающего с кафедры. Вдобавок страсть – негодный фундамент для брака. Джим, женатый на Фанни, был бы комком истрепанных нервов, изводил бы ее ревностью и подозрениями.

Нет, Фанни рада, что не вышла ни за одного из своих возлюбленных. С другой стороны, впереди у нее одиночество: оно будет усугубляться, и надо с ним что-то делать. Пожалуй, уже сейчас необходимо общество пожилых женщин – они ведь чем-то занимают себя на закате дней, как выразился Джордж. Нет, не пойдет: Фанни дурно от одной мысли о пожилых женщинах. Ей еще слишком памятна поездка в Оксфорд недельной давности – Фанни тогда отповедь пришлось выслушать, да какую язвительную.

Ладно, по крайней мере пожила в свое удовольствие, убеждала себя Фанни, тщась вызвать чувство благодарности судьбе, а теперь настало время платить по счетам. После пятидесяти счета идут лавиной – так уж заведено. И до чего же трудно, когда пребываешь в пустом настоящем, дается благодарность за наполненное всеми мыслимыми радостями прошлое. Это все равно что, испытывая голод, искать насыщения во всех когда-то съеденных превосходных ужинах. Словом, в то ясное воскресное утро, оставшись одна в Упсвиче, Фанни с удивлением и мучительной тоской обнаружила, что воспоминания об ужинах (действительно превосходных) практически ввергли ее в депрессию, а ведь ясными утрами она всегда чувствовала душевный подъем.

Не беда – она пойдет на прогулку. Встретит солнышко. Она не даст себе расклеиться, стряхнет меланхолию – она ведь здравомыслящая женщина. Ну или по крайней мере порадуется, что, не будучи связана семейными узами, может сколько угодно предаваться меланхолии без риска распространить дурное настроение на мужа и детей (ибо куда им деваться, если жена и мать не в духе? Беспомощные, они страдают заодно с ней). Да, Фанни прогуляется и заодно подумает, что сказать Джиму при следующем удобном случае. Вчерашний разговор не задался, зато сегодняшний будет естественным, исполненным благоразумия, действительно полезным. Фанни отчаянно нуждается в дружеском совете. И, конечно, даст его один из стариннейших ее друзей – ведь целых три года, кажется, у Фанни не было человека ближе и дороже, чем Джим.

Вот почему Фанни, рассудив, что чета Кондерлей сейчас погружена в молитву, надела туфли на толстой подошве и вязаную шапочку, вышла на лужайку с крокусами и предприняла экскурсию по садам и парку, которые уже много лет могли бы принадлежать ей, если бы только она того пожелала. Под неярким февральским солнцем, объятая той особенной тишиной, что царит воскресным утром в английской деревне, Фанни очень скоро повеселела. Она еще не утратила привычки к счастью, и сразить ее, столь легкую нравом, могли не единичные, а множественные удары судьбы. Судьба же пока медлила; тот незадавшийся день в Оксфорде был первым намеком, этаким пробным камнем, так что к обеду Фанни спустилась бодрая и оживленная и очень обрадовалась, увидев за столом детей (накануне ее с ними не познакомили).

Дети, все трое, оказались заурядными и шумными. Интересно, думала Фанни, каковы бы они уродились, будь их матерью не Одри, а она? Одри вся светилась и только что не мурлыкала; Джим явно гордился сынишкой, и Фанни, переводя глаза с одного лица на другое, думала: на чем и зиждется семейное счастье, как не на детях? Для чего люди и женятся, как не для того, чтобы стать родителями? Потому и в святых книгах сказано: брак – важный шаг, очертя голову его не делают, надобно отнестись к нему со всей ответственностью, страх иметь пред Господом. Гм. А вот в любовные авантюры пускаются с настроем совсем противоположным.

Кондерлята, сделала вывод Фанни, ни страха, ни робости не ведают. Так, малютка Одри, что сидела как раз напротив, громким шепотом обратилась к отцу – не правда ли, мол, папа, эта красивая леди красившее всех других, которых мы видели тогда в пантомиме? А малютка Джоан, что сидела рядом с ней, весело и без каких-либо намеков (Фанни, оставшейся в вязаной шапочке, очень хотелось верить в последнее обстоятельство) спросила, известно ли тете, чем юная дева отличается от девы старой.

– О, еще бы! Я это знаю с детства, – заверила Фанни, надеясь, что ответ не будет озвучен.

Однако Джоан от триумфа не отказалась и громко продекламировала:

– У юной девы – румянец свеж, у старой – прикрыта чепчиком плешь.

А малютка Джим указал ложкой на голову Фанни и выкрикнул:

– Плешь!

Девочки так и прыснули; вдохновленный малютка Джим снова воздел свою ложку и объявил:

– Тетя – крокус!

Озорник зашелся заливистым смехом и принялся раскачиваться и подпрыгивать на своем стульчике.

– По-моему, дорогая, – начал Кондерлей, выждав, пока уляжется веселье, чтобы не повышать голос, – мы слишком разбаловали детей.

– Это у них после церкви, – объяснила Одри, конфузясь, но в то же время и гордясь, ибо разве не продемонстрировали дети только что высокий интеллект и разве не высказали вслух, пусть на свой детский лад, мнения о леди Франсес, которое, конечно, сложилось бы и у епископа, и у мамочки, будь они здесь, за этим столом?

Прекрасное объяснение, подумала Фанни. Чудесно, если из церкви люди выходят в таком расположении духа. Ей вдруг представилась занятная процессия: церковные служители кувырком скатываются с горки; впереди на ходулях шагают викарии, замыкает шествие толпа прихожан, причем все за животики держатся от смеха. Ни разу до сих пор не случилась Фанни принять на свой счет какое-нибудь сомнительное замечание; вот и реплики маленьких Кондерлеев она сочла комплиментами; только лучше бы касались они чего-то другого, а не ее накладных волос. После дифтерии Фанни очень болезненно воспринимала все связанное с волосами, вдобавок подозревала, что Антуан ошибся с оттенком. Правда, он утверждал, что собственные волосы Фанни точно такого же оттенка, но если даже и так – почему этот оттенок больше ей не к лицу? Если даже у малютки Джима возникли ассоциации с желтыми крокусами, значит, Антуан схалтурил. Фанни отправится к нему в понедельник – да, в таком деле промедление недопустимо.

– Вам, наверно, хочется отдохнуть у себя в комнате, – предположила Одри, когда кофе был выпит, а дети уведены няней. От ее смущения остались крохи. Никто не мог долго смущаться при Фанни. – Просто по воскресеньям после обеда, – пояснила Одри, чуть покраснев, – я читаю в течение часа детям вслух.

– И что же, чтение действует на них так же, как церковь? – с надеждой спросила Фанни. – Если да, можно, я тоже послушаю?

– Боюсь, сегодня они слишком расшалились, – посетовала Одри.

– Видимо, дорогая, им нужно больше материнского внимания, – весьма сдержанно произнес Кондерлей.

– Я очень-очень постараюсь, – пообещала Одри.

Сказано это было с такой простодушной покорностью, что Фанни поддалась порыву – чмокнула Одри в щеку и воскликнула:

– Ах вы, душенька!

Никогда еще Одри не краснела так густо. Фанни вызывала у нее огромную симпатию, но в то же время Одри не могла отделаться от мысли, что симпатизировать ей – неправильно. И потом, в ее родной семье настороженно относились к слову «душенька». «Дорогая» и «милый» – этих слов вполне достаточно для выражения любви. Так же и в замужестве – Джим и Одри обходятся этими двумя словами, а ведь, кажется, сильнее, чем они, и любить друг друга невозможно. Один только раз Джим сказал Одри «бесценная моя»: в тот день, когда она произвела на свет малютку Джима, – но это ведь совершенно особый случай. Одри была и польщена, и смущена: леди Франсес не родственница, чтобы бросаться «душеньками».

Что касается Кондерлея, он лишь молча взглянул на Фанни и продолжил набивать трубку. Смутные мысли бродили в его голове. Возможно, Кондерлей тихо радовался, что до понедельника остается всего полдня; возможно, думал, что старость не так уж и плоха. Буквально через несколько лет его чувства окончательно остынут, безразличие сделается почти абсолютным, а желания умалятся до элементарных потребностей. Слишком смахивает на смерть? Пожалуй, рассуждал Кондерлей, большим пальцем утрамбовывая табачную крошку; зато какой покой.

Впрочем, до покоя предстояло еще дожить, а в настоящий момент Кондерлей, следуя долгу хозяина, должен был позвать Фанни на прогулку – скажем, по оранжерее. Слова Одри насчет послеобеденного отдыха Фанни проигнорировала, не оставив Кондерлею иных вариантов. Оранжерея, стало быть; никуда от нее не денешься.

Кондерлей страстно надеялся, что Фанни не заинтересуется оранжереей; что накануне ей хватило десяти минут с ним наедине в библиотеке; что эти минуты были для нее, равно как и для него, кошмарны, и что ей не захочется повторения, да еще и растянутого во времени. Будь Фанни умницей – поднялась бы к себе в комнату и не показывалась бы, пока к чаю не позовут; тогда от ее визита осталась бы всего одна четверть, а уж он, Кондерлей, разработал план, как избежать вечернего десятиминутного уединения в библиотеке, покуда Одри целует детей на сон грядущий. Очень просто: они пойдут целовать детей вдвоем.

Нет, Фанни не отказалась от прогулки, и все из-за Одри: это она так повела дело, что Фанни просто не могла отказаться.

– Не желаешь ли взглянуть на нашу оранжерею, Фанни? – выдавил Кондерлей, но прежде, чем Фанни ответила, встряла Одри со своим неуместным энтузиазмом:

– О, Джим, ты отлично придумал! Ты как раз займешь нашу гостью до чая.

Куда было деваться Фанни? Она пошла бы в оранжерею, даже если бы ей совсем этого не хотелось, однако ей хотелось именно этого; и вот она, обутая и одетая сообразно случаю, а также оснащенная тростью (о нет, не той тростью черного дерева, с набалдашником из слоновой кости, которая в скором будущем станет сопровождать престарелую Фанни на светских приемах; пока что это была просто трость для прогулок по сельской местности – прочная, окованная металлом), вышла с Кондерлеем на такую вот прогулку. Одри, провожая их глазами, отметила, что Джим стал сильно сутулиться, а у леди Франсес великолепная для ее возраста фигура. «Она безукоризненна, если смотреть сзади», – думала Одри (сама она, с какой стороны ни посмотри: хоть сзади, хоть спереди – всю жизнь смахивала на бочонок).

– Собак возьмем? – спросил Кондерлей, замедляя шаги возле конюшни.

С паузами в разговоре никто не помогает справиться лучше собаки, подумалось Кондерлею, ну или двух собак. Собаки будут незаменимы, если разговор примет нежелательный оборот.

Фанни согласилась, что собак надо взять непременно, и Кондерлей, свистнув, позвал:

– Эмили, Живчик, ко мне, ребята!

На зов примчались два фокстерьера, энергичнейших и неугомоннейших представителя своей породы, и запрыгали.

– Тише, тише, – увещевал Кондерлей.

«Тише! – фыркали фокстерьеры. – Это не про нас».

Фанни погладила их кудрявые лбы и бровью не повела, когда они, наскакивая на нее, запачкали пальто, – она вообще не переживала из-за беспорядка, если этот беспорядок могла исправить Мэнби.

После целой серии увещеваний с одной стороны и целой серии восторженных повизгиваний со стороны другой, когда Фанни удалось выбраться из плотного мохнатого оцепления, когда они с Кондерлеем уже шагали к оранжерее, а фокстерьеры, ошалелые от счастья, описывали вокруг них широкие круги, Фанни заметила:

– Они именно то, что нам нужно.

– Кто? – задышливо переспросил Кондерлей.

– Эмили и этот, второй, – Живчик, кажется? Если у нас возникнет заминка, достаточно будет просто свистнуть и дать им какое-нибудь собачье задание.

– Никаких заминок у нас не возникнет, – возразил Кондерлей.

От проницательности Фанни ему стало неловко. Фанни вообще вызывала сплошную неловкость. Взять вчерашний вечер – чего уж хуже? За десять минут в библиотеке Фанни своими вопросами превысила все мыслимые нормы неловкости. Зря она приехала. Зря он позволил ей приехать. Но, раз уж она здесь (по причине его недальновидности), ей следует держаться в границах допустимого – разве она не понимает, какая ситуация сложилась? Кондерлей, впрочем, и сам не знал толком, где они, эти границы допустимого, и в настоящий момент очертить их был не способен, поэтому свистнул собакам, которые приметили кошку и устроили на нее облаву.

Кошек Кондерлей любил. Не хватало, чтобы собаки…

– Эмили! Живчик! – выкрикивал он в перерывах между свистом, и даже ускорил шаги, почти побежал (сильно обеспокоив этим Фанни). – Хорошие собачки! – взывал Кондерлей. – Фу! Ко мне! Ко мне, мои милые! Славная киска! Не бойся, маленькая, не бойся – собачки добрые, они тебя не тро…

Кошка уже сидела на дереве. Собаки, нимало не заботясь о том, чтобы оправдать данную им характеристику, неистовствовали под деревом.

– Пожалуй, надо отвести их обратно к конюшне, – сказал Кондерлей, еле дыша – увещевания едва не доконали его.

– Пожалуй, – согласилась Фанни. – Отведем собак и начнем с чистого листа.

Кондерлей, однако, медлил расстаться с собаками. Пока они при нем, он по крайней мере может свистеть, может даже пуститься за ними в погоню.

– Но если мы их отведем, – продолжила Фанни, – то останемся один на один – без приличного сопровождения.

– Дорогая моя… – начал Кондерлей.

Поистине проницательность Фанни утомительна еще и тем, что высказывается с детской непосредственностью. Пятидесятилетнее дитя, с досадой думал Кондерлей.

– А вот здесь у нас, – сказал он, открывая дверь, – растут овощи и зелень.

– Прелестно, – отреагировала Фанни. – Какая пышная листва.

– А вот здесь, в холодке, – продолжил Кондерлей, первым вступая в оранжерею, – мы держим примулы.

– Прелестно, – повторила Фанни. – И много же у вас примул, я смотрю.

– Я их обожаю, – пояснил Кондерлей, нежно касаясь лепестков. – Очаровательные цветы, не правда ли?

– О да. Чем-то похожи на Одри.

– И мне так думается, – подхватил польщенный Кондерлей.

– Можно мне здесь покурить? – спросила Фанни, доставая портсигар. – Примулам дым не повредит? Кстати, Джим, – она щелкнула зажигалкой, – ты до сих пор не поинтересовался, зачем, собственно, я приехала.

Хорошо, что у нее есть зажигалка, думал Кондерлей: не то пришлось бы давать ей прикуривать от спички, – а у него в последнее время дрожат руки, и она, чего доброго, возомнила бы…

– Но ведь ты сама об этом написала в письме, Фанни: что хочешь повидаться со старым другом и познакомиться с его женой. Я был очень тронут.

– Все так, но дело не только в этом.

– Неужели, Фанни? – Кондерлей напрягся и огляделся – где собаки?

Собаки были очень заняты: в дальнем огородном углу выкапывали сельдерей, – ни на выход хозяина из оранжереи, ни на его свист никак не отреагировали.

– А вот здесь у нас, – завел Кондерлей, вернувшись (вид у него был дурацкий, он сам чувствовал – иначе откуда у Фанни эта улыбочка?), и направился к дальней двери, – растет аронник. Одри любит, чтобы на Пасху его было вдоволь.

– Да, для украшения церкви, – кивнула Фанни, но вслед за Кондерлеем к ароннику не пошла.

– Да, для украшения церкви, – кивнул Кондерлей. – А вон там, дальше, за аронником…

– В последнее время я много думала, – перебила его Фанни и прислонилась к притолоке, ничуть не интересуясь ни аронником, ни тем, что там за ним дальше.

– Вот как, Фанни? – снова напрягся Кондерлей, а почему – и сам не знал. Одно было ясно – свистеть сейчас собакам не выход.

– Да. Думала, сидя взаперти в «Кларидже».

– Странное место как для сидения взаперти, так и для размышлений. Там, за аронником, у нас растут гвоздики, – продолжил Кондерлей, с надеждой указывая на третью дверь. – Ты, наверно, обратила на них внимание – вчера в столовой стоял целый букет.

– Место подходящее, – гнула свое Фанни. – Я не выходила из номера и ни с кем не виделась, кроме Марты. Марту помнишь?

– Леди Тинтагел? Еще бы. Это самая очаровательная из твоих родственниц.

– Марта с мужем как раз были в Лондоне и случайно встретили Мэнби.

– Я очень рад, что Мэнби до сих пор тебе служит.

– Значит, Мэнби ты помнишь. А вот насчет трубки позабыл.

– Насчет трубки?

– Не бери в голову. Всего лишь подробности, – бросила Фанни и рукой, в которой была сигарета, как бы отмахнулась от прошлого.

– Так ты уехала с Чарлз-стрит? То-то я смотрю: на твоем письме, на конверте, написано «Кларидж». Правда, я тогда подумал…

– В доме на Чарлз-стрит теперь Джоб.

– Джоб?

Кондерлей не сразу сообразил, о ком это говорит Фанни. С тех пор как она в последний раз называла имя Джоб, минула почти четверть века.

– В последнее время он мне проходу не дает, – продолжила Фанни, изо всех сил стараясь производить впечатление здравомыслящей и ничуть не встревоженной женщины. – И я решила: отсижусь в «Кларидже».

Кондерлей сдвинул свои кустистые седые брови. Кустились они и раньше, а теперь еще и поседели.

– Фанни, что-то я ничего не понимаю.

– Вот и я тоже, – сказала Фанни с легкой усмешкой. – Словами не передать, Джим, как мне претит… – Она едва заметно перевела дух. – …капитуляция. Никогда я ни перед кем не капитулировала, сам знаешь. Вообрази, каково мне сдаться на милость собственных нервов! Каково опустить флаг…

Фанни замолчала. Кондерлей уставился на нее. К чему эти странные речи? У него дома странных речей не произносят; у него дома звучат речи исключительно спокойные, понятные и приятные, вот как ряды этих милых опрятненьких примул.

– По-моему, это было бы унизительно, – произнесла Фанни после паузы, в течение которой искала в Кондерлеевом лице намеки на прежнюю сердечную привязанность: старый друг утешит ее, надо только до него докопаться; старый друг ее, наверное, спасет.

– Это было бы унизительно, не так ли, Джим? – повторила Фанни, а поскольку Кондерлей все молчал, голос ее умалился до усталого шепота: – Унизительно капитулировать перед призраком, верно?

Да, но ведь сам Джим далеко не призрак: вон, стоит столбом, ни звука из него не вытянешь. Возможно, это потому, что излияния Фанни уместны были бы в кабинете врача, что таким не принято делиться с чужими стариками? В конце концов, внешний вид – своего рода символ. Джим выглядит не так, как прежде, потому что он сам уже не прежний. Он одряхлел, окаменел сердцем, стал скучным, пришибленным, заторможенным; он хочет (в приступе необъективности решила Фанни) только одного – избежать проблем. Что ж, это разумно и объяснимо: когда-нибудь она сама дойдет до такого состояния.

Кондерлей же, даром что выглядел иначе, даром что определенно поутратил сообразительности, все-таки остался прежним. Просто ему в последние годы требовалось чуть больше времени; новую идею следовало на него не обрушивать, а внедрять постепенно, терпеливо.

– Так ты говоришь о Скеффингтоне? – наконец уточнил Кондерлей.

– Вот именно – о Скеффингтоне. Мне довелось побывать за ним замужем, если ты забыл, – отчеканила Фанни, против воли чуточку съязвив.

– Но ведь ты сказала, что на самом деле он где-то в другом месте.

– Да. Сама знаю – это глупо. Игра воображения, и больше ничего. Но ты не представляешь, Джим, как это отравляет мне жизнь… – Глаза ее наполнились слезами обиды, беспомощности да еще и досады, и она, чтобы скрыть слезы, наклонилась и стала нюхать примулы.

Кондерлей встревожился. О чем говорила Фанни, он, хоть режь, не понимал, но заметил слезы и взял за руку.

– Боюсь, ты в беде, Фанни, – проникновенно сказал Кондерлей.

– Да, я места себе не нахожу. – Фанни повернула к нему голову и улыбнулась, чтобы не дать пролиться слезам.

Кондерлей продел ее руку себе под локоть, погладил ладонь и начал:

– Если у тебя проблемы, Фанни… – И вдруг, с новой решимостью, выдал: – Пойдем со мной. Прогуляемся, и ты мне все расскажешь, ладно?

И повел Фанни из оранжереи, позабыв свистнуть собак, позабыв, что, оставляя дверь открытой, подвергает свои бесценные примулы различным рискам. Он увлекал Фанни за собой – в парк, затем в поле, к отдаленному лесочку, за который уже садилось солнце.

* * *

Через час они вернулись. Шли медленно, рука в руке. Касание рук успокаивало и помогало идти, ведь оба они устали. Поглощенные разговором, они забрели дальше, чем следовало, и опомнились слишком поздно. Пришлось передохнуть на поваленном дереве у тропы, но отдых был недолог, потому что сидеть было жестко. Все, на что бы Фанни ни присаживалась в последнее время, казалось ужасно жестким – так она отощала. Кондерлею огромного труда стоило сесть на предмет, распложенный столь низко, подъем же с оного забрал последние силы.

– До чего мы с тобой оба жалкие и дряхлые, – улыбнулась Фанни, когда Кондерлей, самостоятельно встав на дрожащие ноги, помог ей подняться.

К тому времени она рассказала все о своей болезни, о Джобе, о визите к Байлзу и о страхе перед будущим, причем была настолько естественна, насколько это возможно с человеком, которого почти не узнаешь, когда смотришь ему в лицо. Фанни, однако, нашла выход – не смотрела на Кондерлея, а только внимала его мягкому голосу. Он примерно то же думал на ее счет с той лишь разницей, что Фанни, взглядывая на него, чувствовала жалость, а Кондерлей, взглядывая на Фанни, испытывал шок.

«Бедняжка Фанни, – думал он и невольно поеживался всякий раз, когда глаза его останавливались на этом жалком двойнике прежней Фанни, на этой пародии на прошлое. – Во что она превратилась! Да ведь это просто размалеванное привидение!»

«Бедный, бедный милый Джим, – думала Фанни. – Вот, значит, каков он на самом деле. Раньше этого было не видно, а теперь время оголило его, выпятило весь этот кошмар».

Тем не менее, когда Кондерлей, сам еле держась на ногах, помог ей встать с поваленного дерева, а она выдохнула: «До чего мы с тобой оба жалкие и дряхлые», – он стал убеждать ее, чтобы она себя с ним не равняла, ведь у нее впереди еще столько лет, столько лет этого, ну, в общем…

– Пригодности, – подсказала Фанни, ибо он явно затруднялся насчет подходящего слова.

– Почему бы и нет? – Кондерлей снова взял ее за руку, и они продолжили путь. – Человеку надо чем-то заниматься. Нельзя всю жизнь прожить…

– Украшением интерьера?

– Я совсем не это хотел сказать.

– Неужели, Джим, душа моя?

Фанни снова говорила ему «душа моя», как раньше: вот до каких степеней дошла ее естественность, а Кондерлей задавался вопросом: что, если Одри…

– Ладно, пустяки. Продолжай, пожалуйста. Если человек не может всю жизнь прожить – чем или кем, неважно, – то по крайней мере человек может стать полезным. Не скажешь ли, Джим, какую именно и кому приносил бы ты пользу, если бы оказался на моем месте? Если бы это тебе до полуночи жизни оставалось меньше двух часов, как бы ты избежал полного провала? Я ведь и приехала сюда, чтобы это выяснить.

Кондерлей помедлил и заговорил неуверенно:

– Ну, например, я бы уладил дело с беднягой Скеффингтоном.

– Почему ты называешь его беднягой?

– Потому что он и есть бедняга. Сама рассуди: он одинок, что скверно в его возрасте, и потерял тебя.

– Он меня потерял много лет назад. И, насколько мне известно, снова женился. Учитывай, пожалуйста, что он получил мое прощение. Конечно, я не семижды семь раз закрывала глаза на его неверность… – Тут в памяти Фанни всплыл некий Хислуп, преподобный и незадачливый, который хронологически помещался где-то между Лэнксом и Дуайтом (точнее она припомнить не могла) и знаменовал собой ее единственную вылазку в заповедник представителей духовенства. – На тот момент он еще не успел обмануть меня с таким количеством машинисток, и тем не менее шестерых я ему простила. Надеюсь, ты не предлагаешь мне…

– Нет-нет, касательно Скеффингтона я ничего не предлагаю. Меня беспокоишь исключительно ты, Фанни. Очень плохо, что он является к тебе в таком… в таком виде.

– Еще бы. Просто ужасно и вообще отвратительно.

– Это свидетельствует о расшатанности твоих нервов.

– Да, Джим. Я и сама подозреваю, что дело в нервах.

– Возможно, полная смена обстановки…

– Для того я и перебралась в «Кларидж».

– Фанни, отнесись к этому со всей серьезностью.

– Господи, по-твоему, я тут забавляюсь?

– Тогда выслушай меня до конца. Тебе ведь интересно мое мнение?

– Разумеется. Если только ты сейчас не разразишься очередной пафосной речью и не отвесишь мне очередной поклон.

– Прости, если вчера обидел тебя. Я сам нервничал, в этом причина.

– Ах, Джим, душа моя, мне ли обижаться? Зато сейчас ты не нервничаешь. Нам с тобой очень уютно, не так ли? Говори же, я слушаю.

«Уютно». Любимое словечко бедной Фанни. Его больше никто не употребляет – по крайней мере, Кондерлей не слышал. А Фанни… Даже пребывая в зените красоты, она то и дело мечтательно заговаривала об уюте, будто хотела в жизни только одного – притулиться к кому-нибудь большому, теплому и заботливому, свернуться клубочком, укрыться от неистовства любви. Фанни представляла собой образчик женщины, которая не знает, как жить, и плывет по течению. Теперь-то Кондерлей видел: она всегда плыла по течению, отказывалась от бесчисленных якорей, в том числе не взяла и якорь, предложенный им самим, – а уж как он молил, как уговаривал ее! Однако неизбежно наступает момент, когда женщине без якоря не обойтись: он необходим для комфорта. Не для счастья, о нет: Кондерлей полагал, что счастливы бывают только дети, – но для комфорта. Пока Фанни была молода, ничто не мешало ей качаться, как на гребне волны, на своей популярности. К сорока годам ей следовало обзавестись мужем и детьми, а к пятидесяти мужу и детям следовало наличествовать у нее уже пару десятилетий.

– Ну, Джим, что ты собирался сказать?

– Что тебе неплохо бы отправиться в путешествие этак на полгодика.

– Ушам не верю. Получится, что это Джоб меня отправил. Нет, ни за что.

– А по-моему, все уже случилось: Джоб выжил тебя из дому.

– Не равняй переезд в «Кларидж» с полугодовым турне. В любую минуту я могу вернуться домой.

– Если тебе не нравится идея насчет турне, я склонен согласиться с…

– Ты ведь не Байлза имеешь в виду? Не говори, что согласен с Байлзом! – Фанни даже остановилась и уставилась Кондерлею в лицо.

– Если Скеффингтон ведет себя как привидение, надо его уложить, – убежденно сказал Кондерлей.

– Уложить? – повторила Фанни. – Ты повторяешь слова Байлза.

– Конечно. Именно на это он и намекал, когда советовал тебе пригласить Джоба на ужин, – проговорил Кондерлей. Тон у него сделался ледяной, ведь Фанни стояла перед ним, и он поневоле смотрел ей в лицо. Напрасно, думалось Кондерлею, ох, напрасно она так сильно красится.

– Но, Джим… – попыталась она возразить.

И тут, глядя на него – на эти седые бровищи, на морщинистое лицо со впалыми обвисшими щеками, – Фанни поставила перед собой вопрос: а какое, собственно, этот чужой старик имеет право давать советы – вообще любые, не говоря о фантастически дурацких? Байлз, Джордж, Джим – тройка идиотов, помешанных на ее отношениях с гадким Джобом.

– Есть вещи допустимые, а есть – недопустимые, – отчеканила Фанни. – То, что ты советуешь, из второй категории.

– Дорогая моя, в известном возрасте допустимо абсолютно все, – парировал Кондерлей.

После такого заявления Фанни сникла.

– Ах да, верно. Все время забываю, сколько мне лет, – выдохнула она, взяла Кондерлея под локоть и прижалась к нему, ибо мир внезапно стал чужим и непонятным. В особенности смутил Фанни вновь открывшийся факт: среди минусов пожилого возраста числится свобода поступать на свое усмотрение. В молодости от всяких порывов человека оберегают приличия. Теперь Фанни может, если только пожелает, сорваться и умотать хоть в Париж, или куда там обычно срываются и уматывают, и никто ей слова не скажет. Господи, как же бесприютно, как ветрено в мире, где совсем не осталось преград! Как все печально.

Кондерлей худо-бедно вынес бы смирение кого-нибудь другого, но наблюдать смирение Фанни было выше его сил. Он крепче прижал к боку ее локоток и удерживал так до самого дома – точнее, не до дома, а до вступления в зону видимости из окон.

– Одри? – уточнила Фанни с улыбкой, когда Кондерлей со всей деликатностью выпустил ее.

– Конечно, дорогая, – ответил он, будучи, во-первых, человеком высоконравственным, а во-вторых, не имея желания менять Одри – этот шарик тугой плоти – на элегантную, изящнейшую тень.

* * *

Впрочем, жену не проведешь. Бдительность жены поистине всеохватна. Едва Кондерлей вступил в зал, как Одри подняла на него внимательные, преданные глаза; едва он поравнялся со столом, накрытым к чаю, как Одри сделала вывод, что муж ее переменился. К моменту, когда спустилась Фанни (она у себя в комнате переобувала запачканные туфли), Одри была уже совершенно уверена: ее Джим не прежний, Джим успел освоиться с Фанни, словно (мысль явилась бог весть откуда), словно они… выяснили отношения.

Но какие между ними могли быть отношения? Да еще и требующие выяснения? И Одри стала перебирать в уме детали вчерашнего вечера – гробовую тишину в библиотеке по ее возвращении из детской и, главное, непривычную заботливость Джима.

Дальняя родственница Одри, вышедшая замуж за ливерпульского бизнесмена, считала, что в жизни разбираются только жители портовых городов. Так вот эта родственница однажды сказала Одри: если, мол, твой Джим станет нехарактерно внимателен и заботлив – значит, дело нечисто. Теперь Одри вспомнила об этом. Тогда, давно, предостережение моментально вылетело у нее из головы. Одри не вспоминала о нем несколько лет – повода не было. И вот повод возник – и предостережение всплыло само собой. Если муж вдруг взялся делать жене подарки (говорила родственница) – тут надо глядеть в оба. Если же подарки ценные – например, ни с того ни с сего муж преподносит жемчужное ожерелье, – готовься к худшему.

«Драгоценности всегда означают интрижку на стороне, – наставляла родственница. – Конечно, бывают особые случаи – например, рождение долгожданного наследника. За него муж вполне может отблагодарить жену драгоценным колье или браслетом. Однако помни, Одри, милочка: если получишь нечто подобное просто так, сразу обращайся в сыскную контору».

Что ж, Джим никогда не дарил Одри ни жемчугов, ни бриллиантов, ни чего другого в таком духе. Подарки Джима (преподносимые только на Рождество и день рождения), как правило, представляли собой томики стихов (переплет нарядный, но все-таки не из юфти – юфть навела бы Одри на нехорошие мысли). Или Джим дарил чернильную ручку – не с золотым, а с простым пером (золотое перо было бы подозрительно). А однажды Джим купил Одри садовую лопатку. В списке его подарков садовая лопатка занимала низшее место – стало быть, по логике ливерпульской родственницы, являлась главным показателем верности. Не будь Джим верен Одри в поступках и чист пред нею в самых сокровенных мыслях, разве преподнес бы он ей садовую лопатку? Вот почему Одри приняла ее с восторгом, немало удивившим дарителя.

Словом, подарки Джима не вызывают ни подозрений, ни даже тени беспокойства, сказала себе Одри, разливая чай. А вот внезапная его заботливость определенно наводит на мысли. Это так не в стиле Джима – принести рабочую корзинку, подать подушечку. А милая мамочка, как нарочно, живет ужасно далеко. Вот бы поговорить с ней, поинтересоваться (не упоминая Джима, конечно, ибо Джим – предмет поклонения, а не разговоров), не случалось ли папочке внезапно стать очень-очень внимательным, и, если случалось, значило ли это, что его мысли уклонились от семейного фарватера? Одри страстно желала, чтобы мамочка почаще выбиралась к ним в Упсвич, чтобы Фанни сидела у себя в Лондоне и чтобы Джим никогда-никогда не знал других женщин. И вот, объятая этим страстным желанием, Одри разливает чай по двум чашкам – Джима и гостьи (уже сам этот акт – насмешка судьбы) – и слышит голос Фанни:

– Нет, Джим, душа моя, спасибо, не нужно.

«Душа моя»? Одри едва не уронила чайник. Леди Франсес, о которой всего неделю назад Одри знать не знала, и впрямь только что обратилась к Джиму – к ее Джиму, ее дорогому, единственному Джиму – со словами «душа моя»? Да что между ними происходит? Что между ними было раньше?

Безмерно потрясенная, Одри перевела взгляд с Фанни на Джима и обнаружила, что Джим тоже потрясен. Во всяком случае, он спрятал глаза и притворился, что очень занят: мажет масло на хлеб, – что само по себе было на него не похоже и, конечно, укрепило Одри в подозрениях. Джим никогда не ел хлеба с маслом. Теперь хлеб с маслом он использовал как щит.

Фанни, у которой был большой опыт по части жен, давно выучилась шестым чувством улавливать их эмоции. Она видела, как взгляд Одри метнулся от нее к Джиму и как трусливо затрепыхался, принялся искать спасения в масленке взгляд Джима. Старый болван, подосадовала Фанни: с головой себя выдал. Пришлось обернуться к Одри и пропеть (умело подчеркивая разницу в возрасте), что в ее дни обращение «душа моя» в известных кругах было общепринятым.

– Французы ведь называют друг друга «мсье» и «мадам», – объяснила Фанни. – Вот и в нашем кругу каждый называл каждого «душа моя».

– Тогда лучше бы вы называли Джима «мсье», – неожиданно для себя выпалила Одри.

Фанни опешила. И Кондерлей опешил. Обоих потрясла эта отчаянная храбрость куропатки, что защищает своих птенцов. Блажен муж, подумалось Кондерлею, чья жена умеет скрывать свою худшую сторону; блаженнее тот, у чьей жены обе стороны – лучшие. Кондерлей сконцентрировался на этой мысли и развил ее, когда Фанни заговорила с Одри примирительным тоном (правильно воспитанная жена не нуждается в примирительном тоне, по крайней мере на людях).

– Но, душа моя, – начала было Фанни, однако Одри прервала ее, с довольно громким звуком поставив чайник на поднос и отчеканив с неумолимой прямотой существа некогда робкого, но доведенного до отчаяния:

– Полагаю, вы хотели сказать «мадам»?

Кондерлей не на шутку рассердился. Он не был готов к столкновению с худшей стороной. Во всяком случае, не здесь, не в зале. Если где с нею и сталкиваться (хотя лучше бы не сталкиваться нигде), так есть более подходящие места: супружеская спальня, к примеру, когда двери закрыты, когда весь дом уже отошел ко сну, – но никак не здесь, не за столом, накрытым к чаю, и не перед гостьей, тем более что эта гостья – Фанни. Словом, Кондерлей ощутил странное желание немедленно повидать тестя с тещей и раскритиковать их методы воспитания. Он злился на Фанни – зачем она сглупила, зачем сказала «душа моя»? Сам-то Кондерлей ни разу не ляпнул «душа моя», сам-то он был крайне осторожен, не дал старой привычке взять верх. Кондерлей злился и на Одри, мысленно сравнивал ее с неотшлифованным алмазиком, с ежиком и с дикобразиком – то есть со всеми нелюбезными, колючими, ершистыми существами. Злился он и на себя за неподобающее чувство облегчения, что со вчерашнего дня охватывало его в присутствии Одри. Ибо зачем ему это облегчение? Разве можно быть более надежным и непорочным в поступках и чувствах, чем он, Кондерлей? А если он и держал Фанни за руку, так исключительно из жалости, исключительно как старинный ее друг; и разве не выпустил он эту руку, едва они с Фанни вступили в зону видимости из окон дома?

– Одри, дорогая, – начал Кондерлей, но растерялся и не знал, как продолжить. В голове крутилась единственная фраза, и ею-то Кондерлей свою краткую речь и закончил: – В самом деле!

– Джим, это ведь как дважды два! – воскликнула Одри, упорствуя в проявлении худшей стороны и вдохновенно защищаясь. – Ни одной женщине не понравится, если ее мужа назовут «душа моя», а если у мужа еще и вид такой… – Одри хотела сказать «виноватый», но еле-еле сдержалась. – Извините за неумышленную грубость, – продолжила она с вызовом, который противоречил сути ее слов. – Просто я совершенно уверена, что это как дважды два, и вдобавок знаю, что мамочка была бы того же мнения.

И Одри принялась энергично и шумно передвигать на подносе чашки с блюдцами. «Зачем? – думала Фанни. – Чтобы не потерять остатки самообладания? Или чтобы не разрыдаться?» Вот будет кошмар, если она разрыдается, бедная глупышка. Фанни и так уже в самом нехарактерном для себя состоянии, а от рыданий Одри ее смущение сделается безнадежным.

– Послушайте, дети, – заговорила Фанни, – есть две вещи, которые, пожалуй, помогут избежать ссоры…

– Я ни с кем не ссорюсь, – горячо возразила Одри и прямо-таки загрохотала чашками.

– Стало быть, пререкаетесь.

– Неправда – не пререкаюсь! – И Одри опрокинула молочник – не нарочно, разумеется.

– В самом деле, Одри, – завел Кондерлей, созерцая белую лужицу.

– Что бы вы там ни делали, на этот случай есть две вещи… – продолжила Фанни. – Первое: яблоко раздора – то есть я – может немедленно отправиться восвояси. Второе: яблоко раздора может остаться на условленный срок и с этой минуты обращаться к вашему мужу не иначе как «мсье Джим».

– Теперь вы надо мной издеваетесь, – воскликнула Одри, выхватила носовой платок и принялась рьяно вытирать молоко.

– Клянусь, что нет, – сказала Фанни.

А Кондерлей, вновь заняв себя намазыванием масла на хлеб, мысленно повторял: «Что за прискорбное отсутствие взаимопонимания!» – то есть фразу, которая для близких ко двору особ является эквивалентом куда более грубой: «Так и так вас обеих, чертовы куклы!»

* * *

И тут пришло спасение – точнее, троим участникам сцены показалось, что оно пришло, – ибо в зал ворвались сначала оживленные голоса, а вслед за ними и бодрые, разгоряченные их обладатели.

Их было четверо. Они носили фамилию Кукхем и доводились Одри отцом, матушкой и парой незамужних сестриц. Истинное чудо, учитывая добрую сотню миль между домом Кукхемов и Упсвичем, преклонный возраст кукхемовского автомобиля, готового развалиться в любой момент, и дороговизну бензина. Кукхемы никогда не заглядывали на часок-другой, а приезжали периодически, по графику, раза три в год, с чемоданами, и гостили ровно неделю.

Зимняя их неделя приходилась на Рождество, и теперь их ждали не раньше Пасхи. Тем удивительнее, что они приехали, кажется, посланные самим Небом, когда Одри нуждалась в них более всего. Она бросилась матери на шею, словно в истерическом припадке, покуда отец и незамужние сестрицы на три бодрых голоса объясняли свое приезд: погода, говорили они, выдалась такая восхитительная, они не устояли перед соблазном устроить пикник, а поскольку место для пикника выбрали по пути в Упсвич, то решили в кои-то веки не думать о цене на бензин, заправить полный бак и нагрянуть к милым Джиму и Одри; обратно они поедут вечером, в лунном свете – что, конечно, сделает этот день одним из самых незабываемых.

Дружной, любящей семьей были Кукхемы – вот так вот запросто собрались и укатили на пикник, да и в прочих маленьких радостях себе не отказывали, судя по восторженным возгласам. Этих возгласов они произвели немало и немало выслушали их от Одри, так что Фанни увидели далеко не в первую минуту.

Наобнимавшись вдоволь с Одри (по мнению миссис Кукхем, старшая дочь обнималась с энтузиазмом, чуть ли не театральным: уж не захворала ли дорогая девочка?), Кукхемы переключились на бесподобного своего зятя и вот тут-то и заметили Фанни, чему немало удивились. В глубине души (на поверхности оной была всегдашняя сердечность) каждый Кукхем решил дать Фанни кредит доверия. Добрейшая миссис Кукхем, менее прочих женщин склонная к подозрениям, даже добавила к кредиту мысленно: «Вот бедняжка», – девицы решили, что Одри принимает некую выдающуюся особу, и лишь отец семейства в смелом своем суждении дошел до весьма определенного: «Ну и ну!»

– Ах да, – поспешила пояснить Одри (на один блаженный миг она забыла о существовании Фанни, но ей напомнили взгляды четырех пар глаз). – Это подруга Джима. Приехала к нему на выходные.

Можно ли представить объяснение более неуклюжее, более провокационное? Кондерлей всей душой надеялся, что Одри сказала так без злого умысла. Уступившая примитивным инстинктам, не могла ведь она вдруг сделаться еще и злюкой? О нет, у Одри просто сдают нервы, хотя для Кондерлея, как для особы, близкой ко двору, сдающие нервы все равно тянули на «прискорбное отсутствие взаимопонимания».

И Кондерлей тотчас выступил вперед, и взял процесс знакомства в свои руки. Каждый из Кукхемов был отрекомендован Фанни по всей форме – с четким произнесением имени, с пояснениями: «моя теща», «мой тесть», «мои свояченицы», – в то время как относительно Фанни были названы только имя и фамилия, без дальнейших комментариев, и зал, на миг застывший, снова задышал свободно и наполнился веселым щебетом.

Казалось, в зал влетела стайка неугомонных воробьев. Кукхемы, настроенные всласть наобщаться, решили, что Фанни этому не помешает, сколь бы неожиданным не было ее нахождение в Упсвиче. Они сразу забыли о загадочной гостье: болтали, смеялись, ели торт и без конца подливали себе чаю. Обе девицы, отнюдь не малокровные, ни крошки не проглотившие с самого пикника (да и там они обошлись одними сандвичами), очень быстро уничтожили все поданное на стол, так что даже Фанни (устроившаяся подле миссис Кукхем, дальновидно решив, что в заданных обстоятельствах следует подружиться с матерью Одри), глядя на барышень Кукхем, выпила лишнюю чашку чая. Даже Одри прониклась этой почти рождественской атмосферой благодушия, чуточку оживилась и хотела уже мысленно назвать себя ревнивицей, но что-то ее остановило.

В любом случае, чудесно, восхитительно, что приехала дорогая мамочка: поистине сам Господь ее послал. И как же она мила – ну просто не наглядеться на ее румяное от холода, изрезанное морщинками лицо, на эту седую прядку, что выбилась из-под старенькой, специально для вылазок на природу, шляпки. И как она выигрывает рядом с Фанни, по-салонному, неуместно элегантной, напудренной и нарумяненной. А волосы-то – совсем желтые (умничка Джим метко сказал: «Тетя – крокус!»), да еще и завиты, и уложены с таким старанием, что невольно пожалеешь горничную: не меньше часа занималась хозяйской прической, – то-то, наверное, ноги отекли у бедняжки.

Итак, барышни трещали и насыщались; Одри знай успевала давать распоряжения, чтобы из буфетной принесли еще вкусненького; мамочка, похоже, сошлась с Фанни, и только майор Кукхем, отставной офицер, в юности квартировавший в Хаунслоу и бывший, по этой причине, в курсе всех лондонских сплетен, казалось, уже начал что-то смекать.

Кондерлей заметил умственные усилия тестя – и напрягся. К этому моменту его, ошарашенного оговоркой Фанни и неподобающим поведением Одри, напрягало абсолютно все, но в особенности глубокомысленность в человеке, что смотрел на Фанни. Никого из Кукхемов природа не наделила глубокомысленностью – вот почему Кондерлея так озадачило проявление сего свойства в майоре Кукхеме, человеке разговорчивом и не охочем до подробностей биографии любого, с кем бы его ни познакомили.

– Чаю, папа? – выдал Кондерлей первое, что пришло в голову: лишь бы отвлечь тестя от Фанни.

Когда он только женился на Одри, его весьма забавляла необходимость называть папой более молодого человека. Майор Кукхем в свою очередь находил забавной необходимость называть его сыном. А поскольку оба были до известной степени рабами своих привычек, оба вели жизнь размеренную, любили в ней эту размеренность и ценили прелесть повторений, то и с удачной шуткой не считали нужным расставаться из-за одной только ее неновизны; иными словами, улыбнувшись шутке раз, улыбались ей и далее. Впрочем, в данный момент Кондерлей не улыбался. «Чаю, папа?» – он произнес отрывисто, – словно бросил вызов; лицо у него было каменное, ни в одной морщинке не таился намек: шучу, мол.

– Пожалуй, – ответил майор Кукхем, и прежде, чем зять пошел за чашкой, добавил: – Мне бы очень хотелось, Джим, поближе познакомиться с этой твоей подругой.

– Она также подруга Одри, – раздраженно сказал Кондерлей.

– Конечно, конечно, мой мальчик. Естественно. Скажи мне…

Но Кондерлей уже отошел к общему столу.

Едва он вернулся, майор Кукхем завел по новой.

– Скажи мне, Джим, а не эта ли дама славилась…

– Да, – отвечал Кондерлей. – Кусок торта, папа?

– Я так и думал, – обрадовался майор Кукхем. – Помню, когда я был еще юнцом и квартировал в Хаунслоу… Скажи, Джим, а не с ней ли был связан один…

– Нет, – отрезал Кондерлей, упреждающе сдвигая кустистые брови. – Не с ней. И вообще она ни при чем. Это все он.

– О, тайны, тайны, всюду тайны, – проговорил майор Кукхем, потянувшись за тортом. – Кажется, я понимаю. Это меняет дело.

– В корне меняет, папа.

– Совершенно верно. Только, знаешь ли, во времена королевы Виктории…

– К дьяволу времена королевы Виктории, – буркнул Кондерлей, резко развернувшись.

Майор Кукхем опешил, даже чай в чашке размешивать перестал, посмотрел на зятя, не веря собственным глазам. Чтобы его зять, столь долго прослуживший при дворе, послал к дьяволу что-то имеющее отношение к правящей династии – будь это даже времена? У майора Кукхема дух занялся. Вдобавок он до сих пор не слышал слова «дьявол» из уст своего зятя. Тем глубокомысленнее он болтал ложечкой в чашке, провожая Кондерлея взглядом.

Впрочем, вскоре Кондерлей вернулся, да ему ничего другого и не оставалось: идти больше было некуда. Присоединиться к группе из трех сестер он не мог, потому что сердился на Одри; присоединиться к теще и Фанни не мог, потому что с Фанни-то, с ее бездумных оговорок, с ее фамильярности проблемы как раз и начались. И Кондерлей вернулся к тестю и сел рядом с ним на диван. Майор Кукхем успел пораскинуть умом: к отповеди насчет времен королевы Виктории подошел с позиций человека простого (наверняка, решил майор, Одри дала бедняге Джиму на обед нечто неудобоваримое): зато теперь ничто не мешало возобновить разговор о Фанни, чем он немедленно и занялся.

– Надо же – Одри ей симпатизирует, – произнес Кукхем раздумчиво, продолжая помешивать чай.

Посыл этой фразы сильно раздосадовал Кондерлея.

– Судя по всему, ей симпатизирует и моя теща, – бросил Кондерлей с излишней резкостью и взглянул на две фигуры у окна, явно увлеченные разговором, о чем бы он ни был.

Майор Кукхем проследил за его взглядом и согласно кивнул. Ишь как склонились друг к дружке – будто всю жизнь знакомы. А ведь, кажется, второй такой несхожей пары и не подберешь (майор имел в виду румянец обеих дам: естественный у своей жены и искусственный – у леди Франсес).

– Они как бы уравновешивают друг друга, – заметил майор Кукхем, все помешивая чай, и Кондерлей, вообще-то не склонный подозревать людей в дурных мыслях, едва не просверлил его взглядом.

Тут возле окна наметилось движение. Миссис Кукхем повернула голову, улыбнулась, встала и прошла к мужу и зятю.

– Тед, ступай займи леди Франсес, – сказала она. – Мне тоже хочется поговорить с Джимом.

Миссис Кукхем обожала Кондерлея, а он бо́льшую часть времени обожал свою тещу, но только не в настоящий момент. В настоящий момент Кондерлею были противны все без исключения. Вот почему, когда майор Кукхем удалился, когда, с легким поклоном, как бы спрашивая разрешения, он сел подле Фанни, а миссис Кукхем с нежностью положила ладонь на его руку и произнесла: «Итак, Джим?» – ответом ей было максимально сухое: «Итак, мама?», – Кондерлей сидел, словно шомпол проглотив, никак не реагируя на тещину ласку.

– Я в восторге от твоей Фанни, Джим, – сообщила миссис Кукхем, устраиваясь рядом с Кондерлеем.

– Фанни принадлежит мне не более, чем, к примеру Одри, – с раздражением произнес Кондерлей.

– Тогда я в восторге от обеих ваших Фаннь – и да простят меня преподаватели английской грамматики. Фанни мне все-превсе рассказала.

– Неужели?

– Похоже, ей в жизни нелегко пришлось.

– Неужели?

– А ты разве не знал? – с удивлением спросила миссис Кукхем.

– Откуда же мне знать?

– Но ведь она твоя подруга, Джим. Ах, я забыла – она еще и подруга Одри. Не ершись, дорогой. Ты сегодня немножко не в духе, верно? – И миссис Кукхем слегка потрепала зятя по руке, однако, не получив отклика, вернула собственную руку к себе на колено, где ей и надлежало пребывать, ибо мадам всегда с большой чуткостью улавливала настроения мужчин. – Нет, Фанни не жаловалась, – продолжила миссис Кукхем после паузы, в течение которой недоумевала, чем таким неудобоваримым Одри накормила милого Джима в обед, ибо в представлении благодушных Кукхемов любой, кто нарушал законы учтивости и приятного обращения, был виновен в этом лишь косвенно – основная вина лежала на нездоровой пищеварительной системе нарушителя. – Такая утонченная, любезная дама – и, подумать только, не знала радостей семейной жизни, не родила детей, так рано лишилась супруга…

– Бедняжка, – бросил Кондерлей и сам обмер – настолько желчно получилось. Но, в самом деле, есть же пределы и его терпению. Разве мало он выстрадал со вчерашнего дня? И сколько можно обсуждать Фанни? Сначала о ней трещала Одри, затем тесть, теперь вот теща; неужели нет других предметов для разговора?

Миссис Кукхем обвела его удивленным взором.

– Я думала, она тебе нравится, Джим.

– Она мне нравится? – эхом отозвался Кондерлей.

Как странно звучит – даже досады поубавилось. Яркие, детальные картины прошлого поплыли перед Кондерлеем. Вот интересно, как расценила бы свою фразу миссис Кукхем, если бы картины эти были доступны и ее взору? Пожалуй, просто глазам бы не поверила.

– Разве она была бы сейчас в моем доме, если бы я ей не симпатизировал? – переспросил Кондерлей, на что миссис Кукхем с веселым озорством парировала:

– Ее ведь могла пригласить и Одри. Ты сам сказал, что Фанни – подруга Одри в той же степени, что и твоя…

До чего они оба сегодня несносны – что тесть, что теща, подумал Кондерлей, ибо крыть ему было нечем.

Он молчал; молчала и миссис Кукхем, привычно приноровившись к настроению ближнего. Вместе они созерцали трио за чаепитием и дуэт у окна. Майор Кукхем производил впечатление человека, одновременно взвинченного и крайне довольного. Сидел он совсем близко к Фанни – на таком расстоянии нельзя было не видеть, как густо она накрашена; тяжелый ее макияж, разумеется, смущал майора, ничуть не умаляя майорова довольства (как мысленно язвил Кондерлей, отлично зная, что язвить не следует). Каков тестюшка: куда только девалась его глубокомысленность! Ишь, заливается соловьем – и, конечно, болтает исключительно о себе. С Фанни это очень легко – болтать о себе, думал Кондерлей, припоминая кое-какие эпизоды. В руках Фанни любой мужчина – сам себе рупор. Можно трубить славу сколько влезет: Фанни будет вся – воплощенное внимание, будет слушать, хлопать в ладоши, восклицать, сочувствовать; знай выворачивай душу.

На таком расстоянии, да при размерах зала, да при теплом свете ламп, следы увядания Фанни были незаметны – Кондерлей видел только восхитительный абрис небольшой головки и тонкий профиль на фоне темной портьеры. Вдобавок Фанни надела джемпер, и его высокий вязаный воротник доходил ей до мочек ушей, скрывая наиболее сомнительные участки – шею и подбородок. Словом, ничего не было видно с такого расстояния и при таком освещении – ничего, кроме пленительных линий. И по контрасту с дивной, небесной красотой Фанни какими приземленными выглядели три сестры, пившие чай! Нет, хуже, чем приземленными: заурядными, подумал Кондерлей, ибо человек не властелин своим мыслям. Барышни Кукхем безнадежно заурядны, и столь же заурядна – к чему лукавить с самим собой? – Одри, несмотря на все свои многочисленные положительные качества. Одри добродетельна и добра, Одри простодушна, Одри – верная жена с отменным здоровьем, Одри – мать его детей, но до чего же она заурядна! Разве эта ее вспышка, что случилась полчаса назад, не апофеоз заурядности? И неизвестно еще, во что вспышка вылилась бы, если б не вторжение Кукхемов. Пожалуй, подумал Кондерлей, следует учесть, от какой ужасной сцены он избавлен, и быть с родственниками поприветливее. Решив так, он обернулся к миссис Кукхем, желая сыновней ласковостью компенсировать прежнюю холодность, и уже собрался выдать что-нибудь дружелюбно, но вздрогнул, ибо тут миссис Кукхем воскликнула:

– В голове не укладывается, как это некоторые мужчины позволяют себе столь ужасные действия!

Кондерлей уставился на тещу и уточнил, внутренне поежившись:

– Какие действия?

Если бы миссис Кукхем сказала не «действия», а «мысли», Кондерлей бы вовсе сконфузился, ибо мысли его, несомненно, были ужасны. Неважно, что он не погрешил против истины: есть истины, мысли о которых верному мужу следует в себе душить. Устыдившись, он все свалил на Фанни. Пока Фанни не появилась на сцене, Кондерлеевы мысли об Одри дышали исключительно приязнью и благодарностью. Зря она приехала. Зря он позволил ей приехать.

– Подумать только – до такой степени забыться, чтобы сбежать с другой женщиной! – произнесла миссис Кукхем.

«Это не про меня», – выдохнул Кондерлей. Он с другой женщиной не сбегал – разве не находится он сейчас у себя дома, при жене? Он вообще не сбегал: ни с другой женщиной, ни с обычной, – равно как и не забывался. Ему хотелось забыться и сбежать только с Фанни – да она его желания не разделяла.

– Тем печальнее думать о клятвах, что эти низкие люди давали у алтаря, – продолжала миссис Кукхем.

Что ж, Кондерлей ни единой клятвы не нарушил: у него и порывов таких не возникало. Совесть его чиста и прозрачна как стекло, и, стало быть, он может уточнить у своей тещи со всем дружелюбием, о ком это она.

– О муже этой бедняжки – леди Франсес. Она не сказала мне, что именно он натворил, а на мой вопрос, где он, ответила только, что потеряла его – давным-давно, четверть века назад. Вообрази, Джим: все это время леди Франсес прожила совсем, совсем одна. Какая жалость, тем более если принять во внимание, что в молодости она блистала красотой. Впрочем, леди Франсес была бы недурна и сейчас – ей надо только умыть лицо. Сам посуди, Джим: если смотреть с этого расстояния, она до сих пор дивно хороша. Я ей говорю: «Почему же вы, так рано овдовев, вновь не вышли замуж?» А она отвечает: «Я вдовою не была». Тут я, конечно, смекнула, что к чему, и мне захотелось утешить ее. Но каково звучат подобные утешения из уст женщины, которая счастлива в браке, если они адресованы той, чей брак не задался? Леди Франсес, пожалуй, расслышала бы в моих словах одно самодовольство.

– Возможно, у нее уже отболело, – предположил Кондерлей. – Ведь столько времени прошло.

И принялся вспоминать, чем занимала себя Фанни все эти годы. Удовольствия сыпались на нее, упоительно прекрасную, как из рога изобилия. Разве хватит у его тещи, которая никогда не была ни хороша, ни богата, которая никогда не уезжала из своего захудалого поместьишка дальше, чем в ближайший соборный город, разве хватит у этой простушки воображения понять, как жилось Фанни?

– Конечно, конечно, Джим. Только не думай, что леди Франсес искала у меня сочувствия. Просто я представила, каково было бы мне, если бы мой Тед…

Она осеклась. Кондерлею, как зятю, мысль ее продолжать не следовало – и он не продолжил.

– Зато я сказала леди Франсес, – вновь заговорила теща, – что прощение облегчает душу прощающего, особенно если дело давнее. Я со всей мыслимой деликатностью посоветовала ей принять мужа обратно. Боюсь, леди Франсес все-таки уловила в моих словах толику самодовольства, и вообще давать советы, особенно насчет прощения, легче легкого. Не поручусь, о нет, не поручусь, что сама приняла бы Теда, случись ему…

Миссис Кукхем умолкла, и Кондерлей из чувства такта опять не решился развить тему.

– Знаете, мама, я ведь советовал Фанни то же самое, – сказал он, чуть помолчав.

– Неужели, дорогой Джим? Как думаешь, она послушается?

– Нет.

– И мне так кажется. Сама мысль об этом очень расстроила бедняжку леди Франсес – настолько, что я сочла за лучшее удалиться, а к ней прислать Теда. С моей стороны было дерзостью лезть с советами, просто мне показалось, что мы стали так удивительно близки…

– Охотно верю. Фанни умеет располагать к себе людей. Уже через пять минут разговора с ней каждый чувствует себя лучшим ее другом, – пояснил Кондерлей, и память подсунула ему целый ряд видений.

– Восхитительная черта характера, – рассудила миссис Кукхем (Кондерлей, который высказался весьма желчно, не ожидал, что теща его желчи не почувствует). – Очень экономит время.

– Несомненно. Только, мама, это палка о двух концах. В начале знакомства с Фанни все прекрасно, а потом вы вдруг обнаруживаете, что очутились у нее под дверью.

В Кондерлеевом голосе зазвенела обида, и миссис Кукхем воззрилась на зятя с легким недоумением.

– И эта дверь, – продолжил Кондерлей после паузы, в течение которой ему припомнилось еще много чего, – эта дверь заперта.

«Джим нынче на себя не похож», – думала миссис Кукхем, употребляя все душевные силы на то, чтобы по-прежнему считать зятя самим совершенством, но не будучи в состоянии и дальше игнорировать его речи и прочее. И потом, что-то Одри слишком разрумянилась – щеки прямо-таки пылают. И какую радость – явно несоразмерную событию – ее девочка выказала, когда они столь неожиданно нагрянули в Упсвич. Да ведь Одри, по сути, бросилась к ней на шею, словно искала спасения, защиты у своей мамочки. Это ненормально. Это может быть нормально, только если Одри снова ждет дитя. Да, только в этом случае. Если же она не ждет дитя – ее поведение наводит на мысли. Вдобавок странно держится и Джим – а уж он-то ждать дитя никак не может.

– Заперта, – повторил Кондерлей, словно, забыв о присутствии миссис Кукхем, разговаривал сам с собой. Рука его поднялась и тяжело упала обратно на колено.

Миссис Кукхем наблюдала – а что ей оставалось? Она понятия не имела, как реагировать на подобные ремарки. Вроде бы Джима что-то гложет, и миссис Кукхем, если бы только знала, о чем печалится бесценный зять, посочувствовала бы ему, но она не знала.

Сбитая с толку, миссис Кукхем поспешила укрыться за оптимизмом и сердечной поддержкой.

– Ну не надо, милый Джим, ну полно тебе, – заворковала она, по-матерински ласково поглаживая Кондерлееву руку. – Не расстраивайся, пожалуйста, а то я, глядя на тебя, тоже расстроюсь.

* * *

Кукхемы остались на ужин. Упрашивая их, Кондерлей проявил почти такое же рвение, как Одри. Вот способ избежать нежелательных инцидентов, думалось Кондерлею; что до Одри, она жаждала побыть с матерью наедине и спросить, не упоминая Джима, не слышала ли мамочка, чтобы посторонняя женщина сказала папочке «душа моя», и, если слышала, что предприняла.

Когда гости приезжают к пятичасовому чаю и соглашаются остаться на ужин, у хозяев уже к половине седьмого складывается ощущение, будто гости толкутся в столовой чуть ли не с самого утра. Именно к половине седьмого Фанни почувствовала, что силы у нее уже не прежние. Майор Кукхем, несомненно, прекрасный человек: славный, сердечный, достойный во всех отношениях, – но к половине седьмого мысль, что его придется терпеть как минимум до ужина, сделалась для Фанни очень тяжела. К столу позовут не раньше половины девятого, притом решено не переодеваться из чувства такта перед Кукхемами, которые не привезли вечерних туалетов, – значит, сидеть Фанни в зале, подле майора, еще два часа. Улыбка ее, которая поначалу, пока майор Кукхем повествовал о себе, возникала и таяла спонтанно, теперь словно зацементировалась, чего нельзя было сказать об ее внимании. Так, Фанни продолжала улыбаться, когда майор Кукхем добрался в своем рассказе до битвы на хребте Вими[14].

– Как забавно, – промурлыкала Фанни все с той же улыбкой и тотчас, сообразив, о чем толкует майор, попыталась замаскировать улыбку кашлем.

К счастью, майор был слишком занят автобиографией и не заметил промаха Фанни. Покашливания на него не действуют, догадалась Фанни спустя минуту, и спрятала носовой платок. Ничто не могло охладить майоров пыл – напрасно Фанни переменяла положение в кресле, напрасно оглядывалась по сторонам, напрасно договаривала за майора фразы, чтобы он скорее разделался со своим повествованием. И никто не спешил ей на выручку. Придется, сказала себе Фанни, вконец отчаявшись, испить до дна чашу под названием «майор Кукхем». Одри куда-то скрылась вместе с матерью, а ее сестрицы уселись на диван, по обеим сторонам от Джима (причем для верности каждая взяла его под соответствующий локоть). Вот и новый слушатель, решили обе барышни Кукхем, и в бронебойной уверенности, что Джиму интересно, стали рассказывать обо всем, чем занимались с самого Рождества.

Бронебойная уверенность, думала Фанни, переводя взгляд с барышень Кукхем на их склонного к автобиографическим излияниям родителя, задает тон всей жизни этого семейства. Чем, как не бронебойной уверенностью, вооружен сейчас майор? Что, как не бронебойная уверенность, подвигло его жену советовать Фанни насчет Джоба? В голове не укладывается: из одной только собственной уверенности давать подобные советы! Это перебор для всякого в возрасте Фанни, для всякого, кто, как она, вымотан морально. Фанни хватило часа с бесхитростным майором Кукхемом, чтобы веки ее отяжелели, причем не только от усталости, но и от ощущения (более неумолимого, чем когда-либо), что ей – пятьдесят. Никогда еще Фанни не чувствовала себя до такой степени пятидесятилетней и еще, вдобавок, знала, что и выглядит сейчас кошмарно, что каждая черта ее заострилась, что в провалах щек и подглазий залегла синева – признак изнеможения. Мысль о синеве, понятно, только усугубляла пессимизм. Ничто в это мгновение не внушало Фанни, выжатой как лимон, вообще никакой уверенности, не говоря об уверенности бронебойной. Жизнь, сказала себе Фанни, есть игра, в которой рано или поздно проиграешься вдрызг. Нет, сначала-то можно и выигрывать, причем довольно долго и подряд – так было с ней. Она выигрывала, она срывала куш, а потом стала проигрывать, и потеряла все, что получила: выигрыши уравновесились потерями. Это неизбежно; если в обычной игре можно отыграться, то в жизни, раз уж пошли проигрыши, своего не вернешь. Жизнь не рулетка: оберет до нитки.

Таким мыслям предавалась Фанни, в то время как майор Кукхем продолжал свою повесть. Он этой повестью упивался; ему и в голову не приходило, что слушательница получает куда меньше удовольствия. Фанни наблюдала такое у мужчин: раньше эта простодушная вера в обоюдное блаженство рассказчика и слушателя даже умиляла ее, будила, как все безыскусное, материнский инстинкт: но безыскусность майора Кукхема, в отличие от материнского инстинкта Фанни, границ не имела. Когда майор взялся рассказывать о своих страданиях в ночь рождения Одри, от коих перешел к страданиям еще более сильным в день ее венчания, Фанни поняла: ее материнский инстинкт выдохся.

– Что вы говорите, – промолвила она, силясь улыбнуться, борясь с почти неодолимым желанием положить голову на подоконник и уснуть.

Зачем Джим подверг ее таким испытаниям – да еще после столь насыщенного дня? Зачем оставил наедине со своим тестем – знал ведь, что майора Кукхема не унять!

– Честью клянусь, леди Франсес, – так оно и было, – вещал майор. – Я отлично знал, что передаю дочь достойнейшему человеку, да только отцовская любовь – она, пожалуй, поглубже материнской будет, особенно когда свою старшенькую из гнезда выпускаешь.

Тут-то терпение Фанни и лопнуло. Внезапно она поняла: больше ей не выдержать ни секунды. Она и стараться не будет. Да и к чему это насилие? И Фанни встала, и протянула руку майору Кукхему, который, немало удивленный, тоже заторопился встать, и сказала ему: «Прощайте», – и со своей легендарной любезностью пояснила, что нынче же вечером уезжает в Лондон, а потому должна срочно пойти к себе в комнату и сделать распоряжения горничной.

Решение явилось с внезапностью вспышки – Фанни словно озарило. Она отлично знала, о чем Одри говорит с матерью; выдержать воскресный ужин, провести остаток вечера в обществе полной подозрений Джимовой тещи и взбешенной жены было выше ее сил. Вдобавок за столом рядом с ней наверняка усадят майора – а ведь он-то Фанни и доконал. Джим не мог не знать, какой говорун его тесть. Неужели он мстит Фанни за обращение «душа моя» при Одри? Если да, то это – совсем не тот Джим, которого Фанни помнит; следовательно, чем скорее она покинет дом этого чужого человека, тем лучше. Семейные круги не для Фанни. Она вернется в Лондон и сама как-нибудь справится со своими проблемами. И вообще, когда хозяин раздражен, хозяйка недовольна, хозяйкина матушка бурлит подозрениями, а хозяйкиного папашу распирают детали собственной биографии, гостье определенно пора домой. Сейчас Фанни сделает последнее усилие: правдоподобно приврет – на это ее хватит, у нее получится, опыт ведь изрядный. И вот, попрощавшись с майором Кукхемом и подарив ему финальную свою улыбку, Фанни направилась в сторону дивана.

Кондерлей поднялся ей навстречу, будучи счастлив сбросить родственные путы. Он только удивился, что Фанни так внезапно оставила его тестя одного, но еще больше удивился – точнее, поразился, – когда Фанни, всем своим видом выражая необходимость спешить, пропела:

– Джим, я должна подняться к себе и проверить, готова ли Мэнби.

– К чему готова? – не понял Кондерлей. – Мы ведь нынче не будем переодеваться к обеду.

– Неужели ты забыл, Джим, что я возвращаюсь в Лондон? Самое время выезжать. Надеюсь, ты отдал распоряжения моему шоферу?

Кондерлей испытал потрясение. То же самое, по всей видимости, испытал его тесть, когда обнаружил себя покинутым: слонялся по комнате от одного столика к другому, безо всякой заинтересованности перекладывая с места на место то одну книгу, то другую, то газету, и вид у него был почти сердитый. И впрямь: кому понравится, если его повествование обрывается на полуслове из-за ухода слушателей – в особенности если сам рассказчик не связывает уход слушателей с темой и стилем повествования? Не связывал их и майор Кукхем, ибо на него приходилась изрядная доля общей кукхемовской бронебойной уверенности. Зато ему отлично помнилось, что сказала Одри, когда знакомила его с леди Франсес: что гостья пробудет в Упсвиче весь уикенд, а уикенд еще не кончился. Классический уикенд длится до утра понедельника, по завтрак включительно. Вдобавок майор поведал леди Франсес еще далеко не все. Майора будто осадили на полном скаку. Он, отставной военный, и так заперт в этой глуши, где, кроме как с приходским священником, и поговорить не с кем; для него любой новый слушатель – просто находка. Вот почему майор переключился на книги и газеты, вот почему настроение его дошло до степени мрачности, максимально возможной для представителя семейства Кукхем.

Ему выпало стать первым из негодующих.

Далее подошла очередь Кондерлея. Кондерлей растерялся. Он точно помнил, что время визита Фанни обговорено и зафиксировано; что Фанни, приехав в субботу, уедет в понедельник утром. Но вот же она округляет глаза – удивляется.

– Постой, Джим, разве я не сказала, что пробуду только до воскресенья? Я ведь ужинаю сегодня с четой Тинтагел – обещала. И так, увы, приеду с большим опозданием.

Подвергнуть сомнению слова Фанни было бы невежливо, но Кондерлей подверг, ибо ситуация показалась ему миниатюрной копией другой, давней, тогда, двадцать лет назад: Фанни вот так же деликатно (и так же ловко) выставила его за порог.

Он стал вторым из негодующих.

Далее подошла очередь Одри, которая, после задушевного разговора с миссис Кукхем, совершенно убедилась: оба, Джим и Фанни, ее обманывают, пользуются ею в своих нечистых целях; жизнь ее разрушена – Одри так матери и сказала. Однако, пылая гневом из-за присутствия Фанни в своем доме, Одри положительно разъярилась, когда Кондерлей сообщил, что Фанни уезжает. Одри просто не поверила насчет необходимости ехать немедленно – невозможно, чтобы Джим пригласил Фанни всего на одни сутки. Приглашение было сделано – и принято – на весь уикенд, – если, конечно, Джим, к Фанни писавший, чего-нибудь не напутал.

Одри стала третьей из негодующих.

– Милое мое дитя, разумеется, я напутал, ну или без должного внимания прочел ответ Фанни, – раздраженно выдал Кондерлей.

– А мне прочесть не дал! – выкрикнула Одри и пояснила, резко обернувшись к матери: – Я не прочла ни одного письма из этой переписки – он мне их не показывал!

– Тише, родная, успокойся, – отреагировала миссис Кукхем (она стала бы четвертой из негодующих, если б не природная покладистость).

– Прошу тебя, Одри, – продолжил Кондерлей (он сердился, но держал себя в руках), – пойди сейчас же к Фанни и попрощайся с ней, как подобает хозяйке. Фанни очень огорчена возникшим недопониманием…

– Огорчена? Хорошенькое дело! – выкрикнула Одри.

– Тише, родная, успокойся! – В попытке унять дочь миссис Кукхем взяла ее за руку.

– Фанни говорит, если бы не данное ею ранее обещание, она бы нас не покинула…

– Скажи это морпехам! – выкрикнула Одри.

– Тише, родная, успокойся! – Миссис Кукхем обняла дочь за плечи.

– Повторяю: вина целиком и полностью моя, – отчеканил Кондерлей. – Я не могу остановить Фанни. А касательно тебя, Одри, я вот что имею сказать: предполагается, что ты леди, – помни же об этом, настоятельно тебя прошу.

О, какие жестокие слова: и как они только сорвались с этих милых уст? Никогда еще Одри не слышала ничего более обидного. Джим в один миг отрезвил ее. Одри и раньше казалось – по разным поводам, – что леди из нее никудышная. Настоятельную просьбу Джима следовало понимать как завуалированное утверждение: Одри не леди. Ничто не возымело бы на нее такого эффекта. Одри прикусила язык. Одри собралась уже повесить голову.

Что до миссис Кукхем, она задавалась вопросом: может ли мужчина, совесть которого запятнана, держаться столь сурово или столь величественно? Миссис Кукхем вообще не была склонна верить в плохое; миссис Кукхем очень гордилась зятем и обожала его – вот почему сама себе ответила: нет, не может. И насколько же легче было думать именно так и оставаться счастливой, чем портить все подозрениями, чем, похоже, и занялась ее бедная неразумная девочка. Никто никогда не узнает, какие отношения связывали Джима с леди Франсес. Возможно, они были вполне невинны, ибо, если нет, почему тогда Джим и леди Франсес не поженились? Они ведь могли пожениться. Им ничто не мешало. Джим был холост, а леди Франсес, хотя и состояла в разводе (услышав от Одри, что леди Франсес разведена, миссис Кукхем испытала потрясение, но лишь секундное, ведь благодаря легкому нраву быстрее многих справлялась с потрясениями), – могла вновь выйти замуж. Пусть даже брак не был бы освящен церковью, а только зарегистрирован в муниципалитете, он считался бы законным. Но Джим и леди Франсес не стали мужем и женой. Джим сохранил свободу и женился на Одри. И к чему в таком случае тревожиться?

– К чему тревожиться, родная? – спросила миссис Кукхем свою дочь.

Та, однако, упорствовала в тревогах.

– Есть вещи похуже брака, – туманно выразилась Одри в перерыве между всхлипами и снова взялась расшатывать благополучное настоящее посредством недоказанных событий отдаленного прошлого.

Миссис Кукхем покачала головой: бедная неразумная девочка! – и спросила, поскольку иные причины не шли ей на ум:

– А ты, случайно, не беременна, родная?

Одри приняла предположение в штыки и с жаром осведомилась: неужели, мол, дурное настроение позволительно только беременным? Тут-то и вошел Кондерлей с вестью, что Фанни уезжает, и рассерженная Одри выдала с головой свою не-принадлежность к категории леди, да еще и подтвердила сей прискорбный факт фразой насчет морпехов. Простит ли ее Джим, столь щепетильный, когда речь идет о воспитанности; Джим, обладавший безупречными манерами; Джим – джентльмен до мозга костей? Может, и простит – а вот забудет ли ее выходку? Не вырастет ли между ними, подобно стене, шеренга морпехов, не заслонит ли для Одри уверенность в семейном счастье навеки? Леди Кондерлей, супруга нынешнего, мать следующего лорда Упсвича, позволила себе грубо усомниться в словах своего мужа, буквально послала его к морпехам, притом даже не зная, кто такие морпехи и почему надо к ним идти и что-то им говорить[15].

Одри сделала боязливый шажок к Кондерлею: глаза ее были круглы от раскаяния и страха – и пролепетала:

– Джим…

– Я настоятельно прошу тебя, Одри, – произнес Кондерлей, как бы не замечая робкого приближения жены, – тотчас подняться к Фанни, а еще прошу говорить и делать то, что подобает.

– О, Джим! А что подобает? Я, кажется, знаю только, чего не подобает, – всхлипнула Одри.

Теперь она была само смирение – совершенно так же, как еще недавно являла собой воплощение гнева. Но, ах, она любила Джима, очень, очень любила! И вот, подобравшись почти по-собачьи к сему суровому мужу, Одри рискнула прижаться своей тугой, кругленькой, свекольной, весь день не остывавшей от разнообразных эмоций щечкой к его рукаву.

– Ступай же, Одри, – чуть мягче сказал Кондерлей.

– По-моему, она ждет дитя, – объявила миссис Кукхем.

Кондерлей уставился на тещу, затем взгляд его переместился к пробору в гладких и блестящих каштановых волосах (головка Одри все еще покоилась на Кондерлеевом рукаве).

– Одри, милая, это правда? Ты ждешь дитя, милая моя Одри? – спросил Кондерлей, внезапно весь размягчившись, заключая жену в объятия. – Так ты беременна, Одри?

«Вот чем хороши дети – всегда выручают, – подумала миссис Кукхем, прежде чем тактично выйти из комнаты. – Право же, не знаю, что бы мы без них делали».

Глава 5

После некоторых дружеских визитов домой едешь с чувством облегчения. Вот и Фанни, сказав последние слова и подарив последнюю улыбку, чмокнув пристыженную Одри и позволив Одри чмокнуть себя, а также горя желанием оставить наилучшие впечатления (оно столь часто охватывает человека при расставании), пригласив к себе на Чарлз-стрит всех и каждого, упивалась этим облегчением, даром что уезжала не домой, а всего лишь в «Кларидж». Главное – она уезжала.

И поэтому, едва тьма поглотила крыльцо, фонари и машущих Кондерлеев с Кукхемами, Фанни откинулась на подушки заднего сиденья, закрыла глаза и выдохнула: «Слава богу!» Сколь бесценны отрицания, подумалось ей, как это чудесно: не видеть, не слышать, не говорить, не составлять компанию. Сейчас до нее не доберется даже Мэнби. Вон она, сидит рядом с шофером, надежно отделенная от Фанни стеклянной перегородкой, лишенная возможности спросить, не озябли ли ноги миледи и не дать ли миледи еще один плед. Будь же ты благословенно, одиночество, будь благословенна ты, темнота, и ты, недосягаемость, и ты, жирный крест, поставленный на Упсвиче.

Однако, если гостья уезжает вот так – оставив у хозяев отчетливое ощущение дискомфорта, – визит не может называться удачным. Впрочем, никто на это и не надеялся. Одри с самого начала была уверена, что ничего путного не выйдет; Кондерлея терзали сомнения (впоследствии подтвердившиеся), а Фанни теперь видела, что сваляла дуру (о чем себе прямо и сказала). Только дура могла вообразить, будто бедняга Джим – на двадцать лет постаревший, безнадежно семейный; Джим, для которого Фанни давно превратилась в тень из прошлого, – спасет ее. Какие из стариков спасатели? Старикам самим лишь бы за кого уцепиться. Они трусливы, они чураются ответственности. Старик только и может, что посоветовать тебе вновь сойтись с мужем; старик выпускает твою руку, едва приблизившись к дому. В старике нет ни капли любви. Не то чтобы кому-то нужна его любовь, а просто без нее – точнее, без изначальной способности любить – человек ничего не стоит. Такой человек сух, как древняя кость, и холоден, как валун; человечность выходит из него вместе со способностью любить, и он делается безразличным, поглощенным собой, черствым.

Впрочем, это в высшей степени несправедливое соображение, несмотря на свою несправедливость, по крайней мере взбодрило и согрело Фанни; вот только бодрость и тепло иссякли почти сразу за Ипсвичем. Фанни задумалась о своем поведении, нашла его дурным и устыдилась уже буквально через несколько миль. К тому времени как проехали Колчестер, ее вовсю грызла совесть. Никогда она не слышала, чтобы кто-либо столь беспардонно прерывал визит. Ей ли рассуждать о бесчеловечности и черствости! Да она сама была бесчеловечна, глуха к чувствам других, только и думала, как бы слинять, и лгала, лгала… Она, видите ли, устала и заскучала; она, понимаете ли, неосторожным словом вызвала подозрения Одри и решила, что не выдержит ею же и спровоцированную сцену. Но разве бывало когда, чтобы к воскресному вечеру хоть кто-то из хозяев или гостей не устал, не заскучал и неосторожным словом не рассердил ближнего? Однако гости порядочные – не такие, как Фанни, – не уезжают и не портят хозяйке воскресный ужин; порядочных гостей не страшит соседство с майором Кукхемом.

Фанни вела себя как законченная эгоистка, и нет ей прощения. Как загладить вину? Никак, это ясно. Ясно также, что больше она не увидит Кондерлея. Не хотелось говорить об этом напрямик даже в мыслях, но в глубине души Фанни знала: так и есть. Эта книга закрыта навсегда. Дочитан коротенький эпилог к истории двадцатилетней давности; эпилог имел место в Упсвиче, и вот ему конец. Печально, очень печально: в жизни Фанни образовалась еще одна промоина, схлынул восторг удачного побега, погас огонь гнева на себя – и внутри что-то сдулось, и вот ей холодно, бесприютно, горько.

Мелькнула за окном изгородь, выхваченная светом фар; мелькнула и снова исчезла во тьме. «Вот и в моей жизни так», – подумалось Фанни. Удрученная, желая расшевелить себя, она задалась вопросом: разве это не абсурд – сдуваться из-за Джима, без которого она прекрасно жила столько лет? Теперь он всего-навсего добродушный и растерянный старик – приноравливается, как умеет, к меркнущему свету, и скукой овеян закат его дней. Признавая это, не сомневаясь, что так оно и есть, Фанни тем не менее не могла отделаться вот от какого ощущения: если бы слой за слоем снять с Джима всю патину лет, он стал бы прежним – тем, кто таскал ей цветы целыми охапками, кто, ошалев от страсти, кормил ее яйцами ржанки, когда им цены не было.

Фанни могла бы добавить (но не добавила), что этот человек для нее только и жил, что едва не умер после расставания с нею. Инстинктивно она отмела эти печальные факты, тем более что сейчас они вызывали только усмешку. Кто разглядел бы в бедном старом Джиме былое кипение жизни – тот градус, при котором умирают? И слоев патины с него не снимешь, и оставаться ему замурованным в эти двадцать лет, спеленатым ими, словно мумия. И вообще повторения никому не нужны – как бы одиноко и пусто не было на душе. Мысли Фанни перекинулись на другого ее обожателя – с ним ее ненадолго хватило, ибо, стоило ему прервать любовный вздор и заговорить о чем-нибудь с любовью не связанном, Фанни не понимала ни слова. Так вот этот обожатель упорно утверждал, будто прошлое на самом деле не менее настоящее, чем настоящее, и достаточно Фанни только взглянуть на него (прошлое) под нужным углом, как она обнаружит, что делает все то же самое, что делала раньше. По логике этого зануды, Фанни и сейчас держит охапку Джимовых цветов, поглощает за Джимов счет яйца ржанки (что за гадкая мысль!), а бедняга Джим до сих пор при смерти из-за расставания с нею.

Вот жалкий удел. Если в такое верить, вообще ни на что не решишься из страха перед бесконечными повторениями. Поистине повторения отвратительны. А Джим как раз и стал повторением себя самого. Петли его удушливой преданности множились вокруг Фанни – естественно, она рвалась прочь. Джим, по сути, вынудил ее искать спасения – бежать «туда, где буйство трав и свежесть вод»[16] (буйство и свежесть воплощал собой Эдвард). И нельзя сейчас – лишь потому, что за окнами темень, что Фанни устала и постарела, – забывать об этом и будоражить в себе сентиментальные чувства касательно Джима. Надо радоваться, что Джим свободен от обременительных эмоций, что доволен жизнью с Одри – вот что будет правильно, и вот какие чувства к Джиму должна культивировать Фанни. Вдобавок Джим никогда не будет одинок – это ужасное состояние не заденет его даже краем. Из них двоих одиночество грозит ей. Где любящий спутник остатка жизни, для которого Фанни – всех важнее и прекрасней? Нет его. Совсем наоборот: Фанни, наверное, слишком долго была всех важнее и прекраснее для слишком многих, иначе почему она с такой скоростью превращается просто в бедняжку Фанни? Она это чувствовала, она это знала; и это было ужасно. Ничего – сейчас Фанни отгонит тяжкую мысль. Она еще немного подумает о Джиме – ровно столько, чтобы успеть благословить его, сказать ему «прощай» и наконец-то уже забыть его – навсегда.

– Прощай, Джим, – шепнула Фанни, но не остановилась на этом, а, склонив голову, продолжила обряд расставания: – Прощай, милый Джим, душа моя; прощай, о ты, которого я знавала. Спасибо за все, и да хранит тебя Господь.

Кондерлей в это время сидел в упсвичской столовой, залитой мягким светом, поглощал превосходный ужин и созерцал букет свежайших гвоздик, разноцветные свечи, фамильное серебро и восхитительные старинные кондерлеевские бокалы (все убранство – в честь Фанни). Кондерлей расслабился в атмосфере восстановленной гармонии, разомлел от любви к будущему малышу (которого, как выяснилось позднее, вовсе и не носила под сердцем Одри), понятия не имея, что та, в которой некогда заключалась вся его жизнь, успела его благословить, поблагодарить и распрощаться с ним – и все это в холоде и темноте автомобиля, где-то между Колчестером и Челмсфордом.

Тем не менее, поднимая бокал с намерением осушить его за здоровье своей жены, которая обрадовалась бы сему жесту куда больше, если бы была уверена насчет малыша (Кукхемы как раз с энтузиазмом пересказывали друг другу вещи давно известные – то есть момент был самый подходящий, почти интимный), Кондерлей вдруг заколебался, поставил бокал на стол. В лице его появилось смятение.

«Боже, что я снова сделала не так?» – мысленно всполошилась Одри, но припомнив, что с самого примирения в спальне она была как шелковая, успокоилась, подняла свой бокал, улыбнулась с надеждой и произнесла:

– Итак, Джим?

– Я просто подумал… – начал Кондерлей, осекся и снова напрягся лицом.

Фразу он так и не закончил. И ни за чье здоровье не выпил, ибо мысль Кондерлеева (отмеченная последним отголоском боли) была: «Бедная, бедная Фанни».

Глава 6

Тем вечером в ист-эндском районе под названием Бетнал-Грин, которого Фанни было не миновать по дороге в «Кларидж», имела место воскресная проповедь. Читал ее некто Хислуп, которым, было время, Фанни интересовалась по двум причинам – во-первых, он ее обожал, во-вторых, обладал золотым голосом.

Ретивый в вере, Хислуп проповедовал не в церковных стенах, а прямо в переулке Банбери-Мьюз. Собралась изрядная толпа – людей привлекло природное красноречие отца Хислупа, подогретое пылкой убежденностью, что проповедь есть один из путей к спасению. В воскресные великопостные вечера отец Хислуп, отслужив в здании миссии, покидал тесные жестяные стены[17] и, облаченный в рясу, с мерцающим распятием в вытянутой руке, взбирался на стул (который предоставляло и поддерживало какое-нибудь духовное чадо), и тотчас, без паузы, необходимой, чтобы настроиться, из уст его начинал струиться бальзам утешения, ободрения и надежды, лиясь прямо в жаждущие уши бедняков. В переулке нес дежурство полисмен, однако проповеди не мешал, а лишь следил, чтобы толпа не выплеснулась на главную улицу, ибо и полисмену хотелось послушать отца Хислупа, ведь слова его проникали прямо в сердце, а люди в большинстве своем не прочь спастись.

Фанни, прибитая раскаянием, была именно в том настроении, когда любой спаситель весьма кстати. Едва ее шофер подрулил к месту впадения переулка Банбери-Мьюз в главную улицу, перед автомобилем остановился трамвай. Возникла вынужденная заминка, и Фанни, рассеянно глядя в окно, вдруг, к своему изумлению, увидела стул. На стуле, всего в нескольких ярдах от автомобиля Фанни, патетически потрясал рукой тот, кто иногда фигурировал в ее мыслях как «милый малютка Майлз». В тот же самый миг и с той же степенью изумления узнала проповедника и Мэнби.

– Бог мой, да ведь это ’Ислуп![18] – воскликнула Мэнби, обращаясь к шоферу. – Тот самый, что обхаживал ее светлость. – И добавила: – Вот те на! – (Ибо у нее отец Хислуп ассоциировался исключительно с обедами на Чарлз-стрит, с цветами, регулярно посылаемыми миледи, да с не менее регулярными визитами).

Что касается Фанни, для нее налицо было одно из таинственных совпадений, иногда преподносимых судьбой. Потрясенная, Фанни живо усмотрела в этой встрече некий знак и опустила окно в надежде услышать, что говорит ее давний обожатель.

Слов было не разобрать; впрочем, не вызывало сомнений, что обожатель блещет красноречием. Об этом свидетельствовали физиономии слушателей – все, как одна, вдохновенные. Фанни такого не ожидала: малютка Майлз помнился ей застенчивым молчуном – в прежние времена предпочитал вбирать глазами ее красу, а не разговаривать, зато, если уж размыкал уста, ласкал слух дивным, поистине золотым голосом – буквально дрожь шла по позвоночнику. В такие моменты ей представлялись горы спелых абрикосов и инжира, исходящего густым соком. В первый раз Майлз нарушил молчание, виной которому был любовный шок, для того, чтобы спросить, нельзя ли ему называть предмет своей любви просто «Фанни», и показалось, что никогда не слышала более красивого имени. Когда же, несколько дней спустя, Майлз после внутренней борьбы (конечно, борьба имела место, даром что проходила в безмолвии) признался, что боготворит Фанни, от нескольких этих слов сами стены как бы затрепетали, будто отражая звуки райской мелодии.

Теперь она с большим интересом смотрела на малютку Майлза. Вот кто ей поможет. Если малютка Майзл столь убедительно говорит о вечной жизни (а он говорит убедительно, судя по лицам слушателей), почему бы ему не излить толику своей убедительности на Фанни? Возможно, ей сейчас нужна именно религия, даром что перспектива бухнуться на колени и не кажется вдохновляющей. Ну да ладно: если от этого полегчает, если мысли примут иное направление, если Фанни перестанет мусолить злую шутку, что сыграл с ней возраст, тогда, наверное, стоит попробовать. Всего несколько минут назад ее шофер превысил скорость и едва не угодил в кювет, и первым импульсом Фанни было постучать в стеклянную перегородку, рассчитать лихача и найти на его место человека посолиднее – такого, с которым она могла бы не думать о своей безопасности. И тотчас, под влиянием общего мрачного настроя, Фанни задалась вопросом: а зачем, собственно, ей эта самая безопасность? Для чего и для кого женщине в шкуре Фанни – изношенной за пятьдесят лет шкуре – беречь себя? Так вот если религия защитит Фанни от этих пораженческих соображений, если будет успешно дурачить (ой, то есть уверять) в том, что при известном старании ее душа способна сделаться столь же прекрасной, сколь еще недавно была прекрасна ее бренная оболочка (разумеется, то будет красота иного рода), и что душе сделаются доступны все прежние радости (опять же иного рода), и отроется некий смысл, и станет ясно, зачем и чем жить дальше, тогда она, пожалуй, попробует. Конечно, при содействии Майлза.

Как сладко будет, думала Фанни, уже снова улыбаясь, восстановить их связь на более высоком, духовном уровне. В силу обстоятельств она еще ни разу не восходила на религиозный духовный уровень. С Джимом Фанни поднялась на уровень поэтический (правда, без Джимовой поддержки устоять на нем не могла), но ведь поэтический духовный уровень ниже религиозного? Или выше? Как бы то ни было, она поговорит с Майлзом; что-то он ей посоветует? Фанни, верная счастливой особенности своего нрава, приободрилась от одной только перспективы получить помощь. Ей сразу полегчало; она стряхнула мрачное настроение и вся отдалась происходящему на стуле.

Так вот он каким стал, малютка Майлз! Неистовый в вере, он теперь управляет целой толпой. Значит, оставив Фанни (или это она его оставила? Неважно – за дверью оказался он), Майлз обрел собственный язык – и этот язык сродни ангельскому. Толпа едва дышит, внимая Майлзу; толпа жадно вбирает каждое его слово. Наверное, дар присутствовал в Майлзе и во дни отношений с Фанни – просто она о нем не подозревала. Наверное, Майлз тогда онемел от любви к ней, а она не приложила достаточных усилий, чтобы помочь ему с самовыражением. Слишком он выбивался из ее привычного круга – этот безвестный молодой кенсингтонский священник, встреченный на благотворительной ярмарке. Фанни и в дом-то его пригласила, растроганная нескрываемым восторженным обожанием в его глазах да еще этим золотым голосом, даром что Майлз тогда выжимал из себя только «как поживаете?» и «до свидания».

Насколько помнилось Фанни, успеха в ее кругу Майлз не имел. Друзья и приятельницы, бывало, отводили ее в сторонку и шептали: «Дорогая, он, конечно, очень мил, этот крошка пастор, но зачем ты осчастливила его настолько, что он лишился дара речи?»

Хронологически Майлз помещался между Перри Лэнксом и тем занудой, что утверждал, будто прошлое есть настоящее. Фанни как раз устала от умного Лэнкса, а с Майлзом могла расслабиться – это ее к нему и влекло. Была в Майлзе некая детская простота, даже наивность – по крайней мере, в те дни Фанни так казалось. Позднее он наскучил ей по этой самой причине. Фанни решила для себя, что предпочитает обожателей с мозгами (Майлзу она мысленно в наличии мозгов отказывала). Фанни уже привыкла к мужчинам более-менее умным: стремительным потоком они проносились сквозь ее жизнь – только успевай зачерпывать ладошкой какие-никакие знания да выхватывать обломки идей.

От Майлза почерпнуть было нечего. Майлз сидел у ее ног и взирал на нее с немым восторгом, и через некоторое время Фанни это наскучило. Однако при расставании она все же всплакнула, потому что Майлз, в последний раз сказав: «Прощайте», – благословил ее. Фанни тогда подумала, как это мило с его стороны – благословлять в такой миг; слезы вызвала жалость к бедняжке Майлзу.

* * *

И вот он, изменившийся почти до неузнаваемости, поистине впечатляющий. Сколько же лет прошло со времен немых восторгов? Пять? Семь? Нет, явно больше. Тогда Майлзу было тридцать – Фанни как раз потянуло на тридцатилетних, – теперь он выглядит на сорок: изнуренный внутренним огнем, а пожалуй, еще и постничеством. Фанни давно заметила: священнослужители, которые носят рясы, склонны поститься. Непонятно, какая связь между рясой и постом, но она определенно есть. Одна из теток Фанни вышла замуж за такого вот священника-рясоносца – так он по пятницам и в Великий пост к пище почти не притрагивался и делался настолько зол, что находиться с ним в одной комнате было невозможно. Интересно, думала Фанни, каков Майлз со своими домашними? Наверное, явившись вечером полуживой от недоедания, опустошенный собственным красноречием, принимается шпынять жену. Или он не женат? Недостаток плоти на его костях ведь обусловлен не только пищевыми ограничениями. О нет, от Майлза веет последовательным воздержанием вообще от всего телесного. Кстати, ему к лицу это непримиримое целомудрие. Милый Майлз, как он сделался интересен, как привлекателен. Фанни всегда сохраняла теплые чувства ко всем ее любившим, всегда была готова, расставшись, поддерживать дружеские отношения. Теперь ей было очень любопытно, как сложилась жизнь Майлза после того печального дня, когда они простились навек. С какой горячностью Майлз вещает с кафедры, думала Фанни. Но что конкретно он говорит? Почему бы ей не выйти из автомобиля, не послушать? Никаких причин спешить в «Кларидж» нет, это во-первых, а во-вторых, если волею судьбы Майлз возник на пути у Фанни, досадно будет не воспользоваться случаем.

И Фанни, постучав в стеклянную перегородку, сделала знак шоферу, чтобы открыл для нее дверь.

Как раз в это мгновение трамвай снова поехал, и автомобили, что выстроились за автомобилем Фанни, хотели было тоже поехать. Вышла заминка. Шофер из почтительности не посмел торопить Фанни и оказался в эпицентре – в лицо ему орал полисмен, сзади вопили клаксоны, покуда невозмутимая его госпожа, которая привыкла делать что вздумается, как вздумается и когда вздумается, с привычной грацией и достоинством медлила на заднем сиденье.

– Что это за район? – осведомилась Фанни, выбравшись наконец-то из автомобиля, но продолжая балансировать на подножке, и огляделась по сторонам.

Огромных усилий стоило шоферу произнести «Бетнал-Грин» так, чтобы вышло учтиво.

– Бетнал-Грин? – переспросила Фанни, снова озираясь (вопли клаксонов стали истеричными). – Вы, Гриффитс, поезжайте вперед (словно у шофера был выбор), и ждите меня во-он там.

И Фанни шагнула прямо в толпу (Мэнби следовала за ней по пятам) с таким видом, словно перед ней толпа непременно должна расступиться (что, впрочем, толпа и сделала, впечатленная именно этой уверенностью).

* * *

Майлз наблюдал за ней (отвлекся от проповеди, когда завопили клаксоны): видел, как выбралась из автомобиля знакомая фигура и как целое мгновение доминировала над толпой, стоя на подножке.

Фанни. Она вернулась. Немало времени и боли потребовалось Майлзу, чтобы осознать, сколь многим он обязан этой женщине… да буквально всем обязан. О да, он понял – притом с благодарностью, – что сделала для него Фанни, разбив ему сердце. Священник, одержимый женщиной, которая ему не жена, Майлз был самым жалким из земных созданий; Фанни с ним порвала – и тем исцелила, вывела на дорогу, где он обрел, отшлифовал свой особенный дар – власть над массами. Как ни странно, именно Фанни явилась той самой причиной, по которой Майлз сумел целиком и полностью посвятить себя Господу. Хорошо, что она здесь: теперь Майзл скажет ей «спасибо», – и хорошо, что в сердце не осталось ни намека на прежние чувства. Майлз без трепета наблюдал за приближением Фанни; он настолько отстранен, что, наблюдая, продолжал свою вдохновенную проповедь.

Это приближалась его сестра: сильно изменившаяся и, увы, судя по лицу, многогрешная. Что ж, тем лучше: лучше, что она нуждается в помощи. Ему ли привыкать – ему, имеющему дело с паствой дурной, а не праведной? Как Фанни спасла его тем, что прогнала, так и он спасет ее сейчас, отплатит за добро. Он станет представителем ее души в одиннадцатый час[19], который, судя по тому, как она постарела, уже не за горами.

Нежданное появление Фанни вдохновило Хислупа. Он сам чувствовал, что никогда еще не был столь убедителен. Продолжая проповедь, он мысленно молился, чтобы хоть отдельные его слова оросили верой потайные и, вне всякого сомнения, иссушенные впадины ее души. И впрямь Фанни слушала очень внимательно. Майлз говорил о чудесных вещах, и Фанни, которая подошла достаточно близко, чтобы улавливать каждое слово, получала истинное удовольствие и радовалась успеху Майлза. Вдобавок она теперь как следует его рассмотрела и нашла, что он стал очень недурен. Худоба ему к лицу, а внутренний пламень, пожирающий его, определенно только на пользу, думала Фанни.

Она смотрела и слушала с нарастающим интересом. Десять лет назад Майлз был этаким толстячком (именно толстячком, а не толстяком), и когда сидел молча, когда своим рвавшим за душу голосом не говорил «Фанни» или что-нибудь в этом роде, она положительно не знала, привлекателен он или нет. Ужас как несправедливо, что пустяки вроде упитанности ставят любовника в столь невыгодное положение, однако это так, а в случае с Майлзом (чей истинный дар заключается в дивном голосе и, как теперь ясно, во владении словом) восторженная немота в совокупности с упитанностью были катастрофичны. Фанни искренне радовалась, что постничество подъело лишний жирок и что Майлз преодолел восторженную немоту, преодолел многие вещи и вот проповедует, торжествующий, вдохновенный, со стула. А кто помог ему взобраться на этот стул? Конечно, она, Фанни, это же очевидно.

Бывшие возлюбленные перед ней в большом долгу, развивала Фанни свою мысль, гордясь почти по-матерински потоками красноречия, что изливались со стула. Каждый в свое время, уходя из ее жизни, задел струны ее души, оставил неуютное ощущение, что Фанни проявила жестокость, но, по сути, для каждого из ее мужчин разрыв знаменовал начало нового счастья. Взять Джима: как славно он устроился со своей Одри, – или Майлза. Повинуясь импульсу, Фанни вырвала листок из записной книжки и нацарапала:

«Майлз, ты великолепен. Мы должны увидеться. Можно, я разделю с тобой вечернюю трапезу, когда ты закончишь чудотворствовать? Где ты ужинаешь?

Фанни».

Записку, заодно с шиллингом, она протянула мальчугану, что случился поблизости, и попросила передать ее как-нибудь мистеру Хислупу.

– Отцу «’Ислопу? – уточнил мальчик.

– Полагаю, да, – сказала Фанни.

– Который на стуле стоит?

– Вот именно.

Уверенной рукой, как человек, который привык получать послания во время проповеди, Майлз взял у мальчугана записку, пробежал ее глазами, не сбившись с темы, и в упор взглянул на Фанни, что вклинилась в самую гущу паствы. Он воздел руку и быстро сотворил крестное знамение. Паства, несколько удивленная – обыкновенно отец ’Ислуп посреди проповеди знамений не творил, – все-таки сочла таковое необходимым приложением к словам и склонила головы, но Фанни-то знала, что крестное знамение адресовано ей, и, довольная, выдохнула про себя: «Милый, милый Майлз».

Стоп. Что он имел в виду? Что Фанни должна подождать? Что он поговорит с ней позднее? Что он дает ей отставку? Точно так же он осенил ее крестным знамением в день последнего прощания – но тогда отставку давала она. Нет, какая отставка? Майлз ее благословил, совсем как десять лет назад. Она закавычена в благословения – тогдашнее и сегодняшнее. И сразу Фанни стало легко и спокойно. Привыкшая к ощущению, что ее берегут и лелеют, в последние месяцы Фанни по нему тосковала – и вот оно вернулось.

Фанни, охваченная теплыми чувствами к Майлзу, приготовилась ждать. И вдруг спохватилась: они скоро останутся с глазу на глаз, а как она выглядит? Будет ли неуместным или неправильным открыть сумочку и привести в порядок лицо? Всего лишь припудриться – ни помадой, ни румянами, ни тушью Фанни сейчас не воспользуется. В конце концов, проповедь проходит под открытым небом, а это совсем не то, что в церкви, и вообще можно укрыться за спиной вот этого здоровяка.

Но Майлз, похоже, развил за эти годы не одно только красноречие: у него появилась нездешняя проницательность, ибо, едва Фанни шагнула за широкую спину, достала зеркальце и увидела, что с лицом срочно надо что-то делать, едва начала (со всей деликатностью и в уверенности, что ее не видят) наносить тончайший слой пудры, как Майлз, посреди своей проповеди (или рассуждения, или обращения, или бог знает чего) вдруг заговорил о блудницах.

Само по себе это, разумеется, ничего не значило – ведь каждый священник рано или поздно поднимает тему блудниц. Дело было в другом: вся Майлзова паства, как бы с целью подчеркнуть произносимое им, вдруг повернулась и уставилась на Фанни. Чистое совпадение, конечно, но оно непонятно почему так рассердило Мэнби, что она сверкнула на Фанни взглядом и выдала приглушенным, но отчетливым голосом (приглушенным потому, что почитала себя находящейся почти что в церкви, отчетливым же – потому что хотела избежать недопонимания):

– Дурное, недостойное вашей светлости место; напрасно, ваша светлость, здесь стоите.

– Не мешай, Мэнби, – парировала Фанни. На нее всегда все смотрят: она к этому привыкла, – и она не блудница – это ведь ясно; так какие могут быть проблемы? – Дай послушать.

И продолжила заниматься своим лицом (ведь невозможно, раз начав пудриться, прервать процесс на середине), удерживая нить Майлзовой речи.

Ах как он говорил! Все, чего касался его упоительный голос, мигом делалось важным и прекрасным. Что за страсть, что за убежденность! Майлз вибрировал не только голосом, а всем телом. Грешники всех сортов, блудницы, откупщики, неверные жены – все претворялись в чистое золото. Преображенный голосом Майлза, точно кистью старого мастера, каждый делался интереснейшей персоной: откупщик обретал весомость библейского персонажа, неверная жена – невесомость небесной мелодии. Когда Майлз добрался до неверных жен, его паства опять начала оборачиваться к Фанни, но Мэнби была начеку, и под ее грозными взорами любопытствующие быстро стушевались.

Сама Фанни ничего не имела ни против взглядов, ни против домыслов: пускай смотрят, пускай домысливают. Фанни не изменяла мужу – значит, и беспокоиться не о чем. Дурында Мэнби. Слуги вообще глупо ведут себя в подобных случаях – все боятся, как бы их или господ (которых они считают своей собственностью) не заподозрили в чем-нибудь неблаговидном. Жалкие создания, они лишают себя многих радостей, да и не только радостей, но еще и возвышенных наслаждений вроде поэзии, вроде ослепительных иллюзий. Ах, если бы слуги хоть вот настолечко прониклись ангельской простотой, которую дарит любовь на грани нежной дружбы – не принуждаемая законами, не отягощенная церковными клятвами, упоительная, тайная любовь! И пусть она кончается слезами, зато, пока длится, ничто в жизни так не согревает, как она, ничто так не ласкает душу. Вообще Фанни, исходя из собственного опыта, порой сомневалась, что дружба – настоящая, уютная, доверительная – возможна между людьми, которые не начали как любовники. Впрочем, Мэнби этого все равно было не понять.

Покончив с восстановлением лица, Фанни спрятала пудреницу и закрыла сумочку. Вот она и готова вместе с Майлзовой паствой пропеть финальный псалом. И она его пропела, причем получила немало удовольствия, ибо именно этот псалом хорошо помнился ей с детства, и теперь слова и мотив вернули ее в те солнечные дни, когда она была еще мала и не подозревала, что, в конце концов, сотворит с ней ее изумительная красота.

Итак, Фанни наслаждалась. Последние полчаса она провела восхитительно – все, что делала, было ей в новинку. Майлз распустил паству крестным знамением (точнее, попытался распустить, ибо паства не желала расходиться), и Фанни, чисто инстинктивно погладив свой меховой воротник и чисто инстинктивно поправив шляпку, приготовилась к не менее занятному продолжению вечера – к ужину с Майлзом, который вышел из горнила страданий усовершенствованным внешне и внутренне.

* * *

Приветствие их было кратким: Фанни проявила теплоту, Майлз – поспешность, – и тотчас повел ее к себе домой.

Мэнби увязалась за ними. Пусть госпожа не велела ей идти следом – Мэнби решила, что не потеряет миледи из виду в этаком скверном районе. Вдобавок у нее были дурные предчувствия насчет «’Ислупа – до такой степени дурные, что в мыслях Мэнби он не только обходился без первой буквы своей фамилии, но даже и без «мистера». «’Ислуп не джентльмен, – рассуждала Мэнби. – Джентльмен, которого сажали за стол на Чарлз-стрит, не полезет на стул в Бетнал-Грин». «Он низко пал, – продолжала про себя Мэнби, не знавшая жалости к низко падшим. – И зачем только миледи с ним пошла, да и куда пошла, и почему она так мила и говорлива – нешто ’Ислуп того стоит?» И Мэнби следовала за миледи, задаваясь вопросом: «Что ж дальше-то?» И встречные расступались почтительно перед ’Ислупом, давая заодно дорогу и всей маленькой процессии, но явная настороженность относилась не только к миледи, но и к ней, Мэнби.

– Знаешь, Фанни, о чем они думают? – спросил Майлз, степенно поклонившись в ответ на несколько почтительных приветствий кряду.

– Не знаю. А ты знаешь?

– Конечно. Мои чада духовные для меня вроде открытых книг. Они думают, Фанни, и надеются, что я тебя спасаю.

– И поэтому глядят на меня свысока?

– Неважно, как они глядят, – отрезал он.

– Ну что ж, милый… – (Майлз нахмурился при том самом слове, которое некогда открывало ему райские врата.) – Если так, это было бы прелестно, – произнесла Фанни и тут же получила отповедь:

– В спасении души нет ничего прелестного.

Вообще за то малое расстояние, что они успели пройти, Фанни удостоилась уже нескольких отповедей. Отповеди мешали развитию беседы, не созидали, а разрушали. Как мало изменилась Фанни, думал Хислуп. Если забыть про внешность (для которой самое подходящее определение – хаос), Фанни осталась такой же, как была: ничего, ровно ничего не вынесла она из прожитых лет. В ней все та же самоуверенность: она сомнений не допускает, что он, Хислуп, восторженно встретит любое ее игривое слово, – она так и не научилась быть серьезной. Впрочем, это общая черта всех безмозглых женщин, которых Хислуп встречал у Фанни в гостях на Чарлз-стрит. Она, по сути, вся принадлежит к Чарлз-стрит, в то время как он, хвала Господу, может с полным правом ассоциировать себя с районом Бетнал-Грин.

– Раз тебе не нравится слово «прелестно», заменю его на «чудесно», – улыбнулась Фанни.

(«Бедная женщина! Ей вообще нельзя улыбаться – каждая улыбка множит и разнообразит ее морщины», – подумал Хислуп.)

– Это будет чудесно, дорогой Майлз, если ты спасешь меня. Пожалуйста, постарайся. Я не удивлюсь, если у тебя получится. Ты способен убедить любого – в этом я даже не сомневаюсь.

Хислуп разразился новой отповедью:

– Спасение ничего общего не имеет с убеждением. Священник не убеждает, а молится – и Господь являет милость свою.

Фанни извинилась, но таким веселым тоном, будто отповеди были ей нипочем и пропела, причем выражение ее лица отнюдь не подтверждало искренность, как отметил Хислуп:

– Ах, я сегодня что ни скажу – все оказывается не к месту.

А Фанни подумала: поглядеть на Майлза – кожа да кости, зато внутри по-прежнему весьма упитан. Душа и разум жирком подбиты, как ватой.

Сдержанный Хислупов кивок показал, что извинения принимаются.

– Если с того периода, когда мои посещения Чарлз-стрит отличались регулярностью, ты, Фанни, не сделала прогресса в вопросах веры, – («Ничего себе выразился», – подумала Фанни), – значит, – так и осталась приготовишкой, что поминутно ошибается.

– Если тебя не затруднит, Майлз, расшифруй, пожалуйста, свою фразу, – смиренно произнесла Фанни, но Хислуп поклясться мог, что истинного смирения в ней ни на грош.

Смиренной Фанни не была никогда. Щедрой – да, даже слишком щедрой (в том-то и трагизм, ибо он, Хислуп, принимал ее щедроты за нечто иное), но о смирении не шло и речи.

Хислуп расшифровал как умел. Фанни спросила, уж не думает ли он, что в духовном плане она еще не покинула пределов детской.

– Да, ты до сих пор пребываешь в детской, коя находится в Господнем чертоге, Фанни, – отчеканил Хислуп, после чего она надолго замолчала.

Он намеренно повторял ее имя (которое в былые времена не каждый день дерзал выдохнуть); он испытывал удовлетворение от того, что имя Фанни произносит теперь совершенно спокойно, ибо они поменялись ролями, ибо игра приняла совсем другой оборот. Он едва удерживался, чтобы не поздравлять себя всякий раз, когда очередной фонарь выхватывал на мгновение из мрака лицо Фанни (это ведь так по-человечески – торжествовать подобные победы). Исчезла интрига с возрастом Фанни; раньше Хислуп представления не имел, насколько она старше его, а теперь разница стала очевидна. Она прямо-таки била в глаза, трубила: «Ты, Майзл Хислуп, только вступаешь в лучшую для мужчины пору, а Фанни стоит на пороге поры, худшей для женщины. К тому же разница в общественном положении…» Сам Хислуп осознанно превратил себя в орудие Господней благодати, а Фанни… нет, он не произнесет рокового слова, он обойдется более расплывчатой формулировкой: Фанни превратилась в существо, которое крайне нуждается в прощении. И если, Господней милостью, именно он, Хислуп, избран стать тем, кто смирит жену сию, коя некогда славилась телесной красотой; если, его стараниями, она припадет к престолу прощения – это будет, несомненно, замечательнейший момент во всей его карьере.

* * *

Однако пока Хислуп мог лишь с неудовольствием наблюдать, что Фанни очень, очень далека до смирения. Она взглянула на него и улыбнулась, услышав насчет детской в Господнем чертоге, – просто улыбнулась, ничего не сказав. Так улыбаются те, кто делает пожертвования; впрочем, в данном случае Хислуп не поручился бы. Выходит, Фанни до сих пор не уяснила разницы в статусах? Похоже на то. Победительная самоуверенность говорит, что Фанни, как и прежде, считает его, Хислупа, рабом своей красоты. Как странно! Ладно еще, когда тщеславие сопровождает красоту: его можно извинить, особенно если красота столь удивительна, – ну или по крайней мере такое тщеславие объяснимо. Непонятно другое – почему тщеславие не уходит вслед за красотой? Бедная женщина: осталась без балласта, стареет пугающими темпами. Хислупа охватила жалость: несчастная Фанни даже улыбнуться теперь не может без того, чтобы не предстать безнадежной старухой. Впрочем, несмотря на жалость, Хислуп должен нынче же вечером объяснить Фанни истинное положение дел. Сначала он поблагодарит ее – торжественно, сдержанно, но от всего сердца – за то, что много лет назад выпустила его из постыдного плена. Само упоминание о постыдности, само акцентирование радости избавления, конечно же, расставит все по местам, мнилось Хислупу.

– Сбавь-ка шаг, – сказала Фанни, ибо Хислуп, возбужденный воспоминаниями, бессознательно ускорился.

– Да, конечно. Извини, – сказал он, замедляясь и досадуя, что Фанни практически отдала команду.

Это в ней говорит гордыня былой красоты, подумал Хислуп в приступе столь понятного любому человеку негодования. В прежние дни Фанни командовала им напропалую, он же подчинялся с унизительной готовностью. Но эти дни давно позади, а что до Фанни, ей в ее положении следовало бы по крайней мере выучить слово «пожалуйста».

– Я забыл, Фанни, что ты уже не так быстра и ловка, как прежде, – сказал в отместку Хислуп.

Но Фанни не обиделась, а лишь снова улыбнулась.

– Увы, Майлз, это правда. Мне теперь многое недоступно, но кое-чему я могу предаваться даже с бо́льшим рвением, чем раньше. Я говорю о радости при виде тебя, мой бесценный Майлз.

«Бесценный». Очередное изъявление нежности, очередное свидетельство, что Фанни счастлива от их встречи больше, чем когда бы то ни было.

Хислуп счел за лучшее пропустить «бесценного» мимо ушей – всегда мудрее и безопаснее притвориться, что не слышишь, не замечаешь, знать не знаешь. Он доходчиво объяснил Фанни, что дал обет безбрачия и ведет богоугодную жизнь, которая подразумевает воздержание от земных удовольствий и даже аскезу; что слуг он не держит и что дом его ведет сестра, также давшая обет безбрачия (пожалуй, это было излишне, думалось порой Хислупу при взгляде на сестру).

– Я говорю о своей родной сестре, – пояснил он. – Хотя и ты мне тоже сестра, Фанни.

– Правда? Как это хорошо, – ответила Фанни. – Отношения между братом и сестрой такие удобные. Они подразумевают дружбу, не в пример нашим прежним отношениям того периода, когда… – тут Фанни нахмурилась, – когда твои посещения Чарлз-стрит отличались регулярностью.

Про себя она подумала: возможно, Майлз, на правах брата, пригодится ей в деле с Джобом. Он ведь священник: придет на Чарлз-стрит и сразит назойливый призрак одной силой веры.

– У меня их много, – чуть не вздохнул Майлз, но вовремя спохватился.

– Кого у тебя много?

– Сестер.

– Родители были плодовиты?

– Каждая женщина, которая бедна и угнетена нуждою, моя сестра, – ледяным тоном ответил Хислуп. Его покоробило слово «плодовиты» применительно к своим родителям, хотя он сам призывал плодиться и размножаться ту часть своей паствы, что состояла в браке.

– Вот как? – уронила Фанни. Сомнительная перспектива – влиться в толпу горемык, каждая из которых чает, что отец Хислуп, и только он, способен пособить ей с ее собственным Джобом. К тому же тогда Фанни пришлось бы встать в очередь. – Но, дорогой мой… – (Хислуп нахмурился), – я вовсе не бедна и не угнетена нуждой – я вполне хорошо обеспечена.

Майлз повременил возражать. Они как раз поравнялись с фонарем, и Майлз замедлил шаги, желая вглядеться в лицо Фанни. Компания, что двигалась им навстречу, почтительно сошла с тротуара.

– Ты хорошо обеспечена, Фанни? – переспросил Майлз. – Ты мнишь себя хорошо обеспеченной? Тогда позволь сообщить – продолжил он с торжественной уверенностью, – что ты практически нищая.

Но и это не покоробило Фанни, а совсем наоборот. Какое удивительное понимание, подумалось ей. Значит, ни душа, ни разум Майлза все-таки не подбиты жирком. Говоря о нищете Фанни, Майлз имеет в виду ее изголодавшуюся душу, ее ум, который на ощупь ищет опоры, и ее сердце, которое теперь, когда потерян даже Дуайт, рискует оголиться до состояния скелета. Словом, «нищета» относится ко всему, что дает сбой после пятидесяти. Майлз догадался интуитивно. Не иначе, эта по-женски тонкая интуиция развилась у него на почве полового воздержания. Такое случается даже среди животных – у Мэнби, к примеру, был кот, который, по воле обстоятельств лишившись возможности бегать за кошками, стал производить на свет котят.

Польщенная, Фанни улыбнулась и сказала:

– Я так рада.

Безжалостный свет уличного фонаря пролился на ее лицо.

– Рада? – изумился Хислуп. – Ты хоть понимаешь, что я имею в виду?

– Конечно. Что я – бедная, заблудшая душа, которая плывет по течение вроде щепки…

Удивительно, мелькнуло у Хислупа, как тают женщины, когда их души называют бедными и заблудшими. Фанни между тем продолжала:

– А раз так, ты, Майлз, мне поможешь не в вопросах веры – а с Джобом. Он чудовищно меня беспокоит, и с этим нужно срочно что-то делать.

* * *

Майлз вытаращил глаза. Какой еще Джоб? Память не подсовывала никаких Джобов. Когда они с Фанни начали встречаться, ее развод, а тем более брак, отошел уже в далекое прошлое, а сам Майлз, человек из совершенно другой среды, о Джобе никогда не слышал. Точнее, не слышал, чтобы о Джобе говорили просто как о Джобе. Он знал: в жизни Фанни был некто Скеффингтон – иначе откуда бы она взяла свою фамилию? – а также знал, что Скеффингтон был прелюбодеем (потому-то Фанни и пришлось с ним расстаться), но не ассоциировал Скеффингтона с Джобом.

– Кто это – Джоб? – спросил он, глядя Фанни прямо в лицо, жестоко исхлестанное ярким светом фонаря.

Ему вспомнилось, сколь упоительно прелестно было это лицо, и подумалось, что Фанни и впрямь бедная заблудшая душа, подобная щепке, что плывет по течению. Элегантная одежда, сверкающий автомобиль – какие это пустяки, и что они могут изменить, если их владелица не сознает своего положения, если тратит время, штукатуря руины храма, который разрушила, отступая, ее неверная молодость. Наивная, легкомысленная Фанни, сколь безнадежно она погрязла в суетности! Прежде чем вести ее к престолу прощения, прежде чем сделать к нему первый шаг, надобно заставить Фанни умыться.

– Бесценный мой Майлз, – заговорила Фанни, явно позабавленная вопросом (как же Хислупа раздражало обращение «бесценный»!). – Поистине твое неведение – как глоток свежего воздуха. Джоб – это мой бывший муж, но говорить о нем и о проблемах с ним здесь, при свете уличного фонаря, мне не совсем удобно: лучше сделать это у тебя дома. Словом, поторапливайся, Майлз.

«Бывший муж, но говорить о нем… при свете уличного фонаря… не совсем удобно…» Неизлечимое легкомыслие. А это «поторапливайся»! Словно Хислуп – маленький мальчик, а то и вовсе пес.

Однако он поторапливался – что еще ему оставалось? – но делал это с внутренним протестом. Ни малейшего представления нет у Фанни о теперешнем статусе Хислупа; ни малейшего представления о его важности (последнее слово он мысленно произнес со всем возможным смирением, приписывая свою важность исключительно милости Господней). Но ведь стояла же Фанни в толпе, и речь Хислупа захватила ее в той же степени, что и прочую паству, ибо не каждый день (это Хислуп знал наверняка) слушает человек такие речи. Господь вознес Хислупа над ораторами, да так высоко, что, вздумай Хислуп делать карьеру в политике, поистине занял бы любой намеченный пост. Интересно, повернулся бы у Фанни язык бросить «поторапливайся» премьер-министру, который, конечно, в глазах Господних далеко не столь благороден, как он, Хислуп?

Фанни поторапливалась и сама – до обидного безмятежная, уверенная, что Хислуп следует за ней. А он, привыкший за много лет к почитанию и преклонению, к тому, что, когда он замирает, замирает и его паства (и остается недвижной, покуда он жестом не велит «отомри»), смотрел Фанни в спину с раздражением, не подобающим священнику. И с болью, также недостойной священника, однако на тот момент неодолимой, вдруг все понял: ну конечно, ведь бетнал-гринская паства знала его только как святого отца, видела в нем пастыря, вожатого, которому известна дорога на небеса. Отец Хислуп никогда не представал перед своей паствой приниженным безрассудной любовью к женщине. Зато Фанни наблюдала его почти исключительно у своих ног. Каждый следующий его визит был мучительнее предыдущего, Хислуп являлся к Фанни все более покорным, все более изнемогающим от страсти – раб, который жаждет доказать свою преданность; пес, который, едва дыша, ждет ласкового слова. С горьким стыдом Хислуп признал, что слепота Фанни относительно его и ее статуса отчасти простительна. Ничего: уже нынче вечером Фанни прозреет. Пелена спадет с ее глаз, а поспособствует этому сестра Хислупа: уж у нее-то статус брата сомнений не вызывает, не зря ведь они живут под одной крышей. А пока ничего не остается, кроме как в последний раз повиноваться этой самоуверенной, пребывающей во власти иллюзий женщине – то есть поторапливаться.

Весьма успешно скрывая раздражение, Хислуп поторапливался вслед за Фанни, и тем же самым была занята Мэнби, которая под соседним фонарем дожидалась, пока эти двое снова тронутся в путь, и задавала себе привычный за многие годы службы вопрос: «Что ж дальше-то?»

* * *

Наличие Мэнби на хвосте отрылось не прежде, чем Хислуп оказался возле собственной двери. Это было неприятное открытие. Только Хислуп, поднявшись по крутым, выстеленным линолеумом ступеням, обернулся к Фанни и предупредил: мол, она должна принять и квартиру, и сестру, и ужин такими, какие они есть (интересно, как иначе Фанни могла бы их принять?), – как увидел силуэт у подножия лестницы.

Силуэт был женский. Темное платье, солидность и явная преданность Фанни не оставляли сомнений: это ее горничная, одна из тех особ, что присасываются, как клещ к собаке, к избалованной богатой женщине и жиреют от легкой жизни и хозяйских подачек.

Снова накатило раздражение; как странно, как оскорбительно, что Хислуп – он, который надеялся, что взял верх над неподобающими чувствами и отныне, Божьей милостью, ничто не пошатнет его невозмутимости – столько раз за последние четверть часа позволял себе раздражаться. Точнее, раздражение вообще его не отпускало с той минуты, как он повел Фанни к себе домой. Горничная доконала Хислупа. Куда девать горничную в такой квартире, как у него: где стряпают на газовой плитке в углу гостиной, где нет кухни, в которой горничная могла бы подождать свою госпожу? Фанни, конечно, грешница – и потому будет тепло принята Хислуповой сестрой, чья обязанность – привечать грешниц, но касательно горничной… Даже отсюда, с такого расстояния, видно: она вела и продолжает вести жизнь праведницы.

Праведницами и праведниками Хислуп не интересовался, да и времени на них не имел – равно как и его сестра. Оба они жили, чтобы нести свет во тьму, а если тьма отсутствует, не лучше ли сэкономить на освещении? Вдобавок горничная дородна – стало быть, постов не блюдет; если она окажется с ними троими в тесной гостиной, придется усадить ее за стол. И ведь она сядет, и в ужине примет участие. Хислуп отлично знал, что сегодня на столе. Зимой по воскресеньям к ужину всегда подавалось блюдо картофеля в мундирах, свекольный салат и баночка сардин. Довольно, чтобы насытились двое (тем более что сестра от сардин воздерживается), едва-едва хватит на троих, если вместе с Фанни, и совершенно недостаточно для четверых. Кому-то придется пожертвовать своей долей, и если правда, что положение обязывает, этим кем-то точно будет не горничная.

Вотще пытался Хислуп перенаправить мысли на предмет, не столь тесно связанный с утолением плотских потребностей, но так оголодал и так устал, так нуждался в подкреплении сил, что перспектива отдать свою порцию почти целиком повергала его в отчаяние. Всю неделю он проводил в строгом посте и в борьбе с нетерпеливым ожиданием воскресенья и лишь сегодня мог съесть чуточку больше обыкновенного. Весьма прискорбно, что из него, из Хислупа, вышел столь никудышный постник. Он позволяет себе лишнее – не иначе в этом причина. Хислуп слышал, что, если вовсе ничего не есть, а только пить воду маленькими глоточками, потребность в пище отпадет сама собой. Может быть, попробовать? Но неужели Господу и впрямь угодна столь суровая аскеза? Неужели Хислуп должен дойти в аскезе до того этапа, когда наградой его бренному телу будет только водица трижды в день?

От одного лишь помысла содрогнулась его изнуренная плоть. Нет, если и браться за такое, то не сегодня – с Хислупа достаточно испытаний. Сегодня он насытится. Что бы ни сулила будущая неделя, он получит свой законный ужин. Да, но как быть с горничной? Нельзя ведь оставить ее в переулке, на холоде, пока Хислуп ест; не годится и лестничная клетка, где не повернешься от тесноты, где не на что сесть. Словом, придется приглашать горничную в дом, чтобы она у него на глазах заглотила львиную долю картофеля в мундирах и свекольного салата; чтобы в ее пасти исчезли, одна за другой, почти все сардины. И вот, в отчаянии, не подобающем священнику, Хислуп вынул ключ и сказал Фанни:

– Кажется, там, внизу, твоя горничная.

– Что? Мэнби? – воскликнула Фанни, вглядываясь во тьму сквозь лестничные перила.

– Вы звали, ваша светлость? – живо раздался голос Мэнби – почтительный, однако непреклонный в намерении оставаться при госпоже.

* * *

Мэнби. Хислупу будто дали кулаками в оба уха разом – таков был эффект от этого имени. Хислуп забыл, что голоден. Забыл, что нынче на ужин. Мэнби. Эта женщина. До сих пор она при Фанни.

Воспоминания о ней были свежи в Хислупе, а подозрение, что и она отлично его помнит, вызывало спазмы. Хислуп никогда не говорил с Мэнби, но знал, какова она. Они пересекались не однажды во дни его позорного рабства: Фанни обыкновенно вызывала Мэнби в тот самый момент, когда Хислуп решался, после долгих терзаний, объясниться с ней (причем вызывала по пустячным поводам – платок подать или еще что-нибудь в этом роде). Или Мэнби, приготовив к званому ужину несколько цветочных композиций, сама выплывала из столовой. Но в последний день (едва Хислуп подумал о дне разрыва, как с него будто кожу живьем содрали) Мэнби умудрилась выплыть из столовой как раз когда Хислуп, спотыкаясь, спускался со второго этажа. Лицо его было залито слезами, в сердце теплилась единственная молитва – чтобы никто не попался на пути, чтобы ему, Хислупу, покинуть этот дом незамеченным. А тут – Мэнби: застыла внизу лестницы, уставилась на него. С ужасом Хислуп обнаружил, что давняя эта картина до сих пор сдирает с него кожу. Все вернулось: и жар, и спазмы, – стоило только Хислупу услышать это имя – Мэнби. В тот вечер к ужину ждали гостей, и Мэнби, чей талант к цветочным аранжировкам был давно обнаружен и активно эксплуатировался, как раз водрузила на стол результаты своих трудов и вышла ровно в тот момент, когда Хислуп, обливаясь слезами, ступил на лестницу.

Потрясенная этим зрелищем: священник чуть ли не кубарем катился по ступеням, – Мэнби замерла. Она примерно представляла, что случилось там, наверху; ей, собственно, и удивляться не приходилось – все было предсказуемо. Другое дело, что Хислуп первым из клириков оказался в этой вот, хорошо знакомой Мэнби ситуации. Вероятно, ступор Мэнби был вызван контрастом между Хислуповой реверенткой[20] и Хислуповым плачевным положением.

И таково было выражение ее лица, что Хислупово сознание пронзила кошмарная догадка: да ведь Мэнби уже видела нечто подобное! Не один мужчина, получив отставку, спускался, шатаясь, вот по этой самой лестнице у Мэнби на глазах, а потом, слепой от слез, искал и не мог найти свою шляпу, и она делала его унижение полным: спешила на помощь, отыскивала шляпу, подавала… Вот и Хислуп, пытаясь взять шляпу, уронил ее, ибо руки его тряслись, но шляпа была тотчас поднята служанкой и водружена ему на голову.

Именно поэтому он надеялся, что больше никогда не пересечется с Мэнби.

* * *

– Лучше бы тебе, Мэнби, вернуться и ждать меня в автомобиле, – велела Фанни.

– Куда как лучше, – эхом отозвался сочный Хислупов голос.

– Да ведь я ж дороги-то не сыщу, миледи, – ответила Мэнби с прежней непреклонной почтительностью, ибо уже при виде темной лестницы (на которой вдобавок пованивало) решила, что не выйдет из этого парадного без своей госпожи.

Тут, однако, мисс Хислуп, услышав голоса на лестнице, приоткрыла дверь и, явив изможденное свое лицо в обрамлении седых волос, осведомилась:

– Что такое, Майлз?

Осмелев при виде брата, она открыла дверь чуть шире, а Хислуп обернулся к Фанни.

– Вот моя родная сестра, – сказал он, представляя женщин друг другу. – А это, Мюриэль, моя сестра во Христе.

– О, – сказала Мюриэль.

«Что ж дальше-то?» – подумала Мэнби.

* * *

Мисс Хислуп застыла недоумевая. Сестры во Христе, которых приводил Майлз, не походили на эту женщину. Несчастные, жалкие создания, они имели стандартный набор нужд: первым делом еда, все равно какая, затем обогрев и сушка у огня, далее – наставления, и наконец, талон в бесплатную больницу плюс благословение мисс Хислуп. С такими сестрами мисс Хислуп научилась обходиться, но что делать вот с этой особой, которая, судя по мехам и прочему, отнюдь не прозябает в нищете?

– Вы вроде как из благородных, – пролепетала мисс Хислуп, щурясь на Фанни. – Как же вас угораздило стать сестрой во Христе для моего брата?

– Это вышло случайно, – с улыбкой ответила Фанни. – Прямо на улице.

– О, понимаю, понимаю. На улице, – отозвалась мисс Хислуп.

Ну вот ситуация и прояснилась. Придется приложить все усилия. Это будет ее первый опыт спасения женщины «из общества». Мисс Хислуп очень хотела узнать, как эта особа угодила на улицы района Бетнал-Грин, а впрочем, этот аспект ее не касался. Все страждущие, приводимые Майлзом, должны получить помощь – и точка.

Мисс Хислуп – хозяйка и спасительница – внутренне собралась и сделала второй шаг на непростом своем пути – взяла Фанни за руку. Она вменила себе в обязанность брать за руку каждое из этих достойных сожаления созданий (да не обманет ее меховое манто, ведь и достойные сожаления создания, случается, носят меха – ровно так же, как венценосцы порой имеют доброе сердце). Пусть, думала мисс Хислуп, у этой Майлзовой сестры во Христе будет по крайней мере ощущение, что ей здесь рады. Несколько нервно мисс Хислуп стиснула руку своей гостьи, а Фанни, которая на любое проявление дружелюбия отвечала с удвоенным энтузиазмом, ответила куда как сердечным пожатием.

Мисс Хислуп напряглась, поскольку отлично знала: пожатия позволительны ей, и только ей, а тем, кто пришел в этот дом за спасением, пожимать руку спасительницы не полагается. Иногда, расспросив гостью, мисс Хислуп даже запечатлевала на ее щеке поцелуй (щеку следовало предварительно залить слезами), но никогда – случись такое, она не знала бы, как реагировать, – никогда ее не целовали в ответ. Наверное, решила мисс Хислуп, таково влияние мехов, и не ей судить гостью. Она будет действовать по проверенной схеме, каких бы усилий это ни стоило.

– Я очень рада знакомству, – проговорила мисс Хислуп несколько принужденно, однако решительно, провела Фанни в комнату, выдвинула третий стул, предложила раздеться и ненавязчивым, хотя и, без сомнения, радушным тоном выразила надежду, что гостья голодна. – Я спрашиваю, потому что мы как раз собираемся ужинать, – пояснила мисс Хислуп.

Что ж, пока все идет неплохо. Схема срабатывала с обездоленными созданиями – похоже, сработает и сейчас. Гостья не стала возражать, а послушно сняла свои меха. Увы: под манто у нее словно таилась тысяча фиалок – во всяком случае, таково было впечатление. Привычный легкий рывок – и комната наполнилась сладким ароматом. Свежие фиалки. Запах греха, мысленно вздрогнула мисс Хислуп и отвернулась, чтобы не получить излишнего наслаждения от аромата. Прискорбно, думала она, весьма прискорбно: эти милые цветы Господь сотворил совсем не для того, чтобы они служили прикрытием непристойного поведения (мисс Хислуп обуздывала свое воображение всякий раз, когда оно готово было подсунуть ей подробности такового). Притом сейчас Великий пост, подумала мисс Хислуп. Да, весьма прискорбно.

– Предложить я могу вам совсем немного – на ужин сардины, – сказала она.

О, этот запах греха! Поистине он выбивает из колеи! И вообще грех не должен пахнуть столь чудесно. Как правило, он пахнет совсем иначе – кому, как не мисс Хислуп, об этом знать!

– Сардины – моя любовь! – выдала Фанни, считая себя обязанной проявлять максимум признательности за все, – ведь здесь, в этой убогой квартире, с нею явно готовы поделиться последним.

А как мисс Хислуп надеялась, что сардины гостье не по вкусу! Консервная банка вмещает их определенное количество, притом небольшое, и воскресными вечерами они необходимы Майлзу в полном составе. Кроме того, как неуместно слово «любовь» в этих конкретных устах, пусть даже употребленное в отношении сардин! «Любовь» – святое слово и святое чувство. Разве позволительно сестрам Майзла во Христе (неважно, элегантным или потрепанным) вообще произносить его? Кстати, потрепанные сестры про любовь и не говорили – мисс Хислуп, во всяком случае, не слышала. Перед ней была первая сестра Майлза во Христе, уста которой (мисс Хислуп содрогнулась при мысли об устах Фанни) исторгли слово «любовь».

Не иначе все дело в меховом манто: стоит надеть его – и становишься дерзкой.

Что ж, не ей судить. Мисс Хислуп настроилась и выдала очередную порцию доброжелательности:

– Я рада.

– С ней горничная, – вмешался Хислуп, который как раз захлопнул дверь и стоял теперь с биреттой в руках, медля повесить ее на крючок, ибо понятия не имел, как будут разворачиваться события.

– Что?

Мисс Хислуп застыла над консервной банкой, где, она знала, голова к хвосту, было уложено кружком двенадцать сардин. Что-то помешало ей вскрыть банку. Вместо «горничная» мисс Хислуп послышалось «горчичное», и, поскольку она достаточно прочла святых текстов, память живо подсунула продолжение фразы в виде слова «зерно», а там и всю притчу. Что ж, ничего удивительного: мисс Хислуп привыкла, что брат, наделенный даром красноречия, использует его в самых неожиданных ситуациях. Вера с горчичное зерно, стало быть, у этой его новой сестры во Христе…

– Ах, Мэнби! – прервала Фанни ее благочестивые размышления. – Я и забыла, что она внизу.

– Ты имеешь в виду прислугу нашей гостьи, Майлз? – не без разочарования переспросила мисс Хислуп, и в следующий миг сердце ее упало. – Тогда, – продолжила она, овладев собой (ибо разве не вверял Майлз ее заботам заодно и прислугу?), – ей следует войти.

И мисс Хислуп бросила прощальный взгляд на консервную банку. Горничная – вот уж совсем неприятная неожиданность! Будто мало ей запаха фиалок, будто мало ей мехового манто! Как обращаться с этой горничной? Следует ли отнести горничную к тому же разряду, к которому принадлежит госпожа? Считает ли Майлз и ее своей сестрой во Христе?

Мисс Хислуп обвела глазами крошечную гостиную. Поразительно, как эти стены вмещают столько посторонних предметов и запахов. Вместят ли они еще и горничную? Должны постараться, сказала себе мисс Хислуп, расправляя плечи; горничная не останется за дверью, о нет. Никогда еще мисс Хислуп не видела женщины, что прислуживает даме из общества, а все, что ей доводилось слышать об этих существах, пугало сверх всякой меры. Мисс Хислуп шагнула к двери.

– Ну что вы! Не надо! Здесь же нет места! – воскликнула Фанни и схватила мисс Хислуп за рукав, не догадываясь, что это нервозное создание и так уже на грани срыва, затем обратилась к самому Хислупу: – Ступай скажи Мэнби, что она пневмонию заработает, если будет торчать на холоде. Неразумная упрямая Мэнби! Пусть возвращается к автомобилю, и немедленно! А если не захочет пойти одна, проводи ее.

От таких речей у мисс Хислуп возникло ощущение, будто она очутилась на скользком склоне и тщится удержаться на ногах. Меховое манто, горничная, автомобиль – а теперь еще и приказной тон, да по отношению к Майлзу, который в этом доме, да и во всем районе, сам фонтанирует распоряжениями! Это какой же доход у этих грешниц высокого ранга, это что же внушает им уверенность, будто можно командовать? Как ни велико было недоумение мисс Хислуп, она успела задаться вопросом: а внемлет ли эта конкретная сестра Майлза во Христе его наставлениям, а примет ли помощь от нее, Мюриэль Хислуп, вот сейчас, в период процветания? Мисс Хислуп помогала женщинам дурным, но раскаявшимся. Эта особа, без сомнения, женщина дурная, но до раскаяния пока не дозрела. Да и зачем ей раскаиваться, спросила себя мисс Хислуп (ее постигло озарение), если она, судя по мехам и прочему, находится на пике своей… карьеры? Уже не раз мисс Хислуп невольно отмечала (не делясь своим наблюдением с братом), что раскаиваются исключительно те женщины, что потеряли привлекательность. «С раскаянием, – считает каждая, – можно повременить: успею раскаяться, когда лоску поубавится». Порой, в минуты невыносимой усталости (мисс Хислуп, как и большинство никем не любимых женщин, жила и чувствовала как бы вполсилы), она допускала даже неподобающие мысли насчет Царствия Небесного. В самом деле, на что оно будет похоже, это Царствие – конечно, при условии, что после всех трудов Мюриэль Хислуп в него попадет, – если там ее встретят целые толпы блудниц, хотя бы даже и раскаявшихся?

* * *

Майлз густо покраснел. Снова Фанни командует, да еще при Мюриэль! Не говоря о сути команды: чего уж хуже – остаться наедине с Мэнби, вести ее по темным улицам, шатаясь и едва не теряя сознание от голода? Ему, Хислупу, придется проделать весь обратный путь к автомобилю Фанни промозглым февральским вечером в компании едва ли не единственной в мире женщины, которую он не в силах простить. Хислуп отлично знал, что Мэнби не сделала ничего дурного, что она просто оказалась случайной свидетельницей его унижения, но именно это и было непростительно. Хислуп давно простил саму Фанни, даром что унизила его именно она. Ее он намеревался спасти, потому и прощение стало возможным, но горничная в спасении не нуждалась. Заведомо безгрешная Мэнби, добродетельная паразитка. И снова Хислуп, против собственной воли (ибо такие мысли недостойны священника, тем более в Великий пост), сравнил Мэнби с клещом.

Мюриэль вся напряглась, заметив, что туча недовольства заволокла чело брата. Бедный Майлз, он сразу почувствовал, что им командуют; и как жаль, что ему придется выходить в промозглую ночь. С другой стороны, разве допустят они с братом – бетнал-гринские подвижники, – чтобы горничная погибла в каком-нибудь тупике? Их долг – предотвращать подобное. Мисс Хислуп проводила бы ее сама, только бы туча недовольства рассеялась (ибо семейному кругу не видать мира и покоя, если омрачено хоть одно чело), но не могла пойти – ее крепко держала гостья.

– По-моему, – наконец выдавила мисс Хислуп (в тоне ее слышались сомнения, униженная мольба и попытки оправдаться, характерные для каждого, кто оказался между двух огней), – нехорошо оставлять горничную на холоде.

И Мюриэль туда же, с горечью подумал Хислуп, и туча на его челе сделалась темнее. Сестра уже поет под дудку Фанни. Таковы женщины, сказал он себе: всегда друг за дружку горой. Помести меж двух женщин мужчину, и они тотчас заключат союз против него. По отдельности управлять ими не трудно. Он, к примеру, запросто управляет Мюриэль. Правда, здесь, в Бетнал-Грин, нет женщин, равных ей по положению, которые могли бы ее науськивать и подзуживать, и потому Мюриэль до сих пор вела себя как любящая сестра и надежная помощница. Если и давала Хислупу распоряжения, то исключительно связанные со здоровьем и удобством, как то: надеть теплый джемпер под рясу перед уличной проповедью или выпить чего-нибудь горячего при первых признаках простуды, – но так и подобает сестре. В остальных случаях Хислуп был ей руководителем и наставником, являл собственное над нею превосходство (с женой такой номер не прошел бы, ведь жена, поставь она только себе такую цель, всегда вытянет из мужчины мольбу, чем потом и воспользуется).

Мисс Хислуп, всполошенная этим новым выражением лица Майлза, попыталась высвободиться, рвануться к двери, даже проговорила торопливо:

– Я сама пойду, Майлз, дорогой.

Но Фанни крепко держала ее за рукав.

– Ни в коем случае, мисс Хислуп. Провожать Мэнби пойдет он. И скоренько-скоренько вернется, не так ли? – уточнила она, взглядывая на разъяренного Хислупа, и добавила, обращаясь к его сестре: – По-моему, вы его балуете.

Мисс Хислуп оставалось только переводить затравленный взгляд с гостьи на Майлза и обратно.

* * *

Хислупу оставалось притвориться, что он подчиняется Фанни.

Со всеми предосторожностями открыл он дверь (его провожали круглые от тревоги глаза Мюриэль), вышел и закрыл дверь без единого звука. Неслыханно, невозможно, в голове не укладывается! Как Мюриэль такое допустила? Ей ли не знать, до чего усталый возвращается Майлз воскресными вечерами, как нужны ему пища и отдых! Фанни, конечно, понятия об этом не имеет, но родная сестра… Впрочем, к контакту с Мэнби его, Майлза, никому не принудить. Пусть его отправили провожать Мэнби, пусть притворился, будто повинуется, он шагу не сделает. И вот, закрыв за собой дверь – медленно и осторожно, так, что не раздалось ни стука, ни скрипа, – Хислуп замер на лестничной площадке и стал прислушиваться. Снизу доносились звуки покашливаний. Значит, Мэнби все еще в парадном.

Ну так здесь ей и оставаться. А Хислуп останется под дверью, выждет достаточно времени, чтобы можно было вернуться в квартиру и заявить, что не видел никаких признаков Мэнби. Кстати, если не вглядываться в проемы между лестничными перилами, это будет чистая правда. Иезуитский подход? Возможно. И что с того? В свое время Мэнби нахлобучила на Хислупа шляпу; она бы еще и слезы ему отерла, если б он не бросился вон из дома на Чарлз-стрит. И как он теперь поведет эту самую Мэнби по темным улицам? Ведь это будет унизительно сверх всякой меры! Словом, сейчас все средства хороши. И притом Хислуп не сам себя поставил в такое положение – это работа Фанни. Это Фанни своим приказным тоном, своим авторитарным вмешательством в чужой жизненный уклад загнала Хислупа в ловушку. Со дня знакомства и до дня разрыва от Фанни не было ничего, кроме проблем, и вот через десять лет, которые Хислуп употребил на спасение бетнал-гринских душ и вытеснение Фанни из сердца, она явилась снова – а с ней и проблемы.

Пребывая в разладе с собой, с отвращением сознавая, что его вынуждают лгать, едва держась на ногах от голода и усталости, Хислуп прислонился к стене и предпринял попытку приподняться над ситуацией посредством молитвы. Мэнби то и дело напоминала о себе навязчивым «кхе-кхе». И вдруг Хислуп с ужасом понял: в перерывах между этими «кхе-кхе» (не могла же, в самом деле, Мэнби покашливать без перерывов!) он слышит каждое слово, произносимое за тонкой обшарпанной дверью, столь же отчетливо, как если бы сам находился в квартире.

Подслушивание, как и вообще все закулисные методы, претило Хислупу (даром что избранный им метод как раз и относился к закулисным). Он заткнул уши пальцами, но вскоре, не выдержав напряжения, опустил руки и принялся шарить в карманах: не найдется ли там что-нибудь годное в качестве затычки? – нашарил записку Фанни.

То, что надо. Или – нет?

Хислуп колебался: когда-то он хранил, как великое сокровище, любую бумажку с этим вот самым почерком, – не совершит ли сейчас святотатство? Тем временем разговор в квартире коснулся весьма болезненного предмета: Фанни спросила, почему брат мисс Хислуп такой низенький, – как будто малым ростом не отличались многие великие люди (взять Наполеона, или поэта Китса, или даже – этот пример Хислуп привел сам себе со всем мыслимым благоговением – нашего Спасителя, если судить по размерам гробницы Иосифа Аримафейского[21].

Малый рост всегда был предметом переживаний Хислупа. Фанни своим вопросом к Мюриэль вынудила его решиться. Медленно и бесшумно Хислуп разорвал ее записку пополам, скрутил из каждой половины аккуратный цилиндрик и сунул себе в уши. И тотчас странное удовлетворение наполнило его – недостойное священника удовлетворение со свойствами целительного бальзама, ибо Хислуп тайно унизил Фанни, поквитался с нею, отплатил ей за все, за все, хоть она об этом и не знала.

Да, но не приравниваются ли такие чувства к злобе? Подозрение ошеломило Хислупа. Он, который проповедовал любовь к ближнему, понимание, жалость и прощение, сам сводит счеты с женщиной! О, сколь далек он еще от благодати, сколь обуян жестокосердием!

Хислуп сделал попытку успокоиться и спросил себя, а точно ли ему принадлежит мысль сия, ибо разве не было его искренним намерением спасение Фанни? Увы, дальнейшие рассуждения ввергли Хислупа в грех ереси. Если, рассуждал он, не имея сил остановиться, мысль не его собственная и при этом дурная, значит, ее внушила ему некая чуждая и ужасная сила, существующая бок о бок с Господом и имеющая над ним власть.

Да, Хислуп оглянуться не успел, как впал в грех ереси.

Устрашившись, он поспешно прочел молитву в надежде, что сердце его возвысится. Сердце не отозвалось. Ничего не произошло.

«Надо строже поститься», – решил несчастный.

* * *

Между тем мисс Хислуп, оставленная наедине с Фанни, провела минуту в нерешительности. Она помнила наставление, регулярно внушаемое Майлзом: «Необходимо обласкать каждую из этих бедных женщин». Необходимость обласкать особу столь шикарную повергла мисс Хислуп в ступор. Она попыталась улыбнуться, но лицо ее исказила жалкая гримаса, и мисс Хислуп хватило только на то, чтобы почти без дрожи в голосе промямлить:

– Присядьте, прошу вас.

Фанни села.

Тогда мисс Хислуп взялась за поиски очков. Прежде всего ей надо было выиграть время, но еще она хотела прозреть. И она запустила руки в обширные свои карманы, выдвинула, один за другим, ящики стола, обшарила столешницу, заставленную жестянками с овалтином[22] и санатогеном[23], бульонными кубиками бренда «Оксо», «Бенгеровой едой»[24] и тому подобным; посредством этих продуктов мисс Хислуп поддерживала силы своего брата. Крайне важно разглядеть эту последнюю сестру Майзла во Христе как можно подробнее. «Я должна знать, – подумала мисс Хислуп, – с кем имею дело». Что дело она имеет с кем-то небывалым, ей подсказывало чутье.

Лишившись очков, близорукая мисс Хислуп становилась жертвой самых диких заблуждений. Сейчас ей мнилось, будто с ней в комнате находится само воплощение красоты, разум же подсказывал мисс Хислуп, что быть такого не может. К контактам с красотой она не привыкла. Красота являлась мисс Хислуп крайне редко, да и то воплощалась в какое-нибудь дитя. А чтобы просто войти и послушно сесть на стул – нет, такое было немыслимо. И, однако, оно случилось – окутанная дивным запахом (совсем не тем, к которым адаптировался нос мисс Хислуп), красота шагнула в убогую комнату, и от вольностей, которые она себе позволила по отношению к Майлзу и к самой мисс Хислуп, у последней дух занялся.

– Вы что-то ищете? – спросила Фанни, готовая помочь, хотя вопрос прозвучал глупо: из действий мисс Хислуп просто нельзя было сделать другого вывода.

– Я ищу очки, – растерянно ответила мисс Хислуп.

Нет, в чем, в чем, а в этом деле Фанни ей не помощница. С некоторых пор Фанни внутренне содрогалась, когда при ней надевали очки.

Мисс Хислуп продолжала поиски. Если как следует потянуть время, вернется Майлз и все объяснит. Ему еще раньше следовало все объяснить – когда он только привел в дом подобную особу. Мисс Хислуп, привыкшая обласкивать сестер Майлза во Христе до тех пор, пока они не высунутся из скорлупы, даже без очков видела: у этой сестры скорлупа отсутствует. Эта сестра чувствует себя вольготно, так, как будто (а) – мисс Хислуп, не полагаясь на свой склонный к ошибкам разум, освоила эту маленькую уловку: сортировать догадки по буквам, – так вот, либо эта Майлзова сестра знает его с детских лет, либо (б) ей нечего стыдиться. Если так – мисс Хислуп не просто будет лопаться от доброты и христианского терпения, которые не найдут выхода, нет: она сама сделается объектом сочувствия. Иными словами, вся ситуация выворачивается наизнанку; иными словами, грешницей оказывается не кто иная, как мисс Хислуп.

На минуту она прекратила поиски и сверху вниз уставилась на проблему в лице Фанни, а поскольку у нее была привычка в моменты растерянности сгибать и разгибать свои натруженные пальцы, именно этим мисс Хислуп и занялась.

«Прекратите!» – едва не крикнула Фанни: от хруста в суставах ее передернуло, – но вслух, понадеявшись отвлечь хозяйку от пальцев, сказала только:

– Присядьте, прошу вас.

Где это видано, чтобы кающаяся гостья предлагала присесть своей хозяйке спасительнице? Вот мисс Хислуп и не послушалась. Отчаяннее прежнего желая, чтобы вернулся Майлз, она продолжала трещать пальцами.

«Ради всего святого, перестаньте!» – хотелось взмолиться Фанни, однако она удержалась: хорошее воспитание пересилило, – зато с улыбкой, все еще надеясь отвлечь мисс Хислуп от пальцев, выразилась в том смысле, что мисс Хислуп так высока ростом, что она, Фанни, шею себе сломает, если и дальше будет смотреть на нее снизу вверх, и поэтому мисс Хислуп следует присесть. Тогда же Фанни спросила, почему у высокой мисс Хислуп такой низенький брат, а Майлз, услышав ее слова с лестничной площадки, сделал из ее записки пару берушей.

Откуда берутся братья – неважно, низенькие или рослые? Мисс Хислуп даже в свои годы имела об этом довольно смутное представление. Вообще-то привыкшая отвечать добросовестно и подробно (мисс Хислуп была из тех, кто пускается в детали, услышав: «Как поживаете?»), этот конкретный вопрос она нашла обескураживающим. Дети да благоговеют перед своими родителями, особенно – покойными; дети да отвращают взор от любого аспекта родительской жизни, который предполагает хоть малую степень неприкрытости. По крайней мере, сама мисс Хислуп инстинктивно и даже со страхом отвращает взор от всего, на чем недостает покровов.

Впрочем, гостья, кажется, ответа и не ждала. Она лишь снова предложила мисс Хислуп присесть, и мисс Хислуп, к своему удивлению, повиновалась и даже чуть не ляпнула «спасибо». С усилием она оставила в покое свои пальцы, плюхнулась на стул рядом с гостьей, почувствовала под собой что-то неуместное и обнаружила, что сидит на очках.

– Вот же они! – воскликнула мисс Хислуп, вскакивая на ноги.

– Кто? – спросила Фанни, оборачиваясь к двери.

К счастью, очки были в футляре.

Мисс Хислуп надела их; руки ее чуточку дрожали.

– Теперь я все вижу, – сказала она.

– А порой лучше бы видеть не все, – уронила Фанни.

На самом деле в данном случае Фанни ничего не имела против того, чтобы бедная мисс Хислуп прозрела. Фанни даже не отшатнулась, как отшатывалась в последнее время под пристальными взглядами. Все потому, что ее переполняла жалость к сестре Майлза, которая прозябает в этой убогой квартире и зимним вечером ужинает холодными сардинами. «Бедная, бедная мисс Хислуп, – думала Фанни, всматриваясь в исхудавшее лицо. – Бедная, простодушная, недоедающая Мюриэль; наверняка Майлз ее тиранит – тихую, кроткую, безответную». А мисс Хислуп, шокированная тем, насколько иначе все выглядит сквозь сильные линзы очков, тоже жалела свою гостью. «Бедная женщина: размалеванная, потасканная, еще улыбается, хотя в душе, конечно, обливается слезами». Мисс Хислуп в своей жалости пошла дальше Фанни – вообразила тот день, когда испарятся меха, фиалки, горничная и автомобиль. День этот ближе, много ближе, чем мисс Хислуп казалось, пока она не надела очки; о, когда будет истрачен последний грош, эта женщина закончит дни свои в канаве, как, по словам Майлза, заканчивают все нераскаявшиеся грешницы.

И вот, вообразив себе неизбежный финал, мисс Хислуп стала увереннее, а значит, и способнее к состраданию. Сострадать обреченному не трудно – это даже естественно: – проникаться жалостью ко всякому, абсолютно всякому, едва обнаружив, что он обречен. Иногда обреченность замаскирована – вот как сейчас, – но достаточно только подумать о том дне, когда от роскоши останется последняя истрепанная простыня, коей закроют тело, от капиталов – два медяка, коими придавят веки, чтобы простить еще живого, чтобы даже возлюбить его.

Так они сидели друг против друга, обуреваемые взаимной жалостью и желанием помочь. Фанни прикидывала, как добьется от Майлза разрешения прилично устроить их с Мюриэль. Мисс Хислуп прикидывала, как в качестве первого шага на пути к спасению заставит гостью умыть лицо. Элегантный костюм – теперь, когда открылось, сколь сильно ввалились щеки, какие темные тени залегли под глазами его обладательницы, – мисс Хислуп воспринимала не иначе как саван. Одежды суть возмездие за грех, как учит святой Павел, а возмездие за грех суть смерть[25]. И разве можно чувствовать что-то, кроме нежного сострадания, к несчастной, которая с головы до пят облачена в смерть?

– Как ваше имя, голубушка? – спросила мисс Хислуп, почти совсем освоившись и преисполнившись любви. – Мой брат забыл назвать его.

Фанни сказала, что ее имя – Фанни; обращение «голубушка» из уст создания столь явно более обделенного, чем она, растрогало ее до такой степени, что Фанни накрыла ладонью крупную, костистую руку мисс Хислуп.

«Бедняжка», – подумала она, коснувшись руки столь натруженной.

«Бедняжка», – подумала мисс Хислуп, коснувшись руки столь изнеженной.

Греховная рука, продолжала мысль мисс Хислуп, глядя вниз, на собственный подол, где покоились ее руки. Нет, мисс Хислуп не питала иллюзий касательно их добродетельности, ибо разве не была она подвержена приступам недовольства Майлзом? А как насчет какао, которое она тайком пила в Великий пост, не допускающий поблажек? Застукай ее Майлз с чашкой какао, что бы он сказал? Это – чаша греха, сказал бы Майлз, и был бы прав. В противном случае зачем бы мисс Хислуп глотать какао столь поспешно, зачем держать взгляд прикованным к двери и напрягать слух, зачем столь тщательно заметать следы? Или не так уж они греховны, эти нечастые чашки? Разве не сказано в Библии: «Вы узнаете их по плодам их»[26]? А что до плодов какао – разве не удваивают они силы для дальнейшего соблюдения Великого поста?

Мисс Хислуп вновь мысленно обратилась к рукам. Ее руки, думала она, свидетельствуют о трудах и стремлениях, которые, пожалуй, можно приравнять к добродетели; гостья же, судя по руке, не знала ни трудов, ни стремлений – разве только стремление к деньгам. Вдобавок, у нее ногти накрашены; каждый ноготь – дополнительное свидетельство порока. В первый момент мисс Хислуп отпрянула, но живо рассудила, что и ногти достойны жалости, ибо говорят о смерти – если, конечно, не придет спасение. И с немалой приязнью мисс Хислуп спросила (удивляясь, сколько удовольствия доставляет картина скорой смерти ближнего):

– А фамилия у вас есть?

– Есть, – улыбнулась Фанни, но улыбка была нежная и ободряющая, из тех, что адресуют больному ребенку, обещая выздоровление. – Скеффингтон.

Мисс Хислуп обрадовалась. Хорошо, что гостья сразу назвала свою фамилию. Такие женщины, как она, обычно запираются (наверное, чтобы тень позора не пала на их родителей). «Просто Дейзи», – отвечают они или – «Просто Пегги»; на прошлой неделе одна даже назвалась Вонючкой Китти. Должно быть, меховое манто оберегает не только от холода – вдобавок не подпускает к своей владелице щепетильность по отношению к родным, да и элементарную стыдливость, как не раз могла убедиться мисс Хислуп.

– Скеффингтон, – повторила она, словно ведя мысленный учет всем знакомым Скеффингтонам, а на самом деле формулируя следующую фразу, которая должна была дышать приязнью.

На одной чаше весов были накрашенные ногти и вызванная ими оторопь, на другой – закрытое простыней лицо и медяки на веках. Видение оказалось трогательнее реальности. Оторопь испарилась, и мисс Хислуп решительно заявила:

– Я буду звать вас Фанни.

– Конечно, – кивнула Фанни с чувством. – А я буду звать вас Мюриэль.

Ее слова вызвали новый приступ оторопи.

– Право, – сказала мисс Хислуп. – Право же, я…

К такому предложению она готова не была. Ни одной из спасаемых ею женщин и не снилось называть ее, мисс Хислуп, просто по имени.

– Право же… – повторила она, невольно выпрастывая руку из-под ладони своей гостьи. – Право, не знаю… И стала озираться, словно в поисках руководства к действиям, но не нашла такового: Майлз еще не вернулся, а матушка – которая, конечно, заявила бы этой Фанни без обиняков: «Вы не смеете называть мою дочь просто по имени – ваш образ жизни лишает вас этой привилегии», – была мертва.

– То есть вы будете называть меня Фанни, а я вас – мисс Хислуп? – уточнила Фанни. Забавно и приятно, подумалось ей: кажется, сестра Майлза своим предложением отдает ей должное – считает себя неизмеримо старше. Конечно, так и есть. Ну, не то чтобы она неизмеримо старше, поправилась Фанни, вспомнив про свои пятьдесят, а просто старше.

– Они все называют меня мисс Хислуп.

– Кто – они?

– Сестры моего брата во Христе. Должна заметить вам, – поспешно добавила мисс Хислуп, опасаясь, как бы не переломить трости надломленной и не угасить льна курящегося[27], – что на вас они совсем не похожи.

– Да, я уже и сама поняла, – сказала Фанни, вспомнив, как описывал Майлз своих сестер во Христе. Про себя она уже припечатала их прозвищем Майлзовы горемыки.

– Возможно… в вашем случае, – начала и сбилась мисс Хислуп.

Что подумала бы о ней, сдающей позиции, дражайшая матушка? Что подумает Майлз?

– Вряд ли. – Желая ободрить мисс Хислуп, Фанни погладила ее по руке. – Вы намного старше меня, но в то же время ваш возраст не настолько преклонный, чтобы я проявляла какое-то особое, исключительное почтение.

– Мне сорок восемь лет, – жестко сказала мисс Хислуп.

– Ой!.. – вырвалось у Фанни.

* * *

Целое мгновение Фанни не могла говорить. Сорок восемь. Невероятно. Практически невозможно. Эта старая изможденная женщина моложе ее на два года. Как, должно быть, Майлз ее затюкал. Не физически, разумеется: есть множество способов затюкать женщину, пальцем ее не тронув. Женщину можно перегружать работой; недокармливать; затыкать ей рот своим красноречием; не давать слова вставить в свою защиту; изматывать проповедями; унижать примерами праведников – и все для того, чтобы в воскресный вечер (Фанни с негодованием покосилась на стол) вознаградить сардинкой.

– Мюриэль, – заговорила она горячо, взяв ее большую руку в обе ладони, – позвольте, я вам помогу.

Забавно, подумала мисс Хислуп. Неслыханно: одна из несчастных, помогать которым – ее задача, вдруг сама решила предложить помощь. Все шиворот-навыворот.

– Вы ведь гибнете, – продолжила Фанни. – Это очевидно. Бедность мало-помалу умерщвляет вас.

– Мы с братом приняли обет бедности, – пояснила мисс Хислуп.

– Что-что? Вы поклялись жить в нищете? Неужели таково было ваше собственное желание? – Фанни ушам не поверила, сразу заподозрив принуждение со стороны Майлза.

– Нельзя, чтобы дом разделялся сам в себе[28], – произнесла мисс Хислуп.

Они с Майлзом приняли еще и обет безбрачия, но, к счастью, упоминать о нем не пришлось. Мисс Хислуп давно поняла: чем меньше вдаешься в подробности, тем лучше. К тому же данная конкретная подробность – из категории непристойных. Мисс Хислуп знала это наверняка, а еще знала, что всякого коснувшегося этой темы в мыслях или в речах обдает жаром. Так, во всяком случае, происходило с ней. Вдобавок очень неловко отрекаться от искушений, которые тебе никогда не подкидывала жизнь, о которых имеешь самое смутное представление. Лично для мисс Хислуп главным искушением была резиновая грелка, поскольку та дарила ей блаженство по вечерам, когда она позволяла себе забыться и вступить с нею в плотский контакт. Совсем не часто – после более сытного, чем всегда, ужина, или если день выпадал не слишком изнурительный – мисс Хислуп давала волю мечтам (распутным мечтам, сказал бы Майлз, если бы проведал о них, признавала про себя мисс Хислуп, густо краснея). Так вот: в такие вечера ей мнилось, что муж нечто вроде грелки, только в человеческий рост. Эта грелка распространяет восхитительное тепло в холодной одинокой постели. А случалось, на мисс Хислуп накатывала такая тоска по земным радостям, которые ей были заказаны, что она забирала грелку от изножья и помещала к себе на грудь, и прижимала к груди обеими руками, и воображала, будто это младенец – ее родное, бесценное, обожаемое дитя, и оно льнет к ней, и причмокивает ротиком, и гулит. Правда, такие мысли и действия вызывали жгучее раскаяние – мисс Хислуп терзалась потом по нескольку дней.

– Так я и знала, что это Майлз вас подбил, – воскликнула Фанни, охваченная искренним сочувствием. Если Майлзу охота прозябать в нищете, если охота постом доводить себя до скелетообразного состояния – пусть занимается этим в одиночку, нечего тащить за собой сестру, превращать ее в старуху до срока. – Вы должны постоять за себя, Мюриэль. Это ужасно, что Майлз морит вас голодом. Хотите, я с ним поговорю? Будет толк, как вы думаете?

Мисс Хислуп уловила только первую фразу, больше ничего не слышала и только повторяла: «Майлз. Уличная женщина называет брата просто по имени. Не странно ли это? Не подозрительно ли? Не наводит ли на мысль о фамильярности или о близких отношениях? Нет, какие еще отношения! Их точно не было. Тогда… Какая фамильярность!»

– Вы что же, – заговорила мисс Хислуп, борясь с негодованием, ибо выпадают минуты, когда негодование охватывает даже самых кротких и незлобивых, сколь бы истово они перед тем ни воображали себе последнюю истрепанную простыню и пару медяков, – и в лицо называете моего брата просто Майлзом?

– О да, постоянно, – заверила Фанни. – Так поговорить с ним о вас? Сказать ему, как это нехорошо…

Мисс Хислуп, опять словно оглохнув, делала судорожные глотательные движения и повторяла про себя: «Майлза коробит, когда его называют просто по имени»

– Вы это начали, – спустя минуту заговорила мисс Хислуп (кошмарное «постоянно» она мысленно нейтрализовала отрицанием, и поэтому против воли в словах ее звучал сарказм), – вы начали это делать прямо на улице?

– На улице? – эхом откликнулась Фанни и удивленно взглянула на мисс Хислуп. – Нет, просто я давным-давно знаю Майлза.

* * *

Давным-давно. Мисс Хислуп опешила. Майлз, выходит, годами скрывал, что знаком с этой женщиной; да ведь это ужасно. Работа с такими, как Фанни, предполагает абсолютную честность, полную открытость – уж это мисс Хислуп усвоила. Мало в чем уверенная, она не сомневалась насчет методов обращения с уличными женщинами; чтобы священник виделся с одной из них наедине, чтобы годами его родная сестра и помощница в сей печальной сфере деятельности ни словечка от него не слышала!.. О, какая чудовищная ошибка!

Довольно долго мисс Хислуп была не в силах говорить. Когда же она собралась с духом и спросила, насколько давно – (ибо подозрение, невыносимое подозрение, уже змеей заползло в ее разум), Фанни, на минутку задумавшись, ответила: лет десять.

– Десять… – повторила мисс Хислуп; слово далось еще труднее, поскольку змея подозрения успела обвиться вокруг ее горла.

Десять лет назад Майлз вышел из дому священником, а вернулся – религиозным фанатиком. Другими словами мисс Хислуп не могла описать эту стремительную и полную в нем перемену. Майлз будто вздумал взять Царствие Небесное штурмом – и поволок с собой сестру. Бегство, паническое бегство от некоего происшествия – вот что это было. Майлз ринулся в аскезу, как в катакомбы: с отчаянной сосредоточенностью взялся спасать, чтобы спастись самому, – оставил уютный приход в благополучном Кенсингтоне, принял обеты и заставил Мюриэль сделать то же самое, навсегда отвернулся от земных радостей и вынудил к тому же свою сестру. Отныне уделом их обоих стало самоотречение, нивой – беднейшая часть района Бетнал-Грин, убожество которого Майлз, кажется, приравнивал к ношению власяницы. Почему? Десять лет мисс Хислуп ломала голову над этой тайной, не решаясь напрямую спросить брата – едва она обиняками подбиралась к теме, выражение лица Майлза буквально затыкало ей рот. И вот сегодня…

Мисс Хислуп вырвала руки из ладоней Фанни, взглянула ей в лицо круглыми от ужаса глазами. Неужели правда? Нет, исключено. Неужели Майлз – уже будучи в сане диакона и без ведома своей сестры – мог прочесть молитву перед завтраком, отслужить утреннюю мессу в церкви, пообедать, не забыв благословить пищу, данную ему, – и отправиться грешить?

Да еще и днем. Определенно Майлз грешил днем, ведь он никогда не опаздывал к ужину. И поэтому дурное, вершимое, сотворяемое (какое еще слово подобрать, мисс Хислуп не знала) при свете дня, становилось стократ гаже. Для темных дел существует ночь, говорила себе мисс Хислуп, трепеща, – это так, не то все супружеские пары – чей союз, между прочим, благословлен церковью – сами выбирали бы себе время, и не покидали бы ложа, и не представали бы вероятному визитеру одетыми подобающим образом до позднего вечера. Дополнительный привкус гнили приобретал мерзкий этот грех, ибо Майлз грешил под лучами солнца, созданного Господом. Это все равно что лилию золотить, вдруг подумала мисс Хислуп и устыдилась своих мыслей.

Голова ее поникла. Предательство вызвало приступ дурноты. Выходит, мисс Хислуп жестоко обманули: оставили наедине с обетом безбрачия. Она была искренна, давая этот обет, и блюла его. Но разве можно, после многих грехов, вдруг очиститься? Какой смысл запирать стойло после того, как оттуда вырвался чудовищный жеребец? А самое гадкое, самое обидное – какое право у Майлза пугать Мюриэль предполагаемыми попреками насчет грелки?

Не поднимая глаз, с дрожью в голосе и в руках (накрепко сцепленные, руки все-таки дрожали), мисс Хислуп произнесла:

– Десять лет назад мой брат как раз и ударился в религию.

– Он был религиозен и раньше, – заверила Фанни.

– Ударился в религию, – повторила Мюриэль, обращаясь, судя по всему, к своим рукам, что лежали на коленях.

– Погодите: он был религиозен всегда, сколько я его знаю, – стояла на своем Фанни, – очень религиозен, даже меня благословлял.

– Он благословлял вас?

Мисс Хислуп вскинула голову и в полном замешательстве уставилась на эту напудренную, нарумяненную лицемерку. Неужели благословляют и на такое? Как же мало она знает, как ничтожно мало! Ее брат, посвятивший себя Богу, оказывается, усугублял свой грех богохульством…

– Ну да. И это было очень мило со стороны бедняжки Майлза, – подтвердила Фанни с кроткой улыбкой, которая сопутствует мыслям о былых воздыхателях, припомнив и воздетую руку, и дивный голос.

«Да пребудет с тобою вечно Господь всемогущий», – изрекал Майлз вместо обычного «до свидания», и Фанни это завораживало. Именно из-за этой фразы она так долго терпела Майлза.

Мисс Хислуп, едва живая от стыда за всех и вся и готовая разрыдаться, выдала чуть ли не первую в жизни колкость.

– Вы еще скажите, – заговорила она (тон был насмешливый, в глазах стояли, не собираясь отступать, слезы), – что мой брат хотел на вас жениться.

– Еще как хотел, бедняжка Майлз, – подтвердила Фанни. – Но я не из тех, кто выходит замуж.

Мисс Хислуп не выдержала: слезы полились ручьями, почва ушла из-под ног; рухнули в бездну все ориентиры, все опоры. Майлз, грешивший с одной из этих женщин, хотел взять ее в жены, но получил отказ; информация сокрушила мисс Хислуп. Чем и кем ей теперь гордиться; где в целом мире сыскать предмет поклонения?

– Очень разумно; очень, очень разумно, – всхлипывала она в припадке горечи и унижения перед онемевшей Фанни. – Удел сестры дается свыше, но от удела жены можно от… от… отказаться! – Мисс Хислуп распростерла руки на столе, легла на них седой своей головой – живое воплощение обездоленности. – Как ужасна, как несправедлива жизнь. Я так больше н-н-не могу! Я больше не хочу быть сестрой. Никем и ничем не хочу быть. Я хочу одного – убежать отсюда, укрыться… укрыться где-нибудь…

– Мюриэль, успокойтесь, – беспомощно взмолилась Фанни.

Причины припадка были ей неведомы. Майлз, судя по всему, обращался со своей несчастной сестрой еще хуже, чем подозревала Фанни, но откуда эта истерика? Может быть, она сказала что-то не то? Может быть, бедная Мюриэль слишком близко к сердцу приняла отказ Фанни выйти за ее брата? Но ведь это дело такое давнее…

Фанни встала и склонилась над Мюриэль, но та ее оттолкнула – яростно и резко. Эти фиалки… этот гадкий запах… падшая женщина позволяет себе приближаться к мисс Хислуп, душить ее приторным притворством…

Ни разу в жизни Фанни не отталкивали, тем более яростно и резко. С минуту она стояла, потрясенная до немоты, но этот страдальческий вид несчастной Мюриэль, эти залитые слезами щеки, эти безуспешные попытки встать… заставили ее позабыть про обиду; в ней осталось одно желание – утешать и успокаивать. Бедная женщина, она просто обезумела от горя. Если б не сырость, которую развела Мюриэль, Фанни обняла бы ее и расцеловала. Возможно, ее оттолкнули бы опять – ну и пусть…

– Мюриэль, вы должны объяснить, в чем причина ваших слез, – сказала Фанни, извлекая из сумочки носовой платок. – Вот, возьмите. Он чистый, я им не пользовалась.

Это было слишком для мисс Хислуп. Она выпростала руку, размахнулась, так что, платок упал на пол, вскочила, ринулась к двери, повторяя задышливо и бессвязно:

– Я его найду… я вам устрою очную ставку… он мне все расскажет, никуда не денется… потому что я не могу… я не стану… – Она распахнула дверь и крикнула, готовая выскочить вон, метаться по улицам, обшарить весь Бетнал-Грин: – Майлз! Майлз!

К счастью для репутации всех троих причастных, Майлз нашелся сразу.

* * *

Мэнби, которая и не думала уходить, которая в перерывах между своими «кхе-кхе» (перерывы делались тем короче, чем дольше Мэнби ждала в промозглой тьме) навостряла уши, как навострял их, прежде чем заткнуть, Хислуп, догадалась в итоге, что в парадном она не одна. Там, наверху, на лестничной площадке, кто-то был. И этот кто-то прислушивался к звукам, производимым ею.

Мэнби жуть взяла. Да что ж это делается по ту сторону двери, за которой скрылась ее светлость? Дверь отворилась и затворилась за миледи; через несколько минут отворилась снова и снова затворилась, но никто не спустился по лестнице. Почему? Ясно: этот кто-то остался на площадке, замер, еле дышит – потому что стережет ее.

«Гадость-то какая», – подумала Мэнби. Раньше ее слушали, только когда она говорила; теперь кому-то интересно ее молчание. Притом сам этот невидимый кто-то притаился на верхнем этаже, во мраке почти непроглядном; его и Мэнби разделяют несколько пролетов лестницы, которую не мешало бы как следует вымыть.

«Не всякая горничная ждала бы госпожу в этаком месте; тут преданность надобна вроде моей», – сказала себе Мэнби. Положение ее становилось все неприятнее, она уже не решалась покашливать – столь настороженная, потусторонняя тишина повисала после каждого ее «кхе-кхе».

Может, надо подняться, грудью встретить происходящее там, наверху? Вдруг злоумышленники выставили караульного, а сами заперлись в квартире и творят дурное с ее светлостью? Мэнби остановила только мысль о Майлзовой рясе. Джентльмены в рясах и в этих нелепых квадратных штуках с помпонами, которые они носят на головах, обычно добропорядочны, убеждала себя Мэнби, и закона не преступают. Впрочем, уверенность, и без того зыбкая, улетучивалась по мере того, как время шло, а туман, заползая в парадное через щели между косяком и дверью, худо к нему подогнанной, вынуждал Мэнби покашливать все чаще и чаще. К ее беспокойству о госпоже прибавилось беспокойство о самой себе: не схватит ли она воспаление легких, если и дальше будет торчать в холоде и сырости, и кому тогда, хворая, будет нужна?

Движимая удвоенной тревогой, Мэнби почти решилась подняться и поглядеть, кто там притаился на лестничной площадке, и вдруг, как раз когда она произвела одно «кхе-кхе» и приготовилась произвести второе (промежуток был наикратчайший), из квартиры послышался шум. Заваруха будет, живо сообразила Мэнби, крупная заваруха – такая, при которой никак нельзя присутствовать ее светлости.

Презрев страхи, Мэнби начала подъем. Со всей быстротой, на какую было способно ее дородное тело, она, пыхтя и отдуваясь, штурмовала лестницу, а Хислуп, уловив вибрации ее приближения, решил, что ему остается одно: встретить Мэнби и отвести к себе домой – иными словами, принять ситуацию. Как раз в этот миг дверь распахнулась, и Мюриэль, выкликая: «Майлз! Майлз!» – выскочила из квартиры, как полоумная.

Она едва не свалила Хислупа с ног – так близко он стоял от двери и так внезапен был ее собственный выход. К счастью, Хислуп вовремя перехватил руку Мюриэль – не то они оба попали бы в несказанно позорное положение. А поскольку никогда прежде Хислуп не замечал за сестрой даже признаков полоумия, он тотчас свалил вину на Фанни. Как Фанни это сделала и зачем, Хислуп не представлял. Одно было ясно: именно в Фанни причина буйного помешательства Мюриэль. Ибо Хислуп знал свою сестру как женщину бесцветную, лишенную эмоций и желаний, не способную к порывам. Мюриэль была словно автомат, и только бесовка вроде Фанни могла взбаламутить эту сонную душу. Если Мюриэль немедленно не замолчит, о скандале узнает весь дом. Весь Бетнал-Грин будет гудеть, если Хислуп не уймет свою сестру.

– Назад, – велел он вполголоса, свободной рукой нашаривая позади Мюриэль дверную ручку. Другая его рука, стиснув, словно клещами, запястье сестры, тащила ее обратно в квартиру.

– И ты со мной иди! – надрывалась Мюриэль, в свою очередь волоча к двери брата, притом с неменьшей мощью. («Боже, да ведь ее слышно коммунисту, что живет этажом выше; да ведь он станет высмеивать их обоих в следующей публичной речи!» – думал Хислуп.) – Ты всю правду скажешь – скажешь, глядя мне в глаза, да перед лицом этой женщины, Майлз! Я знаю! Я теперь все про тебя зна…

В этот момент подоспела запыхавшаяся Мэнби. В тусклом свете ей предстала сцена дикая и непотребная. («Ни в жизнь бы не подумала, – утверждала Мэнби позднее, описывая увиденное мисс Картрайт, – что святые отцы да ихние сестрицы этакое вытворяют. Хорош «Ислуп, нечего сказать! А еще обедал у ее светлости!»)

– Дозвольте с ее светлостью поговорить, сэр, – произнесла Мэнби самым почтительным тоном, как только малость отдышалась.

Ее присутствие, ее почтительность возымели умиротворяющее действие. Хислуп и мисс Хислуп разом прекратили потасовку. Сам факт, что в таких обстоятельствах с ними говорят почтительно, вернул обоим должную степень гордости и достоинства.

– Кто это? – спросила Мюриэль почти обычным голосом (правда, все еще тискала рукав брата).

– Горничная леди Фанни, – ответил Хислуп, выпуская ее запястье.

– Я самая и есть, мэм. Допустите к ее светлости, будьте такие добрые. – Мэнби обращалась теперь к Мюриэль, причем по-прежнему излучала почтительность, словно все случившееся минуту назад было вполне естественно для святых отцов и их близких родственников. – Час-то поздний, и шофер говорит…

* * *

Несомненно, положение спасла Мэнби. Перед лицом такой почтительности всякий живо вспомнил бы о хороших манерах; перед лицом такой невозмутимости немыслима была любая эмоция, кроме невозмутимости еще большей.

Невозмутимость Мюриэль приблизилась к окаменению, ибо разве могла столь почтенная горничная служить непотребной женщине – да как служить! Свою роль сыграло и обращение «ее светлость». Мюриэль не случалось иметь дело ни с чьей светлостью, однако она твердо верила в добродетельность английских аристократок. И все же в глубине ее души, под каменным зданием твердой веры, булькал мятеж. «Если Фанни не падшая женщина, то почему выглядит как падшая женщина?» – не унималось сердце Мюриэль, подточенное грунтовыми водами мятежа.

Хислупа охватило благодарное спокойствие. Он и мысли не допускал, что когда-либо будет благодарен Мэнби, а вот же. Мэнби явилась, чтобы увести Фанни. При Мэнби сцены вроде той, какую чуть не устроила Мюриэль, были невозможны. И Хислуп, наблюдая, как Мэнби исполняет свои обязанности, словно и она и ее госпожа находятся в спальне на Чарлз-стрит, невольно отмечал высокий профессионализм этой горничной.

– Ваше манто, миледи, – произнесла Мэнби, спокойно снимая манто с крючка, на который его повесила Мюриэль, и без суеты помещая в него Фанни. – Ваша сумочка, миледи, – произнесла Мэнби и взяла со стола сумочку, где она занимала опасное положение в непосредственной близости к жирной банке с сардинами. – Ваш платок, миледи, – произнесла Мэнби, нагибаясь с пыхтением и подбирая с полу носовой платок, выбитый Мюриэль из рук Фанни. И даже тогда она невозмутимо продолжила свою речь: – Гриффитс просил передать ее светлости, что туман сгущается и ее светлости надо бы возвращаться домой.

Хислуп, догадавшийся, что Гриффитсом зовется шофер и что ничего передать он не просил и просить не мог, поскольку не знал, где находятся ее светлость и Мэнби, не нашел в себе мужества изобличить эту ложь – так велика была его благодарность.

Ибо ложь гарантировала избавление от Фанни. Хислуп больше не хотел спасать ее – во всяком случае, пока не поужинает. Есть люди, которых лучше не трогать: пусть отправляются ко всем… о нет, нет! О чем он только думает? Что за ужасное слово едва не вырвалось у него?

Фанни отдалась заботам Мэнби – с готовностью, как отметил Хислуп (из-за Мюриэль, конечно), зато без комментариев. Естественно, при Мэнби комментарии Фанни были бы неуместны. Само присутствие безупречной Мэнби как бы говорило: Фанни не та, за кого ее приняла Мюриэль. Теперь-то Фанни поняла: в воображении Мюриэль она занималась тем же ремеслом, что и прочие сестры Майлза во Христе; мало того – еще и совратила самого Майлза. Фанни оставалось дивиться, как она раньше не догадалась, – она, столь сообразительная, когда дело шло о бдительных сестрах, женах, матушках и дочках. С другой стороны, спрашивала себя Фанни, оставшись в комнате одна (– Мюриэль в это время истерически звала Майлзла), как женщине доказать, что она не занималась проституцией и не совращала святых отцов? Это очень трудно. Недостаточно сказать: «Я не такая и ничего такого не делала». Но, к счастью, появилась Мэнби и одним своим пристойным видом сразу рассеяла все подозрения. У Фанни осталась одна проблема: не рассмеяться, – вот она и кроила серьезную мину.

Впрочем, при взгляде на Мюриэль ей и в самом деле стало не до смеха.

– Давайте дружить, – сказала Фанни, шагнув к Мюриэль и чмокнув в щеку. – Давайте встречаться время от времени. Мне бы очень этого хотелось.

А Мюриэль, с превеликим трудом возвратив себя на позиции хозяйки, вся сжалась и только и сумела вымучить:

– Разве вы не поужинаете с нами?

Фанни ответила мимолетным объятием и объяснила, что из-за тумана должна поспешить домой.

Мэнби солидным видом подтвердила эту необходимость.

А Хислуп произнес блистательнейшую из своих речей – каждый слог был подобен бриллианту дивной огранки. Туманы, встающие в районе Бетнал-Грин на пути к собственно Лондону, заверил Хислуп, в это время года особенно вредоносны, и потому весьма благоразумно для леди Франсес будет отправиться домой прямо сейчас.

Тогда Фанни, перехватив взгляд Мюриэль (глаза, и без того измученные, были увеличены очками до карикатурного состояния), подалась к несчастной и в перерыве между двумя дружескими поцелуями попросила ее не переживать.

– Не переживайте, – шепнула Фанни. – Это пустяки, не стоящие внимания. Я вот ничуть не переживаю. И вам незачем.

Совет оказался для Мюриэль очередным потрясением: расшатал остатки ее устоев. Возможно ли, чтобы женщина, принятая за блудницу, не переживала по этому поводу? Да ей следует от стыда сгорать!

* * *

Фанни, сопровождаемая Мэнби, шла к автомобилю молча. Теперь получалось так, что, с точки зрения Хислупа, который замыкал процессию, фонари выхватывали из мрака только спину Фанни. Принужденный воспитанием к тому, чтобы вновь отложить свой ужин, Хислуп тоже молчал.

И хорошо, что он молчит, думала Фанни. Довольно с нее золотого голоса, наслушалась. Теперь, когда она посмотрела на бедняжку Мюриэль, когда узнала, на какое жалкое существование обрек ее Майлз, какие обеты она принесла по его принуждению, – золотому голосу уже не растрогать Фанни. Она обязательно сделает Мюриэль что-нибудь приятное: например, можно увезти ее куда-нибудь из этого жуткого района. Пусть отдохнет хоть несколько недель. Слава богу, Фанни не связала свою жизнь с этим религиозным фанатиком. Слава богу, она свою жизнь ни с кем не связала. Она ставит точку в истории с Майлзом. Фанни шла чуть впереди Майлза, подняв воротник до самых скул, чтобы мех фильтровал бетнал-гринские испарения, и остро чувствовала, что последовательно развязывается со всеми, кого относила к преданнейшим друзьям сердца. Сначала Джим (неужели с ним покончено не далее как сегодня?), теперь Майлз, а неделей раньше был Дуайт. Фанни приводит прошлое в порядок: избавляется от хлама. Или, может, это они, ее давние обожатели, поглощенные своими делами, потерявшие к Фанни всякий интерес, выметают ее из своих судеб?

От этой мысли веяло холодом. Невозможно, чтобы Фанни, некогда предмет поклонения всех этих мужчин, стала для них музейным экспонатом; чтобы будила в них любопытство сродни тому, которое чувствовала толпа, ожидая воскресения Лазаря. В то же время люди, которых она встречает впервые – вроде Мюриэль, – сразу видят в Фанни заблудшую душу. Наверное, она и есть заблудшая душа. Наверное, это общий людской удел – сбившись с пути, остаться в одиночестве.

Поистине такие мысли пробирают до костей не хуже тумана. Да и сам туман тоже делает свое промозглое дело. И мостовая грязна, и камни ее осклизлы. Тут не до разговоров.

– Да, Майлз? – произнесла Фанни, оборачиваясь и на мгновение отгибая меховой воротник, что прикрывал ее рот. Ей показалось, что Майлз дозрел до некоей речи, первые слова которой она пропустила мимо ушей.

Так и было, но Майлз повторил свою речь сначала.

– Нечего удивляться, Фанни, – произнес он, воспрянув при виде автомобиля, чувствуя, что должен объяснить поведение сестры и заодно сделать Фанни строгое наставление, – что Мюриэль встретила тебя, так сказать, по одежке, что приняла за ту, кем ты, как мне хочется верить, не являешься. Тот факт, что Мэнби по-прежнему тебе служит, укрепляет меня в этой вере.

Несколько секунд Фанни молчала. Затем, искоса взглянув на Хислупа, чуть улыбнулась и спросила:

– Ты огорчен?

– Огорчен, Фанни? Чем?

– Тем, спасать меня нет нужды, – ответила Фанни, решив, как видно, остаться верной себе до конца – то есть смущать, дезориентировать и причинять беспокойство.

Глава 7

Гриффитс был одним из тех шоферов, которым очень не по нраву ждать господ на холоде, особенно же – на холоде в таком районе, как Бетнал-Грин, поэтому, когда Фанни, усевшись, автоматически сказала: «Домой», – отвез ее на Чарлз-стрит, отлично зная, что Фанни имеет в виду отель «Кларидж». Чего не сделаешь в гневе!..

Содеянное им имело далекоидущие последствия, которые начались, едва автомобиль остановился возле дома на Чарлз-стрит, и продолжались еще несколько недель, причем самым неожиданным образом. В качестве старта чутье подсказало Фанни, что фасад за автомобильным окном отнюдь не клариджский. Она хотела уже спросить Гриффитса, зачем он ее сюда привез, и приказать ехать к «Клариджу», но тут в тиши воскресного вечера до нее донеслись звуки музыки, и, к своему изумлению, Фанни поняла, что летят они из ее собственного дома.

Музыку услышала и Мэнби, сидевшая на переднем сиденье. Ее полуоборот к госпоже выражал недоумение, зато Гриффитс, в отличие от Мэнби, был не столько удивлен, сколько доволен, потому что ненавидел дворецкого и чуял, что того ждут неприятности.

– Почему… – начала было Фанни, буравя взглядом окна второго этажа – то есть гостиной при столовой, откуда музыка и доносилась. Света в окнах, однако, не было. Весь дом стоял окутанный мраком.

За автомобильным окном возникла Мэнби и осведомилась:

– Ваша светлость желаете выйти и поглядеть?

– Да, пожалуй, – ответила Фанни.

И она вышла, своим ключом отперла парадную дверь, зажгла свет, протянула озираясь:

– Ну-ну…

Холл был завален одеждой – пальто, жакеты, шарфы и шляпы, а также галоши. Очевидно было, что в доме имеет место вечеринка, и столь же очевидно – по стилю и качеству одежды, – что развлекаются здесь слуги. Прослышав, что Фанни весь уикенд пробудет вдали от Лондона и вообще перебралась в «Кларидж», куда, конечно, и вернется, слуги воспользовались случаем: ее слуги, преданность которых Фанни воспринимала как нечто само собой разумеющееся; ее слуги, которые, по убеждению Фанни, никогда не сделали бы за ее спиной ничего такого, чего нельзя было бы сделать у нее на глазах.

Вероломство потрясло Фанни. Намекни ей кто-нибудь на возможную вечеринку, она рассудила бы, что пожилые слуги в силу возраста не интересуются вечеринками и удержат в рамках молодежь. Фанни не подозревала, сколько лет нынешней жене дворецкого: он долго вдовствовал, и вот женился. Именно эта юная особа, скучая и желая развлечься, сбила с пути своего мужа, который души в ней не чаял.

Вечеринка проходила в тесноте. Нельзя было выдать себя освещенным фасадом, и слугам оставались комнаты, которые выходили окнами во двор: библиотека на первом этаже и гостиная, примыкающая к столовой, на втором. Вдобавок было воскресенье – день, когда почти никто из молодежи не стал бы танцевать, разве только старшие подали бы пример. Тем не менее вечеринка, решили все, удастся и без танцев. Можно ведь музицировать – это не возбраняется. Перед ужином, накрытым в библиотеке (никаких полуподвалов да коридоров, когда можно расположиться повыше) планировалось исполнение духовной музыки в гостиной при столовой – потому как там пианино. После ужина – снова музыка, только уже не столь духовная. Дворецкий, навидавшийся за свою жизнь господских ужинов, знал по опыту, что духовность после ужина противоестественна, и то же самое знала его молоденькая жена с блестящими глазками – только ее убежденность была основана не на опыте, а на интуиции.

Вот почему Фанни, шагнувшую в холл, встретил гимн под названием «Назарет» (тема, годная, чтобы предварить ужин). Исполнял его густой бас, солисту аккомпанировало не только пианино Фанни, но еще и кларнет, и вдохновенный, преимущественно женский, хор.

Пусть вертепа жалкий вид

Многомудрых не смутит…

Бас гремел, доминировал, почти поглощал остальные голоса.

«Надо же, всю душу вкладывают», – подумала Фанни, невольно улыбнувшись, и даже на миг позавидовала певцам, которые, проникшись священным текстом, несомненно, переживали восторг духовного обновления.

Впрочем, духовное обновление не оправдывало вечеринки как таковой. Вечеринка ясно показывала, до чего многолетнее отсутствие хозяина доводит даже самых лучших слуг. Останься Джоб мужем Фанни, слуги не посмели бы развлекаться без спросу, – даже если бы знали, что хозяин перебрался в «Кларидж», или вовсе находится за границей, да хоть на другом конце света! И вдобавок они веселятся в гостиной Фанни, а это непростительно. Во что они превратят новенькие диванные подушки? Они просто пользуются тем, что над ними нет твердой мужской руки, рассчитывают на снисходительность Фанни. Но ведь к слугам и надо быть снисходительной, хмурясь, убеждала она себя, совершенно сбитая с толку. Раз уж делишь кров с другими человеческими существами, изволь поддерживать с ними приятельские отношения. Раз эти человеческие существа добры к тебе, так и ты будь к ним добра, иначе нельзя.

Фанни медлила, озираясь в нерешительности, а Гриффитс (ему никаких распоряжений не давали, но он для себя постановил, что дворецкий не должен вывернуться) отрезал Фанни пути к отступлению тем, что принес ее чемодан и погнал машину в гараж. Она отлично знала, как поступил бы Джоб: бросился бы вверх по лестнице, распахнул бы дверь в гостиную и прогремел бы: «Все вон!» У нее прогреметь не получится – духу не хватит (или мужества). В самом деле, можно ли испортить вечеринку своим внезапным появлением? Фанни так и видела: вот она стоит в дверном проеме, аккорды «Назарета» съеживаются в зловещей тишине, вся компания таращится на нее, каждый рот превратился в немую от страха букву «О».

Нет, подобные драматические эффекты не для Фанни. Тем более что она, ворвавшись в гостиную, выдаст и собственное замешательство. Пожалуй, найденное ею решение говорило о слабости, но по крайней мере было оправданным с точки зрения здравого смысла: Фанни, в раскрытую дверь библиотеки увидав столы, что ломились от закусок, вошла, поманила за собой Мэнби, села и принялась жадно (ибо умирала с голоду) угощаться своими же собственными устрицами.

«Мокрая ты курица», – нашептывало сознание, но насколько же лучше быть курицей (пусть мокрой, зато сытой), чем на пустой желудок подняться в гостиную и навлечь позор на Сомсовы седины: позор, умноженный присутствием гостей! Разобраться с Сомсом можно и завтра: за ночь Фанни, глядишь, обдумает нужные шаги и предпримет их утром, а пока вдоволь поест.

Над головой у нее грохотало:

Пусть вертепа жалкий вид

Многомудрых не смутит…

– Иди сюда, Мэнби, – позвала Фанни, поскольку служанка все топталась в дверях. – Настал твой час.

Мэнби вошла, но лишь для того, чтобы сказать: она сейчас запрет ее светлость в библиотеке, а сама поднимется в гостиную и положит конец этому безобразию.

– Даже не думай, – распорядилась Фанни. – Сядь и поешь. Ты, наверное, от голода чуть жива.

И Фанни схватила Мэнби за руку, силой усадила рядом с собой и выразила сомнение, что Мэнби и в самом деле такая брюзга, – не может этого быть.

– Брюзга, миледи? – повторила Мэнби, кипя негодованием на нарушителей порядка.

– Вот, отведай-ка лучше устриц, – сказала Фанни, подвигая к Мэнби большое блюдо.

– Ну и кто из вас орудовал за столом, пока пелись гимны? – вопросил дворецкий часом позже, когда вместе с толпой гостей шагнул в библиотеку и увидел тарелки, с которых явно ели, и бокалы, из которых явно пили шампанское (дворецкий еще не чувствовал себя виноватым, поскольку не знал, что разоблачен).

К тому времени Фанни лежала в постели, пробравшись в спальню по боковой лестнице, сопровождаемая Мэнби.

– Как ты думаешь, – спросила Фанни шепотом, замедлив шаги и сверху глядя на Мэнби, что стояла ступенькой ниже (ее доверие к слугам серьезно пошатнулось), – мы не застукаем какую-нибудь парочку еще и там?

– Где, миледи?

– В моей постели.

– О, миледи! – пробормотала Мэнби, смущенная донельзя (но после всего, что уже случилось, она, положа руку на сердце, не смогла бы дать уверенный отрицательный ответ).

* * *

Страхи не оправдались. Никого не было в спальне – даже Джоба. Разум Фанни, сосредоточенный на бедокурящих слугах, не улучил минутки, чтобы заняться Джобом, и тот, позабытый, утратил свою мистическую силу.

Пока Мэнби ловко и привычно расчехляла мебель, разжигала камин, тащила из гардеробной особое постельное белье и стелила постель, Фанни пыталась решить (шум из библиотеки долетал даже сюда, в спальню), кто же она такая – мокрая курица, которой боязно спуститься и положить конец кутежу, или женщина с золотым сердцем. Пожалуй, курица. А впрочем, это еще неизвестно. Зато известно, что завтра утром нарушителям не поздоровится, так что пускай радуются жизни, пока есть время.

Прислуга в полном составе за исключением Мэнби и Гриффитса завтра же получит расчет. Вина лежит на каждом – значит, и уволен будет каждый. Да, но каждый содержит либо вдовую матушку, либо парализованного отца – это ужасно осложняет задачу Фанни. Куда пойдут несчастные? Как и где заработают на хлеб, если станет известна причина увольнения? Бедняги, горемыки. А не надо было ужинать хозяйскими деликатесами. И потом, новенькие диванные подушки в чехлах из редчайшего, нежнейшего китайского шелка наверняка теперь все в бриолиновых пятнах (Фанни было известно, что мужская прислуга помадит свои волосы).

Негодование вспыхнуло при мысли о продуктах и подушках, но затрепетало и погасло, едва Фанни вспомнила, как славно сама поужинала в библиотеке. А насчет подушек – Сомс, наверное, проследил, чтобы к ним не прикасались. Какие, однако, фортели выкидывает негодование – вспыхивает и тут же гаснет! Вдруг оно и завтра поведет себя подобным образом? Как тогда Фанни восстановит порядок? А если кто-нибудь из нарушителей ударится в слезы? Не зальют ли они праведного гнева? С другой стороны, спустив вечеринку на тормозах, Фанни будет обречена делить кров с людьми, утратившими ее доверие, а куда это годится?

Мэнби повесила греться ее ночную сорочку, подвинула к камину комнатные туфли. Фанни, наблюдая за ней, внезапно вспомнила стишок, которым докучал ей один воздыхатель-немец:

Denn die Frau bedart der Leitung,

Und der mannlichen Begleitung[29].

Неужели так и есть? В свое время Фанни посмеялась над советом, а немец обиделся. Будь Фанни мужчиной, пожалуй, на дуэль вызвал бы ее, а в заданных обстоятельствах ограничился зловещим пророчеством: Фанни, мол, еще попомнит эти слова, еще признает его, немца, правоту.

Что ж, Фанни дожила до того дня, когда слова немца пришли ей на ум; Фанни согласна, что в отдельных случаях (а послушать немца – так постоянно; в этом-то он и не прав) – в отдельных непредвиденных случаях вроде сегодняшнего – мужчина действительно бывает полезен. Женщине и впрямь порой нужна помощь, не твердая рука и постоянное присутствие мужчины, а просто помощь. И даже не так: женщине иногда нужно переложить на мужчину проблемку-другую. Конкретно сейчас идеален был бы Джоб (стоило Фанни направить мысли к Джобу, как он возник рядом, будто явился на зов), но о Джобе и речи не могло идти; значит, Фанни следовало перетасовать в памяти всех друзей и выбрать того, которому по плечу ее неприятность.

Джордж Понтифридд? Возможно. Только он вернется в Лондон не раньше вторника, и скорее всего посоветует сделать вид, что никакой вечеринки не было. Джорджу хорошо говорить – это ведь не в его доме продолжат орудовать слуги, которым кутеж сошел с рук. И как же трудно будет Фанни сохранять в себе доверие к безобразникам – и как трудно будет им самим, не понесшим наказания, не заискивать перед ней.

Бедняги. Нет, для обеих сторон ситуация сложится невыносимая. Джордж не годится. Нужен советчик более здравомыслящий. Ну и кто из мужского окружения Фанни сочтет, что своей просьбой она оказывает ему большую честь? Никто, нашептывало чутье. Эти, нынешние, вообще не друзья – тянут только на приятелей. Короче, искать надо в прошлом, может кто-нибудь из прежних поклонников с радостью окажет Фанни услугу? Вот Перри Лэнкс к примеру…

Ну конечно. Едва вспомнив о Лэнксе, Фанни поняла: он-то ей и нужен. Правда, они не виделись много лет, но какое это имеет значение, если Фанни до сих пор расположена к Перри не меньше, чем во дни тайных уроков гроссмейстера? Сам Перри наверняка уже успокоился и перерос этот свой усталый, терпеливый тон, который, к досаде Фанни, стал ему свойствен ближе к финалу их романа. Вдобавок, Перри – адвокат, и понимает, что к чему. Пожалуй, дело мелковато для его огромного профессионализма, но Перри ведь друг, может и снизойти.

Прочие обожатели не годятся. Решено: Фанни позвонит Перри Лэнксу завтра прямо с утра, попросит его дворецкого передать хозяину, как только тот вернется с уикенда в деревне, что его ждут на Чарлз-стрит. А вернется Перри рано, он ведь человек занятой, его работа начинается уже в понедельник.

Перри, стало быть. Милый Перри! В свое время Фанни его недооценила, но сейчас она гораздо мудрее.

И вот, приняв решение, Фанни позволила Мэнби ее раздеть, уложить в постель, подоткнуть одеяло и, совершенно успокоенная, тотчас уснула.

* * *

Немало воды утекло с тех времен, когда Лэнкс запросто наведывался на Чарлз-стрит. Теперь это был совсем другой человек. После расставания с Фанни у Лэнкса начался профессиональный рост. Лэнкс достиг высот почти головокружительных, а зарабатывал столько, что на предложение стать министром внутренних дел ответил снисходительной улыбкой. По натуре сухой и расчетливый, Лэнкс лишь однажды оторвался от реальности; краток был и период созерцания дивных видений и строительства воздушных замков. Чуть ли не сразу после отставки у Фанни Лэнкс всего себя посвятил обогащению. Кроме этого, ничто его не интересовало. Поглощенный этим процессом, упивающийся сознанием, что с каждым днем делается богаче, Лэнкс начисто забыл о таких вещах, как любовь и мечты.

Вот почему, когда Фанни позвонила ему, Лэнкс не сразу вспомнил, кто она такая.

В обычае у Лэнкса было в пятницу вечером уезжать из Лондона и проводить уикенд в загородном доме, но возвращался он всегда в воскресенье вечером, чтобы в понедельник собраться на службу без суеты и спешки. Он завтракал у себя на Монтегю-сквер в одиночестве (жена его принадлежала к тем особам, которым завтрак подается в постель); тут-то Фанни и позвонила.

В столовую вошла горничная (Лэнкс держал только женскую прислугу, ведь женщины не пьют виски) и доложила:

– Сэр Перегрин, вам звонит какая-то леди.

Поверх пенсне в черной оправе Лэнкс уставился на горничную. Вот недотепа – воображает, что он ответит на звонок. Лэнкс никогда сам не подходил к телефону. В офисе для этого имелись младшие клерки: они-то и доносили до Лэнкса суть звонков, – а в обоих особняках беспокоить его никому не позволял.

– Леди говорит, дело срочное, – стушевалась горничная под взглядом поверх пенсне в черной оправе.

При Лэнксе прислуга вообще всегда тушевалась – он был из тех хозяев, которые не преминут спросить, куда делись остатки окорока.

– Она назвалась? – спросил Лэнкс, вновь утыкаясь в «Таймс».

– Нет, сэр Перегрин.

– Ну так ступайте и спросите, как ее имя.

Однако прежде, чем горничная успела выйти, он сам вскочил на ноги, отбросил «Таймс» и, бормоча про себя: «Вот в такие-то моменты добродетельная жена и появляется – если, конечно, добродетельные жены вообще существуют», – пошел к телефону сам. Возможно, звонит потенциальная клиентка: клиенты осаждали Лэнкса, – но комфортное ощущение, что капитал непрестанно растет, требовало их все больше и больше. Наверное, богатая клиентка, думал Лэнкс. Не дозвонилась к нему в контору – младшие клерки, эти лоботрясы, еще не изволили явиться, чтобы отвечать на звонки, – и вот звонит домой.

– Сэр Перегрин Лэнкс у аппарата. Слушаю вас, – очень вежливо произнес Лэнкс.

– Ах, Перри, это ты? – живо отреагировали в трубке.

Перри? Никто не называл Лэнкса Перри. По крайней мере, в глаза. Нет, в детстве, конечно, его звали Перри и потом к нему так обращались некоторые женщины (таких было от силы две), но это дело давнее. Жена называла его Драконом. У нее ума не хватало понять, что кличка бесит Лэнкса. «Ну же, Дракон, – говорила жена, грозя ему пальцем, – не будь таким гадким Драконом». Прискорбно, но факт.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказал Лэнкс уже менее вежливо.

– Представиться? Да ведь это я, Фанни! Я буду очень благодарна, если…

– Фанни? – совсем невежливо перебил Лэнкс. – Какая еще Фанни, ради всего святого?

– О, Перри! Как у тебя язык поворачивается говорить: «Какая еще Фанни, ради всего святого?» – с возмущением воскликнули в трубке. – Ты притворяешься, да? Или сердишься, потому что я звоню ни свет ни заря?

– В смысле… – Лэнкс колебался, до него начинало доходить. – В смысле, это леди Фанни Скеффингтон?

– Леди Фанни Скеффингтон! – передразнили в трубке. – Похоже, ты там не один, возле телефона: кто-то слушает наш разговор. – А я вот совсем одна, бесценный Перри! – (Много лет никто не называл Лэнкса бесценным, и он воспринял обращение как издевку.) – Перри, я так устала, просто сил нет. Пожалуйста, приезжай и присоветуй мне что-нибудь, да поскорее, милый. Будь моим ангелом-хранителем, приезжай прямо сейчас – пока я не сошла вниз и не столкнулась с ними.

Столкнулась? С кем ей там предстоит столкнуться? Она что, все деньги промотала – уже и бейлифы явились имущество описывать?

Впрочем, осторожный человек такое по телефону не обсуждает. Да и вряд ли речь о бейлифах. Правда, Лэнкс краем уха слышал, что Скеффингтон погорел: ввязался в какую-то аферу в Мексике, – но ведь после развода он оставил Фанни приличную сумму. Да, теперь Лэнкс точно припомнил. Очень приличную. Не могла же Фанни спустить целое состояние? Значит, это не бейлифы, но что-то ее определенно тревожит, и ведь, если на то пошло, когда-то она…

Смутные, обрывочные воспоминания о том, что давно умерло, накатили на Лэнкса – и возымели эффект благоухания роз для иссохших ноздрей или сладкой мелодии для того, кто становится туг на ухо.

– Хорошо, – сказал он. – Я заеду по пути в Темпл. Минут через десять. Адрес прежний – Чарлз-стрит?

– Да, Чарлз-стрит. Ты ангел…

Но Лэнкс уже повесил трубку.

Вот досада, думал Лэнкс, медля отойти от телефона и пощипывая нижнюю губу, – действие, растиражированное Дэвидом Лоу[30], «Панчем» и иже с ними. Как это некстати и как глупо – возобновлять знакомство с Фанни. У Лэнкса нет времени для возобновлений, воспоминаний и воскрешений. Что умерло – то умерло, и незачем его ворошить. Вдобавок к концу романа Фанни сильно утомляла Лэнкса (память вдруг взялась проясняться). Хоть и прошло много лет, Лэнкс довольно легко вспомнил, какова стала Фанни к финалу. Да ведь она удерживала его только своей прелестью, когда миновал первый этап обожания! Она не предпринимала ни малейших усилий, чтобы приблизиться к Лэнксу в интеллектуальном плане. Мужчине нужна женщина, в которой красота сочетается с умом, ведь восторги неизбежно проходят. И Фанни могла бы развить свой интеллект – задатки у нее были, взять хотя бы ее быстрый успех в шахматах – на первых порах, пока игра ей не прискучила. Он, Лэнкс, еще тогда считал (и это тоже ему отчетливо вспомнилось), что для женщины Фанни очень неглупа и, займись саморазвитием, стала бы отличной партнершей, но поленилась: предпочла не развивать свой недюжинный ум, не пожелала стать партнершей. Лэнкс не порывал с ней дольше, чем следовало: все надеялся на нее повлиять, – не порывал, по правде говоря, пока она сама не дала ему отставку, если эти слова применимы к замещению, проведенному столь виртуозно. Слишком много ей было отпущено красоты – и слишком много власти, которую дает красота. Фанни не утруждала себя мыслительным процессом. Как всякая блудница, она жила настоящим и делала ставку только на свой внешний вид.

Что ж, красота проходит, а скука остается. Женщины с годами делаются все докучливее и положительно утомляют. Их физические и умственные дефекты, подобно булыжникам наскоро сляпанного шоссе, так и лезут на поверхность. Короче, Лэнкс не горел желанием встречаться с Фанни. Меньше всего ему хотелось видеть ее. И все же… Да, в его размышлениях присутствовало «и все же». Стоя в сумрачном холле у телефона, пощипывая нижнюю губу, Лэнкс поневоле признал, что у истории с Фанни есть и другая сторона. Разве не обязан он кое-чем этой женщине? И разве не назвал бы в свое время этот долг блаженством? Фанни – его единственная любовь; какие тут могут быть сомнения? И любовь эта ворвалась в его жизнь подобно буре, ибо, как ни странно это теперь, Лэнкс любил Фанни с неистовством, а неистовая любовь – до экстаза, до самоотрешения – возносит мужчину на высоты невероятные, где он не бывал прежде, где ему не побывать снова. И в связи с тем кратким периодом, когда он только боготворил Фанни, не помышляя о критике и не замечая недостатков, в памяти Лэнкса всплыли строки, как бы выхваченные из давно забытого контекста: «Посему со ангелы и архангелы, и со всеми сущими на небеси…» Где он это вычитал? Где мог слышать?

Любопытно, подумал Лэнкс, все больнее щипля нижнюю губу, что с помощью Фанни он когда-то вознесся на изрядные высоты, где и провел несколько недель.

И, будучи человеком щепетильным, он спросил себя: если так, не следует ли ему по дороге в контору завернуть на Чарлз-стрит, не должен ли он рассчитаться с Фанни за прошлое несколькими минутами своего драгоценного времени?

* * *

Лэнкс поехал. Велел подать себе пальто и шляпу и сел в автомобиль, что уже дожидался его, и немало вспомнилось ему за короткий этот путь. Ненавидя долги, Лэнкс радовался, что вот сейчас даст Фанни полезный совет и избавится от этого конкретного долга.

Но когда дверь, столь памятную ему, открыл бледный всклокоченный юноша в нарукавниках (судя по всему, застигнутый Лэнксом в самый разгар жестокого нервного припадка), ожило первое страшное предположение – что Фанни промоталась и в ее доме орудуют бейлифы.

Порыв расплатиться с нею за ангелов и архангелов был тотчас пересмотрен, ибо по пальцам можно пересчитать ситуации, для мужчины более неприятные, чем появление давней возлюбленной с просьбой занять денег. Такая просьба принижает давнюю возлюбленную, сказал себе Лэнкс, объясняя нежелание давать в долг; духом торгашества пятнает она воспоминания, которые время от времени все еще способны тешить.

Столь сильны были эмоции Лэнкса, что он непременно развернулся бы и ушел (и пускай всклокоченный слуга думает о нем что угодно), если бы в холле не возник дворецкий. Лэнкс мигом узнал дворецкого, даром что тот заметно сдал, даром что веки у него были припухшие. Дворецкий, на ходу влезая в рукава сюртука, выскочил из-за двери, которая, как твердо помнилось Лэнксу, вела в библиотеку.

– Да, сэр? О, сэр Перегрин! Доброе утро, сэр! – зачастил дворецкий, потрясенный встречей.

Сэр Перегрин оставил Чарлз-стрит много лет назад, но узнать его не составляло особого труда. Конечно, он постарел, несколько усох, прибавил в угрюмости и важности, но уже совсем неузнаваемым все же не стал.

– У меня назначена встреча с ее светлостью, – процедил Лэнкс, сочтя, что опухшая физиономия и заполошность дворецкого не делают дому чести. Бейлифы бейлифами, а дворецкий должен быть невозмутим.

– Конечно, сэр. Да, сэр. Да, сэр Перегрин, – пробормотал дворецкий, выказывая все признаки нервозности и в этом плане ничуть не отличаясь от всклокоченного юноши в нарукавниках.

– У ее светлости проблемы? – спросил Лэнкс.

Он сам снял и сам повесил шляпу и пальто и огляделся: где же бейлифы?

– Проблемы, сэр? О нет, сэр. Нет, сэр Перегрин.

– Ее светлость в гостиной при столовой?

– Нынче я еще не встречался с ее светлостью, сэр. Горничная ее светлости сказала, что ее светлость…

– Тогда я подожду в библиотеке, а вы доложите, что я приехал, да поскорее – у меня время ограниченно.

Дворецкий не успел остановить его – Лэнкс, который знал в этом доме каждый дюйм, пересек холл, распахнул дверь в библиотеку и вошел.

Прискорбная картина предстала его потрясенному взору. Немногое могло теперь потрясти Лэнкса, но он положительно опешил, когда понял, какого сорта вечеринку устроила здесь Фанни. В комнате, которая помнилась Лэнксу столь строгой, даже аскетичной: стены в ней были отделаны темными панелями, книжные полки уходили под самый потолок, – вчера имела место трапеза, явно сопровождавшаяся буйными выходками гостей. Сейчас небольшая группа слуг обоего пола судорожно пыталась привести библиотеку в должный вид; на появление Лэнкса слуги отреагировали затравленными взглядами, но занятия своего не прервали. Они продолжали суетиться – подметали пол, усыпанный окурками и пеплом, выносили целые подносы грязной посуды, оттирали пятна на ковре, собирали осколки стекла, не одну корзину заполнили остатками хлопушек.

Хлопушки? Лэнкс своим глазам не верил – пришлось даже воспользоваться пенсне в черной оправе. Так и есть. Они самые. Воображение отказывалось соединять Фанни с хлопушками.

Дворецкий мялся за спиной Лэнска, воздерживаясь от комментариев. «В этом доме мне больше комментариев не давать», – подумал бедняга. Пробил его час. С утра он еще, вопреки здравому смыслу, уповал на великодушие ее светлости, но теперь, когда в дом прибыл сэр Перегрин, прославленный королевский адвокат, и заявил, что у него встреча с ее светлостью, дворецкий понял: спасения нет, – и, как большинство мужей, по примеру Адама сказал себе, что во всем виновата его жена.

– Нет, здесь мне быть не годится. – Лэнкс обернулся, и нитевидный его рот более, чем обычно, стал похож на перевернутую подкову. – Я буду ждать в гостиной при столовой.

Но и гостиная при столовой, по крайней мере ее задняя часть, весьма смутила Лэнкса. Он остановился в передней части, почти не тронутой кутежом, принял сардонический вид, сунул руки в карманы и стал наблюдать за второй командой слуг, которые отчаянно взбивали подушки и чистили ковры.

Почему ни на одном из слуг лица нет от страха и спешки? Неужели Фанни пала так низко, что кутеж в ее доме привлек внимание полиции? Пожалуй, это ближе к истине, чем версия насчет бейлифов, с гадливостью подумал Лэнкс, но тут в дверном проеме возникла Мэнби, и уже одно ее появление отмело догадку Лэнкса. Постаревшая Мэнби; Мэнби, до того невозмутимая, до того солидная, что в ее присутствии гнусные подозрения не живут и пары секунд; Мэнби, которую невозможно вообразить на службе у особы, чье поведение вызывает вопросы.

Лэнкс устыдился своих подозрений, а в следующий миг Мэнби произнесла спокойно, так, словно видела Лэнкса не далее как вчера, а не восемнадцать (да, точно – восемнадцать) лет назад:

– Доброе утро, сэр Перегрин. Не угодно ли будет…

Лэнкс не дал ей договорить: шагнул к Мэнби, тепло пожал ей руку и спросил, здорова ли она. Его собственные слуги не узнали бы его по прошествии восемнадцати лет; с другой стороны, на Уилтон-Кресчент-стрит не водилось даже воспоминаний о любви.

– Да, спасибо, сэр Перегрин. Надеюсь, и вы в добром здравии, сэр, – с учтивостью ответила Мэнби. – Не угодно ли будет…

– Я смотрю, вы меня не забыли, – снова перебил Лэнкс, радуясь сам не зная чему: наверное, тому, что Мэнби ассоциировалась у него с тем единственным периодом, когда, кроме любви, ровно ничего не имело значения. «Посему со ангелы и архангелы, и со всеми сущими на небеси…»

– Конечно, я вас не забыла, сэр Перегрин. Не угодно ли будет проследовать в гостиную при покоях ее светлости?

* * *

Знакомая комната. Лэнксу показалось, что его ждет партия в шахматы: опять от камина будет исходить чудесный жар, лицо, полное небесной прелести, сблизится с его лицом над шахматной доской. Годы упали с плеч Лэнкса. Он приготовился шагнуть прямо в утраченную молодость, к утраченной своей любви. Вот сейчас его Фанни…

Нет, все не то: эта женщина не его Фанни.

«Боже милостивый», – подумал Лэнкс, когда она обернулась.

Фанни бросилась к нему, простирая руки. Она была так рада, что он пришел, испытала такое облегчение, что напрочь забыла про восемнадцать лет. А поскольку, не желая задерживать делового человека, да еще и слишком занятая своими тревогами, Фанни одевалась в спешке и в спешке наносила пудру и прочее, она и сама, если б выкроила время рассмотреть себя в зеркале, нашла бы, что вид ее как минимум странен.

«Боже милостивый», – подумал Лэнкс, и все сущие на небеси улетели в великом смущении, чтобы не возвращаться.

Лэнкс взял руки Фанни в свои, ведь когда к тебе простирают обе руки, ничего другого не остается, но пожатие вышло вялое.

– Перри, какой ты душка, что приехал, – сказала Фанни, улыбаясь Лэнксу.

И тотчас повторила его имя уже с вопросительной интонацией, поскольку разглядела выражение его лица и почувствовала вялость рукопожатия. Фанни словно вдруг усомнилась, что ведет себя правильно, и стала ощупью искать новый стиль.

– Милая моя Фанни, как у тебя дела? – спросил Лэнкс.

– Внутри я прежняя, – последовал краткий ответ.

Фанни отняла руки. Вялые пожатия были ей в новинку – и ничуть не нравились.

Лэнкс притворился, что не слышит, ибо почуял: еще шаг – и Фанни станет докучна. Может, внутри она и прежняя, но, если внутренняя сохранность не подтверждается сохранностью внешней, что в ней толку? Впрочем, обсуждать это Лэнкс не собирался.

– Итак, Фанни, чем я могу быть тебе полезен? – проговорил он и взглянул на часы.

– Если ты занят, нечего было приезжать, – фыркнула Фанни, возмущенная взглядом на часы.

– У меня есть несколько минут, и потом, ты сама просила, – терпеливо ответил Лэнкс.

Это его терпение. Значит, он не изменился. Любой женщине претит, когда мужчина говорит с ней подчеркнуто терпеливо. Фанни вспомнилось, сколь подчеркнуто терпелив был Перри на закате их дружбы. И вот он в ее доме, весь из себя терпеливый. Какая досада. Неужели, думала Фанни, косясь на Лэнксов рот, уголки этих губ и раньше опускались столь сардонически (и столь низко) по каждому поводу? Что-то она не припомнит. Нет, совершенно точно: не опускались. И если это следствие успеха – зачем такой успех?

Лэнкс между тем раздумывал о благоразумии мужчин, которые избегают встреч после многолетней разлуки. Вслух он сказал:

– Может быть, все-таки объяснишь, что я могу для тебя сделать?

– Конечно. Я в полном смятении. Это все моя прислуга, – произнесла Фанни, решив, что глупо, поддаваться импульсу и указывать Перри на дверь: раз уж он приехал, пусть выручает ее. И, простирая к Лэнксу на сей раз только одну руку (Лэнкс сделал вид, что никакая рука к нему не простерта), неожиданно добавила: – Давай не будем ссориться, Перри. А то у меня чувство, что между нами происходит затаенная ссора.

– Прислуга? – повторил Лэнкс.

Из всей речи он вычленил только слово «прислуга». Какое там еще у Фанни чувство насчет происходящего между ними? Лэнкс не станет вдаваться в подробности. А если Фанни вызвала его только потому, что не поладила с прислугой, если из-за такой чепухи оторвала от дел занятого человека – ему остается укрепиться во мнении, что Фанни не имеет ни малейшего представления о том, что важно, а что нет. Впрочем, это ее отличительная черта. Всегда ей хотелось чего-то эфемерного, всегда она отбрасывала все материальное. Когда настал черед Лэнксу перейти в категорию материального, был отброшен и он. Фанни сглупила. Но тем удачнее дело обернулось для него, Лэнкса.

– Иди сюда. Присядь у камина, и я все тебе расскажу, – произнесла Фанни и первая уселась поближе к огню.

Ее знобило; холод пронизывал все тело, будто в мире не осталось ничего, кроме льда и чужих людей. Насмешливое время играет с беззащитными человеческими существами злые шутки, но едва ли не самая злая – превращать бывших возлюбленных в чужаков.

Лэнкс тоже подошел к камину, однако садиться не стал, а облокотившись на каминную полку и пощипывая нижнюю губу, ждал объяснений. Фанни запрокинула к нему лицо. Она еще не поднаторела в деле старения и не подозревала, что стареющей женщине ни в коем случае нельзя запрокидывать лицо к кому бы то ни было. Вот почему Лэнкс заметил мешки у нее под глазами и задался вопросом, известно ли о них Фанни. Не то чтобы это его занимало: осведомленность Фанни о мешках не имела ровно никакого значения, – просто женщине, у которой мешки под глазами, нечего тратить время на уверения, будто внутри она прежняя. Впрочем, изучая лицо Фанни, Лэнкс отметил, что разрушено пока не все: от былой красоты кое-что сохранилось, – но тем печальнее общий вид. Жалкие остатки вроде тонкой переносицы и очертаний лба, в котором Лэнксу некогда мерещился недюжинный интеллектуальный потенциал, увы, только острее давали почувствовать, сколь прекрасно было это лицо, и подчеркивали его нынешнее плачевное состояние.

– Я подумала, Перри, не рассчитаешь ли ты моих слуг вместо меня?

– Твоих слуг? Я? – только и смог вымолвить Лэнкс, совершенно потрясенный.

Он воззрился на Фанни с той же холодной гадливостью, с какой взирал на опухшего дворецкого. Он, самый занятой и самый выдающийся адвокат в Королевском суде, вызван на Чарлз-стрит по такому поручению? Немыслимо!

Под взглядом Лэнкса Фанни стушевалась.

– Или хотя бы постой рядом, пока я буду давать им расчет, ладно, Перри? Это так тяжело – прогонять людей, – пояснила она, вся подаваясь к Лэнксу и снова запрокидывая лицо (и являя мешки). – Я никогда этим не занималась, и вдобавок придется дать отставку почти всем…

Никогда этим не занималась! Лэнкс, в последние годы немногое находивший забавным, эту фразу встретил усмешкой, пусть и мрачной. Уж, кажется, Фанни набила руку на отставках. Не могла она так быстро утратить навык. Хотя прогонять слуг, пожалуй, неприятнее, чем прогонять поклонников: слуги заботятся о комфорте, в то время как поклонники имеют тенденцию в конце концов наскучивать, – но особа столь искушенная, как Фанни, едва ли испытает затруднения. И потом, для мягкосердечных хозяек существуют секретарши.

Лэнкс спросил про секретаршу, и Фанни ответила: да, секретарша имеется, но ей это задание не понравится.

– А разве у тебя нет…

Впрочем, про отсутствие у Фанни мужа Лэнкс и сам знал.

Ибо, хоть и отстранившийся от мирской чепухи, хоть и засевший за работой, словно за крепостным валом, хоть и не бывающий в свете, Лэнкс не проворонил бы известие о замужестве Фанни. Об этом обязательно написали бы в «Таймс», и он, перелистывая страницы с целью добраться до биржевых новостей, выхватил бы взглядом имя, которое некогда столь много для него значило.

А Фанни думала, глядя на его нитевидный рот: «Ну ты и сухарь, Перри, ну и сухарь! Надо же, каким ты стал!» Если сама она претерпела только внешние изменения, Перри изменился как снаружи, так и изнутри, и ущерб казался не двойным, а гораздо более масштабным. На мгновение Фанни представилась нынешняя изнанка Перри, вся словно прошитая скобами поджатых губ. Неужели эти скобы всегда присутствовали? – ужаснулась Фанни. Неужели они просто скрывались под подкладкой любви?

Любовь. Фанни смотрела на Лэнкса снизу вверх, Лэнкс смотрел на нее сверху вниз. Возможно ли, думали оба, что мы любили друг друга? И по выражению глаз Лэнкса, которые оценивали ее холодно и бесстрастно, Фанни вдруг впервые поняла, какой она отныне предстает окружающим. Неделю-другую назад она плакала, глядя в зеркало на себя без макияжа и после бессонной ночи; сегодня Фанни выспалась, успела накраситься и, однако, прочла в глазах Лэнкса, которыми на нее словно смотрел весь мир, что красота ее утрачена безвозвратно.

– Перри… – начала Фанни.

Она забыла о слугах, забыла, зачем звала Лэнкса; перед мысленным взором Фанни ревело темное море – ее будущее. И плыть ей по этому морю навстречу ночи, преодолевать вал за валом предстояло совсем одной.

– Перри, я боюсь.

– Кого, милая Фанни? Кучки слуг?

Лэнкс собирался донести до Фанни обнадеживающую мысль (ибо подозревал, что увольнять слуг ему все-таки придется), что женщине ее происхождения, воспитания, нрава и силы духа не пристало такое чувство, как страх, но она перебила его:

– Нет-нет. Слуги – это чепуха по сравнению… по сравнению…

Лэнкс вонзился в нее холодным своим взглядом, и Фанни принялась сцеплять и расцеплять пальцы и, вся подавшись к нему, заговорила:

– Неужели ты не понимаешь, Перри, как это ужасно, как страшно для женщины, которая имела все, вдруг осознать, что у нее больше ничего нет и что это навсегда? Что с каждым днем будет только хуже?

Лэнкса передернуло.

– Дорогая моя Фанни, ничего – оно и есть ничего; хуже уже не станет, – процедил он.

Если Фанни на что-то намекает, так именно на то, чего изначально боялся Лэнкс: хочет занять у него денег. А деньги, предложенные им и принятые ею, осквернят обоих – это неизбежно, сказал себе Лэнкс, непоколебимый в уверенности, что память о давнем страстном романе нельзя опошлять такой вещью, как презренный металл.

– О нет, Перри, еще как станет, – возразила Фанни, заломив руки.

Жертва эмоций, подумал Лэнкс. Прискорбно, когда стареющая женщина эмоциональна напоказ; та, у которой появились морщины, должна демонстрировать только спокойствие. Фанни прервала ход мыслей Лэнкса словом, которого он более всего страшился.

– Я обанкротилась, – выдала она, продолжая заламывать руки, – и обанкрочиваюсь с каждым часом все сильнее.

Для Лэнкса не было слова хуже, чем «обанкротиться»: неприятное даже вне контекста, в устах друзей оно казалось предосудительным.

– Дорогая моя Фанни, – принялся объяснять Лэнкс (тон его был суров), – нельзя обанкрочиваться сильнее или слабее. Раз обанкротившись, нельзя продолжать этот процесс. Банкротство не имеет стадий.

– Имеет! – воскликнула Фанни и с живостью объяснила, что стадии не просто есть, но что каждая следующая стадия хуже предыдущей.

Что прикажете говорить после этакой порции бреда? Лэнкс сказал: «Дорогая моя Фанни».

Он взглянул на часы, обнаружил, что может уделить Фанни еще пять минут, и, пощипывая нижнюю губу, пришел к выводу, что вчерашний кутеж, осквернивший комнаты на первом этаже, был последней вспышкой расточительности. У банкротов, как было известно Лэнксу, порой отказывают тормоза. В ситуации, когда каждый шиллинг делается бесценным, многие пускают по ветру последнее, а затем (и случай с Фанни тому подтверждение) ждут помощи от друзей. Особенно склонны к таким безумствам незамужние женщины, ибо некому забрать у них из рук остатки капитала. Женщина, как никто из человеческих существ, нуждается в муже, в очередной раз подумалось Лэнксу (эта мысль часто посещала его в процессе профессиональной деятельности).

А при слове «муж» Лэнкса осенило – вот и выход из неудобного и опасного положения.

– Тебе следует обратиться к Скеффингтону, – произнес Лэнкс с решительными интонациями человека, которому вдруг все стало ясно. – Или я могу обратиться от твоего имени, если хочешь.

Скеффингтон? Фанни застыла в кресле, хотя всю последнюю минуту раскачивалась: взад-вперед, взад-вперед, – и уставилась на Лэнкса.

– Обратиться к Скеффингтону? В смысле, к Джобу? Зачем?

– За помощью. Я в курсе, что он разорен; зато может дать ценный совет. Дорогая моя Фанни, Скеффингтон – вот кто тебе нужен. Конечно, законных прав на него у тебя больше нет, но, учитывая, что он был твоим мужем, я готов… – Лэнкс запнулся под пристальным взглядом Фанни, однако продолжил: – …готов написать к Скеффингтону от твоего имени. Вы давным-давно развелись, и он, разумеется, мог связать себя новыми узами, но…

Фанни встала, с неожиданным спокойствием шагнула к окну, с минуту смотрела на мьюзы[31], затем обернулась. И как раз в это мгновение Лэнкс вынул часы.

– Перри… – начала было Фанни, но осеклась.

Она хотела сказать, что люди чудовищно далеки от взаимопонимания – вчера ее приняли за уличную девку, а сегодня Перри почему-то решил, будто она просит у него взаймы. Однако Фанни этого не сказала, и не только потому, что Лэнкс в очередной раз вынул часы, а еще и потому, что поняла: в словах толку мало. Слова, слова… все слова мира ни на волос не содействуют взаимопониманию, если нет личной заинтересованности; если к словам прибегает та, которая покрыта морщинами, та, чье лицо настолько изменилось, что не пробуждает и намека на былую привязанность. Лучше сказать Перри «прощай». Развязаться с ним, как Фанни развязалась с Дуайтом, Кондерлеем и Майлзом. Но, ах, если бы Перри, вообразив, будто она в нужде, сам предложил ей денег – как бы это согрело душу!

Ну да бог с ним. Он себе не хозяин. Он таков, каким сделала его жизнь. Отчасти виновата и сама Фанни: если бы вышла за Перри, как знать, – может, сегодня уголки его рта были приподняты вверх, а не опущены скорбно вниз…

Фанни почти улыбнулась при этой мысли, а Лэнкс, увидев, что она повеселела, выдохнул. Да и вообще, Фанни теперь была спокойна, а спокойная женщина всегда лучше, чем та, в которой спокойствия нет.

Фанни закрепила настрой Лэнкса, когда чуть насмешливо (Лэнкс помнил это ее выражение, но, очаровательное в былые времена, оно совсем не шло к ее изменившемуся лицу) произнесла:

– Не бойся – денег у меня достаточно.

– Почему же, дорогая моя Фанни, ты говорила о банкротстве?

– Потому что это правда. Я обанкротилась, только не в финансовом смысле. Спасибо Джобу – его щедрот мне хватит с лихвой. Но бывают ведь и другие формы банкротства…

На этом слове Лэнкс опять вынул часы; определенно Фанни собралась ему докучать, пусть и не насчет денег.

– О, Перри, как ты утомителен с этими своими часами! – воскликнула Фанни. – Больше, пожалуйста, на них при мне не смотри. Знаю, ты торопишься; ты и так сделал одолжение, что приехал. Напрасно я побеспокоила такого занятого человека, как ты. Я сама справлюсь; поручу дело со слугами мисс Картрайт. Так что расслабься и забудь о моих проблемах.

Фанни простерла руку; пожатие совершенно успокоенного Лэнкса было почти теплым. Какое облегчение увериться, что от тебя ничего не требуется! Жаль только, что он не проявил больше готовности помочь, что его участие свелось к напоминанию о Скеффингтоне, но ведь Лэнкс еще не знал, что Фанни не нуждается в деньгах.

– Что ж, до свидания, моя дорогая Фанни, – благодарно произнес Лэнкс. – У меня сегодня и впрямь очень напряженный день. Но если ты почувствуешь…

– Нет, чувствовать я больше не стану, – заверила Фанни Лэнкса провожая до двери. – Отныне я буду действовать.

– Вот и правильно. Совсем как в былые времена, не правда ли? – Лэнкс повернулся к Фанни, взглянул почти весело – теперь, когда до спасительной двери оставалась пара шагов.

– Правда, – подтвердила Фанни.

– Как насчет партии в шахматы? – игриво продолжал Лэнкс, кивая на шахматный столик, что стоял на прежнем месте.

– Почему бы и нет, – улыбнулась Фанни и взяла колокольчик.

У двери Лэнкс замешкался.

– Я серьезно, Фанни: если могу что-то для тебя сделать…

– Я поняла. Очень мило с твоей стороны.

На пороге возникла Мэнби.

– Ну, Фанни, до свидания.

– До свидания, Перри.

Вот и все.

Глава 8

Вот и все.

Буравя взглядом дверь, по другую сторону которой Лэнкс вприпрыжку, словно школьник после уроков, бежал вниз по лестнице, Фанни впервые заподозрила, что судьбе вздумалось сделать из нее мужчину. Неприятная метаморфоза для той, что родилась женщиной, но как иначе истолковать эти последовательные нокауты? Встань на ноги; прими, как подобает джентльмену, тот факт, что все преходяще, – вот истинный смысл нокаутов.

А если так, первым делом Фанни должна бросить эту привычку – хвататься за мужчин. Каждый бывший возлюбленный неминуемо превращается в соломинку. Плачевно само по себе, но еще плачевнее выглядит женщина, которая за эти соломинки хватается. От Фанни этого больше не дождутся. Она будет вести себя по-мужски. Но какое, однако, расточительство – впустить ее в жизнь женщиной, чтобы затем превратить в мужчину.

Собрав в кулак гордость, мужество, отвагу, волю – качества, вспомнить о которых советовал Лэнкс; качества, которые она, любившая уют, задернутые шторы и всеобщее благодушие, с готовностью оставила бы настоящим мужчинам, – Фанни прошла к письменному столу, сняла телефонную трубку и сделала первый шаг к маскулинности – то есть занялась делом.

Делом ее на данный момент была прислуга.

– Соедините меня с мисс Картрайт, пожалуйста…

Вопрос прислуги надо решать, и немедленно. Лэнкс? Бог ему судья. Нет ничего эффективнее, чем предоставить разбираться Богу; кто-кто, а Фанни, которая предоставила Богу целый полк поклонников, знала это наверняка. Такие действия никому не по нраву; тут главное – самой не тратить время на переживания. Фанни переживать не станет – так она решила. И даже наоборот – пока разыскивают мисс Картрайт, Фанни попробует благословить на прощание того, кто был ее бесценным Перри, а стал, и вовеки пребудет, просто Лэнксом; пусть благословение получится даже не слишком сердечное, пусть… Нет, не получается.

– Мисс Картрайт! Что? Это не мисс Картрайт? Найдите ее, скажите, чтобы подошла к телефону…

Ладно, «просто Лэнкса» Бог благословит, раз уж он с ним разбирается.

Впрочем, если Лэнкс, и любовь, и красота, и тому подобное (с новой, мужской грубоватостью Фанни использовала выражение «весь этот тарарам») ушли из ее жизни, это еще не значит, что уйти должны и слуги. Вопрос, кому их увольнять, решается на раз – никому. Фанни их простит. Она так решила задолго до того, как мисс Картрайт подошла к телефону. Сначала отчитает их со всей строгостью, даже с суровостью, а потом простит. Это так легко, так приятно, так естественно – прощать. На месте слуг Фанни и сама бы впала в искушение, ведь, как известно, кот из дому – мыши в пляс (она заставила себя произнести «кот», и даже «старый кот» – так угодно судьбе, и никаких поблажек, никаких «кошка из дому», хотя бы даже и «старая кошка». И вообще во всех случаях предпочтительнее милосердие – ничто не склонит Фанни к дисциплинарным методам Джоба…

– А вот и Джоб – легок на помине…

Фанни сама перебила свои мысли, произнесла эту фразу вслух, да еще в тот момент, когда мисс Картрайт вбежала в кабинет на первом этаже и схватила телефонную трубку, ибо Джоб и впрямь был рядом и смотрел на Фанни с упреком, как бы говоря: «А как насчет твоих дисциплинарных методов в отношении меня? Да и после меня, дорогая Фанни (хорошо хоть не «Фанечка-Желанечка»), разве считала ты, что милосердие – предпочтительнее всего?»

– Сейчас мне не до этого, – сказала Фанни вслух, (опять в телефонную трубку), но уже далеко не так нетерпеливо, как у нее вышло бы до унизительной встречи с Лэнксом.

Теперь, после Лэнксовых ледяных глаз-буравчиков – глаз человека, который только и думает, как бы слинять, – Джоб, упорствовавший в том, чтобы появляться рядом с Фанни, вызывал даже нечто вроде чувства успокоения. По крайней мере, Джобу нравится общество Фанни; впрочем, и он, несмотря на свое несходство с прочими обожателями, выделенный из их числа тем фактом, что лишь за него Фанни вышла замуж, если бы увидел ее сейчас, повел бы себя, как остальные…

– Так все и было бы, Джоб, – заверила Фанни, не дав Джобу возразить.

Она по-прежнему говорила в телефонную трубку.

* * *

Три эти фразы, явно адресованные бывшему хозяину дома, повергли мисс Картрайт в экстатическое состояние. Она методично выведывала у Мэнби насчет хозяина. Ответы Мэнби, неохотные, но содержательные, волновали воображение мисс Картрайт, устремляли ее мысль к мистеру Скеффингтону, особенно в последнее время. Неужели он здесь? Неужели мистер Скеффингтон вернулся?

– Прошу прощения, леди Франсес, – пролепетала мисс Картрайт, ибо у нее участилось сердцебиение. – Я не совсем…

– Пришлите ко мне в гостиную Сомса и миссис Дентон, – послышался голос Фанни – деловитый хозяйский голос.

«Вот теперь они попляшут!» – возликовала мисс Картрайт и принялась звонить в колокольчик так энергично, что посыльный примчался бегом.

Он здесь: настоящий хозяин в этом доме, – бывшая жена, не в силах справиться сама, обратилась к нему, и он вернулся, чтобы навести порядок. Мэнби говорила, что рано утром, до прихода мисс Картрайт, которая провела уикенд со своей престарелой матушкой в Пондерс-Энд, на севере Лондона, ее светлость звонила кому-то. Значит, шайку дерзких бездельников ждет нахлобучка и полный расчет – за этим проследит мистер Скеффингтон. Воскресная оргия предстала в ином свете: если ее последствия – возвращение хозяина, она благодать, а не мерзость.

Ибо мисс Картрайт давно решила для себя (выводы сделала из ответов Мэнби, всегда произносимых шепотом и вытягиваемых чуть ли не клещами, но исчерпывающих), что прежний хозяин как раз из тех мужчин, которые приводят ее в восторг. Настоящий мужчина этот мистер Скеффингтон: пусть суровый (те, что не суровы, просто рохли), зато падкий на женщин. (Женщины-то его до погибели и довели, выдохнула Мэнби, из почтения опустив глаза долу.) Ах, да ведь мужчины, погибшие таким образом, – это слабость мисс Картрайт! Правда, в жизни она таких не встречала, но была уверена, что они есть: к примеру, один из них жил в этом самом доме за двадцать два года до появления здесь мисс Картрайт. Двадцать два года назад она была еще молода и определенно принадлежала к тому типу женщин, в руках которых мистер Скеффингтон таял, как масло. Возможно, она еще и сейчас… кто знает?

Мисс Картрайт брала колокольчик, ликуя и предвкушая, и с едва скрываемым торжеством приказывала посыльному прислать к ней двоих главных грешников. Она сама передаст им хозяйские распоряжения и посмотрит на реакцию тех, кто нанес ей столько обид. Сомс всегда держался с ней как с ровней, что, учитывая полную идентичность их с Сомсом происхождения, естественно, злило мисс Картрайт. Миссис Дентон, кухарка, без тени сомнения перепоручала стряпать для нее своей помощнице, а то и вовсе судомойке, что, учитывая отсутствие у мисс Картрайт иных радостей, кроме хорошей пищи, естественно, злило ее ничуть не меньше.

Ничего: настало время свести счеты, притом эта пара сама нарвалась.

– Вас обоих ее светлость ждет в гостиной на втором этаже, – процедила мисс Картрайт.

Под ее взглядом Сомс и миссис Дентон – студенисто-бледные, на ватных ногах – покинули кабинет, а мисс Картрайт стала готовить документы для их немедленного увольнения: достала и открыла чековую книжку, прошлепала печатями страховые свидетельства, заполнила сертификаты о службе, отыскала в сейфе оригиналы характеристик с прежних мест (после содеянного вчера они, конечно, не стоили даже бумаги, на которой были написаны), – и села ждать.

Она ждала долго, но ничего не происходило. Сначала в доме было тихо, будто все замерли, как в День памяти павших[32]: все слуги затаили дыхание, чуя, что, как только двое зачинщиков выйдут из гостиной, где решаются судьбы, гнев падет на массовку, – но задолго до того, как мисс Картрайт, сидевшая на телефоне, начала недоумевать, а там и беспокоиться, дом ожил. Сопровождаемая облегченными вздохами, в нем возобновилась деятельность: мисс Картрайт ловила привычные звуки, недоумевая все сильнее. Неужели безобразникам дана отсрочка? Не пойти ли ей наверх, как бы решив, что ее звали, и не попытаться ли хоть по хозяйскому тону понять, что здесь, наконец, творится?

Однако смелости мисс Картрайт не набралась. Когда она, не в силах оставаться в неведении, все же вышла в холл (вдруг истину откроют выражения физиономий?), первым ей попался не кто иной, как Сомс. В нарукавниках, деловитый, поглощенный своим занятием, Сомс раскладывал на столе утренние газеты. Видно было, что этот человек для госпожи в лепешку расшибется, а также (только мисс Картрайт отказывалась верить глазам), что он получил прощение.

– У леди Франсес визитер? – робко спросила мисс Картрайт.

Она не знала, что и думать: тон был совсем не тот, каким она полчаса назад извещала Сомса о необходимости явиться пред ее светлостью.

– Нет, мисс. Нет, насколько мне известно, мисс, – почтительно ответил Сомс, из почтительности даже прервав на секунду свое занятие.

Значит, мистера Скеффингтона здесь нет. Наверно, он приснился мисс Картрайт, наверно, он плод ее воображения.

Обескураженная, сконфуженная, с ощущением, что правосудию нанесен удар исподтишка, мисс Картрайт хотела удалиться, но тут через открытую дверь столовой увидела Мэнби, которая водружала на стол букет роз, и шмыгнула к ней.

– Что произошло? – спросила мисс Картрайт.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней, подстраховавшись от вторжения. Быть не может, чтобы этот Сомс, эта миссис Дентон, вообще вся эта шайка избежала наказания.

– Разве что-то произошло, мисс?

Мэнби обратила на мисс Картрайт непонимающий взгляд. Непонимание было напускное, ибо в последнее время Мэнби весьма смущали вопросы насчет замужества ее светлости; у горничной даже возникло подозрение, что отвечать она не обязана.

– Разве там, наверху, никого нет?

– Наверху, мисс?

– Да, с леди Франсес. Мне показалось, я слышала мужской голос…

– Это был сэр Перегрин Лэнкс, мисс. – Мэнби (воплощенная безмятежность) поправила розу. – Он приехал спозаранку, мисс, и недавно уехал.

– А как же Сомс? Как же миссис Дентон? Разве их не уволят?

– На сей раз нет, мисс. На сей раз им это сойдет с рук, – ответила Мэнби. – Ее светлость святая, – добавила она, склоняя лицо к розам, чтобы ее целомудренный, даром что обширный, рот гримасой не выдал неодобрения хозяйских действий.

Мисс Картрайт онемела. Да и всякий, при ком грешник столь легко избежал бы правосудия, тоже лишился бы дара речи. Вдобавок и мистер Скеффингтон, как выясняется, даже не думал возвращаться…

– В доме хозяин нужен, мужчина, – прошипела несказанно разочарованная мисс Картрайт, едва выйдя из ступора.

Мэнби разделяла ее мнение, поскольку пестовала ту же мысль последние двадцать лет, – но признаться в этом мисс Картрайт… Ни за что!

* * *

Для Фанни начался трудный период, ведь это очень неприятно – делить кров с целой толпой прощенных тобой слуг. Фанни крепко держала себя в руках, внушала себе, что это ее долг – собственным присутствием предотвращать дальнейшее падение малых сих. Ослабь она хватку – поддалась бы искушению, сбежала бы от ответственности в «Кларидж». Фанни очень сочувствовала тем, кого простила. «Я сама виновата, – думала она. – Свалилась как снег на голову, застукала бедняжек с поличным». Большая ошибка – сваливаться как снег на голову, хотя бы и собственным слугам, поставить в унизительное положение прощенных. Интересно, как Господь Бог, обязанный прощать практически всех и каждого, смотрит потом им в глаза?

У Фанни смотреть в глаза не получалось. Она ловила себя на том, что отводит взгляд, когда дает распоряжения Сомсу и миссис Дентон; отворачивается, когда посыльный бегом, а не шагом, спешит открыть перед нею дверь; краснеет, выслушивая сбивчивые извинения старшей горничной за оплошности столь ничтожные, что сама Фанни их и не заметила бы. Все это было ужасно; Фанни жила в состоянии мучительного смущения, пока, к концу второй недели, по разным мелким признакам не начала догадываться, что слуги вполне оправились и что сама она приняла ситуацию гораздо ближе к сердцу, чем они.

Она не ошиблась. Пробыв полторы недели в положении помилованных висельников, слуги решили, что каяться без конца противно человеческой природе, и оживились, к крайнему недовольству мисс Картрайт, которая нашла оживление в высшей степени преждевременным; будь ее воля, никто из этой шайки минимум год головы бы не смел поднять.

– Что им нужно, – сказала она Мэнби, слегка изменив формулировку, – так это мужчина в доме.

«Да, именно мужчина требуется Сомсу и всем остальным, и мне самой в том числе», – добавила про себя мисс Картрайт, раздраженно тыча чернильной ручкой в промокашку. И вообще довольно ей работать у женщины. Пару ночей назад мисс Картрайт видела чудесный сон – будто над нею стоит джентльмен. О, какое она испытала облегчение! И как этот джентльмен, судя по описаниям Мэнби, был похож на мистера Скеффингтона…

– Да, леди Франсес? Чем могу быть вам полезна?

Мисс Картрайт подскочила, ибо в кабинет ни с того ни с сего вошла ее работодательница.

* * *

С недавних пор у нее появилась эта привычка – ни с того ни с сего входить в кабинет. Все потому, что ей заняться нечем, негодовала мисс Картрайт, с каждым днем преисполняясь отвращения к праздным богатым женщинам. Богатые мужчины – совсем другое дело. Богатые мужчины очень нравились мисс Картрайт: она была бы счастлива познакомиться с парой-тройкой таковых, – но женщины… ясно ведь, что ни одна женщина не нажила богатства своими трудами, что всегда обязана (и леди Франсес – наглядный тому пример) некоему безумно влюбленному джентльмену, тающему, как масло, в женских ручках. Впрочем, на сей раз леди Франсес пришла не просто так. Обычно причин для ее вторжения не было. Обычно она заходила от нечего делать, тянула время, давала неконкретные указания насчет содержания пары писем, которые мисс Картрайт следовало для нее составить, пробегала глазами распорядок визитов. В последние две недели начала еще и спрашивать, не кажется ли мисс Картрайт, что для одной хозяйки слуг слишком много; после осторожного ответа: «Но ведь и дом немаленький», – впадала в задумчивость и ничего больше не говорила. Но в этот раз леди Франсес пришла, чтобы велеть мисс Картрайт выписать чек на двадцать фунтов. Руки у мисс Картрайт слегка дрожали, когда она выдвигала ящик бюро и вынимала чековую книжку, и все потому, что ее застигли врасплох за фантазиями о мистере Скеффингтоне, хотя она и не понимала, почему не подобает фантазировать, притом когда вздумается, о том, на кого у ее работодательницы давно нет никаких прав.

– Чье имя следует вписать в чек, леди Франсес? – спросила мисс Картрайт, не дождавшись указаний.

В чек следовало вписать чье-нибудь имя. Какая польза от чека, в котором пустует соответствующая строка? И, задав этот вопрос, мисс Картрайт с удивлением отметила, что делается нетерпелива со своей хозяйкой. Фатальная привычка для того, кто намерен оставаться в доме. Но мисс Картрайт как раз не намерена. Она уйдет, как только ей подвернется местечко под началом успешного бизнесмена. Уйдет в контору, где полно возможностей.

– Ах да. Чек предназначен мисс Хислуп. Мисс Мюриэль Хислуп, – спохватилась Фанни. – Я написала ей письмо; приложите его к чеку и доставьте, пожалуйста, сегодня же.

– Конечно, леди Франсес.

– Только я не знаю адреса.

Мисс Картрайт замерла с занесенной над чеком ручкой. «Мужчина!» – взывало ее сердце.

– Мисс Хислуп живет в районе Бетнал-Грин, – сказала Фанни.

Мисс Картрайт ждала, изо всех сил стараясь не терять терпения.

– Но где конкретно, я не знаю.

Мисс Картрайт подавила импульс отложить ручку и обреченно откинуться на спинку стула.

– Я попала туда уже в темноте. Может, при дневном свете… – произнесла Фанни, потрясенная лицом и позой мисс Картрайт.

У кого она видела эту обреченную, нарочитую терпеливость? Ну конечно: у Лэнкса. А теперь и мисс Картрайт ее демонстрирует. Неужели Фанни все-таки из тех женщин, что вызывают в окружающих подобные чувства? Кошмар, если так.

Мисс Картрайт, желая подхлестнуть мысль работодательницы, которая, похоже, впала в ступор, начала расспрашивать: быть может, леди Франсес помнит какие-то ориентиры, по которым она, мисс Картрайт, с большей вероятностью отыщет мисс Мюриэль Хислуп? И Фанни, собравшись, назвала-таки ориентир. Брат мисс Хислуп, сказала она, священник в рясе; любой обитатель Бетнал-Грина должен знать, где он живет, ведь он проповедует прямо на улице, взобравшись на стул.

– Вам следует лично передать письмо и чек мисс Хислуп и дождаться ответа. Можете даже сказать ей – да, обязательно скажите, прошу вас, – что я почти не сомневаюсь насчет ее согласия.

– Конечно, леди Франсес.

– Вам лучше поехать на такси. Погодите – что у меня на сегодня, какие визиты? Возможно, вас отвезет Гриффитс…

Мисс Картрайт раскрыла блокнот и прочла:

– К обеду будут миссис Понтифридд и леди Тинтагел.

– Верно. Они сами напросились. Не представляю зачем.

– В пять приедет мистер Понтифридд.

– Верно. У него ко мне какое-то дело. Не представляю, какое.

– А вечером…

Но вечер Фанни не интересовал, поэтому слушать она не стала, заверив мисс Картрайт, что весь день проведет дома, а стало быть, автомобиль ей не нужен – то есть мисс Картрайт поедет в Бетнал-Грин с Гриффитсом, который знает дорогу по крайней мере до того места, где вещал со стула отец Хислуп. Зазвонил телефон. Мисс Картрайт сняла трубку, и у нее состоялся разговор, из которого Фанни слышала только реплики мисс Картрайт.

– Алло. Представьтесь, пожалуйста.

– Привет, пусенька.

– У аппарата – личный секретарь леди Франсес Скеффингтон.

– Значит, привет, ути-пусенька.

– Желаете говорить с леди Франсес?

– Вот умничка – догадалась.

– Желаете оставить информацию для леди Франсес?

– Как, она уже сдернула? А я-то думал застать ее в неглиже.

– Будьте любезны, назовите свое имя.

– Надеюсь, вы белая? А то меня тошнит от черных рож.

– Рож? – опешила мисс Картрайт.

– Рож? – повторила Фанни. – Не знаю никого по фамилии Рож. Француз, что ли? Дайте отбой, мисс Картрайт.

Мисс Картрайт вспыхнула, повесила трубку и вернулась к списку визитов.

– А вечером…

Однако звонил не кто иной, как сэр Эдвард Монтморенси, рыцарь-командор ордена Святых Михаила и Георгия[33] – тот самый, что хронологически следовал сразу за Кондерлеем и очаровал Фанни прекрасной наружностью и отсутствием пиетета ко всему и вся. Лишь нынче утром сэр Эдвард вернулся со знойного тихоокеанского острова, где служил генерал-губернатором, и дать отбой такому человеку, как он, было не так-то просто.

На этом знойном острове, а заодно и на целом ряде других не менее знойных островов, сэр Эдвард Монтморенси много лет успешно и весело командовал бесчисленными чернокожими. Весело – потому что, вопреки природной антипатии к чернокожим, имел ценное свойство нрава находить плюсы в любой ситуации; по сути своей он сам был сродни аборигенам – простодушный малый, любитель поразвлечься, склонный без видимых причин проявлять жизнелюбие посредством мурлыканья и насвистывания мелодий, и даже беготни вприпрыжку по верандам своих резиденций. Эти повадки, столь схожие с их собственными, весьма располагали к сэру Эдварду его подданных, и с течением лет он, пользовавшийся популярностью и облеченный полномочиями, стал приравнивать себя к Господу Богу.

Весьма неудобная привычка, когда достигаешь пенсионного возраста и уходишь в отставку. В лондонском клубе, членом которого был сэр Эдвард, персонал признавал только одного Господа Бога. В глазах официантов сэру Эдварду грозил иной титул – «Лысый-джентльмен-возле-окна». Ему грозили также некрасивые и недостойные пререкания с таксистами, да и многие другие неприятности. Однако в это первое по возвращении утро сэру Эдварду, который двадцать лет завтракал папайями, подали великолепную яичницу с беконом – и он, по собственному выражению, был бодрее и беззаботнее блохи. Вот она, старая добрая Англия, думал сэр Эдвард, припрыгивая в спальне гостиничного номера в ожидании, пока его соединят с домом на Чарлз-стрит. Сэр Эдвард находил, что лондонский смог нынче как раз нужной густоты, и наслаждался февральской промозглостью. Славное местечко – Англия, и славно будет повидаться с…

– А вот и она!

Сэр Эдвард метнулся к телефону и вступил в разговор, который начался с «Привет, пусенька», а закончился отбоем.

Не привыкший к такому обращению и вообще ко всякому обращению, кроме раболепия, сэр Эдвард задался вопросом: неужели какая-то там секретарша вообразила, будто помешает ему говорить с кем он хочет? В результате, не успела мисс Картрайт возобновить чтение, телефон затрезвонил вторично.

– Слушаю. Кто у аппарата?

– Тот самый миляга, что и минуту назад, – ответил сэр Эдвард, решив держать себя в руках, чтобы не портить первое утро в Англии. – Ни на йоту не изменился с нашего последнего разговора.

– К сожалению, вы ошиблись номером.

Мисс Картрайт положила трубку.

У Эдварда подскочило давление. В третий раз требуя соединить его с Чарлз-стрит, Эдвард проклинал секретаршу, ведь после многих лет на знойном острове в роли Господа Бога кровь его закипала по малейшему поводу.

На сей раз мисс Картрайт узнала его, прикрыла ладонью трубку и зашептала:

– Это тот самый человек. Мне кажется, он… Что делать, леди Франсес? Может быть, отключить на время телефон?

Фанни согласилась. Факт отключения телефона не сразу проник в сознание взбешенного Эдварда, но, когда это случилось, ближайшим следствием стало прибытие на Чарлз-стрит посыльного с огромным букетом роз. Фанни еще вдыхала их аромат, еще удивлялась, что ей снова начали присылать цветы, когда Эдвард явился собственной персоной, ибо, в последние месяцы своего изгнания обливаясь по ночам липким потом, он строил планы, и планы эти включали женитьбу на Фанни, а точнее зиждились на ней. Пусенька Фанни… Конечно, она сейчас не та, что прежде, но по крайней мере она белая, по крайней мере у нее кожа не лоснится. После жирных туземок, на телах которых оскальзывается даже взгляд, не говоря о руках; после туземок, которые на ощупь точь-в-точь горячие змеи, женитьба на Фанни представлялась Эдварду чем-то вроде прохладной ванны. Благослови Господь англичаночек, думал Эдвард, вертясь в постели под москитной сеткой; холодноватые, чистые, хрупкие, изящные создания, как они не похожи на его наложниц! Он давно уже питал отвращение к наложницам – черномазым, мясистым, скользким. Лишь поначалу они его чем-то зацепили – наверное, своей многочисленностью. Эдвард просто ошалел от изобилия, но уже через несколько лет стал их сторониться и пользовался ими только в минуты отчаяния. Кончилось же тем, что он считал дни до отставки, до того момента, когда развяжется с туземками навечно и отплывет домой, чтобы взять в жены полную их противоположность.

Неудивительно, что Эдвард – оптимист до мозга костей, человек не по возрасту энергичный, импульсивный и решительный, а также привыкший за годы неограниченной власти получать желаемое, – не сомневался, что Фанни пойдет за него замуж. Много лет назад она упрямилась, так и не позволила Эдварду на ней жениться; но Эдвардов пыл это не охладило, даром что он все отлично помнил. Прежние времена, рассуждал он, не теперешние; то, на что женщина не согласна в тридцать лет, она сделает, и притом с радостью, в пятьдесят. Эдвард следил за жизнью Фанни. Знал о ней все – что после того еврея она не выходила замуж, что по-прежнему живет на Чарлз-стрит, что сохранила капиталы, что недавно тяжело болела, едва выкарабкалась, и что на днях встретит свой пятидесятый день рождения. Словом, к настоящему моменту Фанни, свободная в своих поступках, скорее всего уже перебесилась и дозрела до семейной жизни, как и сам Эдвард. Ему шестьдесят. Ни у него, ни у Фанни нет ни единой лишней минуты. Каждый из них в том возрасте, когда, если взбрело вступить в брак, надо вступать немедленно. Они с Фанни будут отличной парой… нет, в самом деле! Можно, кстати, совместить свадьбу с пятидесятилетием Фанни – это настоящий шик. Они отлично заживут, ведь Эдвард уже настроился до конца своих дней любить и лелеять то, что в Фанни еще можно любить и лелеять, как подобает хорошему мужу; конечно, он немолод и юную прыть не разовьет, но зато и без стариковского брюзжания обойдется. Великолепный план, думалось Эдварду; замечательный, первоклассный план. Они оба окажутся в выигрыше. Фанни получит заботливого и преданного супруга, а он выплатит долги.

И вот, нацеленный на результат, даже мысли не допускавший, что какая-то там секретарша способна ему помешать, до блеска умытый и чисто выбритый (как и подобает мужчине, у которого в ближайших планах – поцелуи), Эдвард примчался к Фанни вслед за своим букетом. Сомс нависал над журнальным столом. Эдвард просиял, увидев его, проскочил мимо посыльного и отвесил Сомсу поклон. Старина Сомс по-прежнему служит на Чарлз-стрит – вот это дело. А ведь мог и в ящик сыграть, и тогда бы связь прервалась. Сдал, конечно: вон как пузо отвисло, – но ничего, вполне узнаваем.

– Привет, Сомс! – воскликнул Эдвард, от полноты души не дожидаясь, пока дворецкий поздоровается первым, и сам сбросил пальто, чтобы не терять ни секунды. – Все при ее светлости, дружище?

Сомс, недоумевая, кто этот развязный джентльмен, дипломатично подтвердил: да, мол, продолжаю здесь служить.

– Славненько, славненько. Правильно делаешь, что держишься старого места. Ну, где она?

С этими словами Эдвард швырнул шляпу посыльному, которую тот и поймал (не зря ведь считался одним из лучших футболистов у себя в деревне). Далее Эдвард одернул жилет, поправил галстук, поелозил шеей, удобнее устраивая ее в тугом воротничке, и потер руки – то есть подготовился к встрече с судьбой.

– Сомневаюсь, что в доме кто-нибудь есть, – сухо заметил Сомс.

Сомсу не понравилось ни шляпометание, ни явное удовольствие посыльного от собственной ловкости. Холл ее светлости не терраса при пивном баре. И вообще, кто этот не в меру оживленный лысый джентльмен?

Увы, узнавание не было обоюдным. За долгие годы, что Эдвард провел в тропической преисподней, беспощадное солнце колоний иссушило его до состояния крекера; мало того – он был теперь лыс как коленка. Никогда еще Сомсу не доводилось видеть столь абсолютно голой головы (ну разве что у младенцев – лысенькими некоторые рождаются). Со свойственным большинству слуг необъяснимым чутьем Сомс знал, что ее светлость в последнее время стала очень ценить наличие волос, и рассудил, что джентльмену без оных нечего искать встречи с ее светлостью. Лысого, думал Сомс, не спасут ни гамаши, ни гвоздика в петлице. Этому джентльмену следовало явиться раньше (пока его не постигла столь прискорбная утрата): лет десять назад, пожалуй, а то и все пятнадцать. Он, Сомс, продемонстрирует милосердие, если «завернет» беднягу прежде, чем тот будет оскорблен в лучших чувствах. И Сомс начал теснить Эдварда к двери, попутно делая знаки посыльному, но тут гость вспомнил, что он повелитель, и распорядился самым категоричным тоном:

– Кто-нибудь мне не нужен. Я пришел к ее светлости. Ступай, найди и доложи.

Сомс, за годы отсутствия мистера Скеффингтона отвыкший от категоричности, отреагировал тем, что продолжил наступать и делать знаки.

Кровь закипела в жилах, и Эдвард ринулся через холл, распахивая все двери подряд и заглядывая в комнаты.

Сомс, не помня себя от потрясения: как смеет этот невежда касаться дверей ее светлости? – увещевал, семеня за Эдвардом:

– Сэр, сэр!..

Увещевания стали отчаяннее, когда незваный гость, не найдя ее светлости в комнатах первого этажа, посмел ступить на парадную лестницу.

Шокированный такой наглостью, однако не уверенный, следует ли вызвать полицию, Сомс решился на отчаянный жест – схватил вторженца за рукав, чем довел его кровь до опасной температуры. Что? Этот червь? Этот червь, по чистой случайности белый, а не черномазый, не разумеет, что его ничтожная жизнь в руках Эдварда, и дерзает прикасаться к своему владыке, посягает на его право подниматься по любой приглянувшейся ему лестнице?

– Пошел ко всем чертям! – загрохотал Эдвард и стряхнул Сомса со своего рукава, и тот, порой тосковавший по твердой хозяйской руке в этом доме, управляемом женщиной, сразу сделался кроток как ягненок и проблеял:

– Как об вас доложить, сэр, ежели сыщу ее светлость?

Голос его прерывался, но тон был, вне всяких сомнений, исполнен почтительности.

Тут настал черед Эдварду испытать потрясение – и оно было им прочувствовано заодно с обидой на черную неблагодарность Сомса: живо узнанный Эдвардом, дворецкий посмел не узнать его!

Эдвард, опешив, обернулся и уставился на Сомса.

– Это намек, что ты меня не узнаешь? Что впервые меня видишь, Сомс?

– О, сэр, я, право, не могу сказать… – залепетал тот, но в эту минуту посыльный, человек в доме новый, все еще правдивый и сердечный, решил избавить босса от ненужной беготни по этажам.

«Верно, – подумал посыльный, – старик Сомс просто запамятовал – так я ему напомню». И не без робости он вмешался, сказав, что оба они недавно видели, как ее светлость входила в секретарский кабинет. И прежде, чем Сомс попытался испепелить взглядом не в меру услужливого юношу, Эдвард был таков. С быстротой дротика ринулся он в нужном направлении и безошибочно распахнул нужную дверь.

* * *

Фанни действительно, оказалась в секретарском кабинете, но не одна, а с мисс Картрайт. День был сумрачный, кабинет – того сумрачнее; единственное освещенное пятно представляла собой ваза с его розами, которая помещалась на столе, вблизи лампы под зеленым абажуром, на равном расстоянии от обеих женщин. Тени, всюду тени, одни сплошные тени. «Разрази меня гром, – подумал Эдвард, переводя глаза с одной женщины на другую, – если я понимаю, кто из них кто». Одна – точно Фанни, но которая? Тут главное – не ошибиться. Если Эдвард подойдет не к той, поцелует не ту (по его плану, начать следовало с поцелуя – иными словами, с того, чем все кончилось двадцать лет назад), это будет фатальная ошибка.

Потому Эдвард и мялся на пороге, потому и молчал, а женщины вопросительно смотрели на него. Ни одна не выказывала ни малейших признаков узнавания, так что с этого боку помощи не жди, смекнул Эдвард. Фанни, оценив его костюм, сочла его шафером, который вломился к ней в дом по ошибке и тщетно разыскивает жениха. Мисс Картрайт поняла одно: этот человек точно не из ателье, куда она звонила по поручению леди Франсес, решившей сменить шторы в столовой.

И тут Эдварду пришла блестящая мысль.

– Фанни, пусенька моя! – воскликнул он, не делая, однако, ни шагу из притолочной тени и ни на дюйм не поворачивая головы ни к одной из женщин, но как бы вбирая взглядом все, что было перед ним.

Уже в следующий миг он понял, как умно поступил (почти сравнялся с царем Соломоном, ни больше ни меньше), ибо та женщина, что не являлась Фанни, взяла со стола бумаги и поспешила покинуть кабинет.

Чуть не спалился, подумал Эдвард, переводя дух. Ужасно было бы ринуться не к той, к какой надо. Та, какая надо, никогда бы этого не простила – не смогла бы простить. От одной только мысли сорочка к лопаткам прилипла. Ничего: пока все путем. Женщина у стола – наверняка Фанни: правда, какая-то жалкая, – но выводы делать рано, ведь лампа освещает только ее руки, остальное – в тени. Нет, она определенно скукожилась. С чего бы ей скукоживаться, недоумевал огорченный Эдвард. Сам-то он ведь не скукожился, а совсем наоборот. Ну да ладно. Главное – это Фанни, которую он скоро по праву назовет своей; стоит ли переживать из-за мелких внешних изменений? Хуже другое: Фанни, совсем как Сомс, похоже, не узнает его. Не беда: сейчас узнает, сказал себе Эдвард и шагнул к Фанни, решительно и уверенно, взял ее руку (она не сопротивлялась), приложился к ней со всем пылом, подобающим после долгой разлуки, и выдал фразу, которая, по его разумению, была показателем такта и здравого рассудка:

– Я узнал бы тебя где угодно.

Фанни лишилась дара речи. Голая гладкая голова, склоненная над ее рукой, – вот все, что она в этот миг видела. Кто этот лысый мужчина? – спрашивала себя Фанни, – но в голосе его, в развороте плеч, в самом касании пальцев, стиснувших ее ладонь, было нечто знакомое. Это нечто перенесло Фанни на двадцать лет назад, и она хотела уже воскликнуть со скептицизмом, близким к грубости: «Неужели это Эдвард?» – но сдержалась.

Смущенная тем, что едва не влипла, Фанни поднялась (в чем ей была оказана ненужная помощь; впрочем, Эдвард никогда не отличался тактом). Она решила, что положение стоя предпочтительнее положения сидя, когда к твоей руке приник губами лысый визитер, в котором ты боишься узнать Эдварда. А поскольку рука оставалась в его руке, по разумению Фанни, уместнее всего тут было бы пожатие.

И она пожала мужскую руку, и произнесла дежурное: «Добрый день», – сверля взглядом лицо, которое могло, к ее ужасу, оказаться лицом Эдварда. «Добрый день» – какая вялая реакция на встречу с дорогим другом! Но кто мог подумать, что между ними встанет барьер в виде лысины? И кто бы подумал, что с самого начала Эдвард под своими чудесными кудрями был совсем как яйцо? Нет, Фанни должна переварить ситуацию; пока не переварит, не ждите от нее естественного поведения. Только бы гладкость яичной скорлупы не распространялась дальше, в глубину, подумала Фанни. Как там говаривал ее обожатель-немец? «Alles Vergängliche ist nur ein Gleichniss»[34]? Тогда, возможно…

– Фанни, – воскликнул лысый визитер, хватая еще и другую ее руку, – умоляю, не говори «добрый день»! Не говори, что забыла меня!

– Ничуть не забыла. Ты Эдвард.

– Твой Эдвард, – последовало уточнение, и Монтморенси еще раз поздравил себя с тем, что сметлив, как сам царь Соломон.

Фанни не знала, смеяться ей или плакать. Что вообще делать с тем, кого она и впрямь частенько называла «мой Эдвард» (мало ли глупостей болтаешь в молодости, да еще когда разомлеешь?), с тем, кто много лет (сколько – Фанни и не упомнит) «ее Эдвардом» не был – и вдруг появился, до неузнавания изменившийся, и уверяет ее, что, как и прежде, предан ей одной? Вдобавок он, судя по всему, сейчас полезет с поцелуями. Не дай бог! Это будет катастрофично. Во-первых, потому что Фанни противна даже мысль о поцелуях с ним, а во-вторых, чутье подсказывает ей, что он и сам не горит желанием целоваться.

– Да, твой Эдвард, – повторил гость, полагая, что надо побыстрее разобраться, кто тут чей, иными словами – ковать железо, пока горячо. (Гм… а горячо ли железо? Разумеется! Какие могут быть сомнения?) – Всегда был только твоим, Фанни, даром что ты мне отставку дала…

– Стоит ли сейчас корить меня за это? – ответила Фанни с улыбкой и попыталась высвободить руки, ибо Эдвард прижимал их к своему торсу, а она обнаружила, что и торс ей противен. – Тем более что ты вскоре женился и жил долго и счастливо.

– Стоит ли сейчас корить меня за это? – повторил ее слова в новом приступе остроумия Эдвард. – Тем более что никакого «долго и счастливо» не было – моя жена сбежала от меня с одним прохиндеем.

– Непостижимо, – улыбнулась Фанни.

– Послушай, Фанни…

Эх, все не по плану, подумал Эдвард. Сам он старается изо всех сил: еще раньше настроился на то, что до конца совместной жизни с Фанни будет стараться изо всех сил, – а от нее помощи ни на грош. Зачем, к примеру, это «непостижимо», да еще и сказанное таким тоном? Какой от него прок? В нем определенно заложена насмешка, и кто смеется? Женщина, которую собираются осчастливить! И над кем? Над ним, от которого всего шесть недель назад зависело, казнить или миловать обитателей целого…

Эдвард сделал изрядное усилие и подавил-таки бунт в крови. Нечего ей закипать – не время для этого и не место. Пускай уймется. Терпение и еще раз терпение, ибо слишком многое поставлено на карту, чтобы позволить себе приступ гнева. Пожалуй, самым правильным сейчас будет поцеловать Фанни. И впрямь: он, планировавший начать с поцелуя, до сих пор еще даже не приблизился к осуществлению задуманного, и все потому, что Фанни отворачивает голову, все потому, что ее шея так напряжена, а вид столь неприступен. Да, но не только. Дело еще и в другом: голова-то не прежняя. Бессмысленно закрывать на это глаза, бессмысленно себя обманывать. Это очевидно даже в полутемной комнате. А данный факт – что голова не прежняя – всякого мужчину с толку собьет.

И женщину, думала Фанни, женщину тоже сбивает с толку тот факт, что голова – не прежняя. Фанни, не строившая планов касательно Эдварда, смирилась бы с его головой, если бы только он не тискал ее руки и не глядел так, словно жаждет устроить ей сеанс плотской любви. Ведь что пристало двоим старым друзьям (ладно, пусть не старым, пусть пожилым) при встрече после долгой разлуки? Сидя рядышком, вспоминать общих знакомых – кто из них умер да отчего; обсуждать климат и даже, если угодно, европейскую ситуацию.

Но Эдвард не желал ничего обсуждать. Полный энтузиазма, он спешил сделать как можно больше шагов в направлении, которое сам себе избрал. И вот, без страха и сомнений, он сильнее стиснул ладони Фанни, переместил их на своем торсе влево и спросил:

– Слышишь или нет? Слышишь, нехорошая девочка, как оно трепыхается?

Оно, однако, не трепыхалось. А если бы трепыхалось, подумала Фанни, как это было бы постыдно для них обоих! Эдвард – лысый мужчина шестидесяти лет, и она – пятидесятилетняя развалина. Этакой парочке не пристало даже упоминать о сердечном трепете.

– О, Эдвард! – воскликнула Фанни, за улыбкой скрывая озабоченность достоинством – как своим, так и Эдвардовым.

– А, расслышала все-таки! – просиял он. – Это ты, ты мое сердце в трепет вогнала.

– О, Эдвард, – повторила Фанни, не имея сил на повторную улыбку.

Нужно его остановить. Подобная шаловливость в словах совершенно неуместна. Хуже того: Эдвард глядит, будто вот-вот сделает ей предложение. Остановить его, и поскорее. Фанни по опыту знала: ничто на свете так не ранит, как иные предложения руки и сердца. Неужели, по мнению Эдварда, она пала столь низко, неужели он уверен, что у нее не осталось ни интересов, ни энергии (не говоря об элементарной гордости), и поэтому она пойдет за всякого?

– Послушай, моя девочка, – начал Эдвард (какое он право имеет называть ее своей девочкой, нехорошей девочкой и вообще какой бы то ни было девочкой?), – раньше ты не вскрикивала каждую минуту: «О, Эдвард». Что это на тебя нашло?

– Возраст, – отрезала Фанни.

– Возраст! – фыркнул Эдвард, ослабляя тиски своих рук, но лишь для того, чтобы схватить ее за плечи – встряхнуть. Фанни поняла: еще немного – и она отбросит остатки долготерпения. – Возраст? Что за бред! Я узнал бы тебя…

– Где угодно, – докончила Фанни. Позвоночник ее был напряжен до предела, голову она отчаянно отворачивала. – Ты уже поставил меня в известность.

– Ну а я как тебе показался? Если уж ты завела речь о возрасте, что скажешь насчет меня?

– Что ты прибавил десяток лет.

Эдварду снова пришлось усмирять по мере возможности свою кипучую кровь. Как же изменилась Фанни! Она была такая живая, смешливая – это плюс к упоительной, до слез трогавшей красоте. Раньше Фанни не воротила от Эдварда свой точеный нос. Он, Эдвард, ужасно ей нравился – он поклясться в этом мог. Да и не удивительно – после Кондерлея, этого высоколобого зануды не первой свежести, который фонтанировал дурацкими стишками. Их роман явно затянулся – поэтому с ним, с Эдвардом, Фанни была так весела: смеялась беспрестанно над всеми его шутками, вообще каждое его слово встречала смехом. А какое она ему придумала прозвище! Чижик – разве не прелесть? Так она называла Эдварда; может, напомнить ей? Конечно, надо напомнить, что Эдвард сейчас и сделает.

– Давай-ка проясним ситуацию, Фанни.

– Это было бы кстати.

– Мы с тобой оба достигли зенита дней…

– О, Эдвард!

– Можешь повторять «О, Эдвард» сколько влезет, а только насчет зенита – это факт. Даже не сомневайся.

– Кажется, ты хочешь меня подбодрить?

– Нет, я хочу взять тебя в жены, – выпалил Эдвард и впился пальцами Фанни в плечи. Вид у него сделался свирепый, ибо кипение крови вышло из-под контроля.

Фанни не знала, смеяться ей или плакать. Смех предпочтительнее – во всяком случае, безопаснее. Если пролить над беднягой Эдвардом слезу, это его уничтожит: чего доброго, догадается об истинной причине.

– Это неожиданно, – улыбнулась Фанни.

Между тем Эдвард, вцепившийся ей в плечи, тут же разжал пальцы, совершенно потрясенный почти полным отсутствием плоти на этих хрупких косточках. «Боже! – подумал он. – Да ведь от Фанни, считай, ничего не осталось!»

И тут вошел Сомс (в глазах Фанни – ангел спасения, в глазах Эдварда – разрушитель надежд). На миг дворецкого постигло замешательство, ибо вот уже несколько месяцев, открывая дверь, он не напарывался взглядом на непосредственную близость ее светлости к кому бы то ни было и никак не ожидал найти ее светлость в тисках лысого джентльмена. Впрочем, Сомс быстро опомнился и отчеканил:

– Леди Тинтагел и миссис Понтифридд ожидают в библиотеке, миледи.

«Чтоб тебе пусто было!», – подумал Эдвард, едва успев отскочить от Фанни, словно совесть его была нечиста. Зато Фанни не двинулась с места, лишь повернула голову к Сомсу. Ей неведомо было, что такое нечистая совесть; ни разу в жизни она не опустилась до того, чтобы всполошиться при вторжении. Чем бы Фанни ни занималась в тот момент, когда в комнату входила прислуга, своего занятия не прерывала, и ее невозмутимость, практикуемая годами в самых разных, порой щекотливых, ситуациях, дала плоды: Фанни теперь словно излучала достоинство. Ощущение правоты Фанни и неизбежности той или иной ситуации (а значит, и полной ее пристойности) витало в воздухе, делая невозможными любые домыслы.

– Очень хорошо, – сказала Фанни и жестом отпустила Сомса, но не двинулась с места, пока за дворецким не закрылась дверь.

Какое облегчение – вырваться из лап Эдварда! Фанни шагнула к зеркалу, перед которым охорашивалась мисс Картрайт: нужно было проверить, в каком состоянии волосы после встряски, устроенной Эдвардом. Машинально Фанни заложила за ухо выбившийся локон. В последнее время она всегда чуточку волновалась, если замечала таковой: он мог оказаться купленным у Антуана и в итоге упасть на ковер, – поэтому взяла в привычку слегка дергать этих потенциальных предателей за кончики, и если чувствовала боль успокаивалась. Но разве можно произвести такую проверку при Эдварде? Не только можно, но и нужно, сказал внутренний голос. Пусть Эдвард нос к носу столкнется с фактами. Факты избавят его от вожделения – истинного или, что много хуже, притворного.

Однако этот способ лечения требовал героизма, вряд ли посильного для Фанни. Она совсем недавно стала прибегать к подобным прискорбным заменам и еще не свыклась с ними. Допустим, но тем ценнее и выше был бы ее подвиг. Другое дело, решится ли она – пойдет ли на столь кошмарное унижение? Конечно, тогда с поползновениями Эдварда будет покончено, Фанни раз и навсегда избавится от него, но хватит ли у нее мужества?

– Фанни, – снова начал Эдвард, сбиваясь и досадуя на то, что вынужден торопиться из-за двух женщин, засевших в библиотеке. – Фанни…

– Со мной сегодня обедают две мои родственницы, – сказала Фанни, теребя локон перед зеркалом. – Не хочешь остаться?

– Остаться? – эхом отозвался Эдвард. Что за холодность! Он ведь сделал предложение. Фанни что – не расслышала?

– Да. И пообедать.

Локон держался буквально на честном слове. Должна ли Фанни дойти до немыслимых высот отваги – дернуть его, дать ему упасть? Блестящий, он будет заметен на ковре, и Эдвард гарантированно увидит его. Кстати, остальные локоны тоже, того и гляди, отвалятся. Все из-за встряски, которую он ей устроил. Нельзя трясти женщину, чьи волосы крепятся к голове заколками, а не произрастают из волосяных луковиц, – по крайней мере без предупреждения, не дав времени снивелировать эффект встряски посредством дополнительных заколок. Как не стыдно Эдварду в свои шестьдесят встряхивать ее, пятидесятилетнюю! Что за ребячество! Почему Фанни должна за него краснеть? Посмотрел бы лучше на себя в зеркало. На них обоих посмотрел бы – хороша парочка!

– Остаться? – повторил Эдвард, на сей раз с негодованием. – Я только что сказал, что хочу на тебе жениться, ты не ответила, а предлагаешь остаться к обеду и занимать болтовней целую толпу родственниц?

– Их только две, – поправила Фанни, возясь с локоном.

– Будь я проклят, если соглашусь! – воскликнул Эдвард.

– Недурная формулировка отрицательного ответа, – улыбнулась Фанни, глядя в зеркало.

– Ну да. А теперь выдай пример недурной формулировки ответа положительного, – парировал Эдвард, надвигаясь на Фанни сзади с видом почти хищным.

– Тут и мудрить нечего. Будь я проклята, если соглашусь, – снова улыбнулась Фанни.

– Фанни!

Он приблизился и схватил ее за талию, и тогда Фанни, вскинув ладонь к уху, произвела быстрый рывок, после чего дотянулась до выключателя – и щелкнула.

Свет залил комнату. Свет выявил все неровности, все следы упадка – как на стенах и на полу, так и на лицах Эдварда и Фанни. Эдвардова голова засияла, точно отполированный шар из розовой слоновой кости.

– Посмотри, Эдвард, – произнесла Фанни, указывая на двойное отражение в зеркале. – Нет, ты только посмотри.

Но Эдвард не смотрел. Эдвард отводил глаза. Зачем смотреть? Какой в этом прок? Он и сам знает, что там, в зеркале, отражено то, чего век бы не видеть.

– Фанни, – заговорил он (руки его обвили ее талию, лицом он уткнулся ей в волосы, а она затаив дыхание ждала, что вот сейчас локоны посыплются на пол, сейчас Эдварда постигнет шок), – не произноси этих гадких слов: «возраст», «старость», не применяй их к нам с тобой. Мы вступаем в лучшую пору жизни. Мы стоим на пороге наслаждений. Нас ждут радость и счастье. Мы поедем в Монте-Карло. Боже, как я мечтал о Монте-Карло на треклятом острове, где от черномазых плюнуть некуда! Нехорошая девочка! Капризная девочка! Ну да ничего: вернулся твой Чижик, уж он за тебя возьмется…

Фанни передернуло, и она заерзала в его объятиях. Чужой человек, вдобавок лысый, посмел к ней прикоснуться! Посмел напомнить прозвище, которое она, глупая, дала когда-то красавцу в цвете лет. Поистине приторные любовные бредни возвращаются бумерангом вернее и чаще, чем проклятия!

– О, Эдвард! – взмолилась Фанни. – Перестань молоть чепуху! Взгляни, на что мы оба похожи!

Эдвард сдался, – он поднял голову и взглянул в зеркало: но отражение не понравилось ему совершенно и уже в следующее мгновение отвел глаза. Он будет смотреть на что угодно, только не на треклятое стекло! «Чем угодно», по некоей случайности, оказался миниатюрный объект на ковре, который блестел даже ярче, чем голова Эдварда. Он уставился на него. Неужели это… Неужели это и впрямь…

Одной рукой продолжая обнимать Фанни, Эдвард нагнулся и поднял блестяшку.

– Ну да, – подтвердила Фанни, наблюдавшая за ним, глядя в зеркало. – Это мой локон. Отдай его мне, будь добр.

– Ты хочешь сказать… – очень медленно начал Эдвард, но, ошарашенный, был не в силах докончить фразу.

В ладони его играла, отливая золотом, желтая пружинистая штучка.

– Вот именно, – кивнула его отражению Фанни. – Волосы я теперь заказываю в салоне Харродса.

Повисло молчание. Фанни нарочно назвала не тот салон – в тропической глуши имя Харродс, по ее мнению, было куда больше на слуху, чем Антуан. Оставалось ждать, какой эффект произведут на Эдварда ее слова.

Эдвард, вполне сознавая, что процесс сватовства достиг критической точки, чуял: спасти его может только мысль, блестящая более обыкновенного. И она возникла – пока он таращился на локон, а Фанни, замерев, изучала его отражение, – вторая великолепная мысль за столь краткий период! Когда Эдвард только вошел в эту комнату, успех его предприятия висел на волоске, но его посетила блестящая мысль, и вот теперь, когда к успеху предприятия более, чем когда-либо, применимо выражение «висеть на волоске», является мысль прямо-таки ослепительная! В конце концов, какие могут быть иллюзии насчет внешности в возрасте Фанни. И сколь многих мужей постигали потрясения похуже, чем отколовшийся локон. На пятидесятилетних женятся не ради пышных волос. Он, Эдвард, не дурак и не мальчишка, чтобы ожидать, что Фанни, в ее годы, будет на сто процентов натуральная.

И вот, не отрывая взгляда от локона в ладони, Эдвард сложил губы трубочкой, причмокнул и выдал два слова, которые сам царь Соломон счел бы верхом такта и благоразумия:

– Какой красивый!

Фанни округлила глаза.

– Очень, очень красивый, – добавил Эдвард, напоказ любуясь локоном. – Позволь, пусенька моя, я приколю его на место. Найдется у тебя заколка?

Фанни лишилась дара речи.

Эдвард уже сам вынул шпильку, закреплявшую другой локон (его немедленное падение Эдвард сопроводил любовным: «Ах как разрезвились, золотиночки мои!»), и взялся за дело.

Фанни стояла, не в силах шелохнуться.

– Кушать подано, миледи, – объявил Сомс не без некоторого замешательства.

– Стой смирно, Фанни! – велел Эдвард, удерживая шпильку зубами, в то время как его руки закрепляли, поправляли и прихорашивали. – Дело деликатное, сама знаешь. Не могу допустить, чтобы родственницы увидели тебя, пока ты еще… Да не дергайся же!

«Один – ноль в пользу Эдварда», – подумала Фанни.

Глава 9

Было 5 марта. До дня рождения Фанни оставалась всего неделя. Две ее кузины, Марта Тинтагел и Найджелла Понтифридд, посоветовались и сошлись во мнении, что необходимо помочь Фанни пережить это событие. Будучи родственницами, они знали, сколько лет ей исполнится, а будучи женщинами, понимали, как тяжела эта дата.

Поскольку Фанни сама к ним в гости не ездила, они решили напроситься к ней на обед и с максимально возможным тактом разузнать, что именно доставит ей удовольствие в день пятидесятилетия. Обе кузины были уверены, что действуют из лучших побуждений. Их порывы, казалось им, в высшей степени похвальны. И вообще, разве они не заслужили это развлечение?

Марта предлагала для вечеринки свой дом. Позвать надо только членов семьи, твердила она, ведь Фанни в ее нынешнем состоянии, конечно, не захочет показываться целой толпе народу. Вот ей и продемонстрируют, как мало значит внешность для любящей родни. Найджелла считала их с Джорджем дом в Суррее более подходящим, во-первых, потому что он был меньше тинтагеловского, а во-вторых, потому что был ближе к Лондону. В слишком просторном доме уютной вечеринки не получится, утверждала Найджелла, а что до близости к Лондону, это тоже важно – после вечеринки можно сразу же уехать. Обе кузины ради Фанни в лепешку бы расшиблись: обе жалели ее, ведь как, наверное, это болезненно для той, что была столь хороша…

– И, похоже, до сих пор мнит себя красавицей, – заметила Найджелла.

– Не исключено, – согласилась с ней Марта.

…Как это болезненно – разменять вторую половину столетия. Каждая из кузин разменяла еще только четвертый десяток и никогда не была хороша (точнее, ценой огромных усилий еле-еле удерживала статус «вполне приятная»); тем не менее каждая понимала, как горько проститься с красотой навсегда и отныне носить, будто шлейф, комментарий «в свое время она блистала».

– Боюсь, бедняжка сейчас выглядит как раз на свои пятьдесят, – вздохнула Марта.

Найджелла выразила мнение, что бедняжка выглядит даже старше.

– Не исключено, – опять согласилась с ней Марта.

Печально для женщины, столь щедро одаренной: не имевшей равных по красоте и купавшейся в деньгах (Тинтагелы – владельцы многих акров недоходной земли, никогда к такому счастью даже не приближались; Понтифридды вплоть до болезни Фанни постоянно ссорились, ведь Найджелла никак не могла поверить, что ее Джордж больше не в свите Фанни – свите длинной, густонаселенной, всегда открытой для новых и для старых воздыхателей), – утратить все, кроме денег, и остаться ни с чем.

– Ты намекаешь на ее бездетность? – уточнила Марта, поскольку рассуждала в данный момент Найджелла.

Сама Марта была счастливой матерью двух мальчиков и одной девочки (самое предпочтительное количество детей в семье беднейшего пэра); сыновья и дочь поглощали Марту целиком, и худшим в положении Фанни ей казалась бездетность.

– Нет, я имела в виду мужа, – возразила Найджелла.

У нее дети не родились, но она по этому поводу не огорчалась, ведь ее сердце по самые краешки заполнял Джордж. Поэтому для Найджеллы худшим в положении Фанни (да и любой женщины) было отсутствие мужа, ибо муж (предположительно) держал бы Фанни в рамках.

– Никогда не понимала, почему Фанни снова не вышла замуж, – раздумчиво произнесла Марта.

– Она говорила, что ей претят узы, – сказала Найджелла.

– Так было раньше, – сказала Марта.

– Вот именно, – согласилась Найджелла. – Раньше. Теперь-то она, наверное, жалеет.

А Марта, которая узы обожала, которая была уверена, что и пяти минут не простоит на собственных ногах, без поддержки, с повторным вздохом сказала:

– Бедная Фанни.

И все-таки, даром что уверенные в собственной преданности Фанни, особенно после того, как она перенесла тяжелую болезнь; даром что всерьез обеспокоенные стремительным распадом, который постиг не только внешность Фанни, но и ее дух (разве не наводит на мысли ее уклонение от родственных визитов и водворение в «Кларидже»?), Марта и Найджелла не могли отделаться от ощущения, что справедливость восторжествовала, что с Фанни наконец-то взыщется за дивные дары судьбы, которые она получала в таком изобилии и поглощала столь бездумно.

Приведенный выше разговор имел место в автомобиле Найджеллы – по пути на Чарлз-стрит она заехала за Мартой в «Кларидж». Потом кузины надолго замолчали. С тоской, противоречащей только что сказанному, каждая гадала, каково это – родиться такой красавицей; каждая утешилась мыслью, что в выигрыше остаются женщины более скромной внешности.

– В долгосрочной перспективе, – произнесла Найджелла вслух, придя к этому выводу.

– Да. В долгосрочной перспективе, – подхватила Марта, придя в свою очередь к абсолютно такому же выводу.

В объяснениях не было нужды. Каждая знала, что имеет в виду другая. Оставалось удивляться, как часто в отношении Фанни женщины теперь использовали словосочетание «долгосрочная перспектива».

* * *

И вот эти две женщины (одна – двоюродная сестра, другая – жена двоюродного брата) обнаружили, что кузина, к которой их привели исключительно благие намерения, любовь и сочувствие, в упор не видит собственной пользы.

С Фанни оказалось невозможно поладить. Услышав слово «юбилей», она вздрогнула и поежилась, а предложение насчет вечеринки в семейном кругу – в доме Тинтагелов или у Джорджа с Найджеллой – встретила с плохо замаскированным неприятием, которое обе кузины расценили как грубость.

Они не могли сразу заговорить о дне рождения – в столовой вертелся Сомс со своими подручными, – но Фанни, как заметила Найджелла, начала демонстрировать дурные манеры буквально с первых минут. В библиотеку, где Марта и Найджелла томились в ожидании, Фанни вошла, уже будучи чем-то раздражена, но извиниться за опоздание даже не подумала, а поцеловала кузин с обидным равнодушием. Вдобавок ее прическа имела странный вид – впервые Найджеллу взяли сомнения насчет натуральности волос Фанни. К тому же из нее было слова не вытянуть. Разговор буксовал, ибо вести его пришлось двум гостьям без поддержки хозяйки, что противоречило правилам хорошего тона. Когда же был подан кофе и слуги удалились, наконец-то оставив леди одних, когда Марта со всей мыслимой деликатностью, следя, чтобы жалость не прорвалась ни в слове, ни в интонации, завела речь о цели их с Найджеллой визита, Фанни перешла все границы.

– Марта, прошу тебя! – воскликнула она и вскинула руку, как бы желая закрыть Марте рот.

– Но, душенька, тебе, по-моему, следует посмотреть на ситуацию с другой стороны. Сама подумай: разве дожить до такого возраста – это не чудо? – вмешалась Найджелла.

– Нет. Это паскудство, – отрезала Фанни.

– Душенька! – пролепетала Марта.

– Бедняжка, – пролепетала Найджелла.

Что стояло за этим лепетом: сострадание или укор за сквернословие, – никто не смог бы объяснять.

Таким образом, разговор не задался с самого начала. Гостьи это чувствовали, но об отступлении, по крайней мере, столь скором, не помышляли. Это сознавала хозяйка, но смягчающим обстоятельством ей служил ряд утренних потрясений. И даже вне связи с потрясениями, Фанни очень не понравилась «бедняжка» в исполнении Найджеллы и «душенька» из уст Марты. Обе кузины будто извинялись перед ней за ее же грубое слово. Разумеется, Фанни для них сейчас не более чем бедняжка, но зачем говорить об этом прямо? А насчет «паскудства» – Фанни от этого определения не откажется. Ибо может ли быть что-то более прискорбное для женщины, которая, как говорил Джим, ходила «во всей красе»[35], чем дожить до пятидесяти, сделаться развалиной, но остаться в том же самом мире, где ее помнят в зените телесного совершенства? В том же мире, где обитает Эдвард – тот самый Эдвард, который когда-то давно плакал при расставании с ней, а только что, при расставании номер два, подмигнул.

От одного воспоминания Фанни содрогнулась. Ее передернуло при мысли, что она едва-едва не стала жертвой Эдвардовых обольстительных речей. А ведь манипуляции с локонами почти растрогали Фанни, почти заставили поверить, что Эдвард и впрямь любит в ней некую расплывчатую сущность, которую она упорно называла своим внутренним миром; пусть его любовь неисправимо, по-клоунски дурашлива – зато до сих пор искренна. И вот, пересекая холл на пути в библиотеку (Сомс услужливо придерживал распахнутую дверь, Эдвард молча следовал за Фанни, только не к библиотеке, а к выходу из дома, ибо Фанни покинула секретарский кабинет без единого слова или взгляда, и Эдвард, полагая, что до сих пор действовал правильно, решил удалиться и ждать, пока она дозреет), Фанни гадала, что предпочтительнее – Эдвард или одиночество. Не бог весть какая альтернатива: семейная жизнь с Эдвардом, – но все же лучше, чем ничего, ведь Эдвард, похоже, любит Фанни слишком сильно, и ему нипочем изменения в ее внешности, которые так огорчают ее саму. По крайней мере, его предложение надо обдумать. Ничего в этом дурного нет – в обдумывании.

Фанни стало стыдно. Как могла она уйти без доброго слова, без улыбки, даже без кивка? И, повинуясь порыву, вызванному раскаянием (одному из тех порывов, что так часто меняли ситуацию к худшему для ее воздыхателей), Фанни обернулась к Эдварду, чтобы степенно кивнуть ему на прощание, и что же? В этот самый миг Эдвард подмигивал Сомсу.

Эдвард. Подмигивал. Касательно Фанни. Ее же собственному дворецкому.

Эдвард и Сомс увидели, что пойманы с поличным. Сомс окаменел, потупив взор: ни дать ни взять скульптурное воплощение шока. Эдвард сразу понял, что натворил. Такого ни одна женщина не простит. Хорошенький фортель выкинула его всегдашняя жизнерадостность – проявилась, когда надо было сидеть тише воды, ниже травы. Господи! Из всех идиотов мира он, Эдвард, самый…

– Где вам знать, что такое унижение, – с неожиданным жаром сказала Фанни своим кузинам (в жар ее бросило, когда перед глазами встала сцена с подмигиванием). – Где вам знать!..

На что Марта, которая не представляла, о чем это Фанни, снова отреагировала «душенькой», а Найджелла, которая также этого не представляла, повторила свою «бедняжку».

Тогда Фанни титаническим усилием попыталась выкинуть из головы и Эдварда, и факт подмигивания. Ей предстоит обед в обществе двух кузин; она хозяйка; надо собраться и вести себя подобающим образом. Выпрямившись, напрягши позвоночник, Фанни сидела на стуле с высокой спинкой (другой такой же стул находился точно напротив и, покуда пустой, при малейшем отклонении мысли грозил вместить Джоба) и пыталась вымучить что-нибудь про юбилей (ради него кузины, похоже, и приехали), как вдруг, неожиданно для себя самой – ибо ее сознание было по края полно подмигивающим Эдвардом, довольным до омерзения, – спросила:

– Марта, Найджелла – вы помните Эдварда Монтморенси?

Обе кузины весьма удивились. Разумеется, они помнили Эдварда Монтморенси. Его помнил всякий, кто следил за карьерой Фанни. Сами они наблюдали данный роман затаив дыхание – на первых стадиях обе млели от Эдварда, потом млеть стали меньше, поскольку вышли замуж, но дыхание все равно затаивали. С детских лет Марта и Найджелла были свидетельницами ротаций на Чарлз-стрит; в свой черед там появился Эдвард Монтморенси, в свой черед получил отставку. Шумный субъект; был заметен благодаря прекрасной наружности; фонтанировал жизнелюбием; родословная сомнительная; беспардонности через край. Эдвард Монтморенси вызывал недоумение друзей Фанни; как она его терпит, почему привечает, думал каждый.

– Я прочла в «Таймс», что он вернулся, – мягко сказала Марта и чуть поежилась: к чему бы это всплыл Эдвард?

– Говорят, он по уши в долгах, – добавила Найджелла.

– Вот оно что! – произнесла Фанни, резко повернувшись к Найджелле, и после паузы, с интонацией человека, которому все стало ясно, повторила: – Вот оно что.

– Но, душенька, какая связь между его долгами и твоим юбилеем? – робко спросила Марта, а Найджелла подумала: «Неужели бедняжка Фанни нацелилась на второй раунд с Эдвардом Монтморенси?»

– Ровно никакой… разве что вот эта: я намерена игнорировать и Эдварда, и юбилей, – заявила Фанни с неуместной надменностью.

– Ты ведь сама его упомянула, милочка, – заметила Найджелла.

– Разумеется, сэра Эдварда мы проигнорируем, – заговорила Марта. – Я только за. Но юбилей надо отпраздновать. Это ведь такая дата!

– Тебя послушать – мне восемьдесят стукнет, – огрызнулась Фанни, хотя, в жизни не огрызалась.

Но ведь Эдвард… Эдвард едва не одурачил ее. Все решилось в один миг – в миг подмигивания. Фанни спасена. Тем больнее сознавать, что спасение было столь унизительным. Тут всякий начнет огрызаться.

– Ничего подобного, милочка, но ведь и полстолетия – это тоже не кот начхал, – встряла Найджелла.

«Полстолетия» звучало куда хуже, чем «пятьдесят». И Марта, огорченная прямотой Найджеллы (что это на нее нашло, она ведь в целом славная), начала торопливо излагать детали плана. Это оказалось нелегко, учитывая, что Ниггз, не будучи язвой, съязвила, а Фанни, не будучи пошлячкой, спошлила (произнесла одно из тех слов, от которых Марта тщательно оберегала своих сыновей и дочку, но которое они откуда-то все равно узнали), что вульгарный Эдвард Монтморенси затесался в разговор. Короче, Марта, и вообще-то не уверенная в своих силах, чувствовала, что не справляется.

– А главное, душенька, – сказала она, – взволнованная, простодушная, – подумай, как это приятно – справить юбилей с родными людьми, без посторонней толпы. Тебе нужно только выбрать место – либо наш дом, либо дом Джоржда и Ниггз. Мы считаем, что в такой… такой чрезвычайно…

Она запнулась, напоровшись на взгляд Фанни.

Найджелла пришла на помощь, подсказав:

– Особенный день.

– Да. В такой особенный день. Ты ведь раньше не отмечала его в семейном кругу, душенька, но мы не в обиде, мы понимаем, что тебе с нами было бы скучно, а вот теперь…

Марта снова запнулась, и снова причиной был взгляд Фанни.

И снова Найджелла пришла на помощь.

– Теперь, когда ты… – начала она.

– Стала развалиной? – подсказала Фанни.

– Нет, я не то имела в виду, – обиделась Найджелла.

– Мы приехали исключительно из любви к тебе, – надулась Марта.

– Милые вы мои, – сказала Фанни, полная раскаяния.

Повисло молчание. Марта, деликатная, с робким взором и единственным желанием: смягчить для Фанни эти цифры «50», – снова забилась в свою скорлупу. Марта чувствовала, что ни с Фанни, ни с лондонскими ловкачами ей не равняться, что здесь, в Лондоне, она вообще неуместна, а уместна только в Тинтагеле, единственно для деревенской жизни и годится (хотя и это спорно). Марте страстно захотелось сейчас же оказаться дома, с детьми, с милым Зелли – и чтобы старик Джеймс вошел в столовую с блюдом отварного картофеля.

Найджелла, не такая размазня, как Марта, сочла замечание Фанни очередным показателем ее деградации. Цинизм прогрессирует, решила Найджелла, а ведь не было, кажется, женщины более добродушной и снисходительной, чем Фанни. Никогда она никого не осуждала, никогда не выражала недовольства. Скоро от прежней Фанни останется одна раздражительность, продолжала мысль Найджелла, сквозь прищур изучая лицо Фанни, повернутое к Марте (ибо Фанни, раскаиваясь за свои слова, убеждала Марту в том, что она, Марта, сущий ангел). Если бы Фанни родилась дурнушкой, думала Найджелла, то, наверное, с самого начала была бы раздражительна. Вполне возможно, что раздражительность – ее исконное качество, и до сих пор язвительные речи не срывались с ее уст лишь потому, что лесть, поклонение, вообще вся эта суета вокруг внешности служили как бы ладонью, что уста прикрывает…

– Ангел, – молвила Фанни и обернулась, полагая, что и Найджелла приехала, исполненная лучших побуждений, и надо загладить свою вину и перед нею тоже, ведь они с Мартой такие милые девочки…

Определенно не следует оборачиваться без предупреждения. Всякий, к кому намерены обернуться, должен сначала получить какой-то знак и достаточно времени на смену выражения лица. Найджелла этого сделать не успела, и Фанни увидела ее прищур. Что такое? Ниггз смотрит так, будто…

Повисла новая пауза. Нарушило ее то же самое слово.

– Ангел? – повторила Фанни, но на сей раз неуверенно и даже с вопросительной интонацией.

Естественно, Найджелле это понравиться не могло.

* * *

С минуту в комнате царило отчуждение, выражаемое молчанием.

«Если она воображает, будто я уязвлена…» – думала Найджелла, закрепляя очередную сигарету в длинном нефритовом мундштуке и невозмутимо закуривая.

«Если бы они только знали, через что я прошла», – подумала Фанни, пытаясь найти себе оправдание.

«И почему только люди не могут просто любить друг друга?» – подумала Марта, которая не видела прищура Найджеллы и недоумевала, за что на нее рассердилась Фанни: ведь Ниггз по большей части вполне славная.

Этот вопрос занимал и саму Фанни. Вправе ли она срываться на паре невиновных кузин только потому, что Эдвард подмигнул Сомсу, а перед тем почти заставил Фанни поверить, будто любит ее за душевные качества? Ниггз смотрела сквозь прищур? Так что же? Всякий, кто имеет с ней дело, должен помнить, что состояние здоровья вынуждает Ниггз регулярно посещать Байлза, а это занятие само по себе способно выбить из колеи. Так стоит ли обращать внимание на враждебность во взгляде? И вот, желая сгладить эффект от «ангела» с вопросительной интонацией и нарушить укоризненное молчание, Фанни пустилась излагать собственный план дня рождения.

Еще минуту назад никакого плана не было, поэтому он немало удивил саму Фанни. Как внезапно он возник – великолепный, не нуждающийся в доработках! Наверное, так приходит вдохновение. Фанни сразу приравняла его к импульсу, который заставил ее оглянуться на Эдварда. План не только избавит ее от новых Эдвардовых поползновений – если ему хватит наглости предпринять таковые, – но и позволит отмести приглашения кузин, не сделавшись в их глазах неблагодарной.

– Послушайте, дорогие мои, – заговорила Фанни, протягивая к каждой руку (ни Марта, ни Найджелла не протянули рук в ответ), – послушайте…

И Фанни сказала, что у нее давно все решено (на самом деле все решалось в процессе проговаривания): этот конкретный день рождения – разумеется, особенный – она проведет в уединении, в полном и глубоком уединении. Место она уже выбрала – Стокс, ее загородный дом в Саут-Даунсе. Там она без помех поразмыслит, что же ей делать дальше.

– Ведь вы понимаете, не правда ли, – продолжила Фанни, переводя взгляд с одной кузины на другую (обе прятали глаза), – что занятия женщины после пятидесяти не могут быть теми же, что до пятидесяти. В обычных случаях пятидесятилетняя женщина еще какое-то время выглядит почти по-прежнему, но мой случай необычный, у меня болезнь отняла бо́льшую часть привлекательных черт…

«Все до единой», – подумала Найджелла.

«Бедняжка Фанни, она все еще не понимает», – подумала Марта.

– Я ведь замечала, как вы меня разглядывали и наверняка думали: да от нее почти ничего не осталось, – произнесла Фанни, сверля глазами два непроницаемых лица.

– Душенька! – воскликнула Марта, поднимая взор и краснея.

– По-моему, очень важно сейчас, когда я вынуждена начать путь к старости…

– Не к старости, душенька, пока еще нет! – возразила добрая Марта, ибо никогда не умела дуться подолгу.

– …разобраться с некоторыми проблемами и кое о чем подумать.

– О чем же? – спросила Найджелла, вынув изо рта нефритовый мундштук и тотчас сунув его обратно.

– Ну… о жизни. И о смерти. Обо всем таком, – беззаботно ответила Фанни.

– Только не о смерти, душенька! – взмолилась Марта.

Найджелла снова вынула мундштук изо рта.

– Конечно, если ты предпочитаешь одиночество в Стоксе нашему обществу…

– Ты меня буквально пристыдила такой формулировкой, – улыбнулась Фанни.

«Первая улыбка с нашего приезда», – отметила Найджелла.

– Но разве тебе не будет тоскливо, душенька? – спросила Марта. – В Стоксе ты оправлялась после выписки из больницы; вдруг тебя начнут преследовать призраки дифтерии?

– Ах, мне ли привыкать к призракам! – бросила Фанни, думая о Джобе – точнее, обнаружив, что Джоб смотрит на нее со своего обычного места во главе стола. С ним всегда так: не успеет мелькнуть мысль – и пожалуйста, вот он: будто кнопку нажали, будто включили свет. Свет? Вот это сомнительно. Джоб вроде никогда не вызывал ассоциаций со светом.

Кузины проследили взгляд Фанни и сочли его симптомом. Ненормально таращиться на пустой стул; ненормально говорить о призраках. Марта терялась в догадках. Найджелла решила, что под призраками Фанни разумеет угрызения совести, – это вполне возможно, и причин хоть отбавляй. Да, Фанни мучает совесть за тревоги, которые она доставляла женам и матерям.

Все чаще Найджелла задавалась вопросом, насколько далеко заходила Фанни. Это ее умение заметать следы, эта беспечность в невинном взгляде… Попробуй вызнай! Пока никому не удалось. С недавних пор Найджелла подозревала, что Фанни на самом деле заходила гораздо дальше, чем имела право (в частности, с Джорджем, с ее бесценным Джорджем). Иначе с чего бы призракам ее преследовать? Порядочным женщинам призраки не докучают. «Слава богу, – думала Найджелла, – с Фанни как с женщиной покончено».

– И потом, об одиночестве речи не идет, – продолжила Фанни, повернув голову (точнее, дернув головой, словно на что-то досадуя). Раньше Джоб не смел появляться при посторонних, и если скрылся сейчас, так неспроста. – Буквально сегодня я послала приглашение… Вы помните малютку мистера Хислупа?

Марта и Найджелла воззрились на Фанни с удивлением. Разумеется, они помнили малютку мистера Хислупа. Его помнил всякий, кто следил за карьерой Фанни. На глазах Марты и Найджеллы произошло появление на Чарлз-стрит и удаление оттуда Эдварда Монтморенси – и точно так же, в свой срок, там появился и некоторое время продержался малютка мистер Хислуп, священник, самый обыкновенный молодой викарий. Не из тех, что вечно ходят в чулках и фартуке, нет, ни намека на сверхрелигиозность в мистере Хислупе не было. Просто викарий – хотя именно род занятий выделял его из толпы обожателей Фанни. Впрочем, малютка мистер Хислуп выделялся и по другой причине – по причине непомерной и немой любви к Фанни. «Неужели Фанни нацелилась на второй раунд с мистером Хислупом? – подумала Найджелла. – Если так, пора хлопотать об ее отправке в приют для безнадежно больных. Или лучше в дом престарелых?»

Даже Марта сомневалась, хорошо ли это – разворошить прошлое и извлечь из его глубин малютку мистера Хислупа, а в Найджелле крепла убежденность, что делать этого не надо. Таким образом, обе кузины должны были обрадоваться, услышав от Фанни: «Так вот, я пригласила к себе в Стокс его сестру», – но почему-то вместо радости Марта и Найджелла почувствовали разочарование.

– Ах, сестру, – протянула Марта.

– А мне-то на миг подумалось, что ты до сих пор… – начала Найджелла.

– Не унялась? – подсказала Фанни.

– Как неудачно ты выбрала выражение, – произнесла Найджелла.

– Туше́, – улыбнулась Фанни, впрочем, не разубедив Марту.

Кажется, тревожилась Марта, две ее родственницы недостаточно добры друг к другу.

– Почему бы нам не подняться в гостиную? – поспешно предложила Марта единственно с целью отвлечь Найджеллу и Фанни от взаимных колкостей. Да и впрямь: они давно поели, но пустопорожний разговор держит их за столом. – Я так люблю твою гостиную, дорогая Фанни, – добавила Марта, чувствуя, что нужны пояснения.

– Стоит ли подниматься, если все равно придется спускаться? – процедила Найджелла.

– Твой вопрос применим практически ко всему, – сказала Фанни.

– Вот именно, – согласилась Найджелла. – Ко всему я его и применяю.

Определенно Фанни и Найджелла совсем не добры друг к другу, решила Марта; Найджеллу надо увести отсюда – конечно, под благовидным предлогом…

Однако вялый ум Марты не успел изобрести ничего благовидного – Фанни, не двигаясь с места, удерживая своих кузин за столом, произнесла:

– Сестра мистера Хислупа – истинное чадо Господне.

– О! – вырвалось у Марты, после чего она пролепетала: – Как это мило, душенька.

Марте стало не по себе. Конечно, она знала, что чада Господни существуют: недаром ведь о них упомянуто в катехизисе, – но разве они подходящий предмет для разговора в столовой? Тем более странно слышать о чадах Господних из уст Фанни, которая, насколько было известно Марте, слово «Господь» всегда произносила только как обращение и предваряла обязательным «о». Теперь, пожалуй, жди усмешки от Найджеллы, даром что она по большей части вполне славная…

Марта с тревогой взглянула на Найджеллу, но та спокойно продолжала курить.

– Это существо исполнено самопожертвования, – продолжила Фанни (перед ее мысленным взором стояли холодная отварная свекла и сардины в жестянке).

– Душенька, – пролепетала Марта.

Теперь тон у нее был отчетливо успокаивающий.

– Вот я и подумала… – Фанни вдруг умолкла, потрясенная открытием.

До этой минуты она вовсе не думала о самопожертвовании Мюриэль. Более того: в письме она пригласила ее не в Стокс, а всего-навсего к себе на обед. Слово изреченное, оказывается, делает вещи не только реальными, но и неизбежными. Вот оно, ее ближайшее будущее – полностью определенное посредством нескольких слов, которые Фанни вообще-то использовала единственно чтобы вежливо отклонить предложение навязчивых родственниц. О Стоксе у нее и мысли не мелькало, но, озвученный кузинам, Стокс моментально получил статус сценической площадки для дня рождения, и таким же образом Мюриэль Хислуп получила приглашение погостить за городом вместо того, чтобы просто приехать на Чарлз-стрит. Одному богу известен результат этого визита. Запереться в деревне в свой пятидесятый день рождения, наедине с чадом Господним: неужели в таких условиях Фанни сумеет хотя бы вчерне наметить свой следующий шаг, а тем более – а это ведь главная цель, вопрос жизни и смерти – примириться с будущим?

– Я подумала, что… – вновь начала Фанни и вновь замялась, но быстро договорила: – Видите ли, я подумала, что, если моя жизнь столь внезапно изменилась, если у меня такие трудности, может быть, добродетельная Мюриэль Хислуп посоветует мне, как обрести…

Фанни снова осеклась и подняла взгляд на кузин. В глазах ее было нечто вроде удивления: ведь и о возможных советах Мюриэль она тоже до сего момента не думала, – а планировала совсем иное: обихаживать Мюриэль всего час-другой, не дольше. Пусть она вкусно и сытно поест, расслабится в благоуханном тепле библиотеки. Фанни уверит ее в своих дружеских чувствах и отправит (отдохнувшую, подкрепившую силы) обратно на путь самопожертвования.

Повисло молчание. Марта знала, каким словом должна была завершиться фраза Фанни: не зря ведь у себя в Тинтагеле не пропускала ни одной воскресной службы. Слово это было «спасение». В библейском смысле. Один молодой богач тоже спросил, как обрести спасение; ответ ему не понравился, и он удалился, что весьма прискорбно. Но чтобы о спасении заговорила Фанни! Такое никому и не снилось. Это даже удивительнее, чем ее переезд в «Кларидж». Ведь спасение нужно только тем, у кого злое сердце, а Фанни, по убеждению Марты, всегда была сущим ангелом. Марте живо вспомнились бесчисленные благодеяния Фанни по отношению к младшим кузинам. Фанни осыпала каждую юную кузину милостями, пока та не взрослела и роль ангела-хранителя не переходила к ее мужу. Поистине женщина, которая сделала столько добра для двух ничем не примечательных, во всех аспектах заурядных девочек, обретет спасение автоматически.

– Душенька, – произнесла Марта и ладонью накрыла руку Фанни, искренне обеспокоенная ее метаниями.

Фанни, однако, на Марту и не взглянула. Ее внимание снова было приковано к пустующему стулу. Это ненормально – так сверлить глазами стул, будто спрашивая его о чем-то, – от этого у окружающих мурашки по коже бегают.

– Может, объяснишь, что не так с этим стулом? – не выдержала Найджелла.

Марте стало за нее неловко.

– Вы помните Джоба? – спросила Фанни.

– Джоба? – повторила Найджелла.

Что за вопрос. Словно они с Мартой могли забыть – они, которые были подружками Фанни-невесты! Джоб подарил им по восхитительному бриллиантовому браслету – неуместная щедрость в отношении маленьких девочек. После свадьбы их матери забрали браслеты себе.

«Неужели бедняжка Фанни нацелилась на второй раунд с Джобом?» – подумала Найджелла.

– Ты говоришь о своем бывшем супруге, душенька, – сказала Марта.

Найджелла сверкнула на нее глазами. Но нет – ни намека на издевку в лице Марты не было.

– Разумеется, мы помним мистера Скеффингтона, – заверила Найджелла. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что это был его стул. Был и остается, – сказала Фанни.

Тут Найджела вскочила, сгребла свои перчатки, сигареты и сумочку и заявила, что им с Мартой пора: у нее встреча на Дувр-стрит, она уже и так опоздала. Марту она подбросит до «Клариджа».

И обернулась к Фанни. Та по-прежнему сидела за столом, уперев локти в столешницу. Надо что-то для нее сделать, подумала Найджелла. Фанни ей родня, пусть и не кровная – значит, по мере сил и возможностей надо ей помогать, наставлять ее.

– Только не говори, Фанни, что до сих пор сохнешь по мистеру Скеффингтону.

– Ну и словечко, – улыбнулась Фанни и подняла глаза, подперев подбородок ладонью. – Разве я хоть когда-нибудь хоть по кому-нибудь сохла?

– Вроде нет, но обстоятельства изменились.

– Хочешь сказать, это я изменилась. Тем не менее я ни по ком не сохну. Что касается Джоба, это он в свое время по мне сох – такое, по крайней мере, у меня было впечатление.

«Бедняжка Фанни, – подумала Найджелла, – ее остается только пожалеть».

– Знаешь, сходила бы ты на прием к сэру Стилтону Байлзу, – произнесла Найджела, чуть помедлив (в течение минуты она взирала на свою несчастную кузину). – Он тебе точно поможет. Сейчас дам адрес. И кстати, насчет якобы сохнувших по тебе мужчин… – Найджелла заставила себя положить ладонь Фанни на плечо, а Фанни заставила себя это стерпеть. – Помни, милочка, что вы с мистером Скеффингтоном оба сейчас на четверть столетия старше, чем были.

– Надо же, какими крупными кусками ты кромсаешь столетия, – только и сказала Фанни, не забыв улыбнуться.

* * *

По пути на Дувр-стрит Найджелла заявила Марте:

– Зря мы хлопочем о ее дне рождения. Вот увидишь: она через неделю загремит в приют. Поговорю о ней с сэром Стилтоном: надеюсь, посоветует приличное заведение, – потому что Фанни представляет собой живой пример скорого нервного срыва.

– Или… – Марта заколебалась, но тут выкрутилась: – Или совсем наоборот.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду под этим «совсем наоборот». – Найджелла даже повернула к Марте голову.

– Я и сама не понимаю, – сразу смешалась Марта. – Просто… просто это пришло мне в голову.

Глава 10

Оставалось пережить визит Джорджа.

Даром что Фанни за полдня выдержала визитов в избытке, оставался еще Джордж. Выпроводив кузин, Фанни медленно пошла вверх по лестнице. Сейчас Мэнби вымоет ее локоны, оскверненные прикосновениями Эдвардовых пальцев, а Фанни пока примет ванну (вот и плюс в ее ситуации – не обязательно находиться в одной комнате с собственными волосами). Итак, ванна и полная, вплоть до туфель, перемена платья, и тогда ничто уже не напомнит Фанни, сколь близок был к ней Эдвард.

Поднимаясь по лестнице, внушительной и великолепной, той самой, с которой во дни своей прелести она тысячу раз нисходила к зачарованным поклонникам, Фанни вдруг вспомнила ужасную вещь: однажды ей рассказали, что бывают молодые люди, которые, лелея постыдный помысел, танцуют с пожилыми женщинами и поверх плеч своих доверчивых партнерш подмигивают приятелям. Отвратительно, подумала тогда потрясенная Фанни. И вот она сама сделалась объектом подмигивания. Какая гадость! Шестидесятилетний Эдвард в роли бесчестного юнца; Фанни в роли морщинистой дурынды. Хуже того: Эдвард подмигивал не приятелям, а дворецкому Фанни. Степень мерзости этого поступка такова, что средство против него лишь одно – полное забвение, и относится это не только к поступку, но и к самому Эдварду. Фанни не удостоит его даже гневом.

Гнев кипел в ней до середины обеда – и весь выкипел. Прощай же, Эдвард. Не будет тебе ни пафосных сцен, ни громких слов, таких как «низость» и «срам». Можешь не опасаться мести: нет, самым обыденным образом на тебе поставят жирный крест. Иди с Богом.

Одним больше среди тех, с кем Фанни развязалась; очередной бывший возлюбленный передан ею на милость Господа. Значит ли это, что Эдвард вкупе с остальными отправился в высшие сферы, и не образуется ли там, в сферах, затор из ему подобных? Возможно. Фанни остановилась на повороте лестницы, отдышалась и с удовольствием обнаружила, что мысль об утренней сцене уже вызывает улыбку. Мэнби несла через холл Эдвардов букет. Фанни свесилась через перила и окликнула ее: нет, не для того, чтобы она выбросила розы, ибо ни они, ни подмигивание, заодно с Эдвардом оставленные на суд Господень, больше не занимали Фанни, – а просто сообщить о своем желании принять ванну, вот и все.

– Мистер Понтифридд приедет к пяти, – сказала Фанни.

Мэнби если и не вполне поняла, какая связь между мистером Понтифриддом и желанием принять ванну, ничем своего недоумения не выразила.

Мистер Понтифридд… мистер Понтифридд… только его здесь и не хватало, досадовала Фанни, продолжая путь по лестнице. Ох уж эти родственники. Прорвало их сегодня, что ли? Зачем Джордж напросился в гости? Фанни не видела его с поездки в Оксфорд, и тогда, в поезде, он здорово ее рассердил. Хоть бы сейчас это не повторилось – нынче с нее довольно потрясений. Тем более что на Джордже крест не поставишь, как на остальных: Джордж – ее любимый двоюродный брат, верный, преданный друг и, что немаловажно, джентльмен. После Эдварда неплохо оказаться в обществе джентльмена. Мысли перекинулись на глупую Ниггз: ей в супруги послан Джордж – истинное сокровище, – она же ревностью и подозрениями портит жизнь и ему, и себе, – когда, Господь свидетель…

Еле дыша после подъема, Фанни добралась до спальни и по извечному обычаю всех женщин, переступающих пороги своих спален, прошла прямиком к зеркалу, где и застыла. Как могла Ниггз подпускать сегодня столь остро отточенные шпильки? – недоумевала Фанни. Неужели она и впрямь до сих пор принимает во внимание в отношении Джорджа вот это иссохшее существо, чьи щеки запали, а весь облик говорит о неизбывной усталости? Неужели считает опасным это чучело зимы?

Про чучело Фанни прочла не далее как сегодня утром, пока Мэнби трудилась над ее прической (она держала томик стихов на туалетном столике, чтобы не скучать). Как там строфа звучит полностью? Фанни открыла книгу, быстро нашла стихотворение:

Как чучело зимы, смешон и жалок

Муж зрелый – он на перекрестье палок

Распялен; карнавал шумит… Но вот

Душа встряхнулась, и в ладоши бьет,

И – чу! – поет: мол, каждая прореха

Есть на пути самопознанья веха…

Вотще. … Презрев стихии временные,

Плыву к пределам вечной Византии[36].

Неужели непонятно, продолжала она мысль, подняв глаза от книги к своему отражению, что сия жена, пока еще просто зрелая, на головокружительной скорости приближается к этапу потребности в палках? И что, когда она этого этапа достигнет, вариантов у нее будет негусто: либо петь, либо смешить карнавальную толпу. Второе – недостойно. Капитуляция немыслима. Остается петь. Но о чем? Фанни не знала. Вот он, худший из минусов недостатка эрудиции: когда шутки отметаются в сторону, недоучка не может, подобно «мужу зрелому», утешаться процессом самопознания. Фанни придется понизить планку. Пересесть для пения на веточку поближе к земле. «Муж зрелый» поплыл в Византию; Фанни удалится в Стокс. Там, созерцаемая одними овцами и опираясь на руку Мюриэль Хислуп (должна ведь Мюриэль Хислуп протянуть ей руку?), Фанни предстоит ощупью (на то и палка!) искать достойное занятие на отведенный ей срок, чтобы по крайней мере не краснеть перед смертью. Это очень нежелательно: краснеть на смертном одре, – но неизбежно, если Фанни продолжит свой ленивый дрейф, если не изменит подход к жизни кардинальным образом. Вместо того чтобы пожинать удовольствия и требовать новых, она отныне обязана выплачивать долги: рассчитаться хотя бы за то, что появилась на свет и многие годы провела в счастье и довольстве. О, сколько ей было отпущено щедрот, а она принимала их как должное. Пусть при ней нет Джима и некому растолковать, чем именно прекрасны такие общепризнанные образчики культурного наследия, как, скажем, Вестминстерское аббатство или Шекспир, Фанни уж точно и сама способна каждое утро бить в ладоши: мол, хвала судьбе за то, что сквозь стихии временные доставила ее в новый день. Дни ведь тоже большая ценность (а при правильном настрое – даже дни предзакатные, ибо и они сочтены)…

– Мистер Понтифридд звонил, миледи, – прервала своим вторжением ход мыслей Фанни Мэнби. – Просил передать вашей светлости, что хотел бы побеседовать с вашей светлостью в малой гостиной.

– В малой гостиной? – эхом отозвалась Фанни и удивленно обернулась. – Интересно, почему именно там…

У Мэнби на этот счет версий не было, вот она и перевела речь на ванну – готовить ее или нет?

– Готовь. И скажи Сомсу, чтобы чай подал туда, – распорядилась Фанни и пояснила, заметив, как вытянулось лицо горничной: – Я имею в виду малую гостиную. Ах, Мэнби, благослови тебя Господь!

Фанни улыбнулась и, один за другим отколов локоны, аккуратно разложила их на туалетном столике, с тем чтобы Мэнби их вымыла.

* * *

Между тем было уже почти четыре часа. Джордж всегда отличался пунктуальностью; значит, если Фанни хотела отдохнуть после ванны, ей следовало поторопиться.

Как странно, что он специально звонил насчет малой гостиной. И эта его настойчивость, и просьба, чтобы Фанни непременно была одна. Ниггз, разумеется, усмотрит в его визите мотивы самые дурные. Фанни подозревала, что у Джорджа имеется собственный план насчет ее дня рождения. Действует он, конечно, из лучших побуждений – но зачем ему понадобилось говорить с Фанни с глазу на глаз?

– Мисс Картрайт передала вашей светлости это письмо, – сказала Мэнби, когда Фанни прошла из ванной в спальню.

Письмо было не от Мюриэль, а от Майлза. Он благодарил за чек, уверял, что деньги пойдут самым бедным семействам, и с сожалением уведомлял, что его сестра не сможет отобедать с Фанни, кратко пояснив: «Потому что приемы и обеды для нее неприемлемы».

– Вот, значит, как, – произнесла Фанни, отложив письмо.

В Стоксе она будет одна, без Мюриэль, без поддержки. В очередной раз ей придется справляться самой и рассчитывать только на свои силы.

Глубокомысленно глядя на Мэнби, Фанни припомнила: именно в Стоксе, во время ее выздоровления, ей впервые явился Джоб; с тех пор преследование и началось.

– Получается, в день рождения со мной не будет никого, кроме мистера Скеффингтона, – вслух подытожила Фанни.

Ремарка эта буквально пробила спокойное достоинство Мэнби; она едва на ногах устояла, в чем позднее и призналась мисс Картрайт.

* * *

Итак, вскоре после того, как пробило пять, из спальни вышла Фанни глубокомысленная, Фанни, склонная считать, что судьба проявляет к ней незаслуженную жестокость. Однако, едва вступив в коридорчик между спальней и малой гостиной, Фанни забыла и о судьбе, и о жестокости, ибо что-то изменилось в доме – похоже, сам его дух. Неуловимая, но явная перемена сказалась буквально во всем.

Фанни застыла, склонив голову набок, и прислушалась.

Мертвая тишина; так тихо бывает, когда затаивают дыхание, чего-то ожидая; когда любопытство, пугающее в своем нетерпении, охватывает не только всех домашних, но даже и самый дом, выливаясь в безмолвное: «Что-то будет?» Очень странно, подумала Фанни; чрезвычайно странно. Ее вопросительный взгляд обратился к Сомсу.

Сомс изготовился распахнуть перед ней дверь малой гостиной. Весь облик его говорил, что он не в своей тарелке, но Фанни решила, что Сомс еще не оправился после подмигивания. Вполне объяснимо. Кошмарное положение, учитывая, что незадачливый Сомс не виноват, и это он еще не догадывается о крайнем нежелании Фанни видеть его возле себя, иначе совсем бы сник. Фанни спустила Сомсу вечеринку, но спустить еще и подмигивание? Сомс стал соучастником, а для тщеславия Фанни, для ее чувства собственного достоинства это как соль на рану. Нет, она этого не стерпит, так что Сомсу придется оставить дом.

– Что-то не так? – спросила Фанни, покуда Сомс, избегая ее взгляда, склонялся к дверной ручке с суетливым усердием слуги, жаждущего поскорее проводить госпожу и скрыться.

– Не так, миледи? – только и сумел выдавить Сомс – ноги у него едва не подкашивались.

К счастью для Сомса, дверь толкнули изнутри, и появился Джордж – тоже сам не свой, как в момент определила Фанни, разгоряченный какой-то.

– Наконец-то, душа моя! – воскликнул Джордж с нервической сердечностью (сердечность точно была нервическая?), заключил Фанни в объятия и увлек за собой в малую гостиную. – Как же я рад. Я уж было подумал… в смысле, ты задержалась, ну и вот…

Поверх плеча Фанни Джордж сверкнул взглядом на Сомса, и тот живо закрыл дверь.

Фанни почти упала в свое любимое низкое кресло у камина.

– Не знаю, что тебя привело, – заговорила она, поднимая глаза на Джорджа, – но прошу: будь со мной помягче. День выдался слишком тяжелый.

На этих словах Джордж занервничал еще больше, что проявилось в дрожании руки, которая держала сигарету.

Фанни испугалась по-настоящему.

– Почему дрожит твоя рука, Джордж?

– Вовсе она не дрожит.

– Ну-ну.

Фанни с улыбкой вскинула брови – впрочем, улыбка была ироничная, ведь и Джордж, и Сомс, и весь дом проявляли подозрительную таинственность. Если, скажем, Джордж сейчас попросит денег на богоугодные заведения – хотя предыдущий чек Фанни выписала всего месяц назад, – его смущение понятно. Но откуда в таком случае этот взгляд Сомса – будто ему призраки явились? И почему весь дом замер в ожидании? Фанни не проведешь, она всегда отличалась чуткостью к настроениям. Вот этого конкретного настроения в доме не было… Фанни произвела некие расчеты и нашла, к своему огромному удивлению, что в последний раз дом на Чарлз-стрит затаивал дыхание двадцать два года назад, еще при Джобе.

– Выпьем чаю, – прервал Джордж ее размышления.

Джорджа потряхивало. Прекрасно, когда при столкновении со страданиями и несправедливостью рвешься их исправить, но учитывая, что в данном случае все зависит от одной только Фанни, разве он, Джордж, не пытается быть щедрым за чужой счет? А вдруг Фанни не проникнется, вдруг окажется под стать подавляющему большинству женщин – то есть просто женщиной, зацикленной на своих обидах, эгоистичной, лишенной воображения собственницей? Женщины, как периодически подозревал Джордж, слушая тирады Ниггз, отличаются от джентльменов: справедливость и великодушие не много для них значат, особенно для женщин в годах – эти, если уж что попалось им в руки, хватки не ослабят. Фанни как раз перешла в эту категорию. Ее красота увяла, но деньги остались при ней. Положим, она, много лет назад получив изрядную часть капиталов Скеффингтоновых, не захочет отслюнить от них ни гроша? Тогда останется уповать на жалость Фанни, а если и до жалости не выйдет достучаться, это будет означать, что в резерве у Джорджа совсем пусто. А поскольку он из тех, кто не может любить не уважая, Фанни будет для него потеряна. Он утратит свою обожаемую кузину, думал Джордж, невольно хмурясь, которая столько лет украшала этот мир одним своим присутствием.

– Чай вроде не горячий, – произнесла Фанни, заметив, как Джордж утирает пот со лба. Он не ответил, и она тогда спросила: – Может, лучше выпьешь чего-нибудь другого, Джордж?

– Нет. Налей, пожалуйста.

Он сунул носовой платок в карман, взял с дивана подушку, бросил на пол по другую сторону низенького чайного столика, уселся и стал смотреть прямо перед собой – в той же степени на Фанни, в какой и на кресло, в котором она утопала.

Кресло будто бы увеличилось в размерах. И вообще-то достаточное большое, чтобы вместить двоих (никто не знал об этом вернее, чем Джордж), кресло казалось теперь годным сразу для троих. При последней их встрече Фанни была закутана в меха, и Джордж не вполне понял, сколь мало от нее осталось. «Честно ли это, – спросил он себя теперь, причем на лбу снова выступил пот, и пришлось опять доставать платок, но уже под взглядом Фанни (она смотрела, по-птичьи наклонив голову), – шокировать ту, в которой душа держится бог знает каким чудом? Не лучше ли выждать, пока она хоть немного поправится? Или хоть выбрать другой день – не такой тяжелый, каким, по ее словам, выдался нынешний?»

Нет, его миссия не терпит отлагательств: он затеял дело столь потенциально скандальное, что незачем ходить вокруг да около.

– Давай поговорим, – сказал Джордж, принимая от Фанни чашку – обеими руками, чтоб не дребезжала о блюдечко.

– Давай. О чем?

– Только сначала я выпью чаю.

Он выпил чай, как будто был мучим жаждой, в один глоток, тотчас протянул чашку и признался, пока Фанни наполняла ее:

– Я волнуюсь.

– Дело в Ниггз?

– Нет. В тебе.

– Во мне?

Фанни поставила чайник. В глазах ее появилась растерянность.

– Если это насчет моего дня рождения… – начала Фанни, но Джордж перебил ее, заверив, что дело куда серьезнее.

Чуть поморщившись, она осведомилась, что же может быть серьезнее.

Тогда Джордж почти сурово попросил ее не прикидываться дурочкой и, разом положив конец домыслам насчет дня рождения, выпалил, что обожает Фанни и потому до смерти боится.

– Обещай мне, обещай, – умолял Джордж, – что не подведешь меня. Если я тебя потеряю, мне не жить. Помнишь, тогда, на вокзале, едва я завел речь про Скеффингтона, ты рассердилась и исчезла; обещай, что сегодня выслушаешь меня.

– Ты хочешь поговорить о Скеффингтоне?

– Я для этого и приехал, – сказал Джордж, на что Фанни с неожиданным самообладанием заметила:

– Этому человеку свойственно возникать из ниоткуда.

Джордж так и уставился на нее. Руки Фанни были заняты перестановкой чашек, голова склонена к чайному столику.

– Возникать из ниоткуда? В каком смысле?

– В таком, что Джоб возникает из ниоткуда.

Фанни обернулась, оглядела комнату. Вид у нее был почти затравленный, будто она не хотела увидеть то, что определенно искала глазами. Джордж наблюдал за ней в полном недоумении.

– Странно, – сказала Фанни.

Не меняя положения, она повернула шею и обшарила взглядом каждый дюйм, включая пространство за письменным столом.

– Его здесь нет.

– Кого? – спросил Джордж.

– Джоба.

У Джорджа появилось то самое ощущение – будто вдоль позвоночника бегают мурашки. Пока Фанни просто озирала комнату, было еще ничего, но когда ее взгляд задержался на пространстве между письменным столом и стеной, куда и сплющенный кот не протиснется…

– А ты ожидала его увидеть? – спросил Джордж, подавляя дрожь и напуская на себя тон, каким добродушный миляга доктор обращается к очаровательной пациентке, страдающей галлюцинациями.

– В общем, да, – ответила Фанни. – С тех пор, как я переболела, он почти все время рядом. Впрочем, – она передернула плечами, – привыкнуть можно ко всему.

Обескураженному Джорджу показалось, что Скеффингтон его надул, но через миг все стало ясно. Фанни преследуют тени прошлого. Ее сознание цепляется за Скеффингтона. Фанни не может выбросить его из головы, потому что терзается сомнениями (с точки зрения Джорджа, обоснованными). «А не слишком ли сурово я обошлась с Джобом?» – думает, вероятно, Фанни. Так, собственно, и было. Фанни потребовала развода не из принципа или невозможности простить, которая свойственна сильно любящим женщинам; нет, просто обстоятельства сложились на редкость благоприятно, и Фанни решила: грех не воспользоваться, ведь когда еще представится случай отделаться от этого еврейчика. И вот ее настигла расплата. Жизнь стала пуста – и совесть наконец-то проснулась и взялась грызть Фанни. Черствых людей совесть не грызет. Стало быть, Фанни остается его обожаемой кузиной. Джордж поднялся, обошел чайный столик, присел в кресло рядом с Фанни, обнял ее одной рукой и нежно сказал:

– Бедная малютка.

– Да, – кивнула Фанни.

Именно так она периодически думала о себе в последнее время. Каждый новый удар заставлял ее мысленно восклицать: «Бедная малютка!» – и лишь потом Фанни собиралась с силами и поднимала голову.

– Может, надо с врачом посоветоваться?

– Я ведь тебе еще тогда, на вокзале, сказала, что была на приеме у Байлза, но получила только энное количество оскорблений и совет пригласить его на ужин.

– Кого, Байлза?

– Нет, Джоба.

Джордж наклонился и поцеловал Фанни в макушку, имея целью не только выказать любовь и сочувствие, но и выгадать пару секунд на обдумывание следующей реплики. Ибо Джордж испытал потрясение ума. Он, будучи не в меру импульсивен, сам взвалил на себя эту миссию, и вот ему на помощь является Байлз – такого Джордж меньше всего ожидал. Он привык считать Байлза неприятным типом: в пользу этой версии говорили отзывы знавших его и размеры счетов, приходивших на имя Джорджа, – но советом насчет ужина Байлз как бы поднял целину, и Джорджу оставалось только продвигаться по готовым бороздам, вооружившись тактом и осмотрительностью. Однако при мысли о содеянном им, Джорджем, и о местонахождении Скеффингтона такт и осмотрительность вдруг предстали негодными орудиями по сравнению с мужеством, и на лбу вновь выступила предательская испарина.

Тогда Джордж решился.

– А ведь я его видел, Фанни.

– Кого? Байлза?

– Нет, Джоба.

– Серьезно?

Фанни даже отстранилась – настолько была поражена. Никто из знакомых не видел Джоба после развода. Джоб исчез. Уехал за границу – по слухам, в Мексику – да там и остался. А что, если Джорджу, кровному родственнику Фанни, тоже являются призраки? Вон как он взмок – это неспроста!

– Не мог ты его видеть, – убежденно заявила Фанни. – Он в Мексике.

– Уже нет. Он сейчас…

Тут Джорджу пришлось остановиться, чтобы сглотнуть. Горло совсем пересохло. Джордж подался к столику, схватил чайник и налил себе чаю. Нет ему прощения за содеянное, тем более что Фанни ведь ни сном ни духом… С другой стороны, одна мысль о Скеффингтоне…

Залпом выпив чай под недоуменным взглядом Фанни, Джордж торопливо заговорил:

– Дело в том, душа моя, что я наткнулся на Скеффингтона не далее как вчера, в парке Баттерси.

Фанни хватило только на то, чтобы повторить, не сводя с Джорджа глаз и не меняя позы:

– Вчера, в парке Баттерси.

– Я прогуливался, а он сидел на скамейке, грелся на солнышке.

И снова Фанни откликнулась, как эхо:

– Грелся на солнышке.

Когда это Джоб грелся на солнышке? Когда у него выдавалась минута, чтобы расслабляться в парке на скамейке? Когда у него вообще возникало такое желание? Немыслимо. Стихией Джоба всегда была контора; если он где и сидел, точнее – заседал, так только на собраниях правления и советах директоров. Чтобы Джобу – при его занятости в тысяче начинаний разом, при его энергичности и неуемности успешного дельца – вдруг взбрело просто посидеть на солнышке? Со всей убежденностью Фанни заявила, что такого за Джобом не припомнит.

Джордж не стал спорить.

– В это действительно не верится. Как и в остальное, с ним связанное. Но ты слушай дальше. Я сам его в первый момент не заметил – меня заинтересовал пес.

– Какой пес?

– Его пес.

– Откуда у него пес? – возразила Фанни с прежней убежденностью. – Он всегда терпеть не мог собак.

– Этого конкретного он более чем терпит, – сказал Джордж и добавил, чуть помедлив: – Должно же у человека быть хоть что-нибудь.

– Еще как должно, – согласилась Фанни.

Поистине никто не сознает этого яснее, чем она. И все-таки… Видно, Джобу совсем худо, если он опустился до того, что завел собаку. И Фанни задалась вопросом: а вдруг и ее последние годы пройдут в обществе одной только собаки? На миг воображение унесло ее в недалекое будущее, – возникли картинки – она и Джоб, на разных концах света, с собаками. Вот он, итог двух впечатляющих судеб: каждому по собаке.

– Этот пес меня просто очаровал, – сказал между тем Джордж. – Благородное ответственное создание…

– Ответственное? – переспросила Фанни. Неожиданная характеристика стряхнула с нее задумчивость.

– Ну, ты же знаешь, каков собачий взгляд, – поспешно сказал Джордж.

Фанни ответила, что не знает, и он заторопился с продолжением рассказа.

– В общем, я не мог не остановиться и не погладить этого пса. Тогда-то я и увидел человека, которого он водил… в смысле, – поспешно поправился Джордж, – которому он принадлежал, то есть Скеффингтона. Конечно, он сильно изменился: скукожился, и все такое, – но у него ведь всегда было очень выразительное лицо с резкими чертами, и я узнал бы его где угодно.

Фанни переводила взгляд с Джорджа на пламя в камине и обратно. Слово «скукожился» вертелось у нее в голове. Ей Джоб являлся не скукоженным, а таким, каким она его помнила, каким он был сразу после развода: подвижным, жилистым, некрупным мужчиной в расцвете лет; она никак не могла представить Джоба изменившимся. А перемена явно случилась, причем мысль, что и Джобу тоже пришлось с ней смириться, отозвалась в Фанни неожиданной болью. Подумать только: неуемный Джоб, некогда – просто огонь: Джоб, презиравший преграды, – и вдруг сидит, скукоженный и праздный, на скамейке в парке Баттерси. Значит, еще один бывший обожатель угодил в западню времени, превратился в изможденного старика. И на сей раз это ее муж. Что бы там ни говорили, подумала Фанни, а когда каждый вечер укладываешься в постель с конкретным мужчиной (именно так Фанни, верная супружескому долгу, и поступала, пока на сцену не вышли машинистки), формируется некая… гм… связь.

И снова ее мысли прервал Джордж.

– Ему ведь уже семьдесят два – так он мне сказал.

– Да, – кивнула Фанни, выдержав паузу, в течение которой, похоже, производила подсчеты в уме, глядя на огонь. – Семьдесят два.

– Непросто было его разговорить, но мало-помалу я все-таки…

– А мне обязательно это выслушивать? – спросила Фанни и чуточку отодвинулась от Джорджа.

– Кому же, как не тебе?

– Кому, как не мне?

Действительно, почему именно Фанни? Как насчет всех этих…

Джордж прочел этот вопрос в ее глазах.

– Ты ведь не поднимешь тему машинисток, Фанни? – произнес он укоризненно. – Для Скеффингтона наступил тот самый период, когда с женщинами покончено, и я ведь уже сказал, что он сломлен.

– Ты не говорил, что он сломлен, – возразила Фанни, быстро поднимая взгляд.

– Значит, теперь говорю. И я никак не ожидал, Фанни, что ты до сих пор…

Его объятие ослабло, и Фанни, почуяв, что Джордж сейчас вовсе уберет руку, схватила его за рукав пиджака и взмолилась:

– Не делай этого. Будь рядом. Ты не так понял – я просто не могу представить Джоба без женщины и… и сломленным. Как это жестоко, как бесчеловечно, – проговорила со всем пылом негодования Фанни, и Джордж преисполнился надеждой, – бросить его, когда он сломлен!

– И беден, – добавил Джордж, пользуясь настроем Фанни. – Ничто так не отпугивает женщин, как бедность.

– Бедность?

Фанни сама сняла с плеч руку Джорджа, села прямо, взглянула с недоверием. Эти намеки она уже слышала – туманные, неясные намеки, – но теперь Джордж говорит уверенно. Джоб беден? Джоб – эксперт по миллионным состояниям? В голове не укладывается. Наверное, речь идет об относительной бедности – в сравнении с былыми капиталами. Не мог Джоб обеднеть до состояния Майлза и Мюриэль, или тех женщин на вокзале Паддингтон, или обездоленных, что околачиваются на перекрестках. Не выдерживая их молящих взглядов, Фанни всегда давала каждому по полкроны.

– Я говорю о настоящей бедности, – произнес Джордж, словно расслышал мысли Фанни. – Джоб сокрушен. Он потерял абсолютно все.

Молчание. Молчание – и Фанни в усилиях поверить. Фанни во внутренней борьбе: ведь стоит ей допустить мысль о нищете Джоба – и ее собственное будущее изменится. Лгать Джордж не стал бы. Значит, положение Джоба и впрямь плачевно.

Это надо переварить. Джоб лишился всего, и Фанни может выручить его. Спасая Джоба, она сама обретет спасение. Отпадает нужда в помощи Мюриэль Хислуп: следующий шаг, о котором Фанни надеялась спросить Мюриэль, подсказал ей Джоб. Даже не так: Джоб сам – ее следующий шаг. Джоб чудесным образом превратился в орудие спасения.

– Но тогда… – начала Фанни.

– Да, душа моя? – живо отозвался, склоняясь к ней, Джордж.

Однако Фанни не закончила фразу. Она молча смотрела на Джорджа, ослепленная светом, что столь внезапно пролился на ее ближайшие действия. Печально, что судьба сломила беднягу Джоба прежде, чем он стал орудием спасения Фанни, но по крайней мере теперь его страдания закончатся. Он получит все. Не во власти Фанни вернуть ему энергичность и здоровье, но она может дать ему – и даст – средства, которые обеспечат и медицинский уход, и сытую жизнь. Стоп. Правильное слово не «даст», а «вернет». Фанни вернет Джобу то, что ему всегда и принадлежало, иначе говоря – абсолютно все. Для себя попросит минимальное содержание, станет затворницей в деревне, где ее не увидит никто из прежних знакомых и где она сможет развивать свой интеллект, как советовал ей Лэнкс в дни обожания, окрашенного вожделением; в конце концов, лучше поздно, чем никогда. Огромный гулкий дом отойдет к Джобу вместе со всем содержимым. Кроме Мэнби, все слуги, в том числе и Сомс, также отойдут к Джобу. Поистине неисповедимы пути Провидения, подумала Фанни; Провидение помнит о каждой мелочи. Так, Сомс будет удален из ее жизни законным образом, безболезненно и легко. Надо, надо верить в Провидение и его мудрость. Нельзя, чуть что, впадать в отчаяние, как с Фанни случалось в последнее время.

Однако, как ни потрясла Фанни неисповедимость путей Провидения, не меньше ее потрясло поведение Джорджа. Кто бы мог подумать, что кузен поставит под вопрос порядочность Фанни, что запаникует? Ведь взмок-то он из страха, что она не оправдает его надежд. Как же тогда он столько лет обожал ее, если все это время имел подспудную мысль: если дойдет до дела, если потребуется проявить благородство, Фанни этого экзамена не выдержит?

Едва дыша после откровений, посетивших ее, Фанни переваривала двойной шок. Она смотрела на Джорджа, не в силах говорить, а его молчание казалось чреватым страшными подробностями злоключений Джоба.

– Знаешь, я из него каждое слово буквально клещами вытаскивал, – начал Джордж. – Мне приходилось все время убеждать его, что нас никто не подслушивает…

И Джордж поведал, что бедняга Скеффингтон (так он отныне называл Джоба) потерял изрядно денег еще в Мексике – впутался в политические игры, каким-то боком был причастен к революции и Господь ведает к чему еще. Когда запахло жареным, вернулся в Европу, обосновался в Вене, начал сначала и при своих талантах умудрился стать богаче прежнего – но тут пришли нацисты. Вена – негодное место для еврея; бедняга Скеффингтон угодил в переплет… (На миг Фанни показалось, что Джордж не в силах продолжать: с ужасом во взоре он смотрел в одну точку, словно не понимая, как подобное вообще возможно на свете.) Переплет – это мягко сказано, продолжил Джордж, когда овладел собой; бедняге Скеффингтону повезло, что он вообще выжил, – если жизнь как таковую, просто как состояние, противоположное смерти, можно считать везением, добавил Джордж, причем его глаза хранили тень ужаса. И вот он в Лондоне – и в тяжелейшем положении.

– А я, по-твоему, должна его спасти, – произнесла Фанни, как только Джордж замолк.

Тон был естественный для всякого, в чьей порядочности усомнились, – то есть ледяной.

Это раздосадовало Джорджа.

– Слово «должна» здесь неуместно, дорогая моя, – сказал он.

Обращение «дорогая моя» говорило о степени его досады, но ведь Фанни и сама злилась, и притом по делу.

– Ты ничего никому не должна. Скеффингтон не предъявляет никаких требований. Однако я считаю, что тебе следует помнить: вот этим всем, – Джордж обвел глазами комнату: свежие цветы; деликатесы, в изобилии поданные к чаю (ни сам он, ни Фанни к ним даже не притронулись); наконец, сама Фанни – выхоленная, в подчеркнуто простом, но явно неприлично дорогом платье. (Взгляд был враждебный, ибо роскошь малой гостиной слишком контрастировала с другим видением – согбенным силуэтом страдальца на парковой скамье), – всем в этом доме, каждым стежком своего наряда ты обязана его щедрости.

– О да, – кивнула Фанни. – Джоб был очень щедр. Но это ведь просто, – добавила она, сохраняя ледяной тон, – проявить щедрость, когда человек так богат.

Нет, Джордж секунды не останется рядом с такой бездушной женщиной! Он поднялся с кресла, встал спиной к камину и рывком вскинул руку, чтобы взглянуть на часы. Ужасно, что дело стопорится, когда промедление смерти подобно. В любой момент сюда могут ворваться, потребовать дальнейших указаний…

– Торопишься? – осведомилась Фанни. Тон стал еще холоднее – довольно с нее мужчин, глядящих на часы.

Джордж смотрел теперь на Фанни сверху вниз. Вопрос он проигнорировал. Неужели, недоумевал он, эта кукла – его Фанни; неужели сердце ее мумифицировалось, так же как и тело?

– Позволь тебе заметить, – сверкнул глазами Джордж, – что по закону ты имела право лишь на малую часть того, что получила по распоряжению бедняги Скеффингтона. И теперь…

– И теперь, когда он беден, а я живу в неприличной роскоши, на которую не имею права… – завела Фанни. – Ну, давай, Джордж, скажи это вслух – тебя ведь просто распирает, я-то вижу.

– Вот именно. В неприличной роскоши. На которую у тебя нет права. – Джордж принялся ходить взад-вперед. – И притом когда для Скеффингтона все так драматически изменилось. Боже мой! – Джордж сам себя оборвал, внезапно остановился, словно то, что он знал о ситуации, не давало ему продолжать.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю…

Он шагнул к креслу и навис над Фанни – разгоряченный необходимостью подвигнуть ее, и как можно скорее, на единственно правильный поступок.

– Я слушаю, – подбодрила Фанни.

– По-моему, надо обговорить, сколько ты вернешь Скеффингтону.

– Разумеется, дорогой. – Когда говорила Фанни Джорджу «дорогой», это всегда было признаком временной антипатии в их отношениях. – А ты думал, я буду против? В общем, завтра с утра я приглашу домой своего адвоката.

И вдруг нечто в лице Джорджа заставило Фанни податься к нему всем телом и уточнить:

– Постой: с кем обговорить?

– Со Скеффингтоном, Фанни. Не нужно никаких адвокатов. Прояви человечность. Прояви милосердие, – почти взмолился Джордж.

– В смысле… – Фанни смотрела на него, так словно не верила собственным ушам. – В смысле, позволить Джобу прийти сюда и увидеть меня?

– Во всяком случае, прийти, – сказал Джордж, помедлив, как человек, который очень тщательно подбирает слова.

Оставалось ждать ответа – и он ждал, и сердце едва не выпрыгивало из груди.

Фанни с ответом не мешкала – она дала его практически сразу, и он был категоричен.

– Никогда, – отрезала Фанни.

* * *

С минуту они молча смотрели друг другу в глаза.

Вот, значит, какова на самом деле Фанни, думал Джордж; вот что все эти годы таил покров ее дивной прелести. Да, она творила добро, лучась состраданием, но, выходит, лучистость и готовность помочь были побочными эффектами отменного здоровья и полного довольства жизнью. Неужели это возможно? Увы, иначе откуда это финальное твердое, как кремень, «никогда»? К пятидесяти годам обнаружилась ее кремневидная суть. «Не смягчиться к такому возрасту!» – восклицал про себя Джордж, и ему казалось, что он видит Фанни впервые.

А она думала: «Все, он меня возненавидел. Надо срочно объясниться, иначе последствия шока станут необратимыми. Нет, я его не отпущу. Нельзя потерять еще и Джорджа. Придется открыть, почему я не хочу встречаться с Джобом. Одним унижением больше, одним меньше – какая разница? Пусть лучше Джордж считает меня дурой, чем мстительной злюкой».

Фанни попыталась подняться: то, что она имела сообщить Джорджу, требовало вертикального положения, – но кресло было слишком низкое и глубокое, и она простерла руки, молча взывая о помощи. Джордж, который уже решил для себя, что прикосновение к рукам Фанни отныне ему противно, помог ей поневоле. Когда она уже стояла перед ним, как стоит перед строгим наставником девчушка, не выучившая трудного урока, Джордж довел до ее сведения, что если это отвратительное, чуждое христианской морали «никогда» – ее последнее слово, ему лучше уйти.

– И не возвращаться, – добавил Джордж, сверкнув негодующим взглядом из-под бровей, сведенных в одну линию.

– Нет, слово не последнее, – выпалила Фанни.

Она не может потерять Джорджа; пусть даже он неверно судит о ней – она не может его потерять. Он один остался из всех ее обожателей – если, конечно, не считать Джоба.

– Хвала Господу хотя бы за это, – ответил Джордж, и тугая линия бровей чуть дрогнула.

– У меня есть и другие слова…

Это что – собака пролаяла где-то на первом этаже, или Джорджу почудилось? Его взгляд заметался – сначала упал на входную дверь, затем на лицо Фанни. Кажется, Фанни не слышала лая, а если и слышала, решила, что он доносится из мьюзов напротив – там собака чуть ли не у каждого жильца. Кроме того, Фанни крепко сжала ладони, а Джорджу было известно, что это свидетельствует о чрезвычайном волнении. Сейчас, значит, она задумалась над подбором слов.

– И если ты, Джордж, – продолжила Фанни, глубоко вздохнув, – присмотришься ко мне повнимательнее, то и сам догадаешься, какие это слова. В смысле, если ты вглядишься в то, что осталось от моего лица.

Джордж мигом растаял. Это было его свойство: таять, едва столкнувшись с истинным страданием. Фанни страдала от необходимости открыться – и нежность к ней охватила Джорджа. Ниггз убедила его, будто Фанни не понимает, насколько изменилось ее лицо; будто эта характерная особенность всех бывших красавиц – не замечать собственного старения, и это весьма прискорбно, и необходимо, чтобы кто-нибудь открыл Фанни глаза. И Джордж поверил, ведь так было легче: утешился мыслью, что его любимая кузина избавлена по крайней мере от душевной боли, неизбежной для всякой женщины, которая была столь прелестна, – а оказалось, что боль тут как тут, а Фанни отдает себе полный отчет в том, что ее постигло.

Жалость стерла последние следы гнева.

– О твоем бесценном лице мне все известно, моя Фанни, – с чувством сказал Джордж, обхватил ладонями лицо Фанни и запечатлел поцелуй на лбу.

– Тогда стоит ли продолжать? Джоб не видел моего лица двадцать пять лет, если ты помнишь.

– Это не имеет значения.

– Не имеет? Но, Джордж…

Фанни отстранилась. Неужели это ее чуткий кузен? Столько лет женат на Ниггз – и до сих пор не понял, что за штука женское тщеславие. Да ведь им пропитан характер любой женщины, в нем захлебываются все благие порывы! Фанни очень хочет быть доброй, душевной, заботливой с несчастным, сокрушенным Джобом, но не может, не может, ибо ей невыносима сама эта мысль, что человек, который раболепствовал перед ее прелестью, увидит, во что она превратилась.

– Уверяю тебя, – серьезно сказал Джордж, – для Скеффингтона ты навсегда останешься прежней.

– По-твоему, я совсем дурочка? – возмутилась Фанни (а Джорджу снова почудился отдаленный собачий лай, и он опять вздрогнул, и опять судорожно вздохнул, поняв, что она ничего не заметила). – Джоб обожал меня с нездешней страстью.

– Я уверен, что он до сих пор тебя обожает, – сказал Джордж.

Но так ли на самом деле? Понурый, ко всему безучастный старик на парковой скамье оживал (точнее – вздрагивал) только в ответ на шорохи, что возникали время от времени за его спиной. Он выслушал, не перебивая, спонтанное предложение Джорджа и покорно последовал за ним, совершенно ему доверившись, готовый идти куда угодно – хоть прямо к Фанни на Чарлз-стрит. Можно ли ожидать от такого позитивных чувств – вчастности, обожания – и тем более – нездешней страсти? Бедный, бедный Скеффингтон! Чего-чего, а разнородных страстей он претерпел в избытке.

– Увы, он обожал только мою красоту, – произнесла Фанни, – а не меня как личность. Шокировать его я не собираюсь.

– Ты и не сможешь, – заметил Джордж.

Тут Фанни рассердилась по-настоящему:

– Перестань обращаться со мной как с умственно отсталой! За последнее время я выдержала целый ряд встреч… все со своими бывшими поклонниками, с теми, которые тоже вроде бы питали ко мне нездешнюю страсть. И все они – все, как один, – шарахались от меня. Я сыта по горло и не желаю, чтобы шарахнулся еще и Джоб. Как-никак за ним, единственным из всех, я была замужем – он заслуживает дополнительного пиетета. И Фанни, кипя негодованием, повернулась к Джорджу спиной.

Он шагнул к ней, перехватил запястье и развернул ее к себе. Глаза его излучали какой-то необыкновенный свет.

– Ты хочешь сказать, что единственная причина твоего отказа встретиться со Скеффингтоном…

– Да, – перебила Фанни с вызовом во взгляде, – именно так. Все просто: как только я его увижу, он тоже меня увидит. Ну а теперь можешь презирать меня, Джордж. Ты ведь и не догадывался, что за суетное, жалкое создание всю жизнь любил, что за…

– И это все, Фанни? – остановил Джордж ее тираду.

– Все? Как будто этого мало! Я просто слов не нахожу…

– Фанни, – снова перебил ее Джордж, крепче стиснув запястье, – не надо ничего искать: просто выслушай меня…

Однако разговор их был прерван самым неожиданным образом: дверь распахнулась, и возник Сомс. Джордж обернулся к нему с поистине зверским видом и взревел:

– Я ведь категорически запретил мешать нам с леди Франсес!

Фанни застыла. Столько ярости из-за такого пустяка! Почему бы Сомсу и не войти? Бедняга до сих пор в смятении: еще бы, после подмигивания Эдварда. Может, просто хотел унести чайный поднос… Джордж, как кузен, на особом положении среди прочих визитеров, но точно не имеет права запрещать что бы то ни было, да еще и категорически, слугам Фанни, равно как и принимать зверский вид. Определенно он перешел границы дозволенного. И вообще все нынче не как обычно: Фанни не узнает свой дом с тех пор, как днем вышла из спальни.

Она стояла, хмурясь и недоумевая, Джордж стискивал ее запястье, а Сомс, перепуганный вспышкой гнева, мялся на пороге. Оно конечно – ему входить было не велено, да только он больше не мог. Не выдержал бы он больше, вот в чем дело. Сначала эта могильная тишина на первом этаже – кого хочешь доведет, а он, Сомс, крепился, покуда собака не залаяла. Сомса лай доконал. Мисс Картрайт в библиотеку понесло – что, спрашивается, она там забыла? – ну и пес, понятно, не стерпел. Покуда секретарша к нему не полезла, от него шуму было не больше, чем… чем от мебели библиотечной, а тут ровно взбесился. Вот он, Сомс, с двумя подручными и бросился под крыло мистера Понтифридда и ее светлости, и предлог измыслил – посуду забрать. Он на грани, ей-богу. Ему нужны новые инструкции, руководство, гарантии: там, внизу, что угодно может случиться, – поэтому Сомс и стоит в дверном проеме, и пути к отступлению отрезаны парой подручных с подносами. Тут вновь залаял пес, громко и отчетливо, и лай эхом прокатился под сводами холла, достиг второго этажа и по коридору долетел до малой гостиной.

– В доме собака? – спросила Фанни, удивленная не столько самим лаем, сколько реакцией на него – все четверо мужчин одновременно вздрогнули.

– Собака, миледи? – промямлил Сомс.

Вот за что мистер Понтифридд с ними так поступил, спрашивается? В этакое положение их поставил, а ведь вроде они столько лет ладили! Нет, Сомс не бессердечный: в нем сострадания к чужой беде не меньше, чем во всяком другом, – но зачем беду в дом тащить?

Пес опять залаял, разразился целым залпом своих «гав», так что отпала нужда в дальнейших расспросах. Некоторое время Фанни переводила взгляд с Сомса, бледного как простыня, на багровых его подручных, с багровых подручных – на взмокшего Джорджа, затем произнесла:

– Не знаю, что на вас на всех нашло, но, раз вы решили и дальше играть в эту свою нелепую игру, я сама разберусь.

И Фанни решительно направилась к двери.

Джордж бросился за ней и выпалил, накрывая ладонью ее плечо:

– Фанни, прости меня! Это я привел собаку и оставил в библиотеке.

– Что ж, привел и привел, ничего страшного, – сказала Фанни.

На миг она даже усомнилась в необходимости идти вниз. Что она там обнаружит? Собаку в библиотеке, только и всего.

Однако из коридора буквально пахнуло тем непривычным духом, который потряс Фанни, еще когда она выходила из спальни. Снова это затаенное ожидание, напряженное предвкушение. Фанни стало не по себе, тем более что атмосфера проникла и к ней в спальню: недаром ведь Мэнби приоткрыла дверь и выглядывает, если не сказать резче – принюхивается.

Нет, Фанни должна спуститься и лично во всем разобраться. В конце концов, дом еще не передан Джобу, пока она здесь хозяйка, и нельзя реагировать на непорядок одним нахмуриванием бровей.

Вдобавок и Джордж не просто держит ладонь на ее плече, а словно подталкивает: иди, иди. Хочет, чтобы она спустилась и сама все увидела. Нет, конечно, его желание особой роли не играет – скорее, достоинство Фанни велит ей бороться с мистификациями.

– Видишь ли, собака не моя, – сказал Джордж каким-то странным тоном.

– Не твоя?

Фанни обернулась к нему, взглянула: вопрос в ее глазах сменился сомнением, сомнение – пугающей определенностью.

– Джордж? – выдохнула она, все еще не в силах поверить, что он решился на такое.

Он принялся быстрыми, нервными, ободряющими движениями гладить ее плечо и, подстраивая слова под ритм поглаживаний, убеждать:

– Все будет хорошо, сама увидишь… поймешь… есть вещи совершенно недопустимые… я хотел тебе сказать… я бы объяснил… не сердись, душа моя… не суди строго… ступай вниз… взгляни своими глазами…

– Взгляну, не сомневайся, – заверила Фанни, стряхнула с плеча его ладонь и вышла из гостиной.

Джордж отер мокрый лоб. Сомс, пользуясь тем, что мистер Понтифридд стоит к нему спиной, последовал его примеру. Подручные Сомса были бы не прочь тоже отереть свои лбы, но им мешали подносы. И потом, это вообще не в стиле подручных – лбы отирать.

Все будет хорошо – должно быть хорошо – не может не быть хорошо, убеждал себя Джордж, провожая глазами Фанни, пока она не скрылась за поворотом лестницы. В каждой ее телесной линии сквозило надменное негодование. Джорджу оставалось только молиться о спасении Скеффингтонов – обоих Скеффингтонов, ведь Фанни нуждалась в спасении от пустоты скорого будущего не меньше, чем несчастный Джоб – в спасении от кошмарных воспоминаний о недавнем прошлом. И он молился от всей души, но Сомс, который не мог знать, что мистер Понтифридд молится, который прочел на его лице одно только волнение, прервал молитву.

– Если позволите, сэр, – начал он страшным шепотом, который отчасти заглушал звон чайной посуды в дрожащих пальцах подручных, – осмелюсь заметить, сэр, что это… это свидание будет для ее светлости большим шоком…

– Дьяволы! – последовал неожиданный ответ.

Джордж стиснул кулаки и стал, как подручные, багров лицом. Но под «дьяволами» он разумел отнюдь не Скеффингтонов.

Глава 11

А Фанни в гордом одиночестве шла навстречу судьбе. Голова ее была высоко поднята, дух крепок и готов к бою. Это, если угодно, произвол, говорила себе Фанни. Как Джордж только дерзнул? Впрочем, в тысячу раз непонятнее, как дерзнул Джоб. Джордж виновен, что притащил сюда Джоба, но Джоб многократно виновнее, потому что позволил себя притащить. Сначала в дом проникает его призрак и едва не доводит Фанни до нервного срыва, но что такое призрак по сравнению с объектом из плоти и крови? Похвальный первый порыв – вернуть имущество Джобу – свернулся в душе Фанни, как сворачивается молоко. Она не Царствие Небесное – ее силой не взять[37]. Так, возмущаясь и негодуя, Фанни почти бежала вниз по лестнице и не помнила, совершенно не помнила о своем решении не показываться Джобу на глаза. Решение всплыло только на последней ступеньке, и Фанни резко остановилась. Она повернула бы обратно, поднялась бы в малую гостиную, велела бы Джорджу увести своего друга прочь и больше никогда не появляться с ним в ее доме, но тут распахнулась дверь библиотеки, и, преследуемая собачьим лаем, оттуда выскочила мисс Картрайт.

Фанни застыла. Вот это уже интересно. Чем занималась в библиотеке мисс Картрайт? А пес, видно, и впрямь умен – прогнал ее.

Впрочем, Фанни не имела времени распутывать вероятные мотивы пребывания своей секретарши в комнате, где ей совершенно нечего делать (хотя чуяла, что мотивы эти дурные), поэтому только взглянула на мисс Картрайт сверху вниз и процедила:

– Итак?

– О, леди Франсес, прошу прощения, – начала, запинаясь, мисс Картрайт (никогда Фанни не видела ее такой сконфуженной). – Я думала… мне показалось, что вы в библиотеке, и я хотела… я только хотела…

Голос мисс Картрайт сошел на нет. Под взглядом Фанни так случилось бы с чьим угодно голосом.

– Сегодня ваши услуги мне уже не понадобятся, – отчеканила Фанни и сошла с последней ступеньки.

Все, назад пути нет. Мисс Картрайт буквально вынудила Фанни войти в библиотеку. А чтобы она не воображала, будто хозяйка не представляет, кого там найдет, Фанни произнесла:

– Боюсь, вы рассердили собаку мистера Скеффингтона.

Затем храбро открыла дверь, шагнула через порог и захлопнула дверь за своей спиной.

* * *

Да, в библиотеке был Джоб: седой и скукоженный, как Джордж его и описывал, сидел в дальнем конце вытянутой комнаты, под лампой. Пес уже не лаял, но его поза и блестящие глаза говорили о полной боевой готовности. Тишина потрясла Фанни: она словно специально спустилась теперь, когда они с Джобом были в одном пространстве; покрыла их, как пыль покрывает дела давно минувшие. Фанни застыла на пороге: ей казалось, что перед ней живописное полотно, ибо Джоб не шевелился, а в полумраке горели внимательные собачьи глаза.

Старик, обеими ладонями обхвативший набалдашник трости, столь разнился как с Джобом, которого помнила Фанни, так и с Джобом-призраком, что негодование улетучилось само собой. Да еще эти темные очки: Джордж о них не упомянул, а между тем Джоб никогда не нуждался в очках – его глаза были по-ястребиному зорки (конечно, когда их не затуманивала неизъяснимая любовь к Фанни). Теперь они скрывались за темными стеклами, и Фанни не могла понять, смотрит на нее Джоб или не смотрит, хотя его голова была повернута к ней.

Наверное, смотрит, решила Фанни; не может не смотреть, с такого-то ракурса. Неужели… ох, даже дух занялся… неужели Джоб не понимает, кто перед ним? До остальных тоже не сразу доходило, но чтобы Джоб…

Потрясенная, Фанни не потребовала даже объяснений беспардонного вторжения, ее хватило лишь на то, чтобы пролепетать:

– Джоб?

Пауза казалась бесконечной, но вот раздался голос, которого Фанни не слышала двадцать два года. Тихие звуки тянулись к ней через всю комнату медленно, как бы ощупывая пространство.

– Это Фанни?

«Это Фанни?» На миг она лишилась дара речи. Те, остальные, все до единого, по крайней мере узнали ее, пусть и не смогли скрыть шока, а Джоб, выходит, не узнал?

Фанни сглотнула комок в горле.

– Ты… ты совсем меня не узнаешь?

Последовала еще одна пауза, и Джоб с усилием проговорил:

– Голос принадлежит Фанни.

Она застыла, даже к двери прислонилась в поисках опоры. Голос. С точки зрения Джоба, от нее остался только голос. Джоб предпринял попытку встать. Пес вскочил первым, и Фанни заметила, что петля его шлейки закреплена у Джоба на руке ближе к локтю. Выходит, Джоб опасается, как бы и пес, подобно самой Фанни, подобно ее преемницам, не сбежал от хозяина – немощного и неимущего?

И потом, эти явные трудности с подъемом из кресла. Свободной рукой (в другой была трость) Джоб сначала ощупал подлокотники – где они заканчиваются? Фанни наблюдала, сражаясь с естественным состраданием к столь явной беспомощности. «Так нечестно. Меня на этом не проведешь. Не выйдет. Чтоб я на такой трюк попалась…»

Но когда Джоб запнулся о край ковра, когда выпустил из пальцев трость и неминуемо растянулся бы на полу, если бы бдительный пес рывком не вынудил его плюхнуться обратно в кресло, естественное сострадание взяло верх, и Фанни бросилась на помощь, простирая к Джобу руки.

Но он словно не заметил этого (немыслимо: она, Фанни, простирает руки к Джобу, а он – ноль внимания), хотя его запрокинутое лицо было повернуто к ней. Джоб принял этот странный вид еще в первую секунду, когда услышал, как открылась дверь. Фанни тогда отметила, что он будто весь обращен в слух, а теперь, приблизившись, не столько разглядела, сколько угадала за толстыми темными стеклами очков нечто заставившее ее похолодеть.

– Джоб, – начала она еле уловимым шепотом, – ведь ты же… они ведь не… это невозможно, чтобы ты был…

Слово не шло у Фанни с языка, и Джоб произнес его сам.

– Да, – заговорил он, поникнув головой и очень осторожно, как если бы боялся подпустить малейший намек на жалобу или даже осуждение, – я слепой.

– Но это случилось не в…

Страх проник в комнату, вторгся в безопасный уютный дом на Чарлз-стрит от одного только приближения чудовищного слова, которое Фанни выпалила бы, не останови ее Джоб.

– Тише, тише, – зашептал он в панике.

Паника стала первой эмоцией живого человека, которую явил Джоб. Он завертел головой, будто силился разглядеть, кто там скрывается за креслом, тело его напряглось, настроилось на физические страдания.

Фанни стояла над Джобом, будто окаменевшая, потрясенная подтекстом этих перемен. Жизнь. До сих пор Фанни знала только лицевую сторону жизни, а теперь она открылась ей с исподу. Несколько бесценных месяцев растранжирила она на эгоистичное, инфантильное нытье по поводу утраченной красоты, а Джоба за это время превратили в затравленное животное. И можно ли жить по-прежнему, когда в мире такое творится? Как сохранить рассудок? Способ только один: всю себя отныне и навсегда посвятить врачеванию этих ран. Кто знает – может, они в конце концов и затянутся.

За дверью раздался некий звук – один из характерных для большого дома. Фанни его и не заметила бы, но Джоб от этой мелочи вздрогнул и обеими руками вцепился в подлокотники. И Фанни, разгадав подтекст этого судорожного движения, рухнула на колени и, захлестнутая нежностью и жалостью, обвила Джоба обеими руками, прижала к груди.

– Не бойся, – приговаривала Фанни, удерживая его у самого сердца, чуть ли не укачивая, как ребенка, которого у нее никогда не было. – Они сюда не придут и больше никогда, никогда, никогда тебя не тронут, ведь ты вернулся домой.

Джоб молчал и слушал, слушал настороженно – да только не ее речи. Фанни захлебывалась состраданием, обнимала его, готовая защитить от всякого, кто посмел бы причинить ему новую боль. Четверть века назад Джоб жизнь бы отдал вот за это бессвязное любовное воркование, а сейчас отворачивал голову, поглощенный звуками из-за двери.

Итак, Джоб молчал и слушал – но слушал не Фанни. А бдительный пес, не меняя боевой стойки на более расслабленную позу, изучал их обоих, и горели в полумраке внимательные собачьи глаза.

* * *

Эту сцену Мэнби и застала. И это она, к величайшей своей досаде, стукнула краем подноса в дверь, потому что руки у нее дрожали.

Мэнби давно выработала линию поведения, единственно пригодную для разнообразных ситуаций, в которые столь легко попадала ее госпожа. Линия эта состояла в том, чтобы сохранять невозмутимость. Сегодня Мэнби хватило одного взгляда на миледи (когда та выходила из малой гостиной, а она наблюдала, приоткрыв дверь спальни), чтобы убедиться: возникла одна из этих ситуаций. И Мэнби скрылась в спальне, позвонила вниз, в кабинет мисс Картрайт, и спросила, не знает ли та, что стряслось. Ответ вынудил ее сначала схватиться за край столешницы – ноги стали как ватные, – затем, отдышавшись и собрав в кулак мужество, Мэнби решила: надо показать себя с лучшей стороны. Госпожа без ее помощи не справится.

В понимании Мэнби, старый хозяин так и остался супругом миледи – одним-единственным. Решение, которое давным-давно принял суд, Мэнби считала недоразумением. Если Господь соединил двух людей, речи джентльменов в кудрявых париках (сколь угодно долгие и многословные) их не разъединят – вот на чем стояла Мэнби. Хозяин вел себя не слишком хорошо, но ведь джентльмены не леди, их можно и нужно прощать. И госпожа, кажется, до прощения дозрела.

Вот почему, крепко сжав губы и усилием воли уняв сердцебиение (обязательные шаги для всякого, кто настроен спешить на помощь), Мэнби взяла рюмку и стала по капле отмеривать лекарство – общеукрепляющий тоник для ее светлости, кровоочистительную микстуру доктора Кларка[38]. Мэнби сама решила, что микстура необходима миледи, и подавала ее каждый вечер в семь часов. Дело как раз шло к семи. Надобно помнить, что жизнь состоит не из одних только потрясений: и лучше прочего эту веру в человеке поддерживают привычки, если, конечно, от них не отступаешь, – этому научил Мэнби личный опыт. Взять, к примеру, завтрак или чистку зубов. И вот Мэнби, отсчитав нужное количество капель, поставила рюмку на поднос и двинулась к библиотеке. Эффект от ее появления был чуть смазан нечаянным стуком подноса о дверь, но Мэнби живо вернула лицу невозмутимое выражение человека, в должный час исполняющего ежедневную обязанность, и изрекла, почтительно опустив взор:

– Ваши капли, миледи.

– Это всего-навсего Мэнби, – с чувством пояснила госпожа бедняге хозяину, словно он был перепуганным ребенком, которого убеждают: бояться нечего, дурашка.

– Да, сэр. Очень рада вас видеть, сэр, – выдала Мэнби, бросив на хозяина взгляд и тут же в ужасе отведя глаза. – Надеюсь, вы…

Нет, она не сказала «в добром здравии», ибо могла ли идти речь о здравии, тем более добром, для этого несчастного джентльмена – дряхлого, истощенного, как скелет, и, что всего ужаснее, слепого?

Фанни, не вставая с пола, перенесла тяжесть тела на пятки и подняла глаза мокрые от слез. Ее лицо вполне могло принадлежать воплощенной скорби, но сквозь скорбь светились надежда и решимость. «Моя помощь тут не нужна», – подумала Мэнби и просияла от гордости. Миледи сама знает, как поступить. Никогда еще госпожа не казалась Мэнби столь прекрасной – никогда, даже в зените женской прелести.

– Мистер Скеффингтон вернулся домой, – объявила Фанни.

– Да, миледи. Прикажете… – Последовала короткая пауза, – Мэнби боролась с непривычным пощипыванием в горле – …прикажете велеть экономке, чтобы подготовила комнату?

– Да. Собственную спальню мистера Скеффингтона, – уточнила Фанни.

– Слушаю, миледи. Какое платье приготовить миледи… – Еще одна пауза: Мэнби почти нечеловеческим усилием сумела вернуть себе обычную почтительную невозмутимость. – …розовое бархатное или новое, из белых кружев?

На секунду Фанни поникла головой. Ладонь ее сделала несколько неуверенных движений, как бы поглаживая ковер: лицо при этом было в тени, – но потом она подняла взгляд и сказала:

– Разумеется, новое, из белых кружев.

Примечания

1

Библейский вариант этого имени – Иов. Имеется в виду персонаж из Ветхого Завета, праведник, которого Сатана с позволения Бога испытывал в вере, насылая на него все мыслимые беды. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Международная стипендия для обучения в Оксфордском университете; учреждена в 1902 г. Сесилом Родсом.

3

Искаженная цитата из стихотворения У. Вордсворта «Молодой леди, которую упрекали за долгие прогулки по лугам и рощам». Вся заключительная строфа звучит так:

Нет, меланхолии рабой

Тебе не стать, когда седой

На кудри ляжет снег.

Как ночь лапландская, свежа,

Спокойной негою дыша,

Ты свой закончишь век*.

* Здесь и далее, если не указано иначе, пер. Ю. Фокиной.

4

Очень престижное, вроде элитного клуба, общество, куда можно попасть только за особые заслуги (например, в спорте).

5

Стихотворение Мэтью Прайора (1664–1721), посвященное леди Маргарет Кавендиш-Харли, герцогине Портлендской, в детском возрасте; представляет собой совет молиться Богу и слушаться родителей. Лорд Кондерлей заменил имя Мегги (уменьшительное от Маргарет) на Фанни.

6

Управление работ было создано при английском королевском дворе в 1378 г. для надзора за строительством и обслуживанием королевских замков и резиденций. В 1851 г. преобразовано в правительственный департамент.

7

Фанни неточно вспомнила цитату; от нее вдобавок ускользнуло, что речь в этой строфе из поэмы Дж. Китса «Ода греческой вазе» идет о жертвоприношении. Отрывок, который Фанни переврала, звучит следующим образом:

Кому на жертву уготовил жрец

Телицу, что, как амфора, гладка,

Чьи разубрал атласные бока

Колосьями благоговейный жнец?

8

Фраза из надписи на могиле британского актера Джеймса Куина (1693–1766), который отличался дородностью. Автор эпитафии – Дэвид Гаррик (1717–1779), актер, поэт, драматург, директор театра «Друри-Лейн», где играл Дж. Куин. Полностью эпитафия звучит так:

Великий Джеймс Куин лежит под сей плитой.

Прохожий! Задержись, усвой урок простой:

Сколь ни была к тебе Натура торовата,

Ужмешься все равно до данного формата.

9

Если бы молодость знала… (фр.).

10

Герой поэмы С. Колриджа «Сказание о старом мореходе».

11

Йоркширский пудинг представляет собой полые внутри изделия из жидкого теста, запеченного в формочках. Начинки могут быть самыми разными. Изначально формочки с тестом ставили в печь под решетку с жарящимся мясом, чтобы капающий жир не пропадал напрасно. Йоркширским пудингом было принято начинать воскресный обед – предполагалось, что гости почти насытятся и затем съедят меньше основного блюда – говядины с овощами.

12

Журнал о моде и светской жизни, основан в 1901 г.

13

Искаженная цитата из стихотворения У. Вордсворта «Разговор по душам». Автор нахваливает свое, а не чье-то, уединение:

Так день за днем челнок смиренный мой

Покоится в сей бухте потайной.

14

Кровопролитное сражение Первой мировой войны (9–12 апреля 1917) во Франции близ Па-де-Кале. В результате канадскими войсками (Канада, как британский доминион, входила в военно-политический блок (Антанта) был взят район Вими.

15

Полностью фраза звучит так: «Скажи это морпехам, потому что моряки тебе не поверят». Британские моряки по праву считались людьми бывалыми, способными разобраться, где истина, а где выдумка. Морские пехотинцы, наоборот, слыли наивными и легковерными.

16

Цитата из поэмы Дж. Мильтона «Люсидас». Полностью строфа звучит так:

Пока багровый луч полосовал

Отвесные бока прибрежных скал —

Перебирал пастух лады свирели.

Когда ж зари уголья догорели,

Умолк – чем свет он стадо поведет

Туда, где буйство трав и свежесть вод.

17

Здания миссии часто строятся на скорую руку – из листов железа, а затем, если миссия собирает достаточно прихожан, отстраивается постоянная, долговечная церковь из камня или дерева.

18

Мэнби, как свойственно малообразованным англичанам, опускает в речи начальный звук [х]. Здесь и далее она произносит фамилию «Хислуп» как «’Ислуп».

19

Евангелие от Матфея, 20:1–20:16 «Притча о работниках на винограднике» (иначе – «Притча о щедром работодателе»). Сюжет: хозяин виноградника одинаково заплатил всем работникам – нанятым рано утром, в полдень и в пять вечера. Смысл притчи в том, что христиане равны пред Господом – неважно, воспитывались ли они в христианской вере, обрели веру в зрелом возрасте или даже на смертном одре (т. н. одиннадцатый час). Из этой притчи – расхожая фраза: «И последние станут первыми, а первые – последними».

20

Одежда католических и протестантских священников с характерным круглым воротничком-стойкой, который очень плотно обхватывает шею.

21

Тайный последователь Иисуса Христа, который добился разрешения снять его тело с креста и поместил в гробницу, вырубленную для него самого.

22

Растворимый напиток на основе солодового экстракта.

23

Препарат для укрепления нервов.

24

Порошок для приготовления смеси для питания маленьких детей и инвалидов.

25

Послание апостола Павла к римлянам.

26

Мф. 7:16.

27

Ис. 42:3. Полный текст стиха: «Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине».

28

Перефразированный стих из Мф. 12:25. Полностью звучит так: «Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит».

29

Две последние строчки шуточного стишка-наставления женщине:

В брак вступить велит обычай;

Это нужно для приличий;

Плюс, под твердою рукой

Гарантирован покой.

30

Лоу Дэвид (1891–1963) – карикатурист, особенно прославился политическими карикатурами.

31

Особый вид жилья, изначально предназначенного для конюхов и кучеров, когда на первом этаже располагается небольшая конюшня или каретный гараж, а на втором живет, один или с семьей, кучер или конюх.

32

Иначе: День поминовения или Маковый день – отмечается в странах Британского Содружества 11 ноября в память о солдатах, погибших в Первую мировую войну.

33

Занимает шестую позицию в британской системе наград (после орденов Подвязки, Чертополоха, Святого Патрика, Бани и Звезды Индии); им награждают за важные заслуги перед Содружеством наций или иностранными нациями. Учрежден в 1818 г.

34

«Все преходящее – лишь подобие, копия». Цитата из трагедии «Фауст» И. В. Гёте.

35

Первое стихотворение Дж. Г. Байрона из цикла «Еврейские мелодии». Первые две строки в переводе С. Я. Маршака звучат так:

Она идет во всей красе,

Светла, как ночь ее страны…

36

Вторая из четырех строф стихотворения У. Б. Йетса «Плавание в Византию».

37

Мф. 11:12: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царствие Небесное силою берется». Смысл в том, что жизнь по вере требует трудов и душевных сил. Фанни понимает евангельский стих буквально: слово «сила» для нее синонимично словам «напористость» и «насилие».

38

Средство, крайне популярное в эпоху «лекарств от всех болезней» (конец XIX – первые два десятилетия ХХ в.). Создатель, американский аптекарь Ф. Дж. Кларк, заявлял, что его микстура лечит все – от прыщей до цинги, от ревматизма до глаукомы. Реальный химический состав микстуры: вода, сахар, немного спирта, минимум хлороформа и аммиака.

Content

Элизабет фон Арним
Мистер Скеффингтон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания