Морис Леблан

Превращения Арсена Люпена

Maurice Leblanc

LA COMTESSE DE CAGLIOSTRO.

LA DEMOISELLE AUX YEUX VERTS. LA DENT D’HERCULE PETITGRIS.

L’HOMME À LA PEAU DEBIQUE. L’AGENCE BARNETT ET CIE

© И. Я. Волевич, перевод, 2023

© Е. В. Морозова, перевод, 2023

© Ю. М. Рац, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Графиня Калиостро

Глава 1

Арсену Люпену двадцать лет

Рауль д’Андрези выключил фонарик и оставил велосипед за насыпью, поросшей густым кустарником. На колокольне Бенувиля как раз пробило три часа.

В густой темноте он шел по проселочной дороге, ведущей в поместье Этиговы Плетни, и вскоре оказался у стен замка. Там он немного подождал. Внезапно раздался звон лошадиных подков, скрип колес по мощеному двору и звяканье колокольчиков; ворота распахнулись, и из них показался шарабан. Рауль успел расслышать мужские голоса и мельком заметить ружейный ствол. Экипаж меж тем уже выехал на главную дорогу и направился в сторону Этрета[1].

«Положим, – подумал он, – охота на кайру – занятие увлекательное, а скалы, где водятся эти птицы, далеко… и все-таки хотелось бы узнать, что означает сей неожиданный охотничий выезд и прочая суета».

Рауль пошел вдоль левой стены замка, свернул за один угол… за второй… Отсчитал сорок шагов. В руке у него были два ключа. Первым он отпер низкую дверцу и поднялся по внутренней лестнице, вырубленной в старой, полуразрушенной крепостной стене, которая примыкала к крылу замка. Другой ключ открыл ему потайной вход на втором этаже.

Он включил карманный фонарик и, не особенно таясь – зная, что прислуга занимает другое крыло, а Кларисса д’Этиг, единственная дочь барона, живет на третьем этаже, – прошел по коридору, который привел его в обширный кабинет: здесь несколькими неделями ранее Рауль просил у барона руки его дочери и получил гневную отповедь, оставившую по себе весьма неприятный осадок.

В зеркале отразилось его юное лицо – более бледное, чем обычно. Однако, несмотря на волнение, молодой человек не потерял самообладания и хладнокровно принялся за дело.

Оно было нетрудным. Во время своего недавнего разговора с бароном Рауль заметил, что его собеседник частенько украдкой посматривал на большой секретер красного дерева, крышка которого была опущена не до конца. Рауль отлично знал, к каким хитростям прибегают те, кто устраивает тайники в подобных секретерах. Через минуту он извлек из едва заметной щели письмо, написанное на тончайшей бумаге и свернутое в трубочку. На нем не было ни подписи, ни адреса.

Он изучил это послание, смысл которого поначалу показался ему слишком незначительным, если учесть, с какой тщательностью оно было спрятано; но затем, проведя кропотливый анализ, выделив наиболее значимые слова и опустив некоторые фразы, явно предназначенные лишь для связности изложения, он смог восстановить первоначальный текст, который гласил:

Я обнаружил следы нашего врага, этой дьяволицы, в Руане и поместил в тамошние газеты объявление о том, что некий крестьянин из Этрета откопал на своем лугу старинный медный канделябр с семью рожками. Она тут же телеграфировала агенту по перевозкам, чтобы ей доставили кабриолет на феканский[2] вокзал двенадцатого числа в три часа дня. Я распорядился, чтобы утром того же дня агент получил другую телеграмму, отменяющую первую. Таким образом, на вокзале она сядет в Ваш экипаж, который отвезет ее (разумеется, под хорошей охраной) туда, где будет проходить наше собрание.

И тогда мы сможем устроить суд и вынести ей суровый приговор. Во времена, когда цель оправдывала средства, наказание последовало бы незамедлительно. Мертвый враг неопасен. Принимайте решение сами, но хочу напомнить о договоренностях, достигнутых во время последней встречи, и предупредить, что успех нашего дела и даже само наше существование зависят от этого дьявольского создания.

Будьте осторожны. Организуйте охотничий выезд, чтобы рассеять подозрения. Я прибуду в Гавр ровно в четыре часа вместе с двумя нашими друзьями. Не уничтожайте это письмо. Вы мне его вернете.

«Излишняя осторожность – тоже недостаток, – подумал Рауль. – Если бы неизвестный автор не был столь опаслив, барон сжег бы письмо и я никогда не узнал бы о том, что существует план похищения, незаконного суда и даже – да простит меня Господь! – смертного приговора. Проклятие! Представляется мне, что мой будущий тесть, хоть он и набожен, ввязался в авантюру, неподобающую доброму католику. Пойдет ли он на убийство? Все это очень серьезно и дает мне шанс повлиять на него».

Рауль потер руки. Дело обещало быть интересным, но, пожалуй, не вызывало особого удивления, ибо некоторые обстоятельства уже несколько дней назад показались ему странными. Он решил переночевать на постоялом дворе, а в нужное время вернуться и разузнать, что замышляют барон и его гости и что это за «дьявольское создание», которое им так не терпится казнить.

Он вернул документ на место, однако же не ушел, а уселся перед круглым столиком, на котором стояла фотография Клариссы в рамке, и с глубокой нежностью принялся ее разглядывать. Клариссе д’Этиг исполнилось восемнадцать – она была чуть моложе его. Чувственные губы… мечтательный взгляд… нежно-розовая кожа… светлые волосы – такие же, как у большинства юных уроженок Ко…[3] Это лицо так пленяло его, что он не мог отвести от него взор.

Рауля охватило волнение. Далекие от целомудрия мысли завладели юношей помимо его воли. Там, наверху, Кларисса была совершенно одна, и уже дважды, пользуясь ключом, который она сама же ему доверила, он приходил к ней во время чая. Так что же останавливало его сегодня? Никакой звук не мог достичь ушей прислуги. Барон вернется не раньше завтрашнего вечера. Зачем же уходить?

Рауль вовсе не был ловеласом. Порядочность и деликатность боролись в его душе со страстями, силу которых он не раз испытал. Но как устоять перед таким искушением? Гордость, любовь, властная потребность побеждать подталкивали его к действию. Отбросив бесплодные сомнения, он стремительно поднялся по ступенькам лестницы.

Перед закрытой дверью юноша в нерешительности остановился. Ему уже случалось переступать этот порог, но то было посреди бела дня и не нарушало правил учтивости. А в этот поздний час его появление приобретало совершенно иной смысл!

Однако душевные терзания продолжались недолго. Он тихонько постучал в дверь и прошептал:

– Кларисса… Кларисса… Это я.

Подождав минуту и не услышав ни звука, он уже собрался постучать сильнее, как вдруг дверь будуара приоткрылась и из него вышла молодая девушка с лампой в руке.

Он заметил ее бледность и страх и был так ошеломлен, что попятился, готовый немедленно уйти.

– Не сердись, Кларисса… Это сильнее меня… Скажи только слово, и я исчезну…

Если бы Кларисса услышала его слова, увидела его смирение, она бы воспрянула духом. Но сейчас она была не в состоянии ни видеть, ни слышать. Девушка хотела возмутиться, но смогла лишь пролепетать невнятные упреки. Хотела прогнать его, но не смогла поднять ослабевшие руки. Пальцы ее так дрожали, что ей пришлось поставить лампу. Она пошатнулась и упала, потеряв сознание…

Молодые люди любили друг друга уже три месяца, с того самого дня, как встретились на юге, где Кларисса гостила у подруги по пансиону.

Они сразу же ощутили взаимное притяжение, и если для него это чувство было сладостнее всего в мире, то для нее оно стало знаком неволи, которой она с каждым днем дорожила все больше. С первой минуты Рауль казался ей неким непостижимым и таинственным существом, которого она никогда до конца не разгадает. Его приступы легкомыслия, злая ирония, тревожные настроения порой приводили ее в отчаяние. Но до чего же обаятельным он бывал! Как искрился весельем! Как прекрасны были его всплески энтузиазма и юношеского восторга! Все недостатки Рауля казались продолжением его исключительных достоинств, а изъяны – добродетелями, которые просто еще не полностью раскрылись.

Однажды утром, после своего возвращения в Нормандию, Кларисса с изумлением увидела изящного молодого человека, который сидел на крепостной стене, устремив взгляд на ее окна. Рауль поселился на постоялом дворе в нескольких километрах от замка и чуть ли не ежедневно приезжал на велосипеде, чтобы повидаться с ней вблизи Этиговых Плетней. Рано лишившись матери, Кларисса не была счастлива со своим отцом – человеком суровым, мрачным, алчным, чрезмерно набожным, кичившимся своим титулом да вдобавок еще и ненавидимым собственными фермерами. Когда Рауль, не будучи представлен ему по всей форме, осмелился попросить руки его дочери, барон пришел в такое бешенство от дерзости этого желторотого юнца без положения и связей, что немедленно выгнал бы его взашей, если бы только юноша не смотрел на него так, как смотрит укротитель на свирепого зверя.

Именно после этого злосчастного визита, а также надеясь стереть воспоминание о нем из памяти Рауля, Кларисса дважды совершила ошибку, открыв ему дверь своего будуара. Опасное безрассудство, которым и воспользовался влюбленный юноша.

В то утро, пока Рауль прятался в соседней комнате, Кларисса, сославшись на недомогание, попросила принести обед в ее покои. А потом они долго сидели у открытого окна – нежно обнявшись, еще помня сладость недавних поцелуев… и, несмотря на свое грехопадение, безгрешные.

И однако, Кларисса не могла сдержать слез…

Шли часы. Свежий ветер с моря летел над равниной и ласкал их лица. Перед ними, в низине, за большим, обнесенным оградой садом, раскинулись поля, сияющие солнечно-желтым рапсом; справа тянулся до самого Фекана белый контур высоких скал, а слева виднелись залив Этрета, Порт-д’Эваль и острие огромной скалы Игла Бельваль.

Он тихо произнес:

– Не грусти, любимая. В нашем возрасте жизнь так прекрасна, и она станет еще прекраснее, когда мы устраним все препятствия! Не плачь.

Кларисса утерла слезы и, взглянув на него, попыталась улыбнуться. Рауль был так же строен, как она, но широк в плечах – изящный и сильный одновременно. На энергичном лице сияла лукавая улыбка и искрились весельем глаза. Бриджи и куртка, под которой виднелось белое шерстяное трико, подчеркивали необыкновенную гибкость его тела.

– Рауль, Рауль, – сказала Кларисса печально, – даже сейчас, когда вы смотрите на меня, ваши мысли далеко! Вы больше не думаете обо мне после того, что произошло между нами! Как такое возможно? О чем вы размышляете, Рауль?

Смеясь, он ответил:

– О вашем отце.

– О моем отце?

– Да, о бароне д’Этиге и его гостях. Как господа такого почтенного возраста могут тратить время на убийство в скалах бедных невинных птиц?

– Это просто развлечение.

– Вы уверены? А я, признаться, заинтригован. Послушайте, я бы поверил в это, если бы на дворе не стоял славный тысяча восемьсот девяносто четвертый год… Вы не обидитесь?

– Говорите, друг мой.

– Так вот, кажется, они играют в заговорщиков! Да, уверяю вас, Кларисса… Маркиз де Рольвиль, Матье де ла Вопальер, граф Оскар де Беннето, Ру д’Эстье – все эти знатные господа из Ко находятся в сговоре.

Она нахмурилась:

– Вы говорите глупости, друг мой.

– Но вы слушаете меня с таким очаровательным видом, – ответил Рауль, убежденный, что она ничего об этом не знает. – И смо́трите на меня в ожидании, что сейчас я расскажу вам нечто важное!..

– Нечто важное о любви, Рауль.

Он порывисто обхватил ее голову:

– Вся моя жизнь – это любовь к тебе, драгоценная моя. Если передо мной возникла задача и я жажду ее разрешить, то лишь ради того, чтобы добиться твоей руки; Кларисса, представь только: твой отец – заговорщик, он арестован и приговорен к смерти, но вдруг появляюсь я и спасаю его. Разве после этого он может не позволить нам пожениться?

– Он сдастся рано или поздно, друг мой.

– Никогда! Нет ни единого шанса… и неоткуда ждать помощи…

– У вас есть ваше имя… Рауль д’Андрези.

– И даже этого у меня нет!

– Как это – нет?

– Д’Андрези – девичья фамилия моей матери, которую она вернула себе после смерти отца по требованию своей семьи, возмущенной ее браком.

– Почему? – спросила Кларисса, несколько ошеломленная этим признанием.

– Почему? Потому что мой отец не мог похвастаться знатным происхождением и был беден, как Иов… Простой учитель… и учитель чего? Гимнастики, фехтования и бокса!

– Каково же ваше настоящее имя?

– Ах, оно самое заурядное, бедная моя Кларисса.

– Какое именно?

– Арсен Люпен.

– Арсен Люпен?

– Оно совсем не звучное, и его стоило поменять, вы согласны?

Кларисса была потрясена. Какое имя он носил, для нее не имело значения. Но в глазах барона частица «де» перед фамилией была первейшим достоинством будущего зятя…

Однако она тихо сказала:

– Вам не следовало отрекаться от своего отца. Нет ничего постыдного в профессии учителя.

– Ничего постыдного, – согласился Рауль, смеясь, и этот смех причинил боль Клариссе, – и признаюсь, что я нагло воспользовался уроками бокса и гимнастики, которые он давал мне, когда я был еще ребенком! Но моя мать могла иметь и другие причины, чтобы отречься от этого превосходного человека, а они уж точно никого не касаются.

Рауль порывисто обнял ее, а потом начал танцевать и кружиться. Наконец, повернувшись к Клариссе, он воскликнул:

– Ну, смейся же, девочка моя! Это же невероятно смешно. Рауль д’Андрези или Арсен Люпен – какая разница! Главное, добиться успеха. И я добьюсь его, вот увидишь! Ни минуты в этом не сомневаюсь! Все гадалки обещали мне великое будущее и мировую славу. Рауль д’Андрези станет генералом, министром или послом… А может, все это ждет Арсена Люпена. Такие вещи решаются с участием Провидения и по соглашению обеих сторон. Я готов. Стальные мускулы и мощный ум! Хочешь, я пройдусь колесом? Или пронесу тебя на вытянутых руках? А может, ты предпочитаешь, чтобы я незаметно снял с тебя часы? Почитал наизусть Гомера на древнегреческом или Мильтона на английском? Боже, как прекрасна жизнь! Рауль д’Андрези… Арсен Люпен… Гений о двух ликах! Который из них покроет себя славой, этим солнцем всех живущих?

Внезапно Рауль умолк. Его словно бы смутил этот всплеск ликования. Взгляд юноши задумчиво скользил по маленькой комнате, тишину которой он сейчас нарушил; он подумал о том, что точно так же нарушил душевный покой Клариссы, и, в порыве раскаяния опустившись перед девушкой на колени, проникновенно сказал:

– Прости меня. Я поступил дурно, мне не следовало приходить… Но это не моя вина… Я изо всех сил пытаюсь обрести равновесие. Добро и зло одинаково притягивают меня. Ты должна мне помочь выбрать путь, Кларисса, и простить меня, если я совершаю ошибки.

Она страстно обвила руками его шею и ответила:

– Мне не за что прощать тебя, любимый. Я счастлива. Ты принесешь мне много страданий, в этом я уверена, но я заранее и с радостью их принимаю. Вот, возьми мою фотографию. И поступай так, чтобы тебе никогда не пришлось краснеть, глядя на нее. Что до меня, то я всегда буду такой же, как сегодня: твоей возлюбленной и твоей женой. Я люблю тебя, Рауль!

Она поцеловала его в лоб. Он засмеялся и сказал, вставая с колен:

– Ты посвятила меня в рыцари. Отныне я непобедим и готов разить моих врагов. А ну выходите, наваррцы! Я жду вас![4]

План Рауля – оставим пока в стороне имя Арсена Люпена, потому что в то время, не подозревая о своей грядущей судьбе, он сам относился к нему с некоторым презрением, – так вот, план Рауля был очень прост. С левой стороны замка к крепостной стене вплотную примыкала низкая, с полуразрушенной кровлей, башня, являвшаяся когда-то частью оборонительного бастиона, а теперь едва различимая под волнами густого плюща. Рауль ничуть не сомневался, что собрание, назначенное на четыре часа, будет проходить в большом зале в глубине замка, где барон всегда принимал своих фермеров. Кроме того, он обратил внимание на узенькое оконце в башне, вероятно служившее раньше вентиляционным отверстием, из которого открывался обзор на деревню.

Подобраться поближе к залу – несложная задача для такого спортсмена! Выйдя из замка, Рауль незаметно прополз по земле под плющом и вскарабкался по его мощным корням к пробитому в толстой стене оконцу; его амбразура оказалась достаточно глубокой, и Раулю удалось ничком вытянуться в ней во весь рост. Таким образом, находясь на высоте пять метров и укрытый плющом, он оставался полностью невидимым; ему же был открыт весь зал – обширное помещение с двумя десятками стульев, столом и широкой церковной скамьей.

Спустя сорок минут в зале появился барон с одним из своих друзей: Рауль не ошибся в своих предположениях. У барона Годфруа д’Этига, обладателя мускулатуры ярмарочного борца, была багровая физиономия, окаймленная рыжей бородкой, и проницательные живые глаза. Его спутник, Оскар де Беннето, которого Рауль знал в лицо, приходился барону кузеном и тоже выглядел как мелкий нормандский дворянин, только более неповоротливый и вульгарный. Сейчас оба казались сильно взволнованными.

– Уже скоро! – произнес барон. – Сюда вот-вот прибудут ла Вопальер, Рольвиль и д’Оппегар, а Боманьян вместе с принцем Аркольским и де Бри приедут в четыре… я открыл для них садовые ворота… ну а потом… потом появится она, если, даст бог, попадет в расставленные сети.

– Сомневаюсь, – пробормотал де Беннето.

– Почему же? Она велела прислать за ней кабриолет. Кабриолет подъезжает, она в него садится. Д’Ормон под видом кучера везет ее к нам. У Кот-де-Катр-Шеман наш Ру д’Эстье прыгает на подножку, открывает дверцу, хватает даму, и они вдвоем ее связывают. Все донельзя просто.

Они приблизились к месту, которое находилось непосредственно под Раулем.

Беннето прошептал:

– А потом?

– А потом я объясняю нашим друзьям сложившееся положение, объясняю роль этой женщины…

– И ты полагаешь, что они согласятся ее приговорить?

– Согласятся они или нет, результат будет тот же самый. Этого требует Боманьян, как мы можем ему отказать?

– Ах, – воскликнул де Беннето, – этот человек всех нас погубит!

Барон д’Этиг пожал плечами:

– Чтобы бороться с такой женщиной, как она, нужен такой человек, как он. Ты все подготовил?

– Да, на берегу напротив Лестницы Кюре ждут две лодки. В той, что поменьше, проделано отверстие, она затонет через десять минут после того, как ее спустят на воду.

– Ты положил в нее камень?

– Да, булыжник с дырой посередине, через которую мы проденем веревку.

Оба умолкли.

Ни одно слово не ускользнуло от внимания Рауля д’Андрези, и каждое из них все сильнее возбуждало его страстный интерес.

«Черт возьми! – подумал он. – Это место в райке я не отдал бы ни за какие сокровища! Ай да молодцы! Они говорят об убийстве как о чем-то будничном – вроде смены воротничка!»

Особенно его поразил Годфруа д’Этиг. Как нежная Кларисса могла быть дочерью столь темной личности? Какую цель он преследовал? Какие гнусные мотивы им руководили? Ненависть, алчность, жажда мести, врожденная жестокость? Он напоминал палача прежних времен, готового к кровавой службе. Пламя свечи освещало его багровое лицо и рыжую бороду.

В зал вошли еще трое. Рауль признал в них друзей барона, постоянно бывавших в Этиговых Плетнях. Они сели спиной к двум окнам, освещавшим зал, так что их лица оказались в тени.

Ровно в четыре часа появились два новых гостя. Первый – затянутый в узкий сюртук пожилой господин с военной выправкой, обладатель бородки, которая при Наполеоне III именовалась имперской, – вошел и остановился у порога. И тут все поднялись с мест, чтобы приветствовать второго незнакомца, которого Рауль без колебаний определил как долгожданного автора анонимного письма и которого барон представил как Боманьяна.

Хотя он единственный из присутствующих не обладал ни титулом, ни приставкой «де» перед фамилией, все обращались к нему как к вождю, с рвением, соответствующим его повелительным манерам и властному взгляду. Бритое лицо, впалые щеки, выразительные черные глаза, горящие огнем, какая-то суровость и даже аскетичность в манерах и одежде – все наводило на мысль о его церковном сане.

Он попросил присутствующих сесть, принес извинения от имени своего друга графа де Бри, который не смог приехать, и повернулся к спутнику, представив его так:

– Принц Аркольский… вам наверняка известно, что принц Аркольский – один из нас, но по воле случае он отсутствовал на наших собраниях и действовал издалека – впрочем, весьма удачно. Сегодня нам непременно понадобится его свидетельство, потому что принц в тысяча восемьсот семидесятом году дважды столкнулся с дьявольским созданием, столь для нас опасным.

Рауль мгновенно совершил в уме кое-какие подсчеты и испытал некоторое разочарование: «дьявольскому созданию», должно быть, перевалило за пятьдесят, раз его встречи с принцем Аркольским произошли двадцать четыре года назад.

Принц занял свое место среди гостей; Боманьян тем временем отвел Годфруа д’Этига в сторону. Барон передал ему конверт, содержавший, по-видимому, то самое компрометирующее письмо. После этого между ними произошел тихий, но очень пылкий разговор, который Боманьян прервал властным энергичным жестом.

«А этот господин неуступчив, – подумал Рауль. – Вынесение приговора будет чистой формальностью. Мертвый враг не опасен. В скором времени надо ждать… утопленницу, так как, похоже, решение уже принято».

Боманьян прошел в последний ряд, но прежде, чем сесть, объявил:

– Друзья мои, все вы знаете, как важна для нас эта минута. Объединившись, мы пришли к полному согласию относительно той прекрасной цели, которой хотим достичь, и приступили к выполнению важных задач. Мы справедливо считаем, что интересы нашей страны, нашей партии, нашей веры – я не отделяю одно от другого – зависят от успеха наших начинаний. Однако с недавнего времени эти начинания наталкиваются на дерзость и непримиримую враждебность одной женщины, коя, обладая некоторыми сведениями, начала самостоятельные поиски секретного места, к нахождению которого мы с вами близки как никогда. Если она опередит нас, все наши усилия пойдут прахом. Она или мы – выбора нет. Укрепим же себя горячей надеждой, что битва окончится нашей победой.

Боманьян сел и, упершись руками в сиденье, согнулся, став вполовину ниже, словно не хотел, чтобы его видели.

Минуты шли. Мужчины, собравшиеся здесь ради дела, которое и должно было послужить темой для обсуждения, хранили молчание, ибо их внимание привлекли отдаленные звуки, доносившиеся, судя по всему, из деревни. Мысль о захвате в плен некоей женщины полностью завладела их умами. Им не терпелось увидеть свою противницу. Барон д’Этиг предостерегающе поднял палец: все услышали приглушенное цоканье лошадиных копыт.

– Это мой кабриолет, – сказал барон.

Но вез ли он врага?

Барон направился к двери. В саду, как обычно, никого не было, вся прислуга находилась в парадном дворе замка.

Шум приближался. Экипаж съехал с дороги и теперь пересекал поле. Через минуту он вкатил в ворота.

Кучер махнул барону, и тот воскликнул:

– Победа! Она у нас в руках.

Кабриолет остановился. Д’Ормон быстро спрыгнул с козел. Ру д’Эстье, распахнув дверцу, выскочил наружу. С помощью барона они вытащили из экипажа женщину со связанными руками и ногами, голова которой была обмотана газовым шарфом, и перенесли ее на церковную скамью, стоявшую посреди зала.

– Все прошло без сучка без задоринки, – рассказал д’Ормон. – Выйдя из поезда, она сразу села в кабриолет. В Катр-Шеман мы схватили ее так быстро, что она и ахнуть не успела.

– Снимите шарф! – приказал барон. – И предоставим ей свободу движений.

Он самолично освободил от пут ее руки и ноги.

Д’Ормон снял с головы женщины шарф.

Среди присутствующих раздались крики изумления. Рауль, отлично видевший пленницу с высоты своего наблюдательного пункта, был потрясен не меньше других: его взору предстала женщина во всем великолепии молодости и красоты.

Но тут на фоне общего гомона громко прозвучал чей-то возглас. Принц Аркольский с искаженным лицом и широко открытыми глазами шагнул вперед, изумленно бормоча:

– Это она… она… я узнаю ее… Ах! Однако же это чудовищно!

– Что такое? – спросил барон. – Что в этом чудовищного? Объяснитесь!

И принц Аркольский произнес странную фразу:

– Она такая же, как и двадцать четыре года назад!

Женщина сидела прямо, сжав кулаки на коленях. Шляпа, должно быть, упала во время нападения; ее густые растрепавшиеся волосы, скрепленные золотым гребешком, тяжелой массой спускались с затылка, а два бандо рыжеватого цвета, разделенные надо лбом пробором, волнами лежали на висках.

Лицо ее отличалось удивительной красотой благодаря редкой чистоте линий; на нем, несмотря на то что женщине с трудом удавалось прятать страх, блуждала легкая улыбка. Изящный подбородок, чуть выступающие скулы, потупленный взгляд, тяжелые веки – весь ее облик вызывал в памяти «мадонн» Леонардо да Винчи или, скорее, Бернардино Луини. Их красота кроется в улыбке, которую мы не видим, но о которой догадываемся, – она и очаровывает нас, и тревожит. Одета красавица была очень просто: под дорожной накидкой, которую она сбросила, оказалось серое шерстяное платье, подчеркивавшее ее изящные плечи и талию.

«Проклятье! – подумал Рауль, не отрывая от нее взгляда. – Это дьявольское создание выглядит воплощением невинности! И они собрались вдевятером или вдесятером, чтобы ее победить?»

Женщина внимательно наблюдала за теми, кто ее окружал, – за бароном и его друзьями – и пыталась различить остальных, скрывавшихся в полумраке.

Наконец она произнесла:

– Что вы от меня хотите? Я никого из вас не знаю. Почему меня сюда привезли?

– Вы наш враг, – объявил Годфруа д’Этиг.

Она покачала головой:

– Ваш враг? Здесь какая-то путаница. Вы уверены, что не ошиблись? Мое имя – Пеллегрини.

– Вы не мадам Пеллегрини.

– Уверяю вас…

– Нет, – повторил барон, повысив голос.

И добавил фразу, столь же несуразную, что и фраза принца Аркольского:

– Пеллегрини – это одно из имен, под которым скрывался в восемнадцатом веке человек, дочерью которого вы себя называете.

Она молчала, словно бы пытаясь осознать всю абсурдность этого утверждения. Затем спросила:

– Как же, по-вашему, меня зовут?

– Жозефина Бальзамо, графиня Калиостро.

Глава 2

Жозефина Бальзамо, год рождения 1788…

Калиостро! Необыкновенный персонаж, который так сильно интриговал Европу и будоражил французский двор при Людовике XVI! Ожерелье королевы… Кардинал Роган…[5] Мария-Антуанетта… Какие волнующие эпизоды самой загадочной биографии на свете!

Эксцентричный таинственный человек, гений интриги, обладающий даром подчинять себе, личность которого так и осталась неразгаданной.

Самозванец? Кто знает! Имеем ли мы право отрицать, что некоторые люди с более утонченными чувствами могут иметь другое видение мира живых и мертвых, непостижимое для нас? Должны ли мы считать шарлатаном или безумцем того, в ком возрождаются воспоминания его прошлых жизней и кто, вспомнив некогда увиденное, пользуется прошлыми приобретениями, утраченными секретами, забытыми знаниями, демонстрируя могущество, называемое нами сверхъестественным, в то время как он всего лишь являет нам неуверенную и робкую попытку освоения новых возможностей – возможностей, которые человечество в недалеком будущем поставит себе на службу?

Если Рауль д’Андрези оставался скептиком и даже посмеивался про себя – может быть, несколько принужденно, – глядя на происходящее, то прочие, казалось, восприняли эти экстравагантные заявления как неоспоримую истину. Возможно, у них имелись некие доказательства и тайные знания? И они обнаружили у той, которая, по их словам, была дочерью Калиостро, дар ясновидения и прорицания – такие же, как у знаменитого мага и чудотворца?

Годфруа д’Этиг, единственный среди всех оставшийся стоять, наклонился над молодой женщиной и спросил ее:

– Ваше настоящее имя – Калиостро, не так ли?

Пленница колебалась. Казалось, она ищет лучший ответ и, прежде чем вступить в схватку, хочет выяснить, какое оружие находится в распоряжении противника.

Наконец она спокойно произнесла:

– Я обязана отвечать вам не больше, чем вы имеете право меня допрашивать. Впрочем, зачем мне отрицать, что на моем свидетельстве о рождении значится «Жозефина Пеллегрини»; по личной прихоти я называю себя Жозефиной Бальзамо, графиней Калиостро; два имени – Калиостро и Пеллегрини – придают законченность образу Жозефа Бальзамо, который меня всегда интересовал.

– И прямым потомком которого, по вашим словам, вы не являетесь, вопреки некоторым вашим прошлым утверждениям?

Она пожала плечами и промолчала. Была ли это предосторожность? Презрение? Протест против абсурдного обвинения?

– Я не желаю считать это молчание ни признанием, ни отрицанием, – продолжил Годфруа д’Этиг, повернувшись к своим друзьям. – Слова этой женщины не имеют никакого значения, и опровергать их было бы пустой тратой времени. Мы собрались здесь, чтобы принять трудные решения по делу, которое большинству из нас знакомо лишь в общих чертах. Поэтому я полагаю крайне важным напомнить факты. Они максимально кратко изложены в записке, которую я вам сейчас зачитаю. Прошу выслушать меня со всем вниманием.

И он спокойно прочитал те несколько страниц, автором которых (Рауль в этом нисколько не сомневался) был Боманьян.

В начале марта 1870 года, то есть за четыре месяца до начала войны между Францией и Пруссией, среди толп иностранцев, наводнивших Париж, никто так не привлекал к себе внимания, как графиня Калиостро. Красивая, элегантная, разбрасывающая деньги направо и налево, почти всегда одна или в сопровождении молодого человека, которого она представляла как своего брата, – всюду, где бы ни появилась эта особа, в каком бы салоне ее ни принимали, она становилась объектом острого любопытства. Сначала публику интриговало ее громкое имя, а затем – впечатляющее сходство со знаменитым Калиостро: таинственный вид, некоторые чудесные исцеления, совершенные ею, ответы, которые она давала людям, спрашивающим о своем прошлом или будущем. Роман Александра Дюма ввел в моду Жозефа Бальзамо, так называемого графа Калиостро. Действуя подобным же образом и даже еще более дерзко, красавица-иностранка уверяла, будто является дочерью Калиостро, говорила, что знает секрет вечной молодости, и, улыбаясь, рассказывала о встречах и событиях, которые происходили во времена императора Наполеона.

Ее престиж был так велик, что она проникла во дворец Тюильри и явилась при дворе Наполеона III. Ходили слухи даже о частных раутах, на которых императрица Евгения собирала вокруг красавицы-графини самых близких своих друзей. Подпольный номер сатирической газеты «Шаривари» (впрочем, сразу конфискованный) описывает сеанс, на котором присутствовал один из гостей. Вот этот пассаж:

«В ней есть что-то от Джоконды. Выражение ее лица, которое не сильно меняется, но которое почти невозможно определить, можно назвать как нежно-простодушным, так и жестоко-порочным. В ее взгляде такая опытность, а в неизменной улыбке столько горечи, что вполне можно поверить в ее восьмидесятилетний возраст, на который она намекает. Иногда она достает из кармана зеркальце в золотой оправе, капает на него две капли жидкости из крохотного флакона и, протерев, смотрит на свое отражение. И перед нами снова молодая прелестница!

Когда мы спросили ее об этом чуде, она ответила:

– Это зеркало принадлежало Калиостро. Для тех, кто смотрится в него с верой, время останавливается. Видите, на оборотной стороне выгравирована дата – тысяча семьсот восемьдесят третий год, а дальше следуют четыре строки с четырьмя великими загадками. Эти загадки, которые граф мечтал разгадать, он услышал из уст самой королевы Марии-Антуанетты, и якобы утверждал, что тот, кто найдет на них ответы, станет могущественнее королей.

– Можно ли нам прочитать их? – спросил кто-то.

– Почему нет? Прочитать – не значит разгадать, ведь даже Калиостро не хватило на это времени. Вот они:

In robore fortuna[6].

Надгробие королей Богемии.

Сокровища королей Франции.

Канделябр с семью рожками.

Потом она поговорила с присутствующими, открыв каждому такое, что повергло в изумление всех нас.

Но это было всего лишь вступление, и императрица, отказавшись задать хоть один вопрос, касающийся ее лично, пожелала получить несколько откровений, проясняющих будущее.

– Пусть Ваше Величество соблаговолит слегка дунуть на него, – сказала графиня, протягивая зеркало.

И тут же, рассмотрев облачко пара на его поверхности, прошептала:

– Я вижу грандиозные картины… великую войну этим летом… победу… колонны войск, проходящих сквозь Триумфальную арку… Императора провозглашают Принцем империи[7]».

– Такова переданная нам записка, – продолжал Годфруа д’Этиг, – документ совершенно поразительный, потому что он был опубликован за несколько недель до объявления войны. Кто же эта женщина? Кто эта авантюристка, чьи опасные предсказания, воздействующие на довольно слабый дух несчастной государыни, не могли не сыграть роковую роль в катастрофе тысяча восемьсот семидесятого года? Кто-то – читайте тот же номер «Шаривари» – спросил ее:

«Итак, вы дочь Калиостро, но кто ваша мать?

– Моя мать?! – воскликнула она. – Ищите ее очень высоко, в кругу Калиостро… и даже еще выше… Да, это она… Жозефина де Богарне, будущая супруга Бонапарта, будущая императрица…»

– Полиция Наполеона Третьего не могла бездействовать. В конце июня она представила краткий доклад, написанный по окончании сложного расследования одним из ее лучших агентов. Цитирую:

«Итальянские паспорта синьорины, дата рождения в которых представляется сомнительной, оформлены на Жозефину Пеллегрини-Бальзамо, графиню Калиостро, родившуюся в Палермо 29 июня 1788 года. По приезде в Палермо мне удалось обнаружить старые церковные книги прихода Мортарана, и в одной из них я нашел запись, датированную 29 июня 1788 года, о рождении Жозефины Бальзамо, дочери Жозефа Бальзамо и Жозефины де ля П., французской подданной.

Скрывалась ли под „П.“ Жозефина Ташер де ля Пажери – такова девичья фамилия бывшей жены виконта де Богарне и будущей супруги генерала Бонапарта? Я удвоил свои усилия и после кропотливых поисков узнал из писем лейтенанта военной полиции, что в 1788 году господина Калиостро едва не арестовали. Последний, хотя и был изгнан из Франции после истории с ожерельем королевы, тайно проживал под именем Пеллегрини в небольшом особняке в Фонтенбло, где каждый день принимал у себя высокую стройную даму. Жозефина де Богарне в то время тоже живет в Фонтенбло. Она тоже высокая и стройная. За день до ареста Калиостро исчезает. Назавтра внезапно уезжает и Жозефина де Богарне. Месяц спустя, в Палермо, рождается ребенок.

Эти совпадения не кажутся очень убедительными. Но какой вес они приобретают, когда два события встают рядом! Через восемнадцать лет императрица Жозефина привозит в Мальмезон юную девушку, выдавая ее за свою крестницу, и эта девушка настолько располагает к себе Наполеона, что тот забавляется с ней, как с ребенком. Как зовут эту девушку? Жозефина, или, точнее, Жозина.

Падение империи. Царь Александр I, будучи в Париже, принимает Жозину и посылает ее в Россию. Какой титул она теперь носит? Графиня Калиостро».

Последние слова барон д’Этиг произнес в гробовой тишине. Его выслушали с глубочайшим вниманием. Рауль, находясь в полном замешательстве от этой невероятной истории, пытался уловить на лице графини признак волнения или смятения. Но она была по-прежнему невозмутима, и в ее красивых глазах таилась та же улыбка.

Барон продолжал:

– Этот доклад, а также, возможно, опасное влияние, которое графиня приобрела в Тюильри, должны были положить конец ее фортуне. На нее и на ее брата выписали постановление о выдворении. Брата выслали из Германии, ее – из Италии. Однажды утром она вышла в Модане, куда ее доставил молодой офицер. Он поклонился ей и попрощался. Этого офицера звали принц Аркольский. Именно ему удалось раздобыть эти два документа, номер «Шаривари» и оригинал секретного рапорта со всеми печатями и подписями, который он и держит сейчас в руках. И наконец, это он только что уверенно удостоверил перед вами идентичность двух особ: той, которую он видел тем утром, и той, которую видит сейчас.

Принц Аркольский встал и важно произнес:

– Я не верю в чудеса, однако то, что я утверждаю, похоже на чудо. Но во имя истины я клянусь честью офицера, что эта женщина – та самая, которой я, прощаясь, отсалютовал на моданском вокзале двадцать четыре года назад.

– Только отсалютовали, не добавив ни одного учтивого слова, не так ли? – проговорила Жозефина Бальзамо, повернувшись к принцу. Голос ее звучал игриво и несколько насмешливо.

– О чем это вы?

– О том, что французский офицер слишком галантен, чтобы проститься с красивой женщиной, всего лишь официально отдав ей честь.

– Что?

– Вы наверняка сказали ей хотя бы несколько слов…

– Может быть… я уже не помню… – ответил принц Аркольский с некоторым смущением.

– Вы склонились к изгнаннице, месье. Вы поцеловали ей руку, задержав в своей немного дольше, чем того допускают приличия, и сказали: «Я надеюсь, мадам, что те минуты, которые я имел удовольствие провести рядом с вами, будут иметь продолжение. Что касается меня, то я никогда их не забуду». И вы проникновенно повторили: «Никогда, мадам, вы слышите? Никогда…»

Принц Аркольский производил впечатление весьма воспитанного человека. Однако, услышав свои собственные слова, воспроизведенные с такой точностью спустя двадцать четыре года, он растерялся и пробормотал:

– Дьяволица!

Впрочем, он тут же опомнился и перешел в наступление:

– Я забыл это, мадам. Если воспоминание о первой встрече и было приятным, то вторая встреча полностью изгладила его из моей памяти.

– И что же это за вторая встреча, месье?

– Это было в начале следующего года в Версале, куда я сопровождал французских официальных лиц, уполномоченных вести мирные переговоры после поражения. Я увидел вас в кафе. Вы сидели за столиком с бокалом в руке и веселились в компании немецких офицеров, один из которых был адъютантом Бисмарка. В тот день я понял и вашу истинную роль в Тюильри, и то, чьим эмиссаром вы являлись.

Все эти разоблачения, все эти сверхъестественные жизненные перипетии были представлены присутствующим меньше чем за десять минут.

Никаких аргументов. Никакой попытки с помощью логики или красноречия доказать немыслимую версию. Ничего, кроме описания эпизодов. Ничего, кроме чьих-то кратких обличающих свидетельств, обрушившихся на жертву, как удары увесистого кулака, и звучавших совершенно несуразно, ибо все они относились к событиям столетней давности и противоречили бесспорной молодости этой женщины!

Рауль д’Андрези не верил своим ушам. Ему казалось, что перед ним разыгрывается сцена из романа, а точнее – из какой-то фантастической, мрачной мелодрамы; заговорщики тоже словно бы находились по другую сторону реальности, слушая все эти россказни так, будто они имели ценность неоспоримых фактов. Конечно, Раулю было известно об интеллектуальной нищете этих дворянчиков, обломков минувших времен. И все же как могли они не считаться с вопиющей нелепицей, как могли верить в возраст, приписываемый этой женщине? При всей их наивности, неужто у них не было глаз?

Впрочем, поведение графини казалось еще более странным. Почему она хранила молчание? Ведь оно означало ее согласие со сказанным! Возможно, она не хотела разрушать легенду о вечной молодости, которая ей нравилась и способствовала осуществлению ее замыслов? Или же, не подозревая об ужасной опасности, нависшей над ее головой, она сочла этот спектакль просто розыгрышем?

– Таково прошлое, – заключил барон д’Этиг. – Я не буду останавливаться подробно на промежуточных эпизодах, которые связывают его с сегодняшним днем. Скажу лишь, что, постоянно оставаясь в тени, Жозефина Бальзамо, графиня Калиостро, участвовала в трагикомедии буланжизма[8], а также в Панамском скандале[9]. Мы находим ее следы во всех событиях, фатальных для нашей страны, но не всегда у нас есть доказательства, свидетельствующие о ее секретной роли. Только чьи-то показания. Так что давайте перейдем к нашему времени. Но прежде… Мадам, вам, очевидно, нечего возразить?

– Отчего же? – отозвалась она.

– Тогда говорите.

Молодая женщина сказала все с той же несколько насмешливой интонацией:

– Я хотела бы узнать… раз уж вам вздумалось устраивать надо мной суд, да еще так, как в Средневековье… вы действительно всерьез верите выдвинутым против меня обвинениям? Если да, то вы, пожалуй, могли бы без промедления приговорить меня к сожжению заживо, как приговаривали ведьм, шпионок и вероотступниц, коих святая инквизиция никогда не прощала.

– Нет, – ответил Годфруа д’Этиг, – эти истории из вашей жизни были рассказаны лишь для того, чтобы несколькими штрихами дать о вас максимально ясное представление.

– И вы полагаете, что дали обо мне максимально ясное представление?

– В том ракурсе, который нас интересует, да.

– Не много же вам нужно. Ну и какую связь вы усматриваете между этими историями?

– Я вижу три связующие нити. Во-первых, свидетельства людей, которые вас узнали и благодаря которым мы шаг за шагом можем вернуться в самое отдаленное прошлое. Во-вторых, ваше собственное признание.

– Какое признание?

– Вы повторили принцу Аркольскому слово в слово разговор, который произошел между вами на моданском вокзале.

– Действительно, – сказала она. – Что еще?

– Еще? Вот три портрета, на которых изображены именно вы. Ведь это вы, не правда ли?

Она взглянула на них и подтвердила:

– На трех этих портретах изображена я.

– Отлично, – кивнул Годфруа д’Этиг. – Первый – это миниатюра, написанная в тысяча восемьсот шестнадцатом году в Москве с Жозины, графини Калиостро. Второй – фотография, датируемая тысяча восемьсот семидесятым годом. А этот последний снимок сделан недавно в Париже. Все три портрета подписаны вами. Одна и та же подпись. Один почерк. Одинаковый росчерк.

– И что это доказывает?

– Это доказывает, что одна и та же женщина…

– Что одна и та же женщина, – перебила она его, – в тысяча восемьсот девяносто четвертом году выглядит так же, как в тысяча восемьсот шестнадцатом и в тысяча восемьсот семидесятом. На костер ее!

– Не смейтесь, мадам. Вы знаете, что смех для нас – худшее из оскорблений.

Она нетерпеливо отмахнулась от него и пристукнула по подлокотнику:

– В конце концов, господа, не пора ли прекратить этот фарс? Что все это значит? В чем вы меня обвиняете? Почему я здесь?

– Вы здесь, мадам, чтобы дать нам отчет о совершенных преступлениях.

– Каких преступлениях?

– Нас с друзьями было двенадцать; двенадцать человек, которые шли к одной цели. Сегодня нас только девять. Трое других убиты вашей рукой.

Тень улыбки (по крайней мере так показалось Раулю д’Андрези) скользнула по губам Джоконды. Впрочем, ее прекрасное лицо тут же обрело привычное выражение спокойствия, словно ничто не могло нарушить безмятежности этой женщины, даже ужасное обвинение, выдвинутое против нее с такой ненавистью. Неужели обычные чувства, свойственные человеческому роду, – негодование, возмущение или ужас – ей неведомы? Во всяком случае, она никак их не выказывала. До чего же странно! На ее месте любая другая женщина, виновная или нет, возражала бы, а она молчала, и невозможно было понять, свидетельствовало ли это о цинизме или о невиновности.

Друзья барона тоже молчали; на их напряженных лицах читалась ожесточенность. Рауль заметил Боманьяна, который оставался почти полностью невидимым для Жозефины Бальзамо. Он сидел, закрыв лицо руками. Но глаза его сверкали между раздвинутыми пальцами, а взгляд жег ненавистную ему женщину.

Годфруа д’Этиг принялся среди полной тишины оглашать обвинительное заключение – точнее сказать, заключение, состоящее из трех чудовищных обвинений. Он перечислил их коротко и сухо, не вдаваясь в подробности, не повышая голос, словно бы зачитывая протокол.

«Полтора года назад Дени Сент-Эбер, самый молодой из нас, охотился на своих землях в окрестностях Гавра. С наступлением вечера он повесил ружье на плечо и покинул своего арендатора и телохранителя, сказав, что хочет посмотреть с вершины утеса на закат. Ночью он так и не вернулся. Утром во время отлива его тело нашли среди прибрежных скал.

Самоубийство? Дени Сент-Эбер был богат, здоров, жизнелюбив. Зачем ему убивать себя? Преступление? Об этом мы даже не думали. Остается одно – несчастный случай.

Через месяц, в июне, нам снова пришлось облачиться в траур. Жорж д’Иноваль, который все утро охотился на чаек у подножия Дьеппских скал, поскользнулся на водорослях, да так неудачно, что упал, ударившись головой о камень и потеряв сознание. Через несколько часов его обнаружили два рыбака. Он был мертв. У него остались вдова и две малолетние дочери.

Еще один несчастный случай, не так ли? Да, несчастный случай для вдовы, для двух сирот, для семьи… Но для нас? Возможно ли, чтобы такая случайность произошла дважды в нашей маленькой группе? Двенадцать друзей объединились, чтобы раскрыть величайшую тайну, которая позволит нам достичь грандиозной цели. Двое из них убиты. Разве не вправе мы предположить преступный замысел: уничтожить всю нашу группу как опасных конкурентов?

Принц Аркольский оказался тем, кто открыл нам глаза и указал верный путь. Принцу Аркольскому было известно, что не только мы знали о существовании этой великой тайны. Он выяснил, что на собрании у императрицы Евгении упоминался список из четырех загадок, переданный графом Калиостро своим потомкам, и что одна из них – именно та, которая нас интересует, – именовалась «загадкой канделябра с семью рожками». Следовательно, нам нужно было искать среди тех, кому мог быть передан этот список.

Благодаря тому, что мы располагаем огромными возможностями, спустя две надели наше расследование было завершено. В парижском особняке на безлюдной улице проживала дама, некая госпожа Пеллегрини. Жила она уединенно и часто отсутствовала целыми месяцами. Она была очень красива, но держалась скромно и, стараясь не привлекать внимания, посещала под именем графини Калиостро некоторые кружки, где занимались магией, оккультизмом и служили черную мессу.

Нам удалось заполучить фотографию – вот эту – и отправить ее принцу Аркольскому, который в то время путешествовал по Испании, и он с изумлением узнал на ней женщину, которую видел давным-давно.

Мы заинтересовались ее передвижениями. В день смерти Сент-Эбера в окрестностях Гавра она проездом была в Гавре. А когда Жорж д’Иноваль умирал у подножия Дьеппских скал, она ненадолго оказалась в Дьеппе!

Я опросил семьи погибших. Вдова д’Иноваля рассказала, что у ее мужа в последнее время была связь с некоей женщиной, которая, по ее словам, заставляла его сильно страдать. С другой стороны, у нас имеется написанное рукой Сент-Обера признание, найденное в его бумагах и сохраненное матерью, – о том, что наш друг имел неосторожность записать наши двенадцать имен и некоторые сведения, касающиеся канделябра с семью рожками; блокнот с этими записями был украден у него той женщиной.

И тут все встало на свои места. Завладевшая частью наших секретов и желающая узнать о них еще больше – это та самая женщина, которая любила Сент-Эбера и влюбила в себя Жоржа д’Иноваля. Выманив у них секреты и опасаясь, что они расскажут о ней своим друзьям, она убила их. Эта женщина теперь здесь, перед нами».

Годфруа д’Этиг замолчал. Снова наступила такая гнетущая тишина, словно собравшиеся для суда люди окаменели в этой тяжкой атмосфере, пропитанной страхом. Только графиня Калиостро сидела с рассеянным видом, как будто ни одно слово не достигло ее слуха.

По-прежнему лежа в своем укрытии, Рауль д’Андрези любовался очарованием и чувственной красотой молодой женщины, одновременно испытывая замешательство от того, как много собрано против нее доказательств. Обвинительный приговор подбирался к жертве все ближе и ближе. Факты свидетельствовали о ее злодеяниях, и Рауль нисколько не сомневался, что главная атака еще впереди.

– Рассказать вам о вашем третьем преступлении? – спросил барон.

Она устало ответила:

– Если угодно. Все, о чем вы тут толкуете, совершенно невразумительно. Вы говорите о людях, чьи имена мне незнакомы. Но какая разница – одним преступлением больше или меньше…

– Вы не знали Сент-Эбера и д’Иноваля?

Она молча пожала плечами.

Годфруа д’Этиг наклонился и сказал, понизив голос:

– А Боманьяна?

Она простодушно взглянула на барона Годфруа:

– Боманьяна?

– Да, третьего из наших друзей, которого вы убили? Совсем недавно, несколько недель назад… Он был отравлен… Вы его не знали?

Глава 3

Суд инквизиции

Что означало это обвинение? Рауль смотрел на Боманьяна. Тот встал, не выпрямляясь во весь свой высокий рост, и, укрываясь за спинами друзей, подходил все ближе и ближе к скамье, пока не сел почти рядом с Жозефиной Бальзамо. Графиня же повернулась к барону и потому не заметила его.

И тут Рауль понял, почему Боманьян прятался и какую опасную ловушку приготовил он для молодой женщины. Если она действительно хотела отравить его и искренне считала, что он умер, в какой ужас приведет ее появление того самого Боманьяна – живого и готового бросить ей свое обвинение! Если же она совсем не испугается и этот человек будет для нее таким же незнакомцем, как и другие, – это станет доказательством в ее пользу!

Рауль чувствовал тревогу и так страстно желал, чтобы она расстроила этот заговор, что стал думать, как предупредить ее. Тем временем барон д’Этиг возобновил свой допрос:

– Это преступление вы, конечно, также не помните?

Она нахмурилась, опять нетерпеливо махнула рукой и промолчала.

– Может быть, вы даже не знали Боманьяна? – спросил барон, наклонившись к ней, как следователь, который ждет, пока неопытная жертва выдаст себя неосторожной фразой. – Говорите же! Вы его не знаете?

Она не отвечала. Должно быть, эта чрезмерная настойчивость насторожила ее, потому что на улыбающемся лице мелькнуло некоторое беспокойство. Как загнанный зверь, почуявший засаду, она блуждала взглядом, пытаясь что-то рассмотреть в полумраке.

Взглянув на Годфруа д’Этига, она повернулась сперва в сторону ла Вопальера и Беннето, а затем в другую – где сидел Боманьян…

И внезапно Жозефина Бальзамо резко отшатнулась, как человек, увидевший призрака, и закрыла глаза. Она простерла руки, чтобы отогнать ужасный фантом, и все услышали, как обвиняемая лепечет:

– Боманьян… Боманьян…

Было ли это признанием? Сломлена ли она и сознается ли в своих преступлениях? Боманьян ждал. Его сжатые кулаки, вздувшиеся на лбу вены, суровое лицо, искаженное нечеловеческим усилием воли, – все свидетельствовало о том, что он изо всех сил стремится сломать ее, подавить ее желание сопротивляться. На мгновение ему показалось, что она в его власти. Молодая женщина клонилась все ниже, смиряясь перед победителем. Жестокая радость охватила его. Но – напрасная надежда! Головокружение прошло, и она снова выпрямилась. С каждой секундой к ней понемногу возвращалось спокойствие, и вот она уже улыбнулась, сказав с обезоруживающей простотой, на которую нечего было возразить:

– Вы напугали меня, Боманьян, ведь я читала в газетах сообщения о вашей смерти. Но почему ваши друзья решили меня обмануть?

Рауль сразу же понял: то, что происходило до сих пор, не имело никакого значения. Только теперь двое истинных противников оказались лицом к лицу. Настоящая борьба – пусть даже она будет недолгой, принимая во внимание оружие Боманьяна и одиночество молодой женщины, – лишь начиналась. И в этой схватке не найдется места для хитрой и осторожной тактики Годфруа – присутствующих ожидает взрыв необузданной ярости, подпитываемой ненавистью.

– Ложь, ложь, вы вся – сплошная ложь! – воскликнул Боманьян. – Вы – само лицемерие, подлость, предательство, порок! За вашей улыбкой скрывается все самое мерзкое и отвратительное, что есть в мире. О! Эта улыбка! Какая омерзительная маска! Я хотел бы сорвать ее с вас раскаленными щипцами! Ваша улыбка – смерть, вечное проклятие для того, кто попадется в ваши сети… О! Какая же подлая тварь эта женщина!..

У Рауля с самого начала сложилось впечатление, что он присутствует на суде инквизиции, и оно лишь усилилось, когда этот человек принялся бросать свои проклятия с исступлением средневекового монаха. Его голос дрожал от гнева, руки угрожающе тянулись к графине, словно он хотел схватить за горло нечестивицу, чья ангельская улыбка сводила с ума и обрекала на адские муки.

– Успокойтесь, Боманьян, – сказала она ему так мягко, что его раздражение только увеличилось, словно он услышал оскорбление.

Обвинитель явно старался сдерживать себя и контролировать слова, бурлившие в нем. Но они вылетали у него изо рта, и он задыхался, спешил, то вскрикивая, то невнятно бормоча, так что его друзья с трудом могли разобраться в странной исповеди, с которой он к ним обращался, ударяя себя в грудь, подобно религиозным фанатикам прошлого, призывавшим публику в свидетели своих прегрешений.

– Сразу после смерти д’Иноваля я стал искать встречи с ней. Да, я думал, что ведьма ожесточится еще больше против нас… и что я буду сильнее других… буду лучше защищен от соблазнов… Вы же знали, какое решение я тогда принял? Преданный сын Церкви, я хотел облачиться в ризу священника. Итак, я был неуязвим для зла, защищен и взятыми на себя обязательствами, и – еще больше – своей страстной верой. И я пошел туда, на одно из спиритических собраний, где, как я знал, обязательно будет она.

Она там действительно была. Друг, который привел меня, указал на нее, и, признаюсь, уже на пороге я остановился в нерешительности из-за охвативших меня дурных предчувствий… Я стал наблюдать за ней. Она говорила с немногими, больше слушала, куря сигареты, и чего-то выжидала.

Согласно моей просьбе мой друг сел рядом с ней и завел разговор с людьми из ее кружка. Затем издалека он окликнул меня по имени. И я увидел волнение в ее взгляде и сразу понял, что она знает мое имя, прочитав его в записной книжке, украденной у Дени Сент-Эбера. Ведь Боманьян был одним из тех двенадцати, объединенных тайной… один из десяти оставшихся. И эта женщина, которая прежде словно пребывала в каком-то забытьи, внезапно очнулась. Уже через минуту она завела со мной беседу. В течение двух часов эта особа блистала передо мной умом и красотой и получила от меня обещание на следующий же день нанести ей визит.

В тот самый миг, когда я распрощался с ней ночью у дверей ее дома, мне нужно было бежать на край света. Но понимание пришло слишком поздно. Я уже не находил в себе ни мужества, ни воли, ни прозорливости – ничего, кроме безумного желания увидеть ее снова. Конечно, я скрывал это желание за высокопарными словами – мол, я исполняю свой долг… Мол, нужно изучить тактику врага, предъявить неоспоримые доказательства преступлений и наказать за них… и тому подобное. Я находил для себя столько оправданий!

На самом же деле одного взгляда на нее мне было достаточно, чтобы поверить в ее невиновность. Такая улыбка была признаком чистейшей души.

Даже священная память о Сент-Эбере и о моем бедном д’Иновале не вразумила меня. Я ничего не хотел знать. Несколько месяцев я жил во мраке, вкушая самые греховные радости, не чувствуя стыда оттого, что навлек на себя позор, отказавшись от своих клятв и отвергнув нашу святую веру.

Преступления, для меня немыслимые, – я искренен с вами, друзья мои! Но я совершил и еще одно, которое, быть может, превосходит их все. Я предал нашу миссию. Обет молчания, который мы дали друг другу, объединившись ради общего дела… я нарушил его! Эта женщина знает важную тайну – знает все, что знаем мы.

Эти слова были встречены ропотом негодования. Боманьян опустил голову.

Теперь Рауль лучше понимал драму, которая разыгрывалась на его глазах, и истинные роли ее участников. Да, всё сплошь мелкие помещики, деревенщина, мужланы – но среди них был Боманьян! Боманьян, который заражал их своим вдохновением и неистовством. Среди этих примитивных и вульгарных существ он выглядел пророком и ясновидцем. Он требовал от них истовой веры в их тайную миссию, которой сам посвятил тело и душу, подобно тому как прежде рыцари посвящали себя Богу и, покинув свои замки, отправлялись в Крестовые походы.

Люди, обуреваемые такими мистическими страстями, превращаются в героев или палачей. В Боманьяне действительно было что-то инквизиторское. В пятнадцатом веке он готов был бы принять мученическую смерть ради слов покаяния, сорвавшихся с губ еретика.

Он был властен и не признавал никаких препятствий. Между ним и его целью возникла женщина? Пусть она умрет! Даже если он любил эту женщину! Ведь публичная исповедь сняла с него этот грех. И его слушатели прониклись еще большим почтением к своему суровому предводителю, видя, что он так же суров к себе самому. Собственное признание смирило его гнев, и он закончил приглушенным голосом:

– Почему я проявил слабость? Не знаю. Такой человек, как я, не должен давать волю слабости. Я даже не могу сказать, что она пытала меня вопросами. Нет. Но она часто намекала на четыре загадки, упоминаемые Калиостро, и однажды, почти не отдавая себе отчета, я произнес непоправимые слова… из малодушия… чтобы угодить ей… чтобы вырасти в ее глазах… чтобы она улыбнулась мне еще нежнее… Я говорил себе: «Она станет нашим союзником, поможет нам советами, своим ясновидением, отточенным за долгие годы пророчеств…» Я был безумен. Опьянение грехом пошатнуло мой разум.

Пробуждение оказалось ужасным. Однажды – с того дня прошло три недели – я должен был уехать по делам в Испанию. В то утро я попрощался с ней. Днем у меня была назначена встреча в центре Парижа, поэтому около трех часов я вышел из своего дома, который снимал неподалеку от Люксембургского сада. Но так случилось, что я забыл оставить некоторые указания слуге и потому вернулся домой через двор, поднявшись по черной лестнице. Мой слуга отлучился и оставил дверь в кухню открытой. И вдруг из дальних комнат до меня донесся шум. Я осторожно сделал несколько шагов. В спальне находилась какая-то женщина, и зеркало показало мне ее – это была она!

Что она делала, склонившись над моим чемоданом? Я стал наблюдать.

Она открыла картонную коробочку со снотворными таблетками, которые я всегда брал с собой в путешествия. Вынув одну таблетку, она положила на ее место другую, которую достала из сумочки. Я был так потрясен, что в эту минуту даже не подумал схватить ее за руку.

Когда я вошел в спальню, она уже исчезла. Догонять ее было поздно.

Я тут же отправился к фармацевту и попросил сделать анализ таблеток. Одна из них содержала смертельный яд.

Итак, у меня появилось неопровержимое доказательство. Я, проявивший неосторожность и рассказавший этой женщине о нашей тайне, был обречен. Не правда ли, это самое лучшее решение – избавиться от ненужного свидетеля и конкурента, который в один прекрасный день или заберет свою долю добычи, или откроет всем правду, предъявит ей обвинения и уничтожит? Значит, он должен умереть. Так же, как Дени Сент-Эбер и Жорж д’Иноваль. По чистой случайности.

Я написал одному из своих испанских друзей, и вскоре несколько газет сообщили о смерти в Мадриде некоего Боманьяна.

С тех пор я следовал за ней как тень, стараясь ни на шаг не отставать. Сначала она поехала в Руан, потом – в Гавр, затем в Дьепп – в те самые места, которые очерчивали территорию наших поисков. Из моих рассказов она знала, что мы собираемся основательно разворошить древнее аббатство в окрестностях Дьеппа. Она обыскивала его целый день, воспользовавшись тем, что аббатство заброшено. Потом я потерял ее из виду. И снова обнаружил в Руане. Все остальное вы знаете от нашего друга д’Этига – как ей была приготовлена ловушка и как она в нее попалась, поверив в историю про канделябр, который якобы нашел на своем лугу фермер.

Такова эта женщина. Вы, конечно, понимаете, почему мы не можем передать ее в руки правосудия. Скандалы на судебных заседаниях неизбежно отразятся на нас и полностью раскроют наши замыслы, сделав их неосуществимыми. Наш долг, каким бы тяжким он ни был, судить ее самим – без гнева, но со всей строгостью, которую она заслуживает.

Боманьян замолчал. Он закончил свою прокурорскую речь, серьезный тон которой был опаснее для изобличаемой, чем его ярость. Графиня представала почти чудовищем и действительно виновной в этой череде ненужных убийств. Рауль д’Андрези уже не знал, что и думать, однако он чувствовал отвращение к этому человеку, который любил молодую женщину и только что со сладострастным содроганием вспоминал все радости этой преступной любви…

Графиня Калиостро встала и с прежней едва заметной улыбкой взглянула на своего противника.

– Я не ошибаюсь, – спросила она, – это будет сожжение на костре?

– Это будет то, что мы решим, – объявил Боманьян, – и ничто не сможет помешать исполнению нашего справедливого приговора.

– Приговор? Но по какому праву? – поинтересовалась она. – Для этого есть суд. Вы не судьи. Говорите, боитесь скандала? Да мне-то какое дело до того, что свое так называемое судилище вы можете устраивать только тайно и под покровом темноты? Освободите меня немедленно.

Он возразил:

– Освободить? Чтобы вы продолжали сеять смерть? Ваша судьба теперь в наших руках. И вам придется подчиниться нашему приговору.

– Вашему приговору? Но по какому делу? Если бы среди вас был хоть один настоящий судья, хоть один человек, кто разбирался бы в том, что есть правдоподобие, а что – доказательства, он посмеялся бы над вашими вздорными обвинениями и противоречивыми доводами.

– Это слова! Пустые фразы! – вскричал Боманьян. – Опровергните наши доказательства… Дайте иное объяснение тому, что я видел собственными глазами…

– Какой смысл мне защищаться? Вы уже вынесли приговор.

– Он вынесен, потому что вы виновны.

– Виновна в том, что преследую ту же цель, что и вы? Да, признаю; ведь именно потому вы пошли на такую низость – явились шпионить за мной и разыгрывать любовную комедию. Если вы угодили в западню, то в этом не виноват никто, кроме вас! Если вы поделились со мной тайной, о которой я уже и так знала из документов Калиостро… что ж, тем хуже для вас! Теперь я одержима этим делом и поклялась достичь цели, чего бы мне это ни стоило, и вы не сможете мне помешать. Это-то и есть мое преступление в ваших глазах.

– Ваше преступление в том, что вы совершили убийства! – вскипел Боманьян.

– Я никого не убивала, – твердо сказала Калиостро.

– Вы столкнули Сент-Эбера в пропасть и ударили д’Иноваля по голове.

– Сент-Эбер? Д’Иноваль? Я не знаю этих людей. Сегодня я впервые услышала их имена.

– А меня? Меня вы тоже не знали? – воскликнул он с жаром. – И не хотели отравить?

– Нет.

В припадке ярости Боманьян перешел на «ты» и отчеканил:

– Но я видел тебя, Жозефина Бальзамо. Так же ясно, как вижу сейчас. Пока ты прятала яд в коробочку, я видел, в какой дьявольской ухмылке кривился твой рот.

Она покачала головой и произнесла:

– Это была не я.

Казалось, он вот-вот задохнется от гнева. Какая дерзость с ее стороны!.. Графиня же спокойно положила руку ему на плечо и продолжила:

– От ненависти вы теряете голову, Боманьян; ваша душа фанатика восстает против греховной любви. Однако, несмотря на это, вы же позволите мне защищаться?

– Это ваше право. Но поторопитесь.

– Хорошо. Попросите у ваших друзей миниатюру, писанную с графини Калиостро в тысяча восемьсот шестнадцатом году в Москве. – (Боманьян подчинился и взял миниатюру из рук барона.) – Итак… Посмотрите на нее внимательно. Это мой портрет, не правда ли?

– К чему вы клоните? – спросил Боманьян.

– Отвечайте, это мой портрет?

– Да, – решительно подтвердил он.

– Если это мой портрет, значит я жила в ту эпоху? Восемьдесят лет назад мне было двадцать пять или тридцать? Хорошенько подумайте, прежде чем ответить. А, так вы колеблетесь… Еще бы, разве можно поверить в подобное чудо?!. Итак, вы больше не настаиваете на своем?.. Но это еще не все… Снимите заднюю крышку у этой миниатюры, и вы увидите на оборотной стороне другой портрет – улыбающейся женщины в полупрозрачном покрывале, что закрывает ее лоб до самых бровей. Под легкой тканью видны волосы, разделенные на два волнистых бандо. Это тоже я, не так ли?

Пока Боманьян выполнял ее указания, она обернула голову кружевным покрывалом, края которого касались линии бровей, и с чарующей улыбкой томно потупила взор.

Переводя взгляд с миниатюры на графиню, Боманьян шептал:

– Это вы… Вы…

– Никаких сомнений, верно?

– Никаких. Это вы…

– Что ж, тогда прочтите надпись в правом углу.

Боманьян медленно произнес:

– «Писано в Милане, год 1498».

Калиостро повторила:

– Год тысяча четыреста девяносто восьмой! Четыреста лет назад.

Она звонко засмеялась, и этот смех отчетливо прозвучал посреди всеобщего молчания.

– Не смотрите на меня с таким замешательством, – сказала графиня. – Начну с того, что я знала о существовании этого двойного портрета и с давних пор искала его. Но будьте уверены, здесь нет никакого чуда. Я не стану убеждать вас, будто послужила художнику моделью и мне четыреста лет. Просто перед вами лик Девы Марии – копия фрагмента «Святого семейства» Бернардино Луини, миланского художника и ученика Леонардо да Винчи.

Не давая противнику опомниться, она внезапно стала серьезной и произнесла:

– Теперь вы понимаете, к чему я клоню, не так ли, Боманьян? Между Богоматерью Луини, московским портретом и мною есть неуловимое, чудесное, но при этом совершенно неоспоримое сходство. Три лица – как одно. Так почему же вы не хотите признать, что это явление – впрочем, совершенно естественное – может повториться в других обстоятельствах и что женщина, которую вы увидели в вашей спальне, была не я, а другая, похожая на меня, а вы просто обманулись?.. Другая, которая могла знать ваших друзей Сент-Эбера и д’Иноваля и убить их.

– Но я видел, видел… – запротестовал Боманьян, который стоял рядом с ней, почти касаясь ее, бледный и дрожащий от негодования. – Я видел. Видел собственными глазами.

– Ваши глаза также видят портрет двадцатипятилетней давности, миниатюру восьмидесятилетней и картину четырехсотлетней давности. Это все я?

И она обратила к Боманьяну свое юное лицо с его свежей красотой, жемчужными зубами и нежными, округлыми, как персик, щеками.

Чувствуя себя побежденным, тот воскликнул:

– О ведьма! Бывают минуты, когда я начинаю верить в этот вздор! С тобой никогда ни в чем нельзя быть уверенным! Подождите… у женщины на миниатюре на обнаженном плече видно черное пятнышко. У тебя тоже есть черная родинка внизу плеча, над грудью… Я видел ее… Покажи ее другим, чтобы они тоже увидели, чтобы знали…

Боманьян был мертвенно-бледен, с его лба струился пот. Он протянул руку к глухому корсажу графини. Но она оттолкнула своего обвинителя и с большим достоинством ответила:

– Довольно, Боманьян, вы сами не знаете, что творите, причем уже многие месяцы. Я сейчас слушала вас и поражалась вашим речам, потому что вы говорили обо мне как о своей любовнице, – но я никогда не была вашей любовницей! Это очень благородно – публично бить себя в грудь и каяться, но только признание должно быть искренним. У вас же не хватило на это мужества. Демон гордыни не позволил вам смиренно признать свое поражение, и вы малодушно убедили всех в том, чего не было. Долгие месяцы вы преследовали меня своей любовью, валялись у меня в ногах, умоляли и угрожали; однако вам было позволено всего лишь раз поцеловать мою руку. Вот и разгадка вашего поведения и вашей ненависти.

Вам не удалось меня согнуть, и вы решили меня погубить, рисуя перед своими друзьями чудовищный портрет убийцы, шпионки и ведьмы. Да-да, ведьмы! Такой человек, как вы, не может проявить слабость – это ваши слова, – и если вы не добились успеха, то, конечно, только из-за действия дьявольских чар. Нет, Боманьян, вы сами не понимаете, что говорите и что делаете. Вы видели меня в своей спальне, видели, как я доставала таблетку с ядом? Скажите на милость! По какому праву вы ссылаетесь на собственные глаза? Ваши глаза? Да вы были так одержимы мною, что подарили другой женщине мое лицо, которое ни на минуту не могли забыть.

Да, Боманьян, повторяю – другой женщине… Есть еще одна женщина на том пути, которым мы все следуем. Есть та, которая унаследовала некоторые документы Калиостро и позаимствовала его псевдонимы. Маркиза де Бельмонт, графиня де Феникс… ищите ее, Боманьян. Потому что именно ее вы видели, но, будучи жертвой навязчивых галлюцинаций своего помутившегося разума, нагромоздили против меня столько лжи.

Послушайте, все это – лишь жалкая комедия, и у меня есть серьезная причина сохранять спокойствие перед вами: во-первых, потому, что я невиновна, во-вторых, потому, что я ничем не рискую. Несмотря на вашу роль судей и мучителей, несмотря на выгоду, которую каждый из вас может получить в случае успеха этого общего дела, вы все по сути своей достойные люди и никогда не решитесь на убийство. То есть вы, Боманьян, может, и решитесь – вы фанатик и боитесь меня, однако же вам нужны послушные палачи, а их нет. Тогда что? Посадите меня под замок? Отошлете в какую-нибудь глушь? Если вас это развлечет, пожалуйста! Но знайте, не существует такой тюрьмы, из которой я не могла бы выйти так же легко, как вы – из этого зала. Итак, судите меня, приговаривайте. А я больше не скажу ни слова.

Она снова села, сняла покрывало и откинулась на спинку скамьи. Жозефина Бальзамо окончила свою речь. В ней не было гнева, а были лишь глубокая убежденность и совершенно неопровержимая логика, свидетельствующая о том, что выдвинутые против нее обвинения держатся единственно на необъяснимой загадке ее долголетия.

«Вы все свели воедино, – словно бы говорила пленница, – в основе ваших доказательств лежат чьи-то свидетельства о давних эпизодах моей жизни. Начав с рассказа о событиях столетней давности, вы закончили преступлениями сегодняшнего дня. Если я замешана в этих, значит являюсь виновницей и тех. Если я – та женщина, которую вы видели, то я также и та, что изображена на всех портретах».

Что на это ответить? Боманьян молчал. Поединок заканчивался его поражением, и он не пытался скрыть, что понимает это. Вдобавок лица его друзей уже не выражали той ожесточенности, какая присуща судьям, которым предстоит вынести смертный приговор. Присутствующими овладело сомнение; Рауль д’Андрези ясно это чувствовал и питал бы некоторую надежду, если бы только не знал о приготовлениях, сделанных Годфруа д’Этигом и Беннето.

Боманьян и барон о чем-то тихо посовещались, а затем Боманьян громко, как человек, все уже решивший, произнес:

– Друзья мои, все материалы процесса вам представлены. Обвинение и защита выступили со своим последним словом. Вы видели, с какой уверенностью Годфруа д’Этиг и я обвиняли эту женщину и как изощренно она защищалась, объясняя все сверхъестественным сходством и выказывая поразительную изворотливость и дьявольское коварство. Итак, ситуация очень проста: такой сильный противник, обладающий особыми качествами, никогда не успокоится. Наше дело в опасности. Она уничтожит нас – одного за другим. Само ее существование ставит под удар наши планы и грозит нам гибелью.

Значит ли это, что нет другого решения, кроме смертного приговора, и что эта заслуженная кара – единственный вариант, который мы должны рассмотреть? Нет. Пусть эта женщина исчезнет, пусть больше не сможет ничего предпринять против нас – мы не имеем права просить большего, а если наша совесть бунтует от такого снисходительного решения, нам все-таки нужно его придерживаться, потому что, в конце концов, мы здесь не для того, чтобы наказывать, а чтобы защитить себя.

Вот к чему мы пришли – разумеется, при условии, что вы дадите свое согласие: сегодня вечером вдоль побережья будет курсировать английское судно. С него спустят шлюпку, мы отправимся ей навстречу и у подножия Иглы Бельваль в десять часов посадим в нее обвиняемую. Эта женщина будет доставлена ночью в Лондон, и ее поместят там в сумасшедший дом, где она будет находиться до тех пор, пока мы не завершим наше дело. Полагаю, ни один из вас не возражает против этого плана – не только гуманного и великодушного, но еще и могущего спасти наше предприятие и защитить нас всех от ненужных рисков.

Рауль сразу понял тактику Боманьяна и подумал: «Это смерть. Нет никакого английского судна. Будут две лодки. Одну из них, пробитую, отправят в открытое море, и она потонет. Графиня Калиостро исчезнет, и никто не будет знать, что с ней случилось».

Коварство этого плана и лукавство, с каким он был представлен, поистине ужасали. Разве друзья Боманьяна могли предотвратить его осуществление, если никто не ждал от них слов одобрения? Достаточно было простого молчания. Ни один из присутствующих не протестовал, и Боманьян был свободен действовать через Годфруа д’Этига.

Итак, сами того не ведая, они вынесли женщине смертный приговор.

…Все поднялись с мест и двинулись к выходу, явно довольные тем, что так дешево отделались. О случившемся никто не упомянул. Казалось, они собрались здесь лишь для того, чтобы поболтать о пустяках. Некоторым еще предстояла поездка вечерним поездом с ближайшей станции.

…Вскоре вышли все, кроме Боманьяна и Беннето.

Это полное драматизма заседание, на котором жизнь женщины была изложена самым пристрастным образом, а смертный приговор получен при помощи гнусной уловки, потрясло Рауля больше всего тем, что оно так внезапно и резко оборвалось, – словно пьеса, в которой развязка происходит слишком рано, нарушая логику событий, или судебный процесс, на котором окончательное решение объявлено посреди прений сторон.

Совершенный Боманьяном подлог ясно показал Раулю д’Андрези подлую и изворотливую натуру этого человека – безжалостного фанатика, пожираемого страстью и гордыней и задумавшего убийство. Однако присущие ему трусость, лицемерие, потаенный страх заставляли его, так сказать, прикрываться своей совестью, а может, и правосудием. Отсюда это коварное решение и полный карт-бланш, полученный благодаря отвратительному маневру.

И теперь, стоя в дверях, он наблюдал за женщиной, которая скоро должна была умереть. Мертвенно-бледный, сурово сдвинув брови и скрестив руки на груди, весь во власти нервного тика, от которого подергивался его подбородок и мускулы, он выглядел немного театрально – этаким романтическим персонажем. Очевидно, в его мозгу лихорадочно метались самые разные мысли. Быть может, в последнюю минуту его одолели сомнения?

Однако размышления Боманьяна длились недолго. Он сжал плечо Беннето и вышел, властно бросив:

– Стереги ее! И без глупостей, ладно? Иначе…

Все это время графиня Калиостро сидела неподвижно, сохраняя на лице задумчивое, почти безмятежное выражение, совсем не соответствующее ситуации.

«Наверное, она не подозревает об опасности, предполагая, что ее ждет заточение в сумасшедшем доме, а эта перспектива ее нимало не тревожит», – подумал Рауль.

Прошел час. В зале сгущался вечерний сумрак. Молодая женщина дважды взглянула на часы, которые висели у нее на груди. Затем она попыталась завести разговор с Беннето, и на ее лице мгновенно расцвела обольстительная улыбка, а в голосе зазвучали бархатные интонации. Но Беннето лишь что-то хмуро пробурчал в ответ.

Прошло еще полчаса… Она посмотрела направо-налево – и заметила, что дверь приоткрыта. В этот миг у нее несомненно возникла мысль о побеге, потому что все ее тело вдруг сжалось и подобралось, как для прыжка. Со своей стороны Рауль тоже искал способ помочь ей осуществить этот план. Будь у него револьвер, он застрелил бы Беннето. У него также родилась идея о том, чтобы проникнуть в зал, но окно, возле которого он лежал, оказалось слишком узким.

К тому же Беннето, который был вооружен, почувствовал опасность и, демонстративно выложив револьвер на стол, проворчал:

– Только шевельнитесь – и я выстрелю. Клянусь Богом!

Он явно не шутил. Графиня больше не двигалась. Рауль неотрывно смотрел на нее, чувствуя, как горло сдавило спазмом.

Около семи часов вернулся Годфруа д’Этиг.

Он зажег лампу и сказал Оскару де Беннето:

– Нам надо все подготовить. Сходи принеси носилки из-под навеса. А потом ступай ужинать.

Оставшись наедине с молодой женщиной, барон, казалось, начал испытывать душевные колебания. Рауль заметил его блуждающий взгляд, выдававший намерение что-то сказать или сделать. Но говорить прямо, без обиняков, ему явно не хотелось.

– Молитесь Богу, мадам, – вдруг заявил он.

Она с недоумением спросила:

– Молиться Богу? К чему этот совет?

Понизив голос, он ответил:

– Как вам угодно… Я только должен был вас предупредить…

– Предупредить меня о чем? – спросила она со все возрастающей тревогой.

– Бывают минуты, – пробормотал барон, – когда нужно молиться Богу, как молятся в свой смертный час…

На ее лице мгновенно отразился ужас. Она поняла, что ее ждет. Ее руки лихорадочно заметались, словно в конвульсиях.

– В смертный час? В смертный час? Но ведь речь не о смерти, правда же? Боманьян не говорил об этом… Он говорил о доме умалишенных…

Барон не ответил. Слышен был лишь голос несчастной, которая лепетала:

– О боже мой, он обманул меня… Дом умалишенных – это неправда, тут другое… Меня сбросят в море, ночью… О! Какой ужас! Но это невозможно… Мне – и умереть?!. Помогите!

Годфруа д’Этиг схватил припасенный плед, грубо накинул его на лицо молодой женщины и зажал ей рот рукой, чтобы заглушить крики.

Вернулся Беннето. Они вдвоем уложили свою жертву на носилки и крепко привязали к ним, пропустив между неплотно прилегающими досками веревку с железным кольцом, чтобы позже подвесить к нему камень…

Глава 4

Пробитая лодка

Сгущалась тьма. Годфруа д’Этиг зажег лампу, и кузены приготовились к своему мрачному бдению. В тусклом свете их лица, искаженные мыслью о предстоящем преступлении, выглядели зловеще.

– Тебе надо было захватить с собой бутылку рома, – проворчал Беннето, – в иных случаях лучше не думать о том, что делаешь.

– Сейчас не тот случай, – возразил барон. – Наоборот! Мы должны быть бдительны как никогда!

– Весело, нечего сказать.

– Не надо было соглашаться с Боманьяном и обещать ему поддержку.

– Это невозможно.

– Тогда подчиняйся.

Шло время. Из замка не доносилось ни звука; деревня тоже спала.

Беннето подошел к пленнице, прислушался и, обернувшись, заметил:

– Она даже не стонет. У нее стальные нервы.

И добавил с некоторым страхом:

– Ты веришь тому, что о ней говорят?

– Чему именно?

– Ее возраст… все эти истории из прежних времен…

– Полный вздор!

– А Боманьян верит.

– Откуда нам знать, чему он верит!

– И все-таки согласись, Годфруа, что тут есть нечто удивительное… И все говорит за то, что родилась она довольно давно…

Годфруа д’Этиг пробормотал:

– Это верно… Я тоже, когда читал записку Боманьяна, думал, будто эта женщина действительно жила в то время.

– Значит, ты тоже веришь?

– Хватит! Не будем больше об этом деле. Довольно и того, что мы все в нем замешаны. Ах, клянусь Богом, – тут он повысил голос, – что если я бы мог просто отказаться, не опасаясь последствий!.. Вот только…

Годфруа явно не хотелось продолжать разговор о предмете, который, видимо, был ему чрезвычайно неприятен.

Однако Беннето не умолкал:

– Да уж, если бы только представилась возможность, я бы тоже сбежал. Вдобавок я подозреваю, что нас одурачили по всем пунктам. Я ведь уже говорил тебе, что Боманьян знает больше нашего, а мы всего лишь марионетки в его руках. Рано или поздно мы станем ему не нужны и он распрощается с нами, а потом выяснится, что он обстряпал дельце в свою пользу.

– Этого не может быть.

– И все же… – возразил Беннето.

Годфруа зажал ему рот и прошептал:

– Замолчи. Она все слышит.

– Не важно, – глухо отозвался тот, – потому что совсем скоро…

Больше они не проронили ни слова. Время от времени раздавался звон церковного колокола, и они, безмолвно шевеля губами, считали его удары, глядя друг на друга.

Когда пробило десять часов, Годфруа д’Этиг так яростно стукнул кулаком по столу, что подскочила лампа:

– Проклятье! Пора начинать.

– Ох! – отозвался Беннето. – Как же это гнусно! Мы пойдем одни?

– Нет, остальные хотят сопровождать нас. Но я остановлю их наверху скалы, потому что они верят в английское судно.

– Я бы предпочел, чтобы мы сделали это все вместе.

– Замолчи, приказ касается только нас. И потом – другие могут проболтаться… А это будет катастрофой. Ну вот и остальные!

Остальных – тех, кто не уехал на поезде, – было трое: д’Ормон, Ру д’Эстье и Рольвиль. Они захватили с собой фонарь из конюшни, но барон велел немедленно его потушить.

– Никакого света, – сказал он. – Увидят, как мы поднимаемся на скалу, и пойдут толки. Прислуга спит?

– Да.

– А Кларисса?

– Она весь день не выходила из спальни.

– Действительно, – сказал барон, – ей же нынче нездоровилось. В путь!

Д’Ормон и Рольвиль взялись за носилки. Все вышли в сад, пересекли поле и оказались на проселочной дороге, ведущей из деревни прямо к Лестнице Кюре. Небо было черное, беззвездное, заговорщики шагали почти на ощупь, то и дело спотыкаясь на рытвинах и кочках. Время от времени тишину нарушало чье-нибудь проклятье, но гнев Годфруа мгновенно заставлял нарушителя спокойствия умолкнуть.

– Ни звука, черт возьми! Нас могут узнать по голосам.

– Но кто, Годфруа? Здесь ни души… и ты же озаботился тем, чтобы нас не задержала береговая охрана?

– Да. Она вся сейчас в трактире, куда ее позвал человек, в котором я полностью уверен. Однако нельзя исключать появление дежурного патруля.

Плато сменилось впадиной, и дорога тоже пошла вниз. Кое-как они добрались до начала Лестницы. Когда-то ее вырубили в скале по распоряжению некоего приходского священника из Бенувиля, чтобы облегчить местным жителям путь к берегу. Днем проемы, пробитые в известняке, пропускают свет, и сквозь них открывается великолепный вид на море, где волны бьются о скалы… и с каждым шагом ты оказываешься к ним все ближе.

– Вам будет нелегко спускаться с носилками, – сказал Рольвиль. – Мы могли бы вам помочь. Освещать дорогу.

– Нет, – заявил барон. – Вам, безопасности ради, лучше уйти.

Трое молодых людей повиновались и повернули обратно, а кузены, не теряя времени, начали трудный спуск.

Он длился долго. Ступеньки были очень высокими, а повороты такими крутыми, что невозможно было развернуть носилки без того, чтобы не поднимать их вертикально. Карманный фонарь то и дело гас. Оскар Беннето злился все больше и распалился до такой степени, что, уже не стесняясь своих дурных манер неотесанного деревенщины, предлагал «выбросить все это за борт», то есть в один из проемов.

Наконец они вышли на пляж, усыпанный мелкой галькой, и смогли перевести дыхание. Неподалеку виднелись две лодки. Спокойное море, без малейшей волны, омывало их погруженные в воду кили. Беннето показал заткнутую до времени пуком соломы дыру, которую он пробил в меньшей из двух лодок, и кузены поместили в нее носилки.

– Надо привязать их к скамьям, – распорядился Годфруа д’Этиг.

Беннето заметил:

– Если когда-нибудь будет расследование и на дне моря найдут лодку с носилками, они станут против нас лучшим свидетельством!

– Поэтому мы должны отплыть от берега как можно дальше. Впрочем, эти носилки никто не опознает: их уже лет двадцать как выкинули, и я нашел их среди мусора в сарае. Бояться нечего.

Д’Этиг говорил дрожащим от страха голосом и был так растерян, что Беннето едва узнавал своего кузена.

– Что с тобой, Годфруа?

– Со мной? Ничего!

– В таком случае…

– В таком случае толкаем лодку… Но сначала нужно, как велел Боманьян, вынуть у нее кляп и спросить, желает ли она что-нибудь заявить. Хочешь сам это сделать?

Беннето пробормотал:

– Смотреть на нее? Трогать? Да я лучше сдохну… а ты?

– Я тоже не смогу… не смогу…

– Все-таки она виновна… Она убийца…

– Да-да… Во всяком случае, это очень даже возможно… Только у нее такое нежное лицо!..

– Верно, – согласился Беннето, – она божественно прекрасна… прекрасна, как Дева Мария…

И оба рухнули на колени прямо на гальку и начали вслух молиться и взывать к Богоматери за ту, что должна была умереть.

Годфруа бормотал то слова молитвы, то строки из псалмов, а Беннето сопровождал их пламенным «аминь». По-видимому, молитвы укрепили их, потому что они резко поднялись с колен, желая поскорее со всем покончить. Беннето взял большой камень, приготовленный заранее, торопливо привязал его к железному кольцу и толкнул лодку, которая сразу же заскользила по водной глади. Затем общими усилиями они столкнули в воду другую лодку и запрыгнули в нее. Годфруа взялся за весла, а Беннето привязал к корме лодку осужденной. Они направились в открытое море; тишина нарушалась только плеском от легких взмахов весла. Густые черные тени скал, выступавшие даже из глубокой темноты ночи, позволили им беспрепятственно миновать прибрежные воды. Однако спустя двадцать минут движение лодки замедлилось, и она остановилась.

– Я больше не могу… – пробормотал барон, почти теряя сознание. – У меня отнимаются руки… Твоя очередь.

– У меня тоже нет сил… – признался Беннето.

Годфруа снова было взялся за весла, но сразу бросил их и сказал:

– К чему плыть дальше? Мы, уж конечно, зашли далеко за линию отлива. Что скажешь?

Тот кивнул:

– Тем более что дует ветерок, он отнесет лодку еще дальше в море.

– Тогда вынь солому, которой ты заткнул дыру.

– Вынимать ее – твое дело, – возразил Беннето; для него подобный поступок был равносилен убийству.

– Хватит болтать ерунду! Давай уж покончим с этим!

Беннето потянул за соединявшую оба суденышка веревку. Киль качнулся прямо рядом с ним. Все, что ему нужно было сделать, – это наклониться и протянуть руку к заткнутому отверстию.

– Мне страшно, Годфруа, – пробормотал он, запинаясь. – Клянусь вечным спасением, я не буду этого делать, делай сам, слышишь?

Годфруа оттолкнул его и, перегнувшись через борт, одним движением вырвал соломенную затычку. Сразу послышалось бульканье бурлящей воды. Этот звук так его потряс, что он чуть было не бросился вновь затыкать дыру. Слишком поздно! Беннето взялся за весла и с неожиданным приливом энергии, тоже ужаснувшись клокотанию воды, начал грести с такой силой, что скоро лодки отдалились друг от друга на несколько метров.

– Остановись! – приказал вдруг Годфруа. – Стой! Я хочу ее спасти. Прекрати грести, черт возьми! А! Это ты ее убиваешь… Убийца, убийца… Я бы мог спасти ее.

Но Беннето, словно опьяненный страхом, ничего не слыша, так усердно греб к берегу, что весла скрежетали в уключинах.

Итак, труп был отдан на волю волн. Именно труп – а как иначе назвать неподвижное, обессиленное существо, обреченное на смерть в лодке с пробитым днищем? Вода наполнит лодку за несколько минут. Хрупкое суденышко затонет.

Годфруа д’Этиг знал это. Охваченный решимостью, он тоже взял весло, и заговорщики быстро добрались до берега. Там они, не заботясь о том, что их могут заметить, пригнулись и со всех ног бросились бежать подальше от места совершенного преступления. Они боялись услышать крик ужаса или жуткое бульканье вокруг идущей ко дну лодки.

Она покачивалась вровень с почти неподвижной водой, на которую, казалось, давили всей своей тяжестью низкие облака.

Д’Этиг и Оскар де Беннето, должно быть, находились уже на полпути к замку. С моря не доносилось ни звука.

…Лодка накренилась на правый борт, и молодая женщина, находившаяся в каком-то предсмертном оцепенении, поняла, что развязка приближается. Она не чувствовала ни ужаса, ни желания бороться за жизнь. Принятие гибели вызывает такое состояние души, когда кажется, что ты уже по другую сторону бытия.

Однако неожиданно для себя она не почувствовала прикосновения ледяной воды – то, чего больше всего боится женская плоть. Нет, лодка не тонула, а, наоборот, раскачивалась, как будто кто-то пытался забраться в нее.

Кто? Барон? Его сообщник? Но она сразу отказалась от этих мыслей, потому что незнакомый голос прошептал:

– Не волнуйтесь, это друг, который пришел вам на помощь…

Неизвестный склонился над ней и, даже не зная, слышит ли она его, сразу объяснил:

– Вы меня никогда не видели… Меня зовут Рауль… Рауль д’Андрези… Все хорошо… Я заткнул отверстие деревяшкой, обернув ее ветошью. Средство ненадежное, но на какое-то время поможет… Тем более что сейчас мы избавимся от этого груза.

Он перерезал веревки, которыми была связана молодая женщина, и выбросил камень за борт. Затем, высвободив жертву из пледа, в который та была завернута, он склонился над ней и сказал:

– Как я рад! Дело обернулось гораздо лучше, чем я ожидал, и вы наконец-то спасены! Вода не успела добраться до вас, правда? Какое счастье! Вы не пострадали?

Она прошептала, с трудом выговаривая слова:

– Лодыжка… они повредили мне ее веревками…

– Это не страшно, – сказал он. – Главное теперь добраться до берега. Ваши палачи уже там и, наверное, спешно карабкаются по Лестнице Кюре. Так что нам нечего опасаться.

Рауль быстро взял весло, которое заранее спрятал на дне лодки, опустил его за корму и начал грести, продолжая свои объяснения таким радостным тоном, как будто произошедшее было чем-то вроде мелкого инцидента на увеселительной прогулке:

– Пожалуй, мне нужно представиться надлежащим образом, хотя сейчас у меня не самый приличный вид: из всего костюма только изготовленные мною собственноручно купальные трусы, к которым я привязал нож… Итак, Рауль д’Андрези к вашим услугам, поскольку так уж сложились обстоятельства… О, чистая случайность! Неожиданно подслушанный разговор… из которого я узнал, что замышляется заговор против одной дамы. Тогда я решил действовать. Я ждал на берегу и при виде кузенов, спустившихся с Лестницы, зашел в воду. Мне оставалось только привязать себя к вашей лодке, когда ее взяли на буксир. Это я и сделал. Убийцы не догадывались, что вместе с жертвой прихватили с собой чемпиона по плаванию, который полон решимости спасти даму. Такова эта история вкратце. Позднее, когда вы сможете меня слушать, я расскажу вам ее подробнее. Сейчас же мне кажется, будто я говорю втуне.

Рауль на минуту умолк.

– Мне плохо… – сказала она. – Я измучена…

Он ответил:

– Совет: потеряйте сознание. Ничто так не восстанавливает силы, как обморок.

По-видимому, она его послушалась, потому что после нескольких стонов ее дыхание стало спокойным и ровным.

Рауль прикрыл ей лицо и подытожил:

– Так-то лучше. У меня есть полная свобода действий, и я никому ничего не должен.

Впрочем, безмолвие спутницы не помешало ему продолжать самодовольный монолог человека, восхищенного собой и всем, что он делает. Под ударами его весла лодка стремительно скользила по воде. Впереди угадывалась темная груда скал. Когда железный киль лязгнул о прибрежную гальку, он спрыгнул с легкостью, свидетельствующей о силе его мускулов, взял молодую женщину на руки и уложил ее у подножия утеса.

– Еще я чемпион по боксу… – объяснил Рауль. – И по французской борьбе. Признаюсь вам, поскольку вы все равно меня не слышите, что этими достижениями я обязан своему отцу… а уж сколько у меня других достоинств! Но хватит глупостей. Отдохните под этой скалой, где коварные волны вас не достанут… А я ухожу. Предполагаю, в ваших планах – поквитаться с кузенами? В таком случае необходимо спрятать лодку так, чтобы ее не нашли, а вас посчитали утонувшей. Поэтому немного терпения.

И, уже не мешкая, Рауль д’Андрези сделал то, что намеревался. Он снова вывел лодку в море, вынул из отверстия затычку и, зная, что теперь лодка наверняка потонет, поплыл назад. Ступив на берег, он достал свою одежду, спрятанную в расщелине, избавился от самодельных купальных трусов и оделся.

– Пойдемте, – сказал он, возвратившись к молодой женщине, – нам придется подняться наверх, а это не так-то просто.

Калиостро постепенно приходила в сознание: при свете фонаря Рауль увидел, как она открыла глаза. С его помощью она попыталась встать, но вскрикнула от боли и упала без сил. Он расшнуровал ее ботинок и увидел кровь. Рана на лодыжке была неопасной, но болезненной. Рауль перевязал ее носовым платком и решил, что нужно торопиться.

Он взвалил молодую женщину на плечо и начал подниматься. Триста пятьдесят ступеней! Если Годфруа д’Этигу и Беннето было тяжело спускаться со своей ношей, то каких же титанических усилий требовал подъем, да к тому же от юноши! Четыре раза он останавливался, покрытый испариной, с чувством, что больше не может сделать ни шагу.

Однако Рауль продолжал взбираться вверх, ничуть не теряя хорошего расположения духа. На третьей остановке он усадил Калиостро себе на колени, и она даже смеялась его шуткам и непоколебимому воодушевлению. Так он и закончил путь, прижимая к груди ее прелестное тело, ощущая под пальцами его изящные изгибы.

Рауль достиг последней ступеньки, но не решился сделать передышку: по плато гулял внезапно поднявшийся свежий ветер. Торопясь найти для молодой женщины укрытие, он одним махом пересек поле и отнес ее в отдельно стоящий амбар, который приглядел заранее. Там же он припас две бутылки пресной воды, бутылку коньяка и немного провизии.

Рауль приставил лесенку к стене амбара, поднял по ней свою ношу на чердак и, толкнув деревянный щит, служивший дверцей, сбросил лесенку вниз.

– У нас есть двенадцать часов, чтобы поспать в безопасности. Здесь нам никто не помешает. Завтра к полудню я достану экипаж и отвезу вас, куда вам будет угодно.

Вот так они и сидели, тесно прижавшись друг к другу, после самого драматического и самого невероятного приключения, которое только можно себе представить. Далеко в прошлом остались ужасные картины этого дня. Тайное судилище, чудовищные обвинения, безжалостные палачи Боманьян и Годфруа д’Этиг, приговор, спуск к морю, тонущая во тьме лодка – все эти кошмары уже поблекли в памяти укрывшихся в уютной тесноте жертвы и ее спасителя.

При свете фонаря, свисавшего с балки, Рауль уложил молодую женщину на тюки сена, заполнявшие чердак, оправил на ней платье, напоил водой и осторожно перевязал рану. Чувствуя себя под защитой и больше не страшась преследования врагов, Жозефина Бальзамо доверилась его рукам и, закрыв глаза, задремала.

Фонарь ярко освещал ее прекрасное лицо, которому пережитый страх добавлял еще больше обаяния. Опустившись на колени, Рауль долго любовался ею. Задыхаясь в духоте амбара, Бальзамо расстегнула верх корсажа, и теперь Рауль не мог отвести взгляда от стройной линии ее плеч, плавно переходящих в изящную шею.

Он вспомнил о черной родинке, видной на миниатюре, которую упоминал Боманьян. Как он мог устоять перед искушением самому взглянуть на нее и убедиться – действительно ли она есть на груди этой женщины, которой он спас жизнь? Он медленно отогнул край корсажа. Черная родинка справа, похожая на мушку, которыми украшали себя кокетки былых времен, подчеркивала белизну атласной, мерно вздымающейся груди.

– Кто вы? Кто вы? – пробормотал он в замешательстве. – Из какого мира вы явились?

Рауль тоже, как и прочие, испытывал необъяснимую тревогу, мистическое чувство, которое внушала эта женщина загадкой своей жизни и вечной молодости. И не мог удержаться от расспросов – как будто молодая женщина могла ответить от имени той, что когда-то послужила моделью для миниатюры.

Жозефина Бальзамо произнесла слова, которые он не разобрал, но таким сладостным было ее дыхание, а ее губы были так близко, что он коснулся их своими дрожащими губами.

Она вздохнула. Ее глаза полуоткрылись. Увидев стоявшего на коленях Рауля, она покраснела и улыбнулась; улыбка все еще играла на ее устах, когда тяжелые веки опустились и она снова погрузилась в сон.

Рауль потерял голову; дрожа от желания и восхищения, он, пылкий и безумный, шептал ей восторженные слова и прижимал руки к сердцу, словно вознося хвалебный гимн божеству:

– Как вы прекрасны!.. Я не знал, что в мире возможна такая красота. Не улыбайтесь больше!.. Ваша улыбка сводит с ума… Ее хотели стереть с вашего лица, чтобы больше никто никогда ее не увидел… Вас хотели заставить плакать… О! Улыбайтесь только мне, умоляю…

И уже тише, со страстью:

– Жозефина Бальзамо… Какое нежное имя! И как добавляет вам таинственности! «Ведьма!» – сказал Боманьян? Нет, чародейка! Вы возникаете из темноты, как луч света, как солнце… Жозефина Бальзамо… волшебница… чаровница… Я словно только сейчас прозрел!.. Сколько счастья я вижу впереди!.. Моя жизнь началась в ту минуту, когда я заключил вас в объятия… Других воспоминаний у меня нет… Я уповаю только на вас… Боже мой! Боже мой! Как вы прекрасны! Мне хочется плакать…

Он говорил все это, склонившись над ней, и его губы почти касались ее губ, но едва ощутимый поцелуй, сорванный украдкой, был единственной лаской, которую он себе позволил. Улыбка Жозефины Бальзамо таила в себе не только негу, но и такую душевную чистоту, что Рауля охватил благоговейный трепет, и со всей преданностью юной души он закончил свои восторги обещанием:

– Я помогу вам. Другие не смогут причинить вам зла. Если вы хотите добиться той же цели, что и ваши враги, обещаю вам – вы ее добьетесь. Вдали от вас или подле вас, но я – тот, кто всегда защитит и спасет… Верьте в мою преданность…

Наконец он заснул, бормоча клятвы, в которых не было особого смысла, и это был глубокий целительный сон без сновидений – сон ребенка, которому необходимо восстановить истощенные силы…

Зазвонил церковный колокол. Проснувшись, Рауль в полном недоумении считал удары:

– Одиннадцать часов утра – но этого не может быть!

Сквозь щель в деревянном щите и прорехи в соломенной крыше амбара просачивался дневной свет. Вспыхивали солнечные лучи.

– Где вы? – спросил он. – Я вас не вижу.

Фонарь давно погас. Юноша подбежал к ставню и дернул его на себя – чердак сразу наполнился светом. Жозефина Бальзамо исчезла.

Он бросился к тюкам сена, яростно расшвырял их, сбрасывая через люк вниз. Никого. От Жозефины Бальзамо не осталось и следа.

Рауль спустился, осмотрел сад, обошел ближайшее поле, выбежал на дорогу. Все напрасно. Несмотря на рану, на невозможность ступить на ногу, она покинула убежище, спрыгнув на землю, а потом прошла через сад, через поле…

Он вернулся в амбар и тщательно осмотрел все уголки. Результат не заставил себя ждать. Прямо на полу лежал прямоугольный кусок картона.

Рауль поднял его. Это была фотография графини Калиостро. На обратной стороне он увидел две написанные карандашом строчки: «Я благодарна моему спасителю, но пусть он не пытается увидеть меня снова».

Глава 5

Один рожок из семи

В некоторых сказках герой попадает в водоворот невероятных приключений и в конце концов понимает, что был просто игрушкой судьбы. Найдя свой велосипед, который он накануне спрятал за насыпью, Рауль вдруг задумался, не стал ли он жертвой собственных грез – то занимательных, красочных, то жутких, но непременно оставляющих по себе осадок разочарования.

Однако он не поддался этой мысли. Правда цепко держала его благодаря фотокарточке, которую он сжимал в руке, и, возможно, пьянящему воспоминанию о поцелуе, украдкой сорванном у Жозефины Бальзамо. Это была достоверность, от коей он не мог отказаться.

Только сейчас юноша впервые подумал – испытывая угрызения совести, которые, впрочем, сразу же отогнал, – о Клариссе д’Этиг и о восхитительных часах, проведенных с ней прошлым утром. Но в возрасте Рауля такая неблагодарность и сердечные противоречия нередки; ему казалось, что он раздвоился и что одна его часть продолжает любить, бессознательно приберегая эту любовь для будущего, а другая – неистово отдается порывам новой страсти. Образ Клариссы возник перед его глазами, смутный и печальный, словно бы мерцающий в глубине маленькой часовни с дрожащими огоньками свечей, где он мог бы время от времени молиться. Но графиня Калиостро вдруг стала единственным божеством, которому можно поклоняться, деспотичным и ревнивым божеством, не позволяющим скрывать от него ни единой мысли, ни единого секрета.

Рауль д’Андрези (будем по-прежнему называть так того, кто когда-нибудь прославит имя Арсена Люпена) никогда не любил. И причиной тому была скорее нехватка времени, чем возможностей. Сгорая от честолюбия, но не зная, на каком поприще и какими средствами осуществить свои мечты о славе, богатстве и власти, он растрачивал себя повсюду, чтобы быть готовым встретить вызов судьбы. Ум, дух, воля, ловкость, мышечная сила, гибкость, выносливость – он развивал все свои дарования до предела, поражаясь, что этот предел всегда отступал под влиянием его усилий.

В отсутствие других возможностей ему приходилось пока ограничиваться этим. Сирота, один на всем белом свете, без друзей, без родни, без профессии, он все-таки жил. Как? Он не смог бы ясно ответить, да и не слишком об этом задумывался. Он просто жил. И справлялся со своими потребностями и желаниями в соответствии с обстоятельствами.

«Удача на моей стороне, – говорил он себе. – Надо идти вперед. Чему быть, того не миновать. И, я полагаю, это будет нечто великолепное».

Встретив на своем пути Жозефину Бальзамо, Рауль сразу почувствовал: чтобы завоевать ее, ему нужно употребить всю накопленную энергию.

Жозефина Бальзамо в его глазах не имела ничего общего с тем «дьявольским созданием», которое Боманьян пытался представить беспокойному воображению своих друзей. Все эти кровожадные картины, эта вереница преступлений и вероломств, эта ведьминская мишура растаяли, как страшный сон, при взгляде на фотографию молодой женщины с ясными глазами и девически нежным ртом.

– Я разыщу тебя, – поклялся он, покрывая портрет поцелуями, – и ты полюбишь меня так же, как я тебя, и ты станешь моей возлюбленной, самой верной и самой обожаемой из всех женщин на свете. Твоя жизнь уже не будет для меня загадкой. То, что смущает и пугает других, – твой дар ясновидения, твои чудеса, твоя вечная молодость и твои хитроумные уловки, – над всем этим мы будем смеяться вместе. Ты станешь моей, Жозефина Бальзамо.

Рауль и сам понимал, что эта клятва звучит как дерзкое хвастовство. Откровенно говоря, Жозефина Бальзамо внушала ему страх, и он испытывал к ней чувство, похожее на раздражение, – как ребенок, который хочет быть на равных со взрослыми, но вынужден пока подчиняться тому, кто сильнее.

Два дня он сидел, запершись в своей комнатенке на первом этаже постоялого двора, окна которой выходили в яблоневый сад. Он провел два дня в размышлениях и ожидании, а затем долго бродил по нормандской глуши – по тем местам, где была вероятность встретить Жозефину Бальзамо.

Рауль предполагал, что молодая женщина, все еще не оправившаяся от пережитого, вряд ли вернется в свою парижскую квартиру: убийцы наверняка считали ее мертвой, а чтобы отомстить им и достичь желанной цели, ей нельзя было слишком удаляться от поля боя.

На третий день вечером он обнаружил на столе в своей комнате букет апрельских цветов: барвинков, нарциссов, первоцветов. Он спросил хозяина постоялого двора. Тот никого не видел.

«Это от нее», – подумал он, целуя цветы, только что сорванные ее рукой.

Четыре дня кряду он прятался в глубине сада за сараем. Когда рядом раздавались чьи-то шаги, его сердце начинало учащенно биться. И каждый раз, испытав разочарование, он чувствовал настоящую боль. Но вечером четвертого дня, в пять часов, между деревьями послышался шелест ткани. Рауль успел заметить край платья. Он уже бросился было вперед, но тут же остановился, сдерживая гнев.

Он узнал Клариссу д’Этиг.

В руках у нее был в точности такой же букет. Она быстро прошла через сад и, поравнявшись с комнатой, которую занимал Рауль, положила цветы на подоконник.

Когда она возвращалась, Рауль увидел ее лицо и был поражен его бледностью. Щеки потеряли всегдашнюю свежесть, а запавшие глаза свидетельствовали о страдании и бессонных ночах.

«Я буду много страдать из-за тебя», – говорила она ему, не подозревая, что ее страдания начнутся так скоро, что тот самый день, когда она отдалась Раулю, станет днем и их последней встречи, и его необъяснимого исчезновения.

Рауль вспомнил эти пророческие слова. Рассердившись на нее за то зло, что сам ей причинил, в ярости оттого, что ошибся в своих надеждах и цветы принесла не та, кого он ждал, а Кларисса, – он не стал ее окликать.

И однако, именно Клариссе, которая разрушила свой последний шанс на счастье, он был обязан драгоценным указанием, открывшим ему глаза на происходящее. Спустя час он заметил спрятанное в ставне письмо и, распечатав конверт, прочел следующее:

Любовь моя, неужели между нами все кончилось? Но ведь это не так, правда? Скажи мне, что я плачу напрасно!.. Ведь не может такого быть, что тебе уже наскучила твоя Кларисса!

Любовь моя, сегодня вечером все уезжают на поезде и вернутся только завтра к ночи. Ты придешь, да? Ты не заставишь меня снова плакать?.. Приходи, любимый…

Жалостные, горькие строки!.. Однако Рауль не был ими тронут. Он думал об этом отъезде и вспоминал обвинение Боманьяна: «Зная, что мы собираемся обыскать от подвала до чердака старинное аббатство в окрестностях Дьеппа, она бросилась туда…»

Не это ли было целью готовившегося путешествия? И не настал ли для Рауля подходящий момент, чтобы включиться в борьбу и понять подоплеку всех загадочных событий?

В тот же вечер, в семь часов, одевшись, как местные рыбаки, и до неузнаваемости изменив лицо с помощью охры, он сел в один поезд с бароном д’Этигом и Оскаром де Беннето; как они, он дважды пересаживался с поезда на поезд и вместе с ними вышел на маленькой станции, где и переночевал.

На следующее утро д’Ормон, Рольвиль и Ру д’Эстье явились в шарабане встречать двоих своих друзей. Рауль нанял фиакр и поехал за ними следом.

Проехав километров десять, шарабан остановился перед длинным обветшалым зданием, известным как Шато-де-Гёр. Подойдя к открытым воротам, Рауль увидел, что в парке снует толпа рабочих, которые переворачивают землю в аллеях и на газонах.

Было десять часов утра. На крыльце подрядчики принимали пятерых своих компаньонов. Рауль незаметно вошел, смешался с рабочими и расспросил их. Так он узнал, что Шато-де-Гёр недавно был куплен маркизом де Рольвилем и что сегодня утром начались работы по перепланировке парка.

Рауль услышал, как один из подрядчиков отвечает барону:

– Да, месье, мы получили указания. Если мои люди найдут в земле монеты, предметы из металла, железа, меди, им велено принести их за вознаграждение.

Было очевидно, что все эти распоряжения отдавались с единственной целью – что-то найти. «Но что именно?» – задавался вопросом Рауль.

Он прогулялся по парку, обошел замок и спустился в винный погреб.

К половине двенадцатого он так ничего и не отыскал, однако мысль о необходимости действовать овладевала им все сильнее. Любое промедление увеличивало шансы противников на то, что они опередят его в поисках.

В это время пятеро друзей стояли позади замка на длинной эспланаде, выходившей в парк. Ее ограждала невысокая балюстрада, разделенная через равные промежутки двенадцатью кирпичными балясинами, служившими цоколями для старинных каменных ваз, среди которых почти не осталось целых.

Группа рабочих, вооруженных кирками, как раз приступила к сносу этой балюстрады. Рауль задумчиво наблюдал за ними, спрятав руки в карманы, не выпуская изо рта сигарету и нимало не заботясь о том, что его присутствие в этом месте может выглядеть странным.

Годфруа д’Этиг набивал гильзу табаком. Не найдя спичек, он подошел к Раулю и попросил прикурить.

Рауль протянул ему свою сигарету; пока барон прикуривал, в уме юноши возник целый план, малейшие детали которого выстроились в логической последовательности. Но нужно было торопиться. Рауль снял берет, и его тщательно уложенная шевелюра, мало похожая на спутанные гривы матросов, рассыпалась прядями. Барон д’Этиг внимательно посмотрел на него и, узнав, пришел в ярость:

– Опять вы? Да еще в гриме! Что это за ухищрения? Как вообще у вас хватило наглости заявиться сюда? Я уже ответил самым решительным образом, что брак между вами и моей дочерью невозможен.

Рауль схватил его за руку и повелительно сказал:

– Не нужно устраивать скандал. Мы оба от него потеряем. Приведите ваших друзей.

Годфруа попытался вырваться.

– Приведите своих друзей, – повторил Рауль. – Я приехал оказать вам услугу. Что вы ищете? Канделябр, не правда ли?

– Да, – вырвалось у барона против воли.

– Канделябр с семью рожками, верно? Я знаю, где он спрятан, и позднее дам вам другие указания, которые пригодятся в вашем деле. Вот тогда мы и поговорим о мадемуазель д’Этиг. А пока не будем даже упоминать о ней… Зовите же ваших друзей. Скорее!

Годфруа колебался, но обещания и заверения Рауля произвели на него впечатление. Он сделал знак друзьям, и те немедленно подошли.

– Я знаю этого молодого человека. По его словам, мы, может быть, найдем…

Рауль прервал его.

– Нет никакого «может быть», месье. Я родом из этих мест. И еще ребенком играл в этом замке с детьми старого садовника, который был также и здешним сторожем. Он часто показывал нам кольцо, вделанное в стену одного из погребов. «Там тайник, – пояснял он, – я своими глазами видел, как туда прятали старинные вещи – подсвечники, настенные часы…»

Эти откровения сильно взволновали друзей Годфруа.

Беннето поспешно возразил:

– Погреба? Но мы их уже осмотрели.

– Значит, недостаточно тщательно, – возразил Рауль. – Я сам покажу вам…

Они направились к лестнице, ведущей в подвал. Высокие двери, несколько ступенек – и они оказались перед сводчатой галереей.

– Третий налево, – сказал Рауль, который во время поисков хорошо запомнил расположение залов. – Постойте… вот здесь.

И он указал на низкое темное помещение, похожее на склеп, при входе в которое всем пятерым пришлось нагнуться.

– Ничего не видно, – пожаловался Ру д’Эстье.

– Действительно, – подтвердил Рауль. – Но вот спички, и я заметил огарок свечи на ступеньках лестницы… Одну минуту… я сейчас вернусь.

Он закрыл дверь подвала на ключ, вынул его и ушел, крикнув пленникам:

– Давайте зажигайте все семь рожков канделябра! Вы найдете его под последней плитой, тщательно обмотанным паутиной…

Еще не успев выйти наверх, он услышал, как пятеро друзей яростно колотят в дверь, и подумал, что эта дверь, хлипкая и вдобавок источенная червями, выдержит лишь несколько минут. Но и такой передышки ему было достаточно.

Одним прыжком он вспрыгнул на эспланаду, взял кирку из рук рабочего, побежал к девятой балясине на балюстраде и сбросил с нее каменную вазу. Затем атаковал растрескавшуюся капитель, венчавшую балясину, и она тотчас рассыпалась на куски. Балясина была наполнена смесью земли с галечником, из которой Рауль без труда вытащил проржавевший насквозь металлический стержень, оказавшийся одним из рожков большого литургического канделябра, какие мы видим на некоторых алтарях.

Вокруг Рауля собирались рабочие; глядя на предмет, которым он размахивал, они удивленно вскрикивали. Это была первая находка за все утро.

Сохраняя хладнокровие, Рауль взял металлический стержень и сделал вид, что возвращается к пятерым друзьям. Но как раз в эту минуту из-за дальнего угла замка выбежал Рольвиль, а за ним и остальные с криками:

– Держите вора! Хватайте его!

Рауль нырнул в толпу рабочих и затерялся среди них. Это было глупо – впрочем, как и все его поведение последнее время: ведь если он хотел завоевать доверие барона и его друзей, ему не следовало запирать их в подвале и красть то, что они искали. Но Рауль боролся за Жозефину Бальзамо и не имел другой цели, кроме той, чтобы при случае вручить ей трофей, который он только что завоевал. Поэтому теперь он спасался бегством.

Путь к главным воротам был ему заказан; он обогнул пруд, по дороге увернувшись от двух мужчин, пытавшихся его схватить, и, спасаясь от преследователей, которые с бешеными воплями неслись метрах в двадцати позади него, выбежал в огород, окруженный со всех сторон неприступно высокими стенами.

«Проклятие, – подумал он, – я окружен. Меня загонят, как дичь… Что за невезение!»

С левой стороны огород граничил с деревенской церковью, и церковное кладбище заходило на территорию огорода в виде небольшого огороженного участка, когда-то служившего местом захоронения обитателей Шато-де-Гёр. Он был обнесен массивной решеткой, а вокруг нее тесно росли тисовые деревья. Но в ту самую минуту, когда Рауль мчался вдоль этой ограды, в ней приоткрылась маленькая калитка и чья-то рука, схватив молодого человека за запястье, потянула его за собой; пораженный Рауль только-только успел заметить в темноте женщину, как она сразу же захлопнула калитку прямо перед носом преследователей. Он скорее угадал, чем узнал Жозефину Бальзамо.

– Пойдемте, – сказала она, заходя за тисовые деревья.

В стене была открыта другая калитка, выходящая на сельское кладбище.

Около церкви стояла старомодная обшарпанная берлина[10] – из тех, что уже не встретишь нигде, кроме сельской местности, – запряженная двумя тощими клячами. На козлах сидел кучер с седеющей бородой; из-под синей ливреи выпирала сгорбленная спина. Графиня и Рауль бросились к карете. Никто их не видел.

Она сказала кучеру:

– Леонар, езжай в Люнре, а потом в Дудвиль. Скорее!

Церковь стояла на окраине села, а Люнре находилось в стороне от густонаселенных мест. Дорога постепенно набирала высоту, устремляясь к плоскогорью. Тощие клячи несли ездоков прочь со скоростью чистокровных рысаков, легко берущих горки и накаты ипподрома.

Что же касается берлины, то, несмотря на ее жалкий вид, внутри она оказалась просторной, удобной, защищенной от любопытных взглядов деревянными решетками и так располагала к откровенности, что Рауль тут же упал на колени и дал волю своему любовному восторгу.

Он задыхался от радости. Была ли графиня оскорблена или нет, но он решил, что эта вторая встреча, случившаяся в таких необычных обстоятельствах, да еще после недавней ночи ее чудесного спасения, установила между ними особые отношения, позволяющие миновать несколько этапов и сразу перейти к признанию в любви.

Рауль сделал его одним махом и с такой непосредственностью, что, казалось, обезоружил бы и самую неприступную женщину.

– Вы? Это вы? Какой неожиданный поворот! В тот момент, когда толпа уже готова разорвать меня на части, из темноты возникает Жозефина Бальзамо и тоже приходит мне на помощь! О, как я счастлив и как сильно люблю вас! Люблю уже давным-давно… Целых сто лет! Да, любви во мне хватит на сто лет… Давнишняя любовь – и молодая, как вы… и прекрасная, как вы!.. Невозможно без волнения смотреть на вас! Это радость – и в то же время отчаяние оттого, что невозможно, как бы я ни мечтал, заключить в объятия всю вашу красоту! Выражение вашего взгляда, вашей улыбки – все это так и останется неуловимым…

Вдруг он вздрогнул и прошептал:

– О! Ваши глаза обратились ко мне! Значит, вы не сердитесь на меня? Вы не против того, что я говорю вам о любви?

Она приоткрыла дверцу кареты:

– А если я попрошу вас выйти?

– Я откажусь.

– А если позову на помощь кучера?

– Я убью его.

– А если я выйду сама?

– Я продолжу свое признание, стоя на дороге.

Она рассмеялась:

– Я вижу, у вас на все есть ответ. Оставайтесь. Но хватит безумств! Лучше расскажите мне, что с вами случилось и почему эти люди вас преследовали.

Ликуя, он ответил:

– Да, я вам все расскажу, потому что вы не отвергаете меня… потому что вы принимаете мою любовь.

– Я ничего не принимаю, – возразила она, смеясь. – Вы засыпали меня своими признаниями, хотя совсем меня не знаете.

– Я вас не знаю?!

– Вы едва видели меня ночью, при свете фонаря.

– А днем, до наступления ночи, разве я не видел вас? Разве у меня не было времени любоваться вами на этом отвратительном сборище в Этиговых Плетнях?

Она впервые посмотрела на него серьезно:

– А, вы тоже там были?..

– Да, я был там! – сказал он с веселым задором. – Я был там, и я знаю, кто вы! Дочь Калиостро, я вас знаю! Долой маску! Наполеон I был с вами на «ты»… Вы предали Наполеона Третьего, служили Бисмарку, из-за вас покончил с собой доблестный генерал Буланже! Вы принимаете ванны с эликсиром молодости. Вам сто лет… и я люблю вас.

С ее чистого лба все не сходила тонкая морщинка беспокойства, и она повторила:

– А, вы были там… я так и предполагала. Мерзавцы, как они мучили меня! И вы слышали их ужасные обвинения?

– Я слышал разные глупости! – воскликнул Рауль. – И видел банду фанатиков, которые ненавидят вас, как ненавидят все прекрасное. Однако же это безумие и вздор. Не будем думать о таком сегодня. Я хочу верить в то, что с каждым вашим шагом у вас под ногами распускаются цветы. Я хочу верить в вашу вечную молодость. Хочу верить, что вы бы не умерли, даже если бы я вас не спас. Хочу верить, что я люблю волшебницу и что вы вышли ко мне из ствола тиса.

Ее лицо прояснилось, и она кивнула:

– Чтобы попасть в сад Гёр, я прошла через эту старую калитку, благо ключ от нее торчал в замке, и, зная, что сегодня утром здесь начнут раскопки, была начеку.

– Говорю же вам, это чудо! И разве только оно одно? Уже недели и месяцы, а может, и больше, в этом парке ищут канделябр; а мне, чтобы найти его за несколько минут прямо в гуще толпы на глазах наших противников, понадобилось всего лишь этого захотеть и подумать об удовольствии, которое он вам доставит.

Она была ошеломлена:

– Как? Вы хотите сказать, что… вы нашли?..

– Не сам канделябр, нет, но один из его рожков. Вот он.

Жозефина Бальзамо схватила рожок и впилась в него глазами. Это был округлый, довольно прочный, со слегка гофрированной поверхностью стержень, металлический блеск которого едва пробивался сквозь толстый слой патины. На одном конце, немного сплющенном, блестел крупный фиолетовый камень-кабошон.

– Да-да, – прошептала она. – Никакого сомнения. Рожок был спилен прямо у основания. О, вы и представить не можете, как я вам признательна!..

Рауль в нескольких ярких словах описал свое приключение.

Молодая женщина не могла прийти в себя от изумления:

– Но как вы догадались? Почему вы разрушили именно девятую балясину, а не какую-то другую? Случайность?

– Вовсе нет, – ответил он. – Уверенность. Из двенадцати балясин одиннадцать были установлены раньше конца семнадцатого века. А девятая – позже.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что одиннадцать других сложены из кирпичей такого размера, какой не используется уже двести лет, а те, из которых сложена девятая, изготавливаются до сих пор. Значит, девятую разрушили, а потом переделали. Зачем, если не для того, чтобы спрятать в ней этот предмет?

Жозефина Бальзамо долго молчала. А затем медленно произнесла:

– Это невероятно… Никогда бы не подумала, что можно найти ответ таким способом… и так быстро!.. там, где все прочие потерпели неудачу… – И добавила, помолчав: – Просто чудо…

– Чудо любви, – подхватил Рауль.

Берлина неслась с невероятной скоростью, то и дело сворачивая на боковые дороги, держась подальше от деревень. Ни подъемы, ни спуски не уменьшали неистового рвения двух тощих лошаденок. Справа и слева тянулись равнины, при взгляде из окошек кареты похожие на кадры из кинофильма.

– Боманьян был там сегодня? – спросила графиня.

– Нет, – ответил Рауль, – к счастью для него.

– Почему к счастью?

– Потому что я бы его придушил. Ненавижу этого злобного субъекта.

– Я ненавижу его больше вас, – резко ответила она.

– Но вы не всегда его ненавидели, – заметил он, не в силах сдержать ревность.

– Ложь и клевета, – спокойно возразила Жозефина Бальзамо. – Боманьян – хвастун и сумасброд, обуреваемый гордыней; из-за того, что я отвергла его любовь, он желал моей смерти. Все это я тогда и сказала, и ему было нечего возразить.

Охваченный радостным волнением, Рауль вновь упал на колени.

– Ах, как сладко слышать эти слова! – воскликнул он. – Так вы его никогда не любили? Какое облегчение! Действительно, разве такое можно вообразить? «Жозефина Бальзамо теряет голову от Боманьяна!»

Он рассмеялся и захлопал в ладоши.

– Послушайте, я больше не хочу вас так называть. «Жозефина» – неблагозвучное имя. Я буду звать вас Жозиной – вы согласны? Итак, я буду звать вас Жозиной, как звали вас Наполеон и ваша матушка де Богарне. Вы не против? Вы Жозина… моя Жозина…

– Но прежде всего – уважение, – сказала она, улыбаясь его ребячеству. – Я – не ваша Жозина.

– Уважение! Да я преисполнен им! Как! Мы прячемся здесь, в этой темноте… Вы беззащитны, а я склоняюсь перед вами, как перед божеством. И я боюсь! Я дрожу! Даже если бы вы протянули мне руку для поцелуя, я бы все равно не осмелился!..

Глава 6

Полицейские и жандармы

На протяжении всей поездки он неустанно выражал ей свое восхищение. Весьма вероятно, что графиня Калиостро была права, когда избавила его от испытания, не протянув руку для поцелуя. Но, по правде говоря, если он поклялся себе завоевать молодую женщину и твердо решил исполнить эту клятву, то сдержанность и учтивость позволяли ему лишь обольщать ее любовными излияниями.

Слушала ли она его? Иногда да, как слушают ребенка, трогательно признающегося в своей к вам привязанности. А иногда она замыкалась в себе, погружаясь в свои мысли, и это приводило Рауля в замешательство.

В конце концов он воскликнул:

– Ах, поговорите со мной, прошу вас. Я пытаюсь шутить о том, о чем не осмеливаюсь сказать серьезно. Но в глубине души я боюсь вас и сам не знаю, что говорю. Умоляю вас, ответьте. Всего несколько слов, чтобы вернуть меня в реальность.

– Всего несколько слов?

– Да, не более.

– Ну что ж, вот они. Мы сейчас недалеко от железнодорожной станции Дудвиль, и она ждет вас.

Рауль с негодованием скрестил руки на груди:

– А вы?

– Я?

– Да, что с вами будет, когда вы останетесь в одиночестве?

– Боже мой, – ответила она, – ну как-нибудь выйду из положения, как делала это до сих пор.

– Это невозможно! Вам больше не обойтись без меня. Вы вступили в схватку, где моя помощь необходима. Боманьян, Годфруа д’Этиг, принц Аркольский – бандитов так много, и все они мечтают уничтожить вас.

– Они думают, что я умерла.

– Тем более. Если вы умерли, то как полагаете действовать?

– Не беспокойтесь. Я буду действовать так, что они меня не увидят.

– Но ведь гораздо проще действовать через меня! Нет, пожалуйста, – и на этот раз я говорю серьезно! – не отказывайтесь от моей помощи. Есть вещи, которые женщина не может делать в одиночку. Ведь даже одно то, что вы преследуете ту же цель, что эти люди, и воюете с ними, позволило им организовать против вас самый гнусный заговор. Они так составили обвинение и представили такие убедительные… по крайней мере на первый взгляд… доказательства, что на какое-то мгновение я поверил, будто Боманьян обрушил свой праведный гнев на ведьму и преступницу.

Не сердитесь на меня. Как только вы вскинули голову, я сразу понял свою ошибку. Боманьян и его сообщники – просто отвратительные трусливые палачи. В своем достоинстве вы были неизмеримо выше их, и сегодня в моей памяти не осталось и следа от клеветы, которую на вас обрушили. Но вы должны позволить мне помочь вам. Если я обидел вас выражением своих чувств, то обещаю впредь хранить о них молчание. Прошу лишь одного: позвольте мне посвятить вам мою жизнь, как посвящают ее тому, что есть красота и целомудрие!

Она уступила. Городок Дудвиль остался позади. Спустя некоторое время, оказавшись на дороге, ведшей в Ивто[11], берлина въехала в обсаженный буками двор фермы и остановилась.

– Пойдемте, – сказала графиня. – Эта ферма принадлежит славной женщине – матушке Вассёр; ее постоялый двор находится неподалеку, и я нанимала ее кухаркой. Иногда я приезжаю сюда на два-три дня отдохнуть. Мы здесь пообедаем… Леонар, уезжаем через час.

Они вернулись на дорогу. Бальзамо шла вперед легким шагом, словно юная девушка. На ней были серое платье, облегающее в талии, и сиреневая шляпа с бархатными лентами и букетиками фиалок. Рауль д’Андрези шел немного сзади и не сводил с нее глаз.

За первым поворотом показалось небольшое белое здание, крытое соломой, а перед ним – цветущий садик. Они переступили порог и сразу очутились в столовой, которая занимала весь первый этаж.

– Я слышу мужской голос, – сказал Рауль, указывая на одну из боковых дверей.

– Это как раз та комната, где матушка Вассёр подает мне обед. Сейчас она там, вероятно, с какими-то крестьянами.

Не успела она это сказать, как дверь открылась и на пороге появилась женщина преклонных лет в бумазейном фартуке и деревянных башмаках.

При виде Жозефины Бальзамо она как будто испугалась и сразу закрыла за собой дверь, невнятно пробормотав несколько слов.

– Что случилась? – обеспокоенно спросила графиня.

Матушка Вассёр упала на стул и прошептала:

– Уходите… бегите… скорее…

– Но почему? Говорите же! Объяснитесь…

В ответ она с трудом произнесла:

– Полиция… вас ищут… перерыли всю комнату, где я поставила ваши сундуки… послали за жандармами… Бегите, или вы пропали!

Настала очередь графини пошатнуться, и она прислонилась к буфету, почти теряя сознание. Ее глаза встретились с глазами Рауля, и в них было столько мольбы, что он понял: она действительно упала духом и молит его о помощи.

Рауль стоял в недоумении. Наконец он спросил:

– Какое вам дело до жандармов? Они ищут не вас… Что происходит?

– Нет-нет, – возразила матушка Вассёр, – они ищут именно ее… бегите…

Сильно побледнев и еще не успев осознать истинное значение этой сцены, о трагической подоплеке которой он догадывался, Рауль схватил графиню за руку, потащил к выходу и вытолкнул наружу.

Но, ступив за порог первой, она в ужасе отпрянула и прошептала:

– Жандармы!.. Они меня заметили!..

Они поспешно вернулись в дом. Матушка Вассёр дрожала всем телом и бестолково повторяла:

– Жандармы… полиция…

– Тише! – прервал ее Рауль, не теряя самообладания. – Тише! Я беру все на себя. Сколько полицейских в доме?

– Двое.

– И еще двое жандармов. Значит, силой ничего не решить, мы окружены. Где сундуки, которые они обыскали?

– Наверху.

– А лестница?

– Вон за той дверью.

– Хорошо. Ждите здесь и постарайтесь ничем себя не выдать. Повторяю: я беру все на себя!

Он снова взял графиню за руку и направился к указанной двери. Лестница, крутая и узкая, вела в мансарду, где обнаружились распотрошенные сундуки и раскиданные повсюду платья и белье. Не успели они войти в комнату, как послышался топот вернувшихся в столовую полицейских, а когда Рауль подкрался к окошку, проделанному в соломенной крыше, и выглянул наружу, то увидел двух жандармов, которые, спешившись, привязывали лошадей к столбику в саду.

Жозефина Бальзамо не шевелилась. Рауль заметил, что от страха ее лицо разом осунулось и постарело.

Он сказал ей:

– Скорее! Вам нужно переодеться. Наденьте какое-нибудь из ваших платьев… лучше черное.

Он отвернулся к окну и стал смотреть вниз, где переговаривались о чем-то жандармы и полицейские. Когда графиня закончила свой туалет, Рауль надел на себя серое платье, в котором она приехала. Юноша был худощав, изящно сложен: платье, низ которого он приспустил, чтобы прикрыть ноги, удивительно шло ему; и он выглядел таким довольным от этого переодевания и таким беззаботным, что молодая женщина тоже успокоилась.

– Послушайте-ка их, – сказал юноша.

Разговор, который вели четверо мужчин на пороге дома, доносился до них совершенно отчетливо, и они услышали, как один из них – без сомнения, жандарм – повелительно спрашивает:

– Так вы уверены, что она иногда жила здесь?

– Совершенно уверен… тому и доказательство есть: один из двух сундуков, которые она оставила на хранение, подписан ее именем: госпожа Пеллегрини. И потом, матушка Вассёр – достойная женщина, разве не так?

– Достойнее матушки Вассёр нет никого на свете; вся округа это знает!

– Так вот! Матушка Вассёр заявляет, что эта госпожа Пеллегрини приезжала время от времени провести у нее несколько дней.

– Черт возьми! Между двумя ограблениями.

– Именно так.

– Выходит, эта Пеллегрини – крупная рыба?

– Еще какая! Кражи со взломом. Мошенничество. Хранение краденого. Словом, это непростое дело… вдобавок у нее куча сообщников.

– У вас есть описание примет?

– И да, и нет. У нас есть два совершенно разных портрета. Один – давнишний, другой – недавний. Что касается ее возраста, то он указан как «от тридцати до шестидесяти».

Они расхохотались, потом суровый голос продолжил:

– Но вам удалось выйти на след?

– И да, и нет. Две недели назад она орудовала в Руане и Дьеппе. Потом ее след затерялся. Он снова возник на железной дороге, но там мы опять его потеряли. Поехала ли она дальше до Гавра или сделала пересадку на Фекан? Проверить это невозможно. Она просто исчезла. А мы в тупике.

– А почему вы приехали сюда?

– Случайно. Один служащий на вокзале, доставлявший сюда багаж, вспомнил, что на одном из сундуков увидел имя Пеллегрини, полузакрытое оторвавшейся наклейкой.

– Вы опрашивали других пассажиров или здешних постояльцев?

– О, постояльцев здесь почти не бывает!

– Однако мы видели какую-то даму, когда приехали.

– Даму?

– Совершенно точно. Мы еще не успели спешиться, когда она вышла из дома, через эту дверь. Правда, она сразу же вернулась, как будто не хотела, чтобы ее заметили.

– Не может быть!.. Дама, одна, на постоялом дворе?..

– Некая особа в сером платье. Опознать ее мы не сможем. Но вот серое платье – да… И шляпу тоже… шляпу с лиловыми цветами…

Четверо мужчин замолчали.

Весь этот разговор Рауль и графиня выслушали, глядя друг другу в глаза и не проронив ни звука. При упоминании каждой новой подробности лицо Рауля становилось все жестче. В ее же лице не дрогнула ни одна черточка.

– Они идут… идут… – глухо сказала молодая женщина.

– Да, – отозвался он. – Пора действовать… они вот-вот поднимутся и застанут вас в этой комнате.

Жозефина не стала избавляться от шляпы. Рауль только слегка отогнул на ней поля, убрал лиловые цветы и завязал ленты под подбородком – так, что лица почти не было видно. И напоследок дал указания:

– Я освобожу для вас путь. При первой же возможности отправляйтесь спокойно во двор фермы, где стоит ваша берлина. Садитесь в нее, и пусть Леонар держит вожжи наготове…

– А вы? – спросила она.

– Я присоединюсь к вам через двадцать минут.

– А если они вас арестуют?

– Меня не арестуют, и вас тоже. Только никакой спешки. Не бегите. Сохраняйте хладнокровие.

Рауль подошел к окну и посмотрел вниз. Стражи порядка как раз входили в дом. Он перелез через подоконник, спрыгнул в сад и, вскрикнув, словно испугавшись, что его увидели, бросился бежать со всех ног.

Позади него тут же раздались вопли.

– Это она!.. Серое платье, сиреневая шляпа! Стой, или я буду стрелять!..

Одним прыжком Рауль перелетел дорогу и оказался на пашне… затем взобрался по склону и прошел через какую-то ферму. За ней возник новый склон… новая пашня… Потом тропинка, огибающая еще одну ферму между двумя колючими изгородями…

Он обернулся: преследователи, немного отставшие, не могли его видеть. За несколько секунд он избавился от платья со шляпой и бросил их в кусты. Торопливо нахлобучил матросскую фуражку, закурил сигарету и двинулся назад, засунув руки в карманы.

Когда он дошел до угла, ему навстречу выскочили двое запыхавшихся полицейских.

– Эй, матрос! Вам сейчас встретилась женщина? Женщина в сером?

Он подтвердил:

– Конечно… которая бежала, верно? Какая-то сумасшедшая…

– Да! Где она?

– Забежала на ферму.

– Каким образом?

– Перелезла через ограду…

– Давно?

– И двадцати секунд не прошло.

Мужчины поспешно двинулись вперед, а Рауль продолжил свой путь, да еще и приветливо поздоровался с прибывшими жандармами; так небрежным шагом он вышел на дорогу – чуть дальше постоялого двора и очень близко к повороту. Впереди, в сотне метров, виднелся двор с буками и яблонями, где ждала берлина.

Леонар восседал на козлах с хлыстом в руке. Жозефина Бальзамо сидела в карете; дверцу она оставила приоткрытой.

Рауль скомандовал:

– Леонар, в Ивто!

– Как же так! – возразила графиня. – Мы же проедем мимо постоялого двора!

– Главное, что никто не видел, как мы из него вышли. К тому же дорога пустынна… воспользуемся этим. Езжай трусцой, Леонар… В темпе порожнего катафалка, который возвращается с кладбища.

Они действительно миновали постоялый двор. И увидели, что полицейские и жандармы бредут через поля обратно. Один из них размахивал серым платьем и шляпой. Остальные возбужденно жестикулировали.

– Они нашли ваши вещи, – сказал Рауль, – и знают, чего ожидать. Теперь они ищут не вас, а меня – матроса, которого встретили по дороге. А на карету они даже не обратили внимания. И если бы им сейчас сказали, что в этой берлине скрывается госпожа Пеллегрини и ее сообщник-матрос, они бы недоверчиво расхохотались.

– Они снова допросят матушку Вассёр.

– Как-нибудь выпутается!

Когда стражи порядка остались далеко позади, Рауль велел прибавить ходу.

– О! – воскликнул он, когда лошадки рванулись вперед с первым же ударом хлыста. – Бедные клячи так долго не выдержат! Сколько они уже несутся рысью?

– С самого утра, от Дьеппа, – ответила графиня, – где я провела ночь.

– Куда мы едем теперь?

– К Сене.

– Вот это да! Шестнадцать-семнадцать лье в день в таком темпе! Это невероятно.

Она не ответила.

Между двумя передними окошками было узкое зеркальце, в котором Рауль увидел отражение Жозефины Бальзамо. На ней было темное платье и легкая ток[12] с густой вуалью, которая полностью закрывала лицо. Теперь она подняла ее и, достав из багажной сетки кожаный ридикюль, вынула из него старинное ручное зеркальце в золотой оправе, туалетные принадлежности, флаконы, помаду, щетку, кисти…

Взяв зеркало, она долго рассматривала свое усталое, постаревшее лицо.

Затем вылила на блестящую поверхность несколько капель из крохотного флакона, протерла стекло шелковой тряпочкой и снова посмотрелась в него.

Рауль сначала ничего не понял и только увидел, как сурово она разглядывает свое угрюмое отражение.

Десять-пятнадцать минут она молчала, и только взгляд ее был средоточием мысли и воли. Первой появилась слабая, робкая, как первый лучик зимнего солнца, улыбка. Через несколько мгновений она стала смелее, раскрываясь в каждой черточке лица прямо на глазах изумленного Рауля. Уголки губ приподнялись. Кожа порозовела. Плоть под ней будто напряглась. Щекам и подбородку вернулась их совершенная девическая округлость, и нежное лицо Жозефины Бальзамо засияло молодостью и красотой.

Чудо свершилось.

«Чудо ли? – подумал Рауль. – Нет. Чудо, скорее, обладать такой силой воли. Все это – результат ясной и упорной мысли, которая не допускает поражения и восстанавливает дисциплину там, где царили смятение и слабость. А остальное – флакон, волшебный эликсир – обычный спектакль».

Он взял зеркало и осмотрел его. Это явно был тот предмет, который упоминали на собрании в Этиговых Плетнях, – тот самый, которым графиня Калиостро пользовалась при встрече с императрицей Евгенией. Зеркало в узорной раме, с многочисленными вмятинами от ударов на золотой пластине сзади.

На ручке выгравирована графская корона, дата «1783» и список из четырех загадок.

Раулю захотелось уязвить Жозефину Бальзамо, и он сказал со смешком:

– Ваш отец завещал вам драгоценное зеркало. Этот талисман может исцелить от самых неприятных переживаний.

– Должна признаться, – ответила она, – что я действительно потеряла голову. Такое со мной случается редко, я не сдавалась и в более серьезных обстоятельствах.

– О! Неужто более серьезных… – с иронией отозвался он.

Больше они не обменялись ни единым словом. Лошадки по-прежнему бежали ровной рысью. Бескрайние равнины Ко, всегда похожие и всегда разные, с их фермами и рощами, пролетали мимо.

Графиня Калиостро снова опустила вуаль. Рауль почувствовал, что эта женщина, которая была так близка ему еще два часа назад и которой он так восторженно предлагал свою любовь, вдруг отдалилась, став почти чужой. Он больше не ощущал связи между ними. Таинственная душа окружила себя густым мраком, и то, что он видел, разительно отличалось от того, что он себе воображал!

Душа воровки… скрытная и мятежная душа, враг дневного света… возможно ли такое?! Как признать, что это нежное, как у невинной девы, лицо, что этот взгляд – чистый, словно родниковая вода, – всего лишь обманчивая видимость?!

Разочарование Рауля было так велико, что, когда они проезжали городок Ивто, он думал только о бегстве. Но ему не хватало решимости, и это еще больше распалило его гнев. Воспоминание о Клариссе д’Этиг пришло ему на ум… он думал о сладостных минутах, проведенных подле юной девушки, которая так доверчиво отдалась ему.

Но Жозефина Бальзамо не отпускала свою добычу. Какой бы увядшей она ему теперь ни казалась, как бы ни исказились черты его богини, она была здесь, рядом! От нее исходил пьянящий аромат. Он коснулся ее платья. Он мог взять ее руку и приникнуть губами к благоухающей коже. Она была сама страсть, само желание – о, эта волнующая тайна женского естества! И воспоминание о Клариссе д’Этиг снова померкло, растаяло без следа.

– Жозина, Жозина! – прошептал он так тихо, что она даже не услышала.

Впрочем, что толку громко кричать о своей любви, о своей боли?! Могла ли она вернуть его утраченное доверие и восстановить свою погубленную репутацию?

Они приближались к Сене. На вершине холма, полого спускавшегося к Кодбеку[13], берлина повернула налево и покатила среди лесистых холмов, которые возвышались над долиной Сен-Вандрий. Они проехали мимо развалин знаменитого аббатства, мимо ручья, омывающего его стены, и, добравшись до реки, направились в Руан.

Вскоре берлина остановилась; Леонар высадил своих пассажиров на опушке небольшого лесочка, откуда была видна Сена, и сразу уехал. От реки их отделял только луг с дрожащими на ветру камышами.

Жозефина Бальзамо протянула руку своему спутнику и сказала:

– Прощайте, Рауль. Чуть дальше вы выйдете к станции Майёре.

– А вы? – спросил он.

– О! Я уже почти дома.

– Что-то я не вижу домов…

– Это вон та баржа, которая виднеется за деревьями.

– Я провожу вас.

Посреди камышей тянулась до самой воды узкая дамба.

Графиня пошла вперед, Рауль – следом за ней.

Они подошли прямо к барже, которую заслоняли от случайного взгляда прибрежные ивы. Здесь никто не мог их увидеть или подслушать. Они были совершенно одни под огромным голубым небом. Так пролетело несколько минут – из тех, что навсегда врезаются в память и сказываются на дальнейшей судьбе.

– Прощайте, – повторила Жозефина Бальзамо. – Прощайте…

Рауль колебался, глядя на ее руку, протянутую для последнего прощания.

– Вы не хотите пожать мне руку? – спросила она.

– Конечно хочу, – тихо ответил он, – но зачем прощаться?

– Потому что нам больше нечего сказать друг другу.

– Больше нечего, верно, однако мы ведь так ничего и не сказали.

Он взял обеими руками ее теплую гибкую руку и спросил:

– Те люди на постоялом дворе… их обвинения… это правда?

Он жаждал объяснения, пусть даже лживого, чтобы позволить себе сомневаться, но она словно бы удивилась и парировала:

– Какое вам до этого дело?

– То есть как?

– Можно подумать, что мое признание важно для вас.

– Что вы хотите этим сказать?

– Боже мой, все же так просто. Я бы поняла ваше волнение, если бы вы ожидали от меня признания в тех абсурдных, чудовищных преступлениях, в которых Боманьян и барон д’Этиг меня подло обвинили, но ведь сейчас вы говорите не о них.

– Тем не менее я помню их обвинения.

– Их обвинения против моих. Я же назвала им имя истинного преступника: это маркиза де Бельмонт! Но о тех преступлениях речь нынче не идет – а до того, что вы недавно случайно узнали, вам не должно быть никакого дела.

Он был ошеломлен этим неожиданным заявлением. Бальзамо непринужденно улыбнулась, глядя ему в лицо, а потом добавила с легкой насмешкой:

– Судя по всему, виконт Рауль д’Андрези обманулся в своих ожиданиях? Для виконта Рауля д’Андрези важны моральные принципы, щепетильность дворянина…

– А если так оно и есть? Что, если я действительно расстался с некоторыми иллюзиями?

– Что ж! – заметила она. – Вот вы и проговорились! Вы разочарованы. Вас влекла прекрасная мечта, но она рассеялась. Женщина предстала перед вами такой, какая она есть. Ответьте откровенно, потому что у нас с вами разговор начистоту. Сознайтесь, вы разочарованы?

Он сухо и коротко ответил:

– Да.

Наступило молчание. Она пристально посмотрела на него и тихо сказала:

– Я воровка, так? Вы это хотите сказать? Воровка?

– Да.

Бальзамо улыбнулась и спросила:

– А вы?

И поскольку он упорно молчал, она грубо схватила его за плечо и презрительным тоном бросила:

– Ну а ты, дружок, ты-то кто? Потому что пора уже и тебя разоблачить. Итак, кто ты?

– Мое имя Рауль д’Андрези.

– Вздор! Тебя зовут Арсен Люпен. Твой отец Теофраст Люпен, совмещавший профессию преподавателя бокса с более прибыльным ремеслом жулика, был осужден в Соединенных Штатах и заключен в тюрьму, где и умер. Твоя мать взяла свою девичью фамилию и стала приживалкой у дальнего родственника, герцога Дрё-Субиза. Однажды герцогиня обнаружила пропажу жемчужины, имевшей огромную историческую ценность, – она украшала ожерелье королевы Марии-Антуанетты. Несмотря на все усилия, так и не удалось выяснить, кто же был виновником этой кражи, совершенной с поразительной дерзостью и дьявольской ловкостью. А я знаю. Знаю! Это был ты. Тебе было тогда шесть лет.

Рауль слушал ее, сжав зубы, бледный от ярости. Он пробормотал:

– Моя мать была там несчастна, унижена, и я хотел ее освободить.

– Совершив кражу!

– Мне было всего шесть…

– Теперь тебе двадцать, твоя мать умерла, ты сильный, умный, полный энергии. Чем ты занимаешься?

– Я работаю.

– Да, с чужими карманами.

Он хотел возразить, но она не дала ему сделать это:

– Ничего не говори, Рауль. Я знаю твою жизнь до мельчайших подробностей и могла бы рассказать тебе о том, что было с тобой и в этом году, и много лет назад, потому что я давно слежу за тобой; но все, что я могу поведать, ничуть не лучше того, что ты услышал обо мне на постоялом дворе. Полицейские? Жандармы? Обыск? Преследование?.. Ты тоже прошел через все это, а ведь тебе только двадцать! Так стоит ли упрекать себя за это? Нет, Рауль. И раз уж я знаю твою жизнь, а тебе удалось заглянуть в мою, давай накинем покров на наше прошлое. Воровство выглядит не очень красиво, так что предлагаю отвернуться и промолчать.

Рауль ничего не ответил. Страшная усталость охватила его. Жизнь вдруг предстала перед ним чередой туманных тоскливых дней, в которой больше нет места ни красоте, ни благородству. Ему хотелось плакать.

– Последний раз – прощайте, Рауль, – сказала она.

– Нет, нет, – прошептал он.

– Так нужно, мой мальчик. Я могу принести тебе только зло. Не пытайся соединить свою жизнь с моей. С твоим честолюбием, энергией и талантами можно самому выбрать свой путь.

И она тихо добавила:

– Такая, как я, не нужна тебе, Рауль.

– Но почему же вы остаетесь такой? Это меня пугает…

– Мне слишком поздно меняться.

– Тогда и мне тоже.

– Нет, ты молод. Ты можешь спасти себя. Уберечься от рока, который тяготеет над тобой.

– Но как же вы, Жозина?

– Это моя жизнь.

– Ужасная жизнь, от которой вы, наверное, страдаете.

– Если ты так думаешь, то почему хочешь разделить ее со мной?

– Потому что я люблю вас.

– Тем больше причин бежать от меня, мой мальчик. Твоя любовь заранее обречена. Ты будешь стыдиться меня, а я не буду тебе доверять.

– Я люблю вас.

– Это сегодня. А завтра? Рауль, ты помнишь, что я написала тебе на своей фотографии в первую ночь нашей встречи? «Не пытайтесь меня увидеть снова». Смирись. И уходи.

– Да, да… – медленно произнес Рауль д’Андрези. – Вы правы. Но страшно подумать, что между нами все заканчивается прежде, чем я даже успел понадеяться… И что вы забудете меня.

– Нельзя забыть того, кто дважды спас вам жизнь.

– Но вы забудете, что я люблю вас.

Она покачала головой:

– Я не забуду тебя.

И вдруг, снова перейдя на «вы», добавила с волнением:

– Ваша искренность, ваш энтузиазм и непосредственность… и все прочее, о чем я еще не догадываюсь… все это трогает меня бесконечно.

Его рука сжимала ее руку, и они неотрывно смотрели друг на друга. Рауль дрожал от нежности. Бальзамо тихо сказала ему:

– Когда расстаются навеки, возвращают все, что получили в подарок. Верните мой портрет, Рауль.

– Нет-нет, никогда! – возразил он.

– Ну а я, – сказала она с такой улыбкой, что у него закружилась голова, – буду честнее и верну вам то, что вы мне подарили.

– Что же это, Жозина?

– В первую ночь… в амбаре… пока я спала, вы, Рауль, склонились надо мной, и я почувствовала ваши губы на моих губах.

Обняв Рауля за шею, она притянула его к себе, и их губы встретились.

– Ах, Жозина, – сказал он, растерявшись, – делайте со мной что хотите… но я люблю вас… люблю…

Они шли вдоль Сены. Вокруг них качались камыши. Длинные тонкие листья, колыхаемые северным ветром, задевали одежду. Они шли к счастью, держась за руки и не думая ни о чем, кроме того, что вызывает у влюбленных сладостную дрожь.

– Еще одно слово, Рауль, – сказала она, останавливая его. – Одно слово. Вы должны знать, что я не потерплю соперниц. В вашей жизни нет других женщин?

– Нет.

– Ах! – сказала она с горечью. – Вот вы уже и лжете!

– Лгу?

– А Кларисса д’Этиг? У вас с ней были свидания в деревне. Вас видели вдвоем.

Рауль возразил сердито:

– А, это старая история… Пустячный флирт.

– Вы клянетесь в этом?

– Клянусь.

– Тем лучше, – сказала Бальзамо мрачно. – Тем лучше для нее. И пусть она не пытается встать между нами! Иначе!..

Рауль привлек ее к себе:

– Я люблю только вас, Жозина, и всегда любил только вас. Я лишь сегодня начал жить.

Глава 7

Прелести Капуи

Баржа называлась «Ветреница» и была похожа на многие другие баржи: довольно старая, потерявшая первоначальный цвет, но надраенная до блеска и имевшая ухоженный вид благодаря усилиям Делатров – матроса и его жены. На глазок определить, что именно перевозит баржа, было невозможно: на палубе виднелись лишь несколько ящиков, бочки да старые корзины. Но тот, кто спустился бы по трапу вниз, легко бы убедился, что она… не перевозит ничего.

Все внутреннее пространство было разделено на три небольшие, но комфортабельные и богато обставленные комнаты: две каюты и разделяющая их гостиная. Здесь Рауль и Жозефина Бальзамо прожили месяц. Супруги Делатр, молчаливые и угрюмые, с которыми Рауль несколько раз тщетно пытался завязать разговор, занимались хозяйством. Время от времени появлялся маленький буксир и вел баржу по излучине Сены.

Таким образом, все изгибы живописной реки разворачивались перед ними, открывая очаровательные пейзажи, среди которых они гуляли, обнявшись… Бротонский лес, руины Жюмьежа, аббатство Сен-Жорж, холмы Ла-Буй, Пон-де-л’Арш…

Это были недели подлинного счастья! Рауль не пытался сдерживать свои восторги. Великолепный спектакль, изумительная готическая церковь, закат и лунный свет – все становилось предлогом для пламенных признаний.

Жозина молчала, улыбаясь, как в счастливом сне. Каждый день все больше сближал ее с возлюбленным. Если сначала она повиновалась собственной прихоти, то теперь подчинялась закону любви, который заставлял ее сердце биться чаще и научил страдать из-за того, кого она любила безмерно.

О прошлом, о своей тайной жизни она не говорила никогда. Лишь однажды любовники обменялись об этом несколькими словами. Когда Рауль пошутил над тем, что он называл чудом вечной молодости, она ответила:

– Чудо – это то, что мы не понимаем. Например, мы преодолеваем двадцать лье за один день – и ты кричишь о чуде. Но если бы ты был немного внимательнее, то понял бы, что это расстояние преодолевалось не двумя, а четырьмя лошадьми: Леонар перепрягал животных в Дудвиле, во дворе фермы, где уже ждали свежие лошади.

– Отлично придумано! – воскликнул восхищенно молодой человек.

– Другой пример. Никто в мире не знает, что тебя зовут Люпен. А если я скажу, что уже в ту ночь, когда ты спас меня от смерти, я знала тебя под твоим настоящим именем?.. Чудо? Вовсе нет. Ты прекрасно понимаешь, что меня интересует все, связанное с графом Калиостро, и когда четырнадцать лет назад я услышала разговоры о похищении ожерелья королевы у герцогини де Дрё-Субиз, то провела тщательное расследование, которое позволило мне сначала узнать о юном Рауле д’Андрези, а затем добраться и до молодого Люпена, сына Теофраста Люпена. Позднее я обнаружила твой след в нескольких делах. И в моей голове сложился твой портрет.

Рауль задумался на несколько минут, а потом серьезно произнес:

– В то время, моя Жозина, тебе было либо десять лет – и тогда удивительно, что ребенок в таком возрасте проводит расследование, которое оказалось не под силу взрослым, – либо столько же лет, сколько теперь, – и тогда это еще удивительнее, о дочь Калиостро!

Она нахмурилась. Шутка явно пришлась ей не по вкусу.

– Давай больше никогда не будем говорить об этом, хорошо, Рауль?

– Очень жаль! – отозвался Рауль, который был немного раздосадован тем, что раскрыто его настоящее имя, и жаждал реванша. – Ничто в мире не увлекает меня так, как загадка твоего возраста и твои подвиги в течение века. У меня есть на этот счет некоторые идеи, не лишенные интереса.

Жозефина Бальзамо с любопытством посмотрела на него. Рауль воспользовался этим и продолжил с легкой насмешкой:

– Мои аргументы основаны на двух аксиомах: во-первых, ты сама сказала, что нет никаких чудес, во-вторых, ты – дочь своей матери.

Она улыбнулась:

– Хорошее начало.

– Ты – дочь своей матери, – повторил Рауль, – а это означает, что первой была графиня Калиостро. Это она в двадцать пять – тридцать лет ослепляла своей красотой Париж конца Второй империи и возбуждала интерес двора Наполеона Третьего. С помощью сопровождавшего ее так называемого брата (брата, друга или любовника – не важно!) она состряпала всю историю рода Калиостро и изготовила фальшивые документы, на основании которых в полиции и писались рапорты для Наполеона Третьего о дочери Жозефины Богарне и Калиостро. После высылки эту женщину видели в Италии, в Германии… а потом она исчезла, чтобы спустя двадцать четыре года возродиться в своей обожаемой дочери – точной копии себя! – второй графиней Калиостро, здесь присутствующей. Пока все верно?

Жозефина не ответила, ее лицо оставалось бесстрастным. Рауль продолжал:

– Между матерью и дочерью – поразительное сходство. Настолько поразительное, что этим нельзя было не воспользоваться. К чему миру две графини? Пусть будет только одна – единственная, неповторимая, та самая, которая унаследовала секреты своего отца Жозефа Бальзамо, графа Калиостро. И когда Боманьян проводит собственное расследование, он, разумеется, находит документы, сбившие прежде с толку полицию Наполеона, а также миниатюру и несколько портретов, изображавших одну и ту же молодую женщину и сразу вызывавших в памяти Мадонну с картин Бернардино Луини, на которую наша героиня случайно оказалась похожа.

К тому же имеется свидетель – принц Аркольский. Когда-то он был знаком с графиней Калиостро, поскольку экстрадировал ее в Модану. Через много лет он встретил ее в Версале. И, увидев, не смог удержаться от восклицания: «Это она! И в точности такая же, как раньше!»

И тут ты добиваешь его убедительнейшим доказательством: рассказом, который ты прочитала в дневнике твоей матери… а она заносила туда все события в мельчайших подробностях!.. о том, как первая графиня Калиостро и принц обменялись в Модане несколькими словами. Уф! Вот вкратце вся твоя история. И она очень проста. Мать и дочь, удивительно похожие друг на друга; мать и дочь, чья красота вызывает в памяти картину Луини. Вот и все! Ах да, есть еще маркиза де Бельмонт. Но я полагаю, что сходство этой дамы с тобой достаточно условно и лишь расстроенное сознание господина Боманьяна могло заставить его ошибиться и принять одну за другую. Как видишь, ничего сверхъестественного, а только занятная и хорошо срежиссированная интрига. Я все сказал.

Рауль замолчал. Ему показалось, что Жозефина Бальзамо слегка побледнела и даже осунулась. Он подумал, что смог все же уязвить ее, и рассмеялся.

– Я попал в самую точку, верно? – спросил он.

– Мое прошлое принадлежит мне, – уклончиво ответила она, – и мой возраст никого не касается. Ты можешь думать что угодно.

Он бросился к ней и страстно поцеловал:

– Я думаю, тебе сто четыре года, Жозефина Бальзамо, и нет ничего слаще поцелуя столетней женщины. Удивительно, что ты могла знать Робеспьера, а может, и Людовика Шестнадцатого!

Больше подобный разговор не повторялся. Рауль д’Андрези так отчетливо ощущал раздражение Жозефины Бальзамо при малейшей его нескромной попытке расспросить о ее прошлом, что больше не осмеливался на это. Впрочем, разве он и сам не знал правду?

Конечно знал – и не испытывал никаких сомнений. И однако, молодая женщина сохраняла таинственное очарование, которому он подчинялся вопреки своей воле и чувствуя от этого некоторую злость.

В конце третьей недели Леонар появился снова. Утром Рауль увидел берлину графини, запряженную двумя измученными клячами. Вернулась карета только вечером. Леонар привез в ней на «Ветреницу» какие-то тюки, завязанные в скатерти, и спустил их в люк, о существовании которого Рауль раньше не подозревал.

Ночью Рауль залез в люк и осмотрел тюки. В них обнаружились великолепные кружева и богато украшенные, шитые золотом ризы.

На следующий день – новая экспедиция. Результат: великолепный гобелен шестнадцатого века.

Временами Рауль сильно скучал и потому в Манте, чтобы развеяться, взял напрокат велосипед и отправился кататься по окрестностям. На выезде из городка он увидел большую усадьбу, в саду которой собралось множество людей. Он подъехал поближе. Там шла аукционная распродажа изысканной мебели и столового серебра.

От нечего делать он обошел дом. В глухой части сада над купой деревьев возвышался щипец[14] здания. Заметив лестницу и подчиняясь непонятному импульсу, Рауль прислонил ее к стене и, поднявшись к открытому окну, перелез через подоконник.

В комнате раздался слабый крик. Рауль увидел Жозефину Бальзамо, которая, впрочем, сразу взяла себя в руки и сказала самым непринужденным тоном:

– О, это вы, Рауль? А я как раз любовалась томиками в изумительных переплетах… Настоящее чудо! К тому же раритет.

Рауль оглядел книги и сунул в карман три эльзевира[15], а графиня тем временем тайком от него завладела медалями из стеклянной витрины.

Они спустились по парадной лестнице. В суматохе, царившей в доме, никто не заметил их ухода.

В трехстах метрах ждала берлина.

С тех пор и в Понтуазе, и в Сен-Жермене, и в Париже, где «Ветреница», продолжавшая служить им домом, вставала на якорь прямо напротив полицейского управления, они «орудовали» вместе. Скрытный нрав и загадочная душа Калиостро весьма способствовали успеху дела, но из-за импульсивности Рауля любая «операция» заканчивалась взрывом хохота.

– Раз уж я свернул с пути добродетели, – говорил он, – буду относиться ко всему легко, без драматизма… не то что ты, моя Жозина.

С каждым следующим испытанием он открывал в себе все больше талантов, о которых раньше не догадывался. Иногда в магазине, на скачках, в театре его спутница слышала радостное цоканье языком и обнаруживала в руках своего возлюбленного новые часы или в галстуке – новую булавку. Ничто не могло поколебать простодушной безмятежности этого хладнокровного человека, державшегося так, словно ему нечего опасаться.

Что, однако, не мешало ему соблюдать многочисленные меры предосторожности, каких требовала от него Жозефина Бальзамо. Они всегда выходили с баржи одетые, как простолюдины. На соседней улице их подбирала запряженная одной лошадью старая берлина, в которой они преображались. Калиостро никогда не расставалась с кружевом, расшитым крупными цветами и служившим ей покрывалом.

Эти хитрости – а сколько еще других! – открыли Раулю глаза на реальную жизнь его любовницы. Теперь у него не было сомнений, что она стоит во главе целой группы сообщников, с которыми связывается через Леонара, и продолжает поиски канделябра, не упуская из виду Боманьяна и его друзей.

Но двойная жизнь, как и предвидела Жозефина Бальзамо, раздражала Рауля. Забывая о собственных поступках, он злился на свою спутницу, когда она совершала что-то, не соответствующее его представлениям о честности, которых он, несмотря ни на что, старался придерживаться. То, что его любовница – воровка и глава банды, оскорбляло юношу. Между ними то и дело возникали ссоры по пустякам. Две сильные яркие личности были обречены на вечное противостояние.

И вот, когда однажды им пришлось вступить в настоящий бой с общими врагами, оба ясно поняли, что в иные минуты к их любви примешиваются неприязнь, обида и гордость.

Этот случай, положивший конец тому, что Рауль называл «капуанской негой», произошел в парижском театре «Варьете», где неожиданно появился Боманьян с бароном д’Этигом и де Беннето.

– Пойдем за ними, – сказал Рауль.

Графиня колебалась. Он настаивал:

– Нам представился такой случай, а мы им не воспользуемся?

Несколько минут назад они вошли в ложу, где царил полумрак, и в этот момент – прежде чем капельдинер опустила боковую решетку – успели заметить Боманьяна и двух его спутников в другой ложе, расположенной рядом со сценой.

Это выглядело более чем странно. Почему Боманьян, судя по всему, ревностный католик и приверженец строгих нравов, оказался в бульварном театре[16], где как раз играли довольно фривольную пьесу, которая не должна была представлять для него ни малейшего интереса?

Рауль задал этот вопрос Жозефине Бальзамо, но она ничего не ответила, и притворное равнодушие молодой женщины показало Раулю, что она отдаляется от него и всячески уклоняется от объяснений.

– Что ж, – коротко сказал он, и в его голосе прозвучал вызов, – действуем по отдельности, каждый за себя. Посмотрим, кто получит главный приз.

На сцене в это время шеренга танцовщиц, дружно задирая ноги, исполняла канкан, а мимо них шествовали артисты с афишами. Королева ревю – красивая полуголая девица, изображавшая Каскадершу[17], – оправдывала свое прозвище каскадом фальшивых драгоценностей, которые обвивали ее тело. На лбу у нее поблескивала лента с разноцветными камнями. В волосах сияли электрические лампочки.

Уже сыграли два акта. Ложу над авансценой по-прежнему закрывала решетка, так что невозможно было даже догадаться, что за ней скрываются трое друзей. Но в последнем антракте, прогуливаясь мимо этой ложи, Рауль заметил, что ее дверь слегка приоткрыта. Он заглянул внутрь. Никого. Справившись у капельдинера, он узнал, что трое господ покинули театр через полчаса после начала спектакля!

– Здесь нам больше нечего делать, – сказал он, возвращаясь к графине. – Они ускользнули.

В этот момент поднялся занавес. На сцене снова появилась Каскадерша. Ее слегка распустившаяся прическа позволяла лучше рассмотреть повязку, которая обвивала ее лоб. Это была золототканая лента с крупными кабошонами разного цвета. Всего камней было семь.

«Семь! – подумал Рауль. – Вот чем объясняется приезд Боманьяна».

Пока Жозефина Бальзамо одевалась, он выяснил у капельдинерши, что обладательницу примечательной ленты зовут Брижитт Русслен и что она живет в старом доме на Монмартре и каждый день вместе со своей верной пожилой горничной приходит на репетицию очередного спектакля.

На следующее утро, в одиннадцать часов, Рауль сошел с «Ветреницы». Пообедав в ресторане на Монмартре, он в полдень поднялся по крутой и извилистой улице и, пройдя мимо небольшого узкого строения, обнесенного оградой, обнаружил, что оно примыкает к доходному дому, верхний этаж которого пустует – о чем свидетельствовали окна без штор.

Рауль, как обычно, молниеносно выстроил в уме подробный план – такой, что потом оставалось лишь тщательно его придерживаться.

Он расхаживал взад и вперед, как влюбленный перед свиданием. Улучив момент, когда из доходного дома вышла консьержка и принялась подметать тротуар, он за ее спиной проскользнул внутрь, взбежал на последний этаж, взломал дверь пустующей квартиры и открыл боковое окно, выходящее на крышу соседнего дома. Прямо напротив находилось отворенное чердачное окно. Убедившись, что его никто не видит, Рауль прыгнул и оказался на заваленном разным хламом чердаке. Выбраться с него можно было только через люк, который открывался лишь наполовину и куда пролезала одна голова. Глянув вниз, Рауль увидел площадку третьего этажа и частично – лестницу.

Снизу доносился разговор двух женщин. Просунув голову как можно дальше, Рауль прислушался и по некоторым репликам понял, что молодая артистка сейчас обедает в своем будуаре, а ее единственная прислуга (она же компаньонка) прислуживает ей за столом, одновременно наводя порядок в спальне и ванной комнате.

– Я закончила! – крикнула Брижитт Русслен, зайдя в спальню. – Ах, Валентина, голубушка, какая радость! Сегодня нет репетиции! Я ложусь и буду спать до самого спектакля!

Этот послеобеденный отдых не входил в расчеты Рауля, который надеялся в отсутствие Брижитт Русслен без спешки порыться в ее вещах. Однако он продолжал ждать, надеясь на случай.

Прошло несколько минут. Брижитт мурлыкала себе под нос песенки из спектакля, когда с улицы вдруг донесся звон колокольчика.

– Странно, – сказала она. – Я сегодня никого не жду. Сходи, Валентина, посмотри, кто там.

Служанка спустилась. Послышалось хлопанье входной двери, и женщина вернулась со словами:

– Это из театра… Секретарь директора принес письмо.

– Давай сюда. Ты провела этого господина в гостиную?

– Да.

Рауль видел сверху, как мелькнула юбка молодой актрисы. Служанка протянула конверт. Брижитт немедленно распечатала его и вполголоса прочла:

Русслен, миленькая, передайте моему секретарю повязку с кабошонами, которую вы носите на лбу. Она нужна мне для изготовления копии. Вечером я верну ее в театр.

Услышав эти несколько фраз, Рауль вздрогнул.

«Ах вот оно что! Лента с кабошонами! – подумал он. – Хотел бы я знать, директор тоже в этом замешан? И согласится ли Брижитт Русслен?»

К его облегчению, молодая женщина возразила:

– Это невозможно. Я уже пообещала эти камешки.

– Досадно, – заметила служанка. – Директор будет недоволен.

– Ну что уж теперь! Я обещала, и мне должны порядочно заплатить.

– Так что ответить?

– Я лучше ему напишу, – решила Брижитт Русслен.

Она ушла в будуар и вскоре вернулась с конвертом в руке:

– А ты его знаешь, этого секретаря? Видела его раньше в театре?

– По правде сказать, нет. Должно быть, это новый.

– Пусть передаст директору, что мне очень жаль и что я сама ему все объясню сегодня вечером.

Валентина вышла. Потянулись долгие минуты ожидания. Брижитт села за фортепьяно и начала петь вокализы, которые, по-видимому, заглушали шум у парадной двери, потому что Рауль ничего не слышал.

Надо сказать, он испытывал некоторое беспокойство оттого, что ситуация была ему неясна. Секретарь, которого раньше не видели… просьба о драгоценностях – все это выглядело весьма подозрительно и смахивало на ловушку. Впрочем, Рауль быстро успокоился: внизу откинулась портьера, и он увидел фигуру, скользнувшую в комнату.

«Валентина вернулась, – подумал он. – Ложная тревога. Мужчина ушел».

Внезапно ритурнель резко оборвался, раздался грохот опрокинувшегося табурета, на котором сидела певица, и она произнесла с некоторой тревогой:

– Кто вы? Ах да, секретарь… Новый секретарь… Но что вы хотите, месье?..

– Господин директор велел мне принести украшение, – сказал мужской голос. – Поэтому я вынужден настаивать…

– Но я ему ответила, – пролепетала Брижитт с явно возросшим беспокойством. – Служанка должна была передать вам письмо… Почему она не поднялась вместе с вами? Валентина!

Она несколько раз с тревогой в голосе позвала служанку:

– Валентина!.. Ах! Вы пугаете меня, месье… Вы так смотрите…

Дверь с силой захлопнулась. Рауль услышал грохот падающих стульев, шум борьбы, а потом раздался крик:

– Помогите!

И наступила тишина. Впрочем, уже в ту самую секунду, когда Рауль интуитивно почувствовал, что Брижитт Русслен угрожает опасность, он напряг все силы, чтобы еще немного приподнять крышку люка и протиснуться в него. Потеряв на этом несколько драгоценных минут, он провалился вниз, на площадку третьего этажа, и оказался перед тремя закрытыми дверями. Рауль наугад бросился в одну из них и очутился в комнате, где все было перевернуто вверх дном. Никого не встретив, он пробежал через гостиную и ванную комнату в спальню, где, как он предполагал, продолжалась борьба. И действительно, он сразу заметил в полумраке (ибо шторы были почти полностью задернуты) мужчину, стоявшего на коленях, и распростертую на ковре женщину, которой он обеими руками сжимал горло. Хрипы жертвы мешались с его грубыми ругательствами.

– О черт! Да заткнись ты! Проклятье, не хочешь отдавать украшение? Ну ладно, птичка…

Молниеносная атака Рауля, который обрушил на мерзавца всю мощь своих кулаков, заставила того отпустить несчастную. Сцепившись, противники покатились к камину, о который Рауль ударился лбом с такой силой, что на несколько секунд потерял сознание. Вдобавок убийца был тяжелее его, и эта схватка между худощавым молодым человеком и крупным, судя по всему, мужчиной с мощной мускулатурой не могла продолжаться долго. Так и вышло: спустя минуту один из них поднялся, а другой остался лежать на полу, испуская жалобные стоны. Но тот, кто поднялся, был – Рауль.

– Изящный удар, не правда ли, сударь? – ухмыльнулся он. – Это я применил инструкцию покойного господина Теофраста Люпена, раздел «японские приемы». Очень скоро вы потеряете сознание, а когда очнетесь, то будете безобидны, как овечка.

Рауль склонился над молодой актрисой, взял ее на руки и перенес на кровать. Он сразу заметил, что чудовищное нападение не нанесло бедняжке вреда настолько тяжкого, чтобы было чего опасаться. Брижитт Русслен дышала свободно. Синяков на шее не было. Но она дрожала всем телом, а в ее глазах читался ужас.

– Вам не больно, мадемуазель? – спросил он мягко. – Ведь нет? Ничего серьезного, все обошлось. Главное, не бойтесь. Вам больше нечего его опасаться, но для большей уверенности…

Он быстро раздернул шторы, вырвал из них шнуры и связал лежавшему в беспамятстве убийце запястья. Затем он повернул связанного к окну, чтобы при хлынувшем в комнату солнечном свете разглядеть его лицо.

И не смог сдержать крик изумления. Ошеломленный, он повторил несколько раз:

– Леонар… Леонар…

До сих пор ему не представлялось случая толком рассмотреть этого человека, который всегда сидел на козлах, втянув голову в плечи, и так искусно скрывал свой истинный рост, что Рауль считал его чуть ли не тщедушным горбуном. Но он сразу узнал костлявый профиль, удлиненный седеющей бородой… Сомнений не было: перед ним лежал Леонар – конфидент и правая рука Жозефины Бальзамо.

Рауль заткнул кучеру рот тряпкой, обмотал голову полотенцем и перетащил его в будуар, где привязал к ножкам массивного дивана. Затем он вернулся к молодой женщине, которая все еще слабо стонала.

– Все кончено, – сказал он. – Больше вы его не увидите. Отдыхайте. А я займусь вашей служанкой – узнаю, что с ней стало.

Впрочем, о Валентине юноша особо не беспокоился; как он и предполагал, служанка нашлась на первом этаже в углу гостиной в точно таком же состоянии, в каком он оставил Леонара, – то есть обездвиженная и с кляпом во рту. Это была женщина с характером: едва освободившись и узнав, что враг больше не опасен, она немедленно проявила готовность выполнять указания Рауля, который объяснил ей:

– Я агент тайной полиции и спас вашу хозяйку. Пойдите позаботьтесь о ней. А я допрошу этого человека и выясню, есть ли у него сообщники.

Рауль подтолкнул Валентину к лестнице, спеша остаться в одиночестве и разобраться со смутными догадками, которые не давали ему покоя. Догадки эти были настолько болезненными, что больше всего ему хотелось попросту отмахнуться от них; если бы он был готов прислушаться к своей интуиции и предоставить распутывание этого клубка воле случая, то тут же покинул бы поле боя и сбежал через соседний дом.

Но слишком ясное понимание того, что нужно делать, было в нем так сильно, что он не мог отступить. Несгибаемая воля, умение сохранять хладнокровие в самых трагических обстоятельствах побуждали его действовать. Рауль пересек двор, медленно и бесшумно отодвинул засов входной двери и слегка приоткрыл ее.

Он осторожно выглянул через щель на улицу: на другой стороне дороги, чуть впереди, стояла старая берлина. На козлах, держа вожжи в руке, сидел молодой слуга по имени Доминик, которого Рауль несколько раз видел вместе с Леонаром. Но не было ли в берлине другого сообщника? И кто он?

Рауль не стал закрывать дверь. Его подозрения подтверждались, и ничто в мире не могло помешать ему дойти до конца. Поэтому он вернулся на второй этаж и склонился над пленником.

Во время борьбы его поразило одно обстоятельство: из кармана Леонара выпал большой деревянный свисток на цепочке и бандит, несмотря на угрожавшую ему смертельную опасность, поспешно засунул его обратно, словно больше всего на свете боялся потерять.

И Рауль подумал: не для того ли нужен был свисток, чтобы в случае опасности предупредить сообщника? Или наоборот: дать сигнал, когда работа будет сделана?

Эту гипотезу он принял больше интуитивно, чем рассудком. Открыв окно ровно на одну секунду, он свистнул и, спрятавшись за тюлевыми занавесками, стал ждать.

Раулю казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет у него из груди. Никогда еще он не страдал так мучительно. В глубине души он уже не сомневался в том, что должно произойти, и знал, кого увидит сейчас в дверях. Но вопреки очевидности ему хотелось надеяться… до последней минуты. Он не признавал, не желал признавать, что в таком гнусном деле сообщник Леонара – это…

Тяжелый засов заскрипел и сдвинулся в сторону.

– Ах! – Рауль не смог сдержать возгласа отчаяния.

Во двор вошла Жозефина Бальзамо.

У нее был такой спокойный, непринужденный вид, словно она собралась навестить приятельницу. С той минуты, как раздался сигнал Леонара, путь был свободен; теперь ей осталось только забрать добычу. Она, с опущенной на лицо вуалью, быстро пересекла двор и вошла в дом.

Внезапно к Раулю вернулось все его спокойствие. Сердце забилось ровно. Он был готов сразиться со вторым противником так же, как сражался с первым, – пусть и другим оружием, но таким же действенным. Он позвал Валентину и тихо сказал ей:

– Что бы ни случилось, никому ни слова. Против Брижитт Русслен устроен заговор, который я собираюсь раскрыть. Сюда идет сообщница бандита. Полное молчание, договорились?

Служанка предложила:

– Я могу помочь, месье… Сбегать за комиссаром…

– Ни в коем случае. Если полиции станет известно об этом деле, все может плохо обернуться для вашей хозяйки.

– Я поняла, месье.

Рауль закрыл две смежные двери. Обе комнаты – та, где находилась Брижитт Русслен, и та, в которой вскоре будет разыграна партия между ним и Жозиной, – оказались надежно изолированы. Он надеялся, что ни единый звук не проникнет из одной комнаты в другую.

В эту минуту появилась Жозефина Бальзамо.

Она увидела Рауля.

И сразу по одежде узнала в связанном человеке Леонара. Рауль мгновенно оценил умение Жозефины Бальзамо владеть собой даже в самые трудные для нее минуты. Нимало не встревожившись от неожиданного присутствия здесь Рауля и от беспорядка в комнате со следами борьбы, где на полу лежал связанный Леонар, она сразу, не поддавшись панике, начала размышлять, и угадать ее мысли было нетрудно: «Что все это значит? Что здесь делает Рауль? И кто связал Леонара?»

Наконец, откинув вуаль, она напрямик спросила о том, что беспокоило ее больше всего:

– Почему ты так смотришь на меня, Рауль?

Ему потребовалось время, чтобы ответить. Слова, которые он собирался произнести, были ужасны, и он не сводил глаз с ее лица, чтобы не упустить ни единого взгляда, ни единого движения бровей. Он прошептал:

– Брижитт Русслен убита.

– Брижитт Русслен?

– Да, давешняя актриса, та, которая носила на лбу повязку с драгоценными камнями, – и ты не посмеешь сказать, будто не знаешь эту женщину, потому, что ты сейчас здесь, в ее доме, и потому что ты велела Леонару предупредить тебя, когда дело будет сделано.

Она казалось потрясенной:

– Леонар? Леонар сотворил такое?

– Да, – подтвердил Рауль. – Это он убил Брижитт. Я застал его в тот момент, когда он душил ее.

Он видел, как дрожит Жозефина Бальзамо; без сил опустившись на стул, она пролепетала:

– Ах! Негодяй!.. Негодяй… Неужели он так поступил?

И добавила – тише и с возрастающим ужасом:

– Он убил ее… убил… Как он мог! Ведь он поклялся мне, что никогда не совершит убийства… он мне поклялся… О, я не хочу этому верить…

Была ли она искренней или разыгрывала комедию? Нашло ли на Леонара внезапное безумие, или он действовал по инструкции, предписывающей ему совершить убийство в случае, если уловка не сработает? Страшные вопросы, которые задавал Рауль себе самому – и не мог на них ответить.

Жозефина Бальзамо подняла голову, внимательно взглянула на Рауля сквозь пелену слез и вдруг порывисто бросилась к нему, ломая руки:

– Рауль… Рауль… что ты так на меня смотришь? Нет… нет… ведь ты меня не обвиняешь? Ах, это было бы ужасно… Ты способен поверить, что я об этом знала? Что я приказала совершить это отвратительное преступление? Нет… Поклянись мне, что ты так не думаешь. О Рауль… мой Рауль…

Он довольно грубо заставил ее снова сесть. Затем, оттащив Леонара в сторону, сделал несколько шагов по комнате, приблизился к Калиостро и схватил ее за плечо.

– Послушайте меня, Жозина, – произнес он тоном скорее прокурора или даже неприятеля, чем любовника, – послушай меня. Если в течение получаса ты не прояснишь это дело и не расскажешь о своей афере, то станешь моим смертельным врагом; я заставлю тебя уйти из этого дома – по своей воле или подчинившись моей – и без малейшего колебания сообщу в ближайший комиссариат о преступлении, совершенном твоим сообщником Леонаром в отношении Брижитт Русслен… И тогда тебе придется выкручиваться самой. Будешь говорить?

Глава 8

Две воли

Война была объявлена – причем в момент, который выбрал Рауль; таким образом, преимущество было на его стороне: Жозефина Бальзамо, застигнутая врасплох, не могла отбить столь неожиданную и безжалостную атаку.

Конечно, женщина подобного склада не привыкла признавать поражение. Бальзамо собиралась сопротивляться. Она не предполагала, что ее восхитительный и нежный любовник, каким был Рауль д’Андрези, способен вести себя так властно, навязывая ей свою волю. Она попыталась пустить в ход ласку, слезы, клятвы – все обычные женские уловки. Но Рауль остался к ним холоден:

– Говори! Хватит с меня этих тайн! Тебя они радуют, меня – нет. Мне нужна полная ясность.

– О чем ты толкуешь? – воскликнула Бальзамо раздраженно. – О моей жизни?

– Твоя жизнь принадлежит тебе, – ответил он. – Не хочешь открывать свое прошлое – не надо. Я знаю, что ты навсегда останешься загадкой для меня и для всех и что никогда твой невинный взгляд не выдаст того, что творится в твоей душе. Но я хочу знать ту сторону твоей жизни, которая касается меня. У нас есть общая цель. Покажи мне, каким путем ты к ней идешь. Иначе я могу оказаться соучастником серьезного преступления, а этого я не хочу!

Он ударил кулаком по столу:

– Ты слышишь, Жозина? Я не хочу быть убийцей. Вором – пусть. Взломщиком – ладно! Но убийцей – нет, тысячу раз нет!

– Я тоже этого не хочу, – сказала она.

– Может быть, но ты заставляешь убивать других.

– Это ложь!

– Тогда говори. Объяснись.

Она заламывала руки. Она возмущалась и вздыхала:

– Я не могу… не могу…

– Почему? Кто мешает тебе рассказать мне то, что ты знаешь об этом деле, то, во что посвятил тебя Боманьян?

– Я не хочу втягивать тебя во все это, – прошептала она, – не хочу сталкивать с этим человеком.

Рауль расхохотался:

– Уж не боишься ли ты за меня? Что ж, отличная отговорка! Успокойся, Жозина. Я не боюсь Боманьяна. Есть другой противник, и он гораздо опаснее.

– Кто?

– Ты, Жозина.

И он повторил еще резче:

– Да-да, Жозина, это ты! И потому мне нужна полная ясность. Когда я увижу тебя такой, какова ты есть, я перестану бояться. Ты решилась?

Она покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Нет.

Рауль рассвирепел:

– Значит, ты мне не доверяешь! Рассчитываешь, что приз достанется тебе одной! Ладно. Пойдем отсюда. Снаружи ты лучше оценишь свое положение.

Он взял ее на руки и перебросил через плечо, как сделал это в первый вечер у подножия утеса. И вместе со своей ношей направился к двери.

– Стой, – сказала она.

Это насилие, совершенное вдобавок с полнейшей непринужденностью, усмирило ее. Она почувствовала, что продолжать упорствовать опасно.

– Что ты хочешь узнать? – спросила она, как только он снова усадил ее.

– Все, – ответил он, – и в первую очередь – почему ты здесь и почему этот негодяй убил Брижитт Русслен.

– Из-за головного убора с камнями, – призналась она.

– Они не имеют никакой ценности! Все это фальшивка: фальшивые гранаты, топазы, бериллы, опалы…

– Да, но их семь.

– И что с того? Он должен был ее убить? Разве это сложно – подождать немного и при первой же возможности обыскать комнаты?

– Разумеется, но, похоже, ждать нам пришлось бы не в одиночестве.

– О ком это ты?

– Сегодня утром Леонар по моему приказу навел справки об этой Брижитт Русслен, на украшение которой я обратила внимание в театре, и сообщил мне, что вокруг ее дома рыщут какие-то люди.

– Кто же это может быть?

– Агенты маркизы де Бельмонт.

– Женщины, замешанной в этом деле?

– Да, мы всюду обнаруживаем следы ее присутствия.

– И что с того? – повторил Рауль. – Это и стало причиной убийства?

– Наверное, он сошел с ума. Напрасно я сказала ему: «Добудь мне эту вещь любой ценой».

– Вот видишь, видишь, – воскликнул Рауль, – мы во власти этого зверя, который теряет голову и убивает бессмысленно, глупо! Мы должны положить этому конец. Я склонен думать, что люди, которые рыскали сегодня утром вокруг дома, посланы Боманьяном. Но справиться с Боманьяном тебе не под силу. Позволь мне взять дело в свои руки. Если ты добьешься успеха, то только благодаря мне. Только благодаря мне и с моей помощью.

Жозина постепенно сдавалась. Рауль утверждал свое превосходство с такой убежденностью в голосе, что она почти физически ощутила его силу. Он казался ей выше, чем он был на самом деле, сильнее и талантливее, чем все мужчины, которые когда-либо ее окружали. Казался одаренным более острым умом, более проницательным взором, бóльшим арсеналом средств. И она склонилась перед этой энергией и железной волей, которую не могли поколебать никакие соображения о целесообразности.

– Хорошо, – произнесла она, – я все расскажу. Но почему именно здесь?

– Здесь, и только здесь, – решительно возразил Рауль, зная, что, если к Калиостро вернется самообладание, он ничего не добьется.

– Хорошо, – повторила она устало, – так и быть, я уступаю тебе, потому что на карту поставлена наша любовь, а ты, похоже, ею совсем не дорожишь.

Рауль почувствовал прилив гордости. Впервые он осознал силу своего воздействия на окружающих и почти безграничную власть, которая заставляла их подчиняться его решениям.

Конечно, графиня Калиостро не смогла бы сопротивляться ему. Предполагаемое убийство Брижитт Русслен надломило ее, а вид связанного Леонара только усугубил ее нервное состояние. Но до чего же ловко Рауль воспользовался представившимся случаем со всеми его преимуществами, чтобы с помощью угроз и страха, силой и хитростью утвердить свою окончательную победу! Теперь он был хозяином положения. Он вынудил Жозефину Бальзамо сдаться, а заодно трезво взглянул на свою собственную любовь. Поцелуи, ласки, уловки обольщения, опьянение страстью – он уже ничего не опасался, потому что почти готов был порвать с Жозефиной. Он снял салфетку с круглого столика и набросил ее на лицо Леонару, а затем сел подле Жозины.

– Итак, я слушаю.

Она бросила на него взгляд, в котором сквозили злость и бессильный гнев, и пробормотала:

– Ты совершаешь ошибку. Пользуешься моей временной слабостью и требуешь от меня сведений, которыми я вскоре поделилась бы с тобой добровольно. Это бессмысленное унижение, Рауль.

Он резко повторил:

– Я слушаю.

И тогда она проговорила:

– Что ж, ты сам попросил. Так покончим с этим, и как можно быстрее. Я избавлю тебя от изложения всех подробностей и перейду сразу к главному. Рассказ мой будет коротким и незатейливым. Я просто дам тебе отчет. Итак, двадцать четыре года назад, незадолго до войны тысяча восемьсот семидесятого года между Францией и Пруссией, кардинал де Бонншоз – руанский архиепископ и сенатор – попал во время конфирмационной поездки по Ко в страшную грозу и был вынужден укрыться в Шато-де-Гёр, где жил его последний владелец, шевалье дез’Об. Кардиналу подали ужин, и он удалился в приготовленную для него комнату. Ближе к ночи шевалье дез’Об, девяностолетний старец, еле стоявший на ногах, но не утративший ясности ума, попросил у его высокопреосвященства аудиенцию. Она была ему тут же предоставлена и длилась очень долго. Вот краткое изложение удивительных откровений, услышанных тогда кардиналом де Бонншозом и записанных им позднее. Я знаю эти записи наизусть:

«Монсеньор, – начал старый шевалье, – вряд ли я удивлю вас, если скажу, что мое детство пришлось на время великой революционной смуты. В период террора я был двенадцатилетним сиротой и каждый день сопровождал свою тетю в ближайшую тюрьму, где она раздавала узникам мелкие деньги и ухаживала за больными. Там содержались бедолаги, осужденные наспех и без разбора, и там мне посчастливилось свести знакомство с одним славным человеком, чьего имени, как и того, по какому обвинению он арестован, никто не знал. Я был сострадателен и оказывал ему небольшие услуги, и потому он проникся ко мне доверием и со временем даже привязался ко мне. Однажды, вечером того дня, когда суд приговорил его к смертной казни, он сказал:

– Дитя мое, завтра на рассвете жандармы поведут меня на эшафот и я умру, никому не известным. Но я сам этого хотел. Тебе я тоже не открою своего имени. Однако обстоятельства требуют, чтобы я сделал некоторые признания; прошу выслушать мою тайну, как подобает мужчине, а не ребенку, и позднее распорядиться полученным знанием со всей честностью и хладнокровием. Миссия, которую я поручаю тебе, чрезвычайно важна. Я уверен, дитя мое, что ты с честью исполнишь ее и во что бы то ни стало сохранишь тайну, которая связана с интересами самых высокопоставленных особ.

Затем он поведал мне, – продолжал шевалье дез’Об, – что был священником и в этом качестве – хранителем несметных богатств, которые были обменены на драгоценные камни такой чистоты, что даже самый мелкий из них отличался баснословной стоимостью. По мере приобретения их складывали на дно тайника – самого необычного из всех, что можно себе представить. В одном из уголков Ко, доступном любому гуляющему, находился один из тех огромных камней, которые использовали и используют до сих пор для обозначения границы владений, полей, садов, лугов и тому подобного. Этот межевой камень, почти полностью вросший в землю и окруженный кустарником, имел на верхушке две или три природные полости, забитые землей, в которых росли мелкие полевые цветы.

Именно там, в одной из полостей этой кубышки под открытым небом, священник прятал великолепные самоцветы, каждый раз вынимая комок земли, а потом укладывая его обратно. Вскоре все полости заполнились, и новые камни священник хранил уже в шкатулке черного дерева; незадолго до ареста он собственноручно закопал ее у подножия камня.

Он подробно объяснил мне, где находится валун, и сообщил секретное слово, которое в том случае, если я забуду место, сразу мне о нем напомнит.

Мне пришлось пообещать ему, что, когда наступят более спокойные времена – а он точно предугадал, что произойдет это через двадцать лет, – я первым делом отправлюсь туда, чтобы убедиться в сохранности тайника, и стану ежегодно в Пасхальное воскресенье приезжать на торжественную мессу в церковь деревни Гёр.

Как только в одно из Пасхальных воскресений я увижу в церкви у кропильницы человека, одетого в черное, я должен буду назвать ему свое имя. Он проведет меня мимо медного канделябра о семи рожках, который зажигают лишь по праздникам. Это и будет условным знаком, обязывающим меня сказать этому человеку секретное слово и сопроводить его к заветному камню.

Я поклялся спасением души, что буду неукоснительно следовать этой инструкции. На следующее утро этот достойный священнослужитель взошел на эшафот.

Монсеньор, хотя я и был тогда очень молод, тайну я сохранил. После смерти моей тетушки я был зачислен в полк на казенный кошт и прошел все войны – сначала под знаменами Директории, а потом и империи. В тысяча восемьсот шестнадцатом году, когда пал Наполеон, я, в возрасте тридцати трех лет и в звании полковника, подал в отставку и первым делом отправился к тайнику, который нашел без труда, узнав гранитную глыбу, вросшую в землю; затем, в Пасхальное воскресенье, я отправился в церковь деревни Гёр и увидел там на алтаре медный канделябр. В тот день рядом с кропильницей человека в черном не оказалось.

Дождавшись следующего Пасхального воскресенья, я снова посетил церковь и делал это каждую Пасху, тем более что мне удалось купить Шато-де-Гёр, который выставили на продажу. Таким образом, я, как добросовестный солдат, стоял на вверенном мне посту. И ждал.

Монсеньор, я несу свою службу вот уже пятьдесят пять лет, но человек в черном так и не появился. И я никогда не слышал ничего, что имело бы хоть какое-нибудь касательство к этой истории. Камень лежит нетронутым. Свечи в канделябре в положенные дни зажигаются ризничим. Но человека в черном нет как нет.

Что мне было делать? К кому обращаться? Просить о встрече с кем-нибудь из влиятельных духовных особ? Добиваться аудиенции у короля Франции? Но нет, моя миссия была строго определена. Я не имел права действовать на свой страх и риск.

Все эти годы я молчал. Однако какие споры вел я с собственной совестью! Какие сомнения меня одолевали! Как боялся я умереть и унести эту великую тайну с собой в могилу!

Но сегодня, монсеньор, мои колебания и сомнения рассеялись. Ваше появление в этом замке кажется мне неоспоримым знаком божественной воли. Вы одновременно – власть церковная и власть светская. Как архиепископ вы представляете Церковь, как сенатор – Францию. Я не боюсь ошибиться, делая признание, которое важно для обоих ваших ипостасей. Отныне выбор за вами, монсеньор. Действуйте. Ведите переговоры с тем, с кем посчитаете нужным. И когда вы скажете мне, в чьи руки я должен передать сокровищницу, я дам вам все необходимые сведения».

Кардинал Бонншоз выслушал эту речь, не перебивая, однако же не смог скрыть от дез’Оба, что история вызывает у него большие сомнения. Тогда шевалье вышел и вернулся, держа в руках ящичек черного дерева.

«Вот та самая шкатулка, которую я нашел у подножия камня и счел разумным забрать с собой. Возьмите ее, монсеньор, и оцените хранящиеся в ней несколько сотен драгоценных камней. Тогда вы поверите, что моя история правдива и что достойный священник не ошибся, говоря о неисчислимых богатствах, потому что под гранитной глыбой было спрятано, по его словам, десять тысяч драгоценных камней, таких же великолепных, как эти».

Настойчивость шевалье и доказательство, им представленное, убедили кардинала, и он согласился взяться за это дело и вызвать старика к себе, как только решение будет принято.

Аудиенция закончилась. Архиепископ твердо собирался сдержать свое обещание, но этому помешали известные события: начало войны между Францией и Пруссией и последующие многочисленные поражения. У кардинала не находилось времени ни на что, кроме исполнения взятых на себя обязательств. Наконец империя рухнула. Францию наводнили вражеские войска.

Миновало несколько месяцев. Когда Руан оказался под угрозой оккупации, у кардинала, собравшегося отправить в Англию некие документы, которыми он дорожил, возникла мысль присоединить к ним шкатулку шевалье. Четвертого декабря, накануне захвата города немцами, его доверенный слуга Жобер лично сел на козлы кабриолета и направился в Гавр, где должен был взойти на борт корабля.

Два дня спустя кардиналу сообщили, что труп Жобера нашли в овраге, в лесу Рувре, в десяти километрах от Руана. Сундук с документами был цел, но кабриолет и лошади бесследно исчезли, как и шкатулка из черного дерева. О несчастном слуге удалось узнать лишь то, что его якобы убил патруль немецкой кавалерии, который на выезде из Руана дерзко нападал на экипажи богатых буржуа, спешивших в Гавр.

На этом череда несчастий не прервалась. В начале января кардинал принял посланца шевалье дез’Оба. Старик не смог пережить поражение своей страны. Умирая, он нацарапал несколько строк, которые едва можно было разобрать: «Слово, обозначающее местонахождение тайника, написано на дне шкатулки… Я спрятал канделябр у себя в саду».

Итак, следы сокровищ затерялись. Шкатулка исчезла, а вместе с ней исчезло и доказательство того, что рассказ шевалье содержал хоть какое-то зерно истины. Никто даже не видел этих драгоценностей. Да и были ли они подлинными? И более того, существовали ли они в реальности, а не только в воображении шевалье? Возможно, в этой шкатулке хранилось всего лишь несколько поддельных камешков и пара цветных стекляшек…

Сомнение кардинала нарастало, и в конце концов он принял решение никому ничего не рассказывать, посчитав признание шевалье дез’Оба проявлением старческого слабоумия. Разве это было бы не опасно – распространять подобный вздор? Потому он и молчал. Но…

– Но?.. – поторопил рассказчицу Рауль д’Андрези, которому «подобный вздор» казался чрезвычайно интересным.

– Но, – ответила Жозефина Бальзамо, – прежде чем принять окончательное решение, кардинал написал эти несколько страниц – воспоминания о своем пребывании в Шато-де-Гёр и о последующих событиях, – воспоминания, которые он забыл сжечь… или же они затерялись… и которые спустя несколько лет после его смерти были найдены в одной из книг по богословию, когда кардинальскую библиотеку распродавали на аукционе.

– Найдены кем?

– Боманьяном.

Жозефина Бальзамо рассказывала эту историю, опустив голову и несколько монотонно, как заученный урок. Подняв наконец глаза, она взглянула на Рауля и поразилась выражению его лица:

– Что с тобой?

– Меня это восхищает. Ты только представь, Жозина, только представь: благодаря трем старикам, передавшим друг другу по эстафете свои откровения, мы можем вернуться больше чем на столетие назад и прикоснуться к легенде… да что там – к великой тайне, восходящей к Средневековью. Цепь не прервалась! Все звенья на месте. И последним звеном этой цепи является Боманьян. Что же он сделал, этот Боманьян? Следует ли нам признать его достойным взятой на себя роли или – отодвинуть в сторону? Должен ли я присоединиться к нему или – наоборот – вырвать из его рук факел эстафеты?

По возбуждению Рауля Калиостро поняла, что он не позволит прервать себя. Она мешкала, потому что самые главные слова – во всяком случае для нее, потому что речь шла о ее роли, – еще не прозвучали.

Но он сказал ей:

– Продолжай, Жозина. Будущее великолепно. Пойдем к нему вместе и добьемся награды, которая находится на расстоянии вытянутой руки.

И она продолжила:

– Боманьяна можно описать одним словом: честолюбие. С самого начала свое вполне искреннее желание стать духовным лицом он поставил на службу безграничному честолюбию; то и другое позволило ему войти в орден иезуитов, где он занимает значительное положение. Обнаружив мемуары кардинала, он словно опьянел. Перед ним открылись широкие горизонты. Ему удалось убедить некоторых своих иерархов, удалось распалить в них желание завладеть огромным богатством, и он добился от ордена обещания пустить в ход все влияние, каким располагают иезуиты.

Он сразу же собрал вокруг себя мелкопоместных дворян – более или менее родовитых, но увязших в долгах – и, слегка приподняв перед ними завесу тайны, организовал из них банду заговорщиков, готовых на самые сомнительные дела.

Каждый занимался поисками в отведенной ему сфере.

При этом Боманьян удерживал их деньгами, которые раздавал не считая.

Два года кропотливых изысканий дали свои плоды. Во-первых, выяснилось, что обезглавленного священника звали брат Николя и что он был казначеем аббатства в Фекане. Во-вторых, тщательно изучив секретные архивы и старые картулярии[18], заговорщики обнаружили интересную переписку, которая велась раньше между французскими монастырями, и узнали о давнем законе, по которому все католические епархии добровольно отчисляли десятину от своих доходов. Поступала же эта десятина только в монастыри Ко. Это выглядело как создание общей казны, некоего неисчерпаемого запаса – и на случай вражеского нападения, и для денежного обеспечения будущих Крестовых походов. Этими богатствами распоряжался Совет казначейства, состоявший из семи членов, но только один из них знал место хранения клада.

В революцию монастыри были разрушены, однако сокровища никуда не делись. И брат Николя оказался их последним хранителем…

Наступило долгое молчание. Любопытство Рауля было удовлетворено; охваченный сильнейшим волнением, он наконец тихо сказал:

– Как все это прекрасно! Какая чудесная история! Я был уверен, что прошлыми поколениями нам завещаны сказочные сокровища, но их поиск непременно и неизбежно заводит в тупик. Да и как может быть иначе? В распоряжении наших предков не было сейфов и подвалов Банка Франции. Им приходилось выбирать естественные тайники, куда они складывали золото и драгоценности и сведения о которых передавали в виде мнемонической формулы, заменяющей шифр для замка. Стоило случиться какой-нибудь катастрофе, и секрет безвозвратно терялся, как и сокровища, накопленные с таким трудом.

Но теперь, Жозефина Бальзамо, будет иначе! Если брат Николя сказал правду – а все это подтверждает! – и в таком необычном тайнике были спрятаны десять тысяч драгоценных камней стоимостью примерно в миллиард франков… во столько я бы оценил эти сокрытые богатства, завещанные нам Средневековьем… то это значит, что итог усилий тысяч и тысяч монахов, все это гигантское приношение католического христианства и великих эпох фанатической веры находится под гранитной глыбой посреди нормандского сада! Ну разве не восхитительно?

А какова твоя роль в этом приключении, Жозефина Бальзамо? Какой вклад внесла ты? Получила ли какое-нибудь указание от Калиостро?

– Всего неколько слов, – сказала она. – В списке из четырех найденных им загадок напротив вот этой – «Сокровища королей Франции» – он оставил примечание: «Между Руаном, Гавром и Дьеппом. (Признания Марии-Антуанетты)».

– Да-да, – глухо отозвался Рауль, – на земле Ко… в дельте древней реки, на берегах которой благоденствовали французские короли и монастыри… вот где спрятаны сокровища, накопленные за десять веков христианства… И я их, конечно же, найду.

Затем, повернувшись к Жозине, он спросил:

– Так ты тоже их искала?

– Да, но не имея точных сведений…

– А та, другая женщина искала? – поинтересовался он и заглянул ей прямо в глаза. – Та, что убила двух друзей Боманьяна?

– Да, – подтвердила она. – Это маркиза де Бельмонт, которая, как я предполагаю, приходится Калиостро родственницей.

– И ты ничего не нашла?

– Ничего, пока не встретила Боманьяна.

– И он хотел отомстить за убийство своих друзей?

– Да.

– И постепенно посвятил тебя во все, что знал сам?

– Да.

– По собственному желанию?

– По собственному желанию…

– То есть ты догадалась, что он преследует ту же цель, и, воспользовавшись его любовью к тебе, подтолкнула к откровениям?

– Да, – сказала она спокойно.

– Рискованная игра.

– Вся моя жизнь – игра. Решив меня убить, он явно хотел таким образом освободиться от своей любви, которая заставляла его страдать, потому что оказалась безответной. Вдобавок, и это главное, он испугался, что был слишком откровенен со мной. Я вдруг стала врагом, который может добраться до цели раньше его. В тот день, когда он понял свою ошибку, я была приговорена.

– Однако все его открытия свелись к нескольким, причем довольно неточным, историческим свидетельствам, ведь так?

– Да, так.

– И рожок канделябра, который я извлек из балясины, был первой находкой, подтверждающей их истинность?

– Первой.

– Однако после вашего разрыва он мог продвинуться еще хотя бы на несколько шагов.

– На несколько шагов?

– Да хотя бы даже на один шаг! Вчера Боманьян приезжал в театр. Спрашивается, зачем? Если только причиной этого не была лента с семью кабошонами на лбу у Брижитт Русслен. Он хотел понять, имеют ли камни отношение к сокровищу монахов, да и сегодняшняя утренняя слежка за ее домом велась, скорее всего, по его приказу.

– Это всего лишь предположение. Мы не можем знать этого наверняка.

– Но можем узнать, Жозина.

– Как? От кого?

– От Брижитт Русслен.

Она вздрогнула:

– Брижитт Русслен…

– Конечно, – сказал он спокойно, – нам достаточно ее спросить.

– Спросить эту женщину?

– Я говорю именно о ней, и ни о ком другом.

– Но значит… значит… она жива?

– Еще бы!

Он снова вскочил, вихрем развернулся на каблуках и несколько раз высоко подбросил ноги, словно решил станцевать канкан или джигу.

– Умоляю тебя, графиня Калиостро, не бросай на меня такие яростные взгляды. Если бы я почти не довел тебя до нервного припадка и не сломил твое сопротивление, ты бы ни словечка не проронила об этой истории – и что бы мы тогда имели? Боманьян рано или поздно украл бы этот миллиард, а Жозефине оставалось бы только кусать локти. Вместо того чтобы смотреть на меня с такой ненавистью, давай покажи свою красивую улыбку.

Она прошептала:

– И ты имел наглость!.. Ты посмел!.. Значит, твои угрозы, твой шантаж – просто комедия, чтобы заставить меня говорить? О Рауль, я никогда тебе этого не прощу!

– Ах, оставь, – сказал он с усмешкой, – конечно, простишь. Это всего лишь легкий укол самолюбию, он ничем не омрачит нашу любовь, дорогая! Это же сущие пустяки для двух любящих людей – таких, как мы с тобой. Сегодня один из нас обойдется так с другим, завтра другой ответит тем же… и все это будет продолжаться ровно до того дня, пока между нами не установится полное согласие.

– Если только мы не расстанемся раньше, – процедила она сквозь зубы.

– Расстаться? Только потому, что я снял с твоей души груз нескольких тайн? Расставаться из-за этого?..

Но Жозефина выглядела такой удрученной, что на Рауля напал смех и ему пришлось прервать свою речь. Прыгая с ноги на ногу, как мальчишка, он приговаривал:

– Боже мой! Мадам сердится!.. Да как же это? Уже и пошалить нельзя? Такой пустяк вывел вас из себя?.. Ах, милая Жозефина, как же вы меня развеселили!

Бальзамо его больше не слушала. Повернувшись к Леонару, она убрала салфетку с его лица и перерезала шнуры на руках. Кучер немедля кинулся на Рауля, как разъяренный тигр.

– Не трогай его! – приказала графиня.

Тот резко остановился, все так же держа сжатые кулаки перед самым носом Рауля, у которого даже слезы на глазах выступили от смеха.

– Ну, давай-давай! Экий ты чертик из табакерки! – подзуживал он Леонара.

Кучер дрожал от бешенства:

– Мы еще встретимся, любезнейший… мы еще встретимся… Пускай хоть через сто лет…

– Ты тоже считаешь веками? – ухмыльнулся Рауль. – Как и твоя госпожа?..

– Иди, – приказала Калиостро, подталкивая Леонара к двери. – Иди. Мне нужен мой экипаж…

Они быстро обменялись несколькими словами на неизвестном Раулю языке. Затем, оставшись наедине с молодым человеком, она резко сказала:

– А теперь?

– Что – теперь?

– Какой теперь у тебя замысел?

– Совершенно невинный, Жозефина, можно сказать – ангельский.

– Хватит шуток. Что ты собираешься делать? Как намерен действовать?

Став серьезным, он ответил:

– Уж точно иначе, чем ты, никому не доверяющая Жозина. Я буду тем, кем ты никогда не была, – верным другом, который постыдится причинить тебе вред.

– То есть?

– То есть я задам Брижитт Русслен несколько важных вопросов, но так, чтобы ты их слышала. Согласна?

– Да, – сказала она, все еще раздраженная.

– В таком случае оставайся здесь. Время не ждет.

– Время не ждет?

– Да. Ты скоро это поймешь, Жозина. Оставайся здесь.

Рауль приоткрыл двери обеих комнат, чтобы она могла слышать каждое слово, и направился к Брижитт Русслен, которая лежала на кровати под присмотром Валентины.

Молодая актриса улыбнулась ему. Несмотря на пережитый ужас и растерянность, при виде своего спасителя она обрела уверенность, почувствовав, что теперь ей ничто не угрожает.

– Я не буду долго утомлять вас, – сказал Рауль. – Всего пару минут. Вы в состоянии ответить на мои вопросы?

– О, конечно!

– Хорошо. Итак, вы стали жертвой безумца, за которым следила полиция и который вскоре окажется в психиатрической лечебнице. Таким образом, он вам больше не опасен. Но я все же хочу кое-что уточнить.

– Спрашивайте.

– Что это за украшение с драгоценными камнями? Откуда оно у вас?

Он заметил, что девушка колеблется. Но все-таки она ответила:

– Эти камни… я взяла их из старинной шкатулки.

– Из старинной деревянной шкатулки?

– Да, она вся рассохлась и даже не закрывалась. Моя мать, которая живет в провинции, нашла ее на чердаке своего дома, спрятанную под соломой.

– Где именно в провинции?

– В Лильбонне, между Руаном и Гавром.

– Понятно. И откуда же взялась эта шкатулка?

– Не знаю. Я маму не расспрашивала.

– Камни были в таком же виде, как сейчас?

– Нет, они были вставлены в большие серебряные кольца.

– И эти кольца?..

– Еще вчера они лежали в моей коробке с театральным гримом.

– Значит, их там уже нет?

– Нет, я отдала их господину, который пришел ко мне в уборную, чтобы поздравить, и случайно их увидел.

– Он был один?

– С ним были еще двое. Он коллекционер. Я обещала ему принести сегодня в три часа все семь камней, чтобы он вправил их обратно. Он хочет выкупить их у меня за хорошую цену.

– У этих колец есть надписи на внутренней стороне?

– Да… какие-то слова старинным шрифтом, но я к ним не присматривалась.

Рауль, поразмыслив, заключил серьезным тоном:

– Советую вам хранить в строжайшей тайне все, что с вами произошло. В противном случае дело может иметь неприятные последствия – не для вас, но для вашей матери. Непонятно, каким образом могли очутиться у нее в доме кольца, хотя и не очень ценные, но представляющие большой исторический интерес.

Брижитт Русслен растерялась:

– Я готова их вернуть.

– Не нужно. Сохраните камни. Я сам потребую от вашего имени возвращения колец. Где живет этот господин?

– На улице Вожирар.

– Его имя?

– Боманьян.

– Хорошо. И последний совет, мадемуазель. Уезжайте из этого дома. Он расположен в слишком уединенном месте. Поживите какое-то время – скажем, месяц – с вашей горничной в гостинице. И никого не принимайте. Договорились?

– Да, месье.

На улице Жозефина Бальзамо вцепилась в руку Рауля д’Андрези. Она выглядела очень взволнованной и явно не думала больше ни о своей обиде, ни о мести. Она спросила:

– Я ведь все верно поняла? Ты идешь к Боманьяну?

– Да.

– Но это безумие.

– Почему?

– К Боманьяну! Как раз тогда, когда он дома, и не один, а с двумя друзьями.

– Два плюс один равно трем.

– Не ходи туда, прошу тебя.

– Но почему? Думаешь, они меня съедят?

– Боманьян способен на все.

– Так он, оказывается, людоед?

– О, не смейся, Рауль!

– Не плачь, Жозина.

Он почувствовал, что к женщине вернулась искренность, а с ней и нежность, – теперь она не помнила их ссоры и волновалась за него.

– Не ходи туда, Рауль, – повторила она. – Я знаю дом Боманьяна. Трое бандитов набросятся на тебя, и никто не придет тебе на помощь.

– Тем лучше, – возразил он, – значит им тоже никто не придет на помощь.

– Рауль, Рауль, ты все шутишь, а между тем…

Он привлек ее к себе:

– Послушай, Жозина, я последним вступаю в эту грандиозную аферу и намерен противостоять сразу двум шайкам – твоей и Боманьяна. Ни одна из них, разумеется, не примет меня, третьего лишнего, в свои ряды… так что если я не пущу в ход радикальные средства, то рискую остаться у разбитого корыта. Поэтому дай мне договориться с нашим общим врагом Боманьяном так же, как я договорился с моей подругой Жозефиной Бальзамо. Ты же согласна с тем, что у меня это вышло неплохо? И ты не станешь отрицать, что у меня в запасе много возможностей, чтобы добиться цели?..

Жозефина снова почувствовала себя уязвленной. Она высвободила руку, и любовники пошли рядом в полном молчании.

В глубине души Рауль задавался вопросом: не эта ли женщина с нежным лицом, которую он так страстно любил и которая страстно любила его, была его самым безжалостным противником?

Глава 9

Тарпейская скала[19]

– Здесь живет господин Боманьян?

Окошечко в двери приоткрылось, и лицо старого слуги прижалось к решетке.

– Здесь. Но месье не принимает.

– Скажите ему, что я от мадемуазель Брижитт Русслен.

Квартира Боманьяна, занимавшая цокольный этаж, находилась в здании двухэтажного отеля. Привратника не было. Звонка тоже. Только дверной железный молоток, которым можно было постучать в дверь с тюремным окошечком.

Рауль ждал больше пяти минут. Появление молодого человека, должно быть, заинтриговало троих сообщников, которые ожидали визита молодой актрисы.

– Не могли бы вы дать свою визитную карточку? – спросил вернувшийся слуга.

Рауль протянул свою визитку.

Новое ожидание. Наконец слуга со скрежетом отодвинул засов, снял цепочку и повел Рауля через просторную переднюю с вощеным полом и поблескивающими от влаги стенами, которая напоминала монастырскую комнату для посетителей.

Они прошли через несколько дверей. Последняя, обтянутая кожей, оказалась двойной. Слуга, впустив молодого человека, сразу же закрыл ее, и Рауль предстал перед тремя врагами – потому что как иначе он мог назвать этих людей, двое из которых встречали его в боксерской стойке, готовые вот-вот ринуться в атаку?

– Это он, точно он! – яростно крикнул Годфруа д’Этиг. – Боманьян, это тот человек из Гёр, который украл рожок канделябра! И он еще посмел заявиться сюда! Зачем вы пришли? Если опять просить руки моей дочери…

Рауль ответил со смехом:

– Значит, месье, вы только об этом и думаете? Я испытываю к мадемуазель Клариссе все те же глубокие чувства и по-прежнему храню в душе глубокое уважение и надежду. Но сегодня, как и тогда в Гёр, цель моего визита совсем не матримониальная.

– И в чем же ваша цель? – процедил барон сквозь зубы.

– Тогда вас нужно было запереть в погребе. А сегодня…

Тут Боманьяну пришлось вмешаться, потому что барон бросился на незваного гостя.

– Погодите, Годфруа. Сядьте, и пусть этот человек объяснит нам причину своего визита.

Сам он сел за письменный стол. Рауль устроился напротив.

Прежде чем начать говорить, он не спеша оглядел своих собеседников, и ему показалось, что они изменились со времени собрания в Этиговых Плетнях. Так, барон заметно состарился: у него ввалились щеки, а взор становился порой каким-то диким; это поразило Рауля. Такое же лихорадочное беспокойство, вызванное неотвязными мыслями и угрызениями совести, он увидел и на изможденном лице Боманьяна.

Однако именно этот последний лучше всех владел собой. Если воспоминание о мертвой Жозине и преследовало его, то было похоже, что, судя собственные поступки, он лишь утверждался в своей правоте. Такие душевные терзания обычно не имеют внешних проявлений и нарушают спокойствие только ненадолго и только в минуты слабости.

«Эти минуты мне надо создать самому, если я хочу добиться успеха, – сказал себе Рауль. – Он или я – но один из нас дрогнет первым!»

Боманьян повторил свой вопрос:

– Что вы хотите? Имя мадемуазель Русслен позволило вам проникнуть в мой дом, но с какой целью?

Рауль смело ответил:

– С целью продолжить разговор, который вы начали с ней вчера вечером в театре «Варьете».

Это была лобовая атака. И Боманьян не уклонился от нее.

– По-моему, – заметил он, – этот разговор может возобновиться только с ней, и ждал я именно ее.

– Мадемуазель Русслен помешала прийти серьезная причина, – объяснил Рауль.

– И какова же эта серьезная причина?

– Ее пытались убить.

– Что?! Что вы такое говорите?! Пытались убить? Но почему?

– Чтобы забрать у нее семь драгоценных камней – так же, как вы и эти господа забрали у нее семь колец.

Годфруа и Оскар де Беннето заерзали в креслах. Боманьян, сохранивший спокойствие, с удивлением смотрел на этого, в сущности, мальчика, чье необъяснимое вмешательство выглядело таким вызывающим и высокомерным. Как бы то ни было, противник показался ему слабаком, и это чувствовалось в небрежном тоне его ответа:

– Вот уже второй раз, месье, вы вмешиваетесь в дела, вас не касающиеся, да к тому же столь неподобающим образом. Это может вынудить нас преподать вам урок, который вы заслуживаете. В прошлый раз, в Шато-де-Гёр, заманив моих друзей в ловушку, вы завладели предметом, принадлежавшим нам, что на обычном языке называется кражей. Сегодня ваша наглость еще более возмутительна, потому что вы явились сюда и осыпаете нас оскорблениями, хотя прекрасно знаете, что мы не похитили эти кольца, а получили их с согласия мадемуазель. Так вы можете объяснить мотивы вашего поведения?

– Вы тоже прекрасно знаете, – ответил Рауль, – что к моим поступкам совершенно не подходят слова «кража» и «наглость». Я попросту действовал как человек, который преследует ту же цель, что и вы.

– А, так вы преследуете ту же цель, что и мы… И какова же эта цель, если не секрет? – поинтересовался Боманьян с усмешкой.

– Найти десять тысяч драгоценных камней, спрятанных под межевым камнем.

Боманьян сразу почувствовал себя обезоруженным, о чем красноречиво свидетельствовали его замешательство и растерянное молчание. И тогда Рауль усилил напор:

– Ну а раз мы оба ищем сказочные сокровища старинных монастырей, наши пути иногда пересекаются, что неизбежно приводит к столкновениям. Вот в чем все дело.

Монастырские сокровища! Межевой камень! Десять тысяч драгоценных камней! Каждое из этих слов било Боманьяна как обухом. Выходит, надо было считаться и с этим соперником! Калиостро умерла, но в охоте за миллионами появился еще один конкурент!

Годфруа д’Этиг и Беннето обменивались яростными взглядами и переминались с ноги на ногу, демонстрируя готовность к бою. В отличие от них, Боманьян, делая над собой усилие, старался сохранять хладнокровие, чувствуя в нем настоятельную потребность.

– Это все мифы! – сказал он, стараясь говорить уверенно. – Бабские пересуды! Россказни! И на это вы тратите свое время?

– Я трачу его не больше, чем вы, – отозвался Рауль, который совсем не хотел, чтобы к Боманьяну вернулся его апломб, и потому не упускал любой возможности дополнительно ошеломить противника. – Не больше, чем вы, все действия которого направлены на поиски этого сокровища… не больше, чем тратил его кардинал, чьи свидетельства отнюдь не были бабскими пересудами. Не больше, чем десяток людей, чьим предводителем и вдохновителем вы являетесь.

– Господи боже мой! – воскликнул Боманьян с нарочитой иронией. – Как же вы хорошо осведомлены!

– Гораздо лучше, чем вы думаете.

– И от кого же вы получили эти сведения?

– От одной женщины…

– Женщины?

– …чье имя Жозефина Бальзамо, графиня Калиостро.

– Графиня Калиостро! – вскрикнул пораженный Боманьян. – Так вы ее знали?

План Рауля внезапно сработал. Достаточно ему было ввернуть в спор имя Калиостро, как противник пришел в смятение, и смятение это было настолько сильным, что Боманьян, позабыв об осторожности, заговорил о Калиостро так, словно ее уже не было в живых:

– Вы ее встречали? Где? Когда? Что она вам рассказала?

– Я познакомился с ней в начале зимы, как и вы, месье, – ответил Рауль, форсируя наступление. – И всю эту зиму, вплоть до того дня, когда я имел счастье встретиться с дочерью барона д’Этига, мы виделись почти ежедневно.

– Вы лжете, – заявил Боманьян. – Она не могла видеться с вами ежедневно. В этом случае она обязательно упомянула бы вас в разговоре со мной! Мы были достаточно близкими друзьями, и она не утаила бы от меня факт вашего знакомства.

– И тем не менее она его утаила.

– Какая гнусность! Вы хотите нас уверить, что между нею и вами якобы была близкая связь? Это ложь, месье. Жозефину Бальзамо можно было упрекнуть во многом: в кокетстве, коварстве, но только не в склонности к разврату.

– Любовь – это не разврат, – спокойно парировал Рауль.

– О чем вы говорите? О любви? Жозефина Бальзамо вас любила?

– Да, месье.

Боманьян был вне себя и яростно потрясал кулаком перед лицом Рауля. Теперь уже друзьям пришлось его успокаивать, но он все равно дрожал от бешенства, а по его лбу катились капли пота.

«Он у меня в руках, – радостно подумал Рауль. – В том, что касается преступления и раскаяния, он непоколебим. Но его все еще пожирает любовь, и я буду дергать его за ниточки, как мне заблагорассудится».

Прошла минута-другая. Боманьян вытер лицо платком, выпил залпом стакан воды и, поняв, что враг, несмотря на юный возраст, не из тех, от кого можно избавиться одним махом, продолжил:

– Мы отвлеклись, месье. Ваши личные чувства к графине Калиостро не имеют ничего общего с тем, что волнует нас сегодня. Поэтому я возвращаюсь к своему первому вопросу: что привело вас сюда?

– О, все очень просто, и я могу обойтись коротким объяснением. Касательно средневековых церковных богатств – которые лично вы хотите передать в казну ордена иезуитов – нам известно следующее: пожертвования, собираемые со всех провинций, отправлялись в семь главных аббатств Ко и там поступали к тем, кого можно назвать уполномоченными распорядителями; их было семеро, но только один из них знал место, где хранятся, так сказать, сейф и шифр к замку. Каждое аббатство владело одним епископским кольцом, которое из поколения в поколение передавалось уполномоченному распорядителю того или иного аббатства. Символом своей миссии Комитет семи избрал семирожковый канделябр, каждый рожок которого был украшен, в память о древнееврейской литургии и скинии Моисея, таким же камнем, что и епископское кольцо, которому он соответствовал. Так, рожок, который я нашел в Гёр, украшен красным камнем, имитацией граната, который представлял это аббатство; с другой стороны, мы знаем, что брат Николя, последний главный попечитель монастырей Ко, был монахом аббатства Фекан. Согласны?

– Да.

– Следовательно, достаточно выяснить названия семи аббатств, и мы будем знать семь мест, где поиски тайника имеют хорошие шансы на успех. Но семь названий аббатств написаны на внутренней стороне семи колец, которые Брижитт Русслен подарила вам вчера вечером в театре. Именно эти семь колец я прошу у вас, чтобы внимательно их осмотреть.

– То есть вы хотите сказать, – медленно произнес Боманьян, – что сразу готовы заполучить то, на что мы потратили целые годы поисков?

– Вот именно.

– А если я не стану вам в этом помогать?

– Простите, вы отказываетесь? Мне нужен прямой ответ.

– Разумеется, я отказываюсь. Ваше требование абсолютно бессмысленно, и я отказываюсь самым решительным образом.

– Тогда я выдвину против вас обвинение.

Боманьян растерялся. Он смотрел на Рауля как на сумасшедшего.

– Выдвинете против меня обвинение… Это что еще за новости?

– Обвинения против всех троих.

– Всех троих? Но в чем же вы нас обвиняете, любезнейший?

– Я обвиняю вас троих в убийстве Жозефины Бальзамо, графини Калиостро.

В ответ – ни одного возмущенного возгласа. Ни одного протестующего жеста. Годфруа д’Этиг и его кузен Беннето еще глубже вжались в кресла. Боманьян смертельно побледнел и попытался усмехнуться, но его лицо лишь исказила жуткая гримаса.

Он встал, запер дверь и положил ключ в карман, что несколько приободрило его приспешников. Явное желание предводителя перейти к насилию придало им сил.

Рауль имел дерзость пошутить:

– Месье, когда новобранец прибывает в полк, его сажают на лошадь без стремян, чтобы он научился держать равновесие.

– Что вы хотите этим сказать?

– А вот что: я дал себе клятву не носить с собой оружия, пока буду способен справляться со всеми сложностями при помощи собственного мозга. Так что вы предупреждены: у меня нет стремян… точнее – нет револьвера. Вас трое, вы все вооружены, а я один. Так что…

– Так что довольно слов, – грозно перебил его Боманьян. – Перейдем к фактам. Вы обвиняете нас в убийстве Калиостро?

– Да.

– И у вас есть доказательства, подтверждающие это чудовищное обвинение?

– Есть.

– Я слушаю.

– Извольте. Несколько недель назад я бродил вокруг Этиговых Плетней, надеясь, что счастливый случай позволит мне увидеться с мадемуазель д’Этиг, и увидел, как к дому подъехал экипаж с одним из ваших друзей на козлах. Экипаж въехал во двор, следом в открытые ворота вошел я. Женщину, которая была Жозефиной Бальзамо, перенесли в зал старой башни, где вы все собрались на так называемый суд. Процесс проходил самым нечестным и вероломным образом. Вы были прокурором, месье, и ваша ложь и тщеславие заставили окружающих поверить, будто эта женщина избрала вас в любовники. Что касается присутствующих здесь двух господ, то они исполняли роль палачей.

– Доказательства! Доказательства! – взвизгнул Боманьян, лицо которого исказилось до неузнаваемости.

– Я был там и лежал в оконной нише прямо над вашей головой.

– Это невозможно, – пробормотал Боманьян. – Если бы это было правдой, вы бы попытались вмешаться и спасти ее.

– Спасти от чего? – возразил Рауль, который как раз не хотел раскрывать тайну спасения графини. – Я поверил, как и остальные ваши друзья, что вы приговорили ее к заточению в английском сумасшедшем доме. Поэтому я покинул свой наблюдательный пост тогда же, когда все разошлись. После этого я бросился в Этрета. Арендовал лодку и вечером поплыл впереди английской яхты, о которой вы говорили, с намерением пристращать ее капитана.

Но это была ошибка с моей стороны, которая стоила жизни несчастной графине. Только потом я понял ваш гнусный обман и смог восстановить картину преступления во всей ее жестокости: то, как ваши сообщники спускались по Лестнице Кюре, то, как пробивали дно лодки, то, как утопили ее.

Слушая Рауля с видимым испугом, трое сообщников постепенно придвигались все ближе друг к другу. Беннето оттолкнул стол, который был препятствием между ними и молодым человеком. Рауль заметил свирепую физиономию и кривую ухмылку Годфруа д’Этига. Один знак Боманьяна, и барон покончит с ним, заставив заплатить за его безрассудство.

Но может быть, именно это необъяснимое безрассудство и удерживало Боманьяна от последнего шага. С тихой угрозой он сказал:

– Повторяю вам, месье, вы не имели права действовать подобным образом и вмешиваться в то, что вас не касается. Но я не собираюсь лгать или отрицать что бы то ни было. Только… только я задаю себе вопрос: раз уж вы раскрыли такое преступление, как же вы посмели прийти сюда и угрожать нам? Это же чистое безумие!

– А почему, собственно, безумие, месье? – простодушно спросил Рауль.

– Потому что ваша жизнь в наших руках.

Рауль пожал плечами:

– Моей жизни ничто не угрожает.

– Однако нас трое, и мы не расположены к милосердию, когда вопрос о нашей безопасности стоит так остро.

– Я рискую жизнью рядом с вами троими не больше, чем если бы вы были моими защитниками.

– Вы в этом абсолютно уверены?

– Да, потому что вы не убили меня после всего, что я тут наговорил.

– А если бы я все-таки решился?

– То через час вы трое были бы арестованы.

– Да неужели?

– Именно так! Сейчас пять минут пятого. Один из моих друзей прогуливается перед префектурой полиции. Если без четверти пять я не присоединюсь к нему, он предупредит шефа Сюрте[20].

– Вздор! Бредни! – воскликнул Боманьян, который, казалось, воспрянул духом. – Меня там знают. Как только ваш друг произнесет мое имя, его поднимут на смех.

– Напротив, его выслушают со всем вниманием.

– Что ж, посмотрим… – пробурчал Боманьян и повернулся к Годфруа д’Этигу.

Сейчас последует приказ стрелять. Перед лицом опасности Рауль почувствовал, как сладко замирает его сердце. Всего несколько секунд – и последний шаг, который он задержал своим невероятным хладнокровием, будет сделан.

– Еще одно слово, – сказал он.

– Говорите, – пробурчал Боманьян. – Но при условии, что это слово окажется доказательством против нас. Хватит с меня пустых обвинений. Как отнесется к ним правосудие – разберусь без вас. Но я хочу получить доказательство, которое покажет мне, что я не напрасно теряю время, споря с вами. Итак, доказательство, и немедленно, иначе…

Он снова поднялся с кресла. Рауль твердо посмотрел прямо ему в глаза и произнес недрогнувшим голосом:

– Доказательство… Иначе смерть, не так ли?

– Да.

– Вот мой ответ – семь колец, и немедленно. Или же…

– Или же?

– Мой друг передаст полиции письмо, написанное вами барону д’Этигу, в котором вы объясняете подробности готовившегося похищения Жозефины Бальзамо и принуждаете его к убийству.

Боманьян изобразил на лице удивление:

– Письмо? Подробности похищения?

– Да, текст письма слегка зашифрован, – уточнил Рауль, – но для ясности из него достаточно вычеркнуть лишние фразы.

Боманьян расхохотался:

– Ах да, припоминаю… я черкнул несколько строчек, но это маловразумительная пачкотня…

– Пачкотня, являющаяся неопровержимым доказательством, – именно то, что вы просили.

– В самом деле… в самом деле, я признаю это, – отозвался Боманьян прежним ироничным тоном. – Только я уже давно не школьник и не забываю о мерах предосторожности. Это письмо барон д’Этиг вернул мне перед началом собрания.

– Он вернул вам копию, а я сохранил оригинал, который нашел в тайнике секретера у барона в кабинете. Этот-то оригинал мой друг и отдаст полиции.

Кольцо вокруг Рауля разжалось. Свирепое выражение на лицах кузенов сменилось страхом и тоской. Рауль подумал, что дуэль закончена, и закончена до начала реального сражения. Хватило нескольких взмахов шпагой, нескольких обманных выпадов. Без ближнего боя. Искусными маневрами он загнал Боманьяна в угол, поставив в такое положение, когда тот, находясь в душевном смятении, больше не мог рассуждать здраво и замечать слабые места противника. Например, письмо, оригинал которого, по уверению Рауля, ему удалось добыть. На чем основывалось это утверждение? Ни на чем. Так что Боманьян, требуя явных, неопровержимых доказательств, вдруг, по какой-то необъяснимой причине – несомненно, благодаря хитрости Рауля – удовольствовался одними лишь словами.

Боманьян и впрямь сразу отступил, не торгуясь и не стараясь потянуть время. Открыв ящик, он достал из него семь колец и спросил без обиняков:

– Как я могу быть уверен, что вы не пустите это письмо в ход?

– Даю вам слово, месье, и к тому же обстоятельства постоянно меняются. Не исключено, что в следующий раз преимущество будет на вашей стороне.

– Даже не сомневайтесь, – ответил Боманьян, сдерживая ярость.

Рауль лихорадочно схватил кольца. Внутри каждого из них действительно было выгравировано название аббатства. Он быстро выписал их на клочок бумаги.

Фекан

Сен-Вандрий

Жюмьеж

Вальмон

Крюше-лё-Валлас

Монтивилье

Сен-Жорж-де-Бошервиль

Боманьян дернул за сонетку, но, когда появился слуга, сам вышел к нему в коридор и после краткого разговора вернулся к Раулю:

– На всякий случай делаю вам предложение… Вы знаете, каких усилий нам это стоило и чего мы добились. Знаете, что цель уже не за горами.

– Разделяю ваше мнение, – сказал Рауль.

– Хорошо! В таком случае не желаете ли вы – я говорю откровенно – занять место среди нас?

– На таких же условиях, как ваши друзья?

– Нет, на равных условиях со мной.

Предложение было справедливым, Рауль это почувствовал и был польщен оказанным ему уважением. Он бы, пожалуй, и согласился, если бы не Жозефина Бальзамо. Между ней и Боманьяном были не возможны никакие соглашения.

– Благодарю вас, – ответил Рауль, – но по некоторым причинам я вынужден отказаться.

– Значит, враги?

– Нет, месье, конкуренты.

– Враги, – повторил Боманьян, – и как врага вас ожидает…

– Участь графини Калиостро, – прервал его Рауль.

– Вы сами это сказали! Вам известно, что важность нашей цели оправдывает средства, к которым мы иногда вынуждены прибегать. Эти средства однажды могут обернуться против вас – но вы сами этого хотели.

– Да, я сам этого хотел.

Боманьян вызвал слугу:

– Проводите месье.

Рауль вежливо раскланялся со всеми тремя и пошел по коридору, который заканчивался дверью с окошечком. Там он сказал старому слуге:

– Одну секунду, дружище, подождите меня.

Он быстро вернулся к кабинету, где совещались трое мужчин; остановившись на пороге, он сжал ручку двери и, уверенный в своей неуязвимости, объявил самым что ни на есть дружеским тоном:

– Кстати, насчет того самого компрометирующего письма – я должен сделать признание, которое, несомненно, вас успокоит: я не снимал с него копию, а следовательно, у моего друга нет оригинала. И еще: не кажется ли вам, что вся эта история с приятелем, прогуливающимся перед префектурой в ожидании, когда пробьет три четверти пятого, выглядит довольно неправдоподобно? Спите спокойно, господа, и до новой встречи.

Он захлопнул дверь перед носом Боманьяна и оказался на улице прежде, чем тот успел окликнуть слугу.

Из второй битвы он тоже вышел победителем.

В конце улицы Рауля ждала, выглядывая из-за шторки фиакра, привезшая его к Боманьяну Жозефина Бальзамо.

– Извозчик, – сказал Рауль, – на вокзал Сен-Лазар, к поездам дальнего следования.

Он прыгнул в фиакр и воскликнул, дрожа от радости и гордости:

– Смотри, дорогая, вот они, эти семь названий, которые нам так нужны! Взгляни на этот список.

– И что теперь? – спросила она.

– Все, дело сделано! Вторая победа за день, и какая победа! Боже мой, как же легко дурачить людей! Немного дерзости, ясное мышление, логика, железная воля – и ты летишь стрелой к своей цели! А препятствия устраняются сами. Согласись, Боманьян – хитрая лиса! И что же? Он сдался, как и ты, милая моя Жозина. Ну что, ученик оправдал твои надежды? Два первоклассных мастера – Боманьян и дочь Калиостро – раздавлены, стерты в порошок вчерашним школяром! Что скажешь, Жозефина?

Но он тут же спохватился:

– Ты не сердишься на меня, дорогая, за то, что я так говорю?

– Ну что ты, конечно нет, – ответила она, улыбаясь.

– Ты больше не обижаешься из-за этой истории?

– Ах! – воскликнула она. – Не требуй от меня слишком многого. Все-таки не надо задевать мою гордость. Она сильна, а я злопамятна. Но на тебя я долго сердиться не могу. В тебе есть что-то обезоруживающее.

– Зато Боманьян, черт возьми, отнюдь не безоружен!

– Боманьян – мужчина.

– Так что ж! Буду воевать с мужчинами! И я действительно думаю, что создан для этого, Жозина! Создан для приключений, для побед, для всего невероятного и фантастического! Я чувствую, что нет ситуаций, из которых я не мог бы выбраться! Ведь это так заманчиво, правда, Жозина? Вступать в бой, когда уверен, что победишь?

По узким улочкам левобережья фиакр мчался как поезд, несущийся на всех парах. Они пересекли Сену.

– И с сегодняшнего дня я намерен побеждать, Жозина. У меня все карты на руках. Через несколько часов остановлюсь в Лильбонне. Разыщу вдову Русслен и с ее согласия или даже без оного осмотрю шкатулку из черного дерева, на которой выгравировано слово-отгадка. Вот и все! Нам, знающим это слово и названия семи аббатств, останется только забрать выигрыш!

Жозина смеялась его энтузиазму. А Рауль ликовал. Обнимая молодую женщину, он рассказывал о своем поединке с Боманьяном, смеялся над прохожими и оскорблял кучера, говоря, что его лошадь тащится как черепаха.

– Давай галопом, старый черт! Тебя удостоили чести везти в своей колымаге короля Удачи и королеву Красоты, а твоя кобыла спит на ходу!

Фиакр проехал по авеню де л’Опера, потом пересек улицу Пти-Шан и улицу Капуцинов. На улице Комартен лошадь пустилась в галоп.

– Великолепно! – воскликнул Рауль. – Без двенадцати минут пять. Мы прибудем на вокзал вовремя. Конечно, ты поедешь со мной в Лильбонн?

– Зачем? Это лишнее. Достаточно, чтобы поехал один из нас.

– Тем лучше! – сказал Рауль. – Ты доверяешь мне, знаешь, что я не предам и что мы играем на одной стороне. Победа одного – победа другого.

Но когда они поравнялись с улицей Обер, ворота по левой стороне внезапно распахнулись и фиакр, развернувшись на полном ходу, въехал во двор. Справа и слева от Рауля откуда ни возьмись появилось по трое мужчин, которые схватили его и грубо выволокли из экипажа, несмотря на то что он даже не пытался сопротивляться. В последнее мгновение он услышал, как Жозефина Бальзамо, оставшаяся в фиакре, скомандовала:

– На вокзал Сен-Лазар, живо!

Мужчины затащили Рауля в дом, швырнули в полутемную комнату и заперли массивную дверь на засов.

Ликование, все еще переполнявшее Рауля, было так сильно, что угасло не сразу. Он продолжал смеяться, но от нарастающей в нем ярости голос его уже дрожал.

– Значит, теперь мой ход! Ах!.. Браво, Жозефина… Какой мастерский удар! Точно в цель! И правда – я не ожидал. Как же тебя, наверное, веселила моя триумфальная песнь: «Я создан для побед, для всего невероятного и фантастического!» Глупец, идиот! Уж если ты дурак дураком, так держал бы рот на замке. Какой позор!

Он бросился всем телом на дверь. Напрасный труд! Дверь была крепкая, тюремная. Его взгляд упал на маленькое окошко, через которое сочился желтоватый свет. Но как до него добраться? Внезапно послышался легкий шорох, и в полумраке Рауль разглядел на одной из стен, в углу, под самым потолком, что-то вроде бойницы с торчавшим из нее стволом ружья: оно перемещалось и останавливалось одновременно с ним, ежесекундно держа его под прицелом. Тогда весь свой гнев он обратил против невидимого стрелка, щедро осыпая его бранью:

– Подлец! Негодяй! Вылезай из своей дыры, уж я задам тебе жару! Хорошее ремесло ты себе выбрал! Иди скажи своей любовнице, что она ничего не унесет с собой в рай и что совсем скоро…

Он умолк. Вся эта болтовня вдруг показалась ему бессмысленной, и, разом перейдя от гнева к смирению, он растянулся на железной кровати, стоявшей в нише, где находился также и туалет.

– Если тебе так уж хочется, – сказал Рауль, – можешь меня убить, только не мешай спать…

На самом деле Рауль даже не помышлял о сне. Для начала следовало обдумать сложившееся положение и извлечь из него неприятные для себя уроки. Они свелись к одной-единственной фразе: Жозефина Бальзамо заняла его место, чтобы завладеть плодами победы, которую он подготовил. Но какие же возможности были в ее распоряжении, если она сумела избавиться от него за столь короткое время? Рауль не сомневался, что Леонар вместе с другим сообщником и в другом экипаже следовал за ними к дому Боманьяна, а потом получил указания от своей хозяйки и отправился на улицу Комартен расставлять ловушку в доме, арендованном специально для подобных целей, пока графиня поджидала Рауля в фиакре. Что мог он предпринять – один, совсем юный – против таких врагов? С одной стороны – Боманьян с целой армией сообщников и помощников, с другой – Жозефина Бальзамо и вся ее хорошо организованная банда!

Рауль решил так: «Вернусь ли я на стезю добродетели, на что еще не потерял надежду, или окончательно встану на путь авантюр, что более вероятно, но я клянусь, что у меня тоже будут все необходимые средства и возможности. Горе одиночкам! Только главари достигают цели. Я был сильнее Жозины, и, однако, это она сегодня вечером возьмет в руки драгоценную шкатулку, а Рауль тем временем будет вздыхать на сырой соломе».

Он был погружен в эти размышления, когда вдруг почувствовал глубокую апатию, сопровождающуюся общей слабостью. Он пытался побороть эту странную сонливость, но очень скоро его сознание заволокло туманом. Вдобавок его мучили тошнота и тяжесть в желудке. Стряхнув с себя слабость, Рауль сделал несколько шагов, но онемение распространилось по всему его телу, и он упал на кровать, пораженный ужасной мыслью: он вспомнил, что в фиакре Жозефина Бальзамо достала золотую бонбоньерку, привычным жестом положила в рот два-три драже, а одну конфетку машинально протянула ему.

«Она меня отравила… – подумал он, покрываясь влажной испариной. – В драже был яд…»

Проверить правильность этой гипотезы он не успел. Началось головокружение; ему казалось, что он вращается вокруг огромной дыры, в которую в конце концов и провалился, громко рыдая.

Мысль о смерти проникла в сознание Рауля так глубоко, что, когда он снова открыл глаза, у него не было уверенности, что он еще жив. Юноша заставил себя сделать парочку дыхательных упражнений, проверил голос, громко произнеся несколько слов, даже ущипнул себя. Он жил! Далекий шум улицы окончательно привел его в чувство.

«Очевидно, что я не умер, – сказал он себе. – Но какого я высокого мнения о женщине, которую люблю! Из-за жалкого снотворного средства, которым она меня угостила, имея на это полное право, я сразу назвал ее отравительницей».

…Он не мог сказать, сколько времени длилось его забытье. День? Два дня? Больше? Голова была налита свинцом, рассудок словно подернулся туманом, а ломота во всем теле не давала пошевелиться.

У стены на полу Рауль заметил корзину с едой, которую, вероятно, спустили на веревке из бойницы. Ружье исчезло. Пленника мучили голод и жажда. Он поел и выпил воды. Усталость была так велика, что его даже не тревожила мысль о том, к каким последствиям может привести эта трапеза. Наркотик? Яд? Какая разница! Сон временный или вечный – все это стало ему безразлично. Он лег и снова заснул – на долгие часы, ночи и дни…

В конце концов, каким бы мучительным ни был этот сон, Раулю д’Андрези удалось распознать некоторые свои ощущения – так по вспышкам света на темных стенах определяют, что туннель скоро закончится. Ощущения показались ему приятными. Это были, без сомнения, сны – сны, в которых его мягко убаюкивал какой-то ровный, неумолчный гул. Один раз ему удалось поднять веки, и он увидел прямоугольную раму картины, холст в которой двигался, разворачивая все новые и новые пейзажи: яркие и темные, залитые солнцем или тонущие в золотистых сумерках.

Теперь ему было достаточно протянуть руку, чтобы взять еду. С каждым днем он все больше ощущал ее вкус. Еду сопровождало ароматное вино. И казалось, что вместе с ним в его жилы вливается энергия. В глазах исчез туман. Рама картины превратилась в открытое окно, в котором проплывали холмы, луга и деревенские колокольни.

Ныне он находился в другой, совсем маленькой комнате, в которой – он был уверен – ему уже приходилось жить. Вот только когда? В ней остались его вещи, белье, книги.

К стене была приставлена лестница. Рауль чувствовал себя достаточно сильным, чтобы ею воспользоваться. Сказано – сделано. Он приподнял головой люк в потолке, выбрался наружу и оказался под открытым небом. Слева и справа протекала река. Он прошептал: «Баржа „Ветреница“… Сена… Холм Двух Влюбленных…»

Рауль сделал несколько шагов.

Жозина была здесь, сидела в плетеном кресле.

Он не заметил, как весь его гнев, все негодование смыло волной нахлынувшей страсти. Да и чувствовал ли он когда-нибудь гнев и желание взбунтоваться?!. Нет, все потонуло в нестерпимом желании сжать ее в объятиях.

Враг? Воровка? Может, преступница? Нет. Просто женщина. Прежде всего – женщина. И какая женщина!

Одетая, по обыкновению, скромно, она прикрыла голову тончайшей вуалью, делавшей матовыми ее блестящие волосы и придававшей ей несомненное сходство с «Мадонной» Бернардино Луини. Обнаженная шея словно бы светилась, тепло и нежно. Тонкие руки лежали на коленях. Она задумчиво смотрела на холм Двух Влюбленных. И казалось, что нет больше на свете такого чистого, такого мягкого лица, осиянного непостижимой улыбкой, которая дарила ему необыкновенно глубокое и загадочное выражение.

Рауль уже почти коснулся ее, когда она его наконец заметила. Жозефина слегка покраснела и опустила глаза, скрывая за своими длинными каштановыми ресницами несмелый, блуждающий взгляд. Ни одна девушка на свете не могла бы проявить больше стыдливости и простодушного страха при полном отсутствии жеманности и кокетства.

Его это тронуло до глубины души. Она страшилась их первой встречи. Что, если он захочет ее оскорбить? Бросится на нее с кулаками, будет говорить ужасные вещи? Или отвернется с презрением, хуже которого ничего нет? Рауль дрожал, как ребенок. В этот миг для него ничего не имело значения, кроме того, что во все времена имеет значение для любовников: поцелуй, сплетенье рук, слияние дыханий, безумие пожирающих друг друга взглядов и губы, изнемогающие от сладострастия.

Он упал перед ней на колени.

Глава 10

Искалеченная рука

Расплата за такую любовь – молчание, и они оба на него обречены. Даже когда уста говорят, звуки речи не нарушают мрачной тишины потаенных мыслей. Каждый погружен в собственные размышления, не участвуя в жизни другого. Надежда на откровенный разговор, которого алкал Рауль, чтобы излить душу, становилась все более призрачной.

Жозина, должно быть, тоже страдала от этого, судя по выражению крайней усталости на ее лице в некоторые минуты, и тогда казалось, что она готова к откровенности, которая сближает любовников сильнее, чем ласки. Однажды она горько разрыдалась в объятиях Рауля, и он было подумал, что эта минута настала. Но она быстро овладела собой и еще более замкнулась.

«Жозина не может мне довериться, – подумал он. – Она из тех людей, которые живут сами по себе, в вечном одиночестве. Она в плену собственного придуманного образа, тайны, которую сама же создала и которая теперь цепко держит ее в своих сетях. Как дочь Калиостро, она привыкла к мраку, к замысловатости, к заговорам и интригам, к секретной деятельности. Рассказать кому-либо о своих авантюрах – значит дать ему нить, которая проведет его по лабиринту. Она боится этого и замыкается в себе».

Поэтому он тоже молчал и не упоминал ни об афере, в которую оба они вмешались, ни о загадках, требующих решения. Завладела ли она шкатулкой? Узнала ли заветное слово, открывающее замóк? Удалось ли ей погрузить руку в легендарный тайник и зачерпнуть из него тысячи и тысячи драгоценных камней?

Об этом, как и обо всем остальном, оба хранили молчание.

К тому же, когда баржа миновала Руан, они стали редко оставаться вдвоем. Снова появился Леонар… который, впрочем, всячески избегал Рауля. Возобновились некие тайные сборища. Берлина, запряженная неутомимыми лошадками, каждый день увозила куда-то Жозефину Бальзамо. Но куда? С какой целью? Рауль отметил про себя, что рядом с рекой находились три аббатства: Сен-Жорж-де-Бошервиль, Жюмьеж и Сен-Вандрий. Но если она все еще вела поиски в этих трех, значит ей не удалось ничего найти и она потерпела полное фиаско?

Эта мысль побудила его действовать. Он распорядился привезти ему велосипед, который оставался на постоялом дворе поблизости от Этиговых Плетней, и доехал на нем до окрестностей Лильбонна, где жила мать Брижитт. Там он узнал, что двенадцать дней назад (именно в тот день, когда Жозефина Бальзамо куда-то отлучалась!) вдова Русслен, заперев дом, отправилась в Париж, к дочери. А накануне вечером, как утверждали соседки, к ней приезжала какая-то дама.

В десять часов вечера Рауль возвращался на баржу, стоявшую в излучине реки ниже Руана. По дороге он обогнал знакомую берлину, которую, выбиваясь из сил, тащили измученные клячи Леонара. У самой реки Леонар спрыгнул с козел, открыл дверцу, наклонился, извлек из кареты безжизненное тело Жозины и взвалил его на плечо. Рауль соскочил с велосипеда и подбежал к нему. Вдвоем они перенесли молодую женщину в каюту, куда вскоре спустилась и чета Делатр.

– Позаботьтесь о ней, – сурово сказал Леонар слугам. – Она потеряла сознание. Скорее! И не вздумайте уйти отсюда!

Он вернулся к берлине и уехал.

Всю ночь Жозефина Бальзамо бредила, и ее речи были столь бессвязны, что Рауль не смог уловить в них никакого смысла. На следующее утро ей стало легче; ближе к вечеру Рауль съездил в соседнюю деревню, где купил руанскую газету. И в разделе городских новостей прочел следующее:

Вчера днем в жандармерию Кодбека обратился местный дровосек, который заявил, что слышал женские крики, доносившиеся из заброшенной печи для обжига извести на опушке Моливриерского леса. Жандармерия отправила на поиски сержанта и капрала. Когда представители власти подходили к опушке леса, где находится печь, они увидели, как двое неизвестных мужчин тащат женщину к экипажу с зашторенными окнами, стоявшему неподалеку. Рядом с ним ждала какая-то дама.

Когда жандармы обогнули насыпь, экипаж уже уехал. Они немедленно начали преследование, которое обещало быть недолгим и завершиться успехом. Однако экипаж был запряжен такими быстрыми лошадьми, а возница, очевидно, так хорошо знал местность, что злоумышленникам удалось ускользнуть по ведущему на север лабиринту многочисленных холмистых дорог между Кодбеком и Мотвилем. К тому же надвигалась ночь, помешавшая установить, куда скрылись похитители.

«И они этого никогда не узнают, – уверенно сказал себе Рауль. – Никто, кроме меня, не сможет восстановить факты, потому что только мне известна подоплека этого дела».

Поразмыслив, Рауль пришел к следующим выводам: «Совершенно очевидный факт: в заброшенной печи для обжига извести находится вдова Русслен под надзором их сообщника. Жозефина Бальзамо и Леонар, которые выманили ее из Лильбонна, приходят туда каждый день, пытаясь выудить из нее нужные сведения. Вчера допрос был, несомненно, проведен с большей жестокостью. Вдова Русслен кричала. Явились жандармы. Но сообщникам удалось ускользнуть. По дороге они доставили пленницу в другое узилище, приготовленное загодя, и таким образом снова замели следы. Но все эти треволнения вызвали у Жозефины Бальзамо нервный припадок, которыми она давно страдает. Она потеряла сознание».

Рауль развернул топографическую карту. От леса Моливриер до баржи «Ветреница» – тридцать километров по прямой. Значит, вдову Русслен держат взаперти где-то справа или слева от дороги.

«Итак, – сказал себе Рауль, – поле борьбы очерчено, и я не буду медлить с выходом на него».

На следующий день он принялся за работу: прогуливаясь по нормандским дорогам и опрашивая местных жителей, он старался узнать, где проезжала и где останавливалась «старая берлина, запряженная двумя клячами». Логика подсказывала, что рано или поздно ему удастся это выяснить.

В те дни любовь Жозефины Бальзамо и Рауля была особенно жадной, особенно страстной. Молодая женщина, зная, что ее разыскивает полиция, и помня, как она еле ускользнула от нее на постоялом дворе Вассёр в Дудвиле, не осмеливалась теперь покидать баржу и разъезжать по дорогам Ко. И каждый раз, когда Рауль возвращался после очередной своей экспедиции, они бросались в объятия друг друга с отчаянным желанием вкусить радости, которым, как оба предчувствовали, скоро придет конец.

Это были мучительные радости двух влюбленных, которых вот-вот разлучит судьба. Неискренние радости, отравленные сомнениями. Оба догадывались о тайных умыслах друг друга, и, когда они сливались в поцелуе, каждый из них знал, что другой, по-прежнему любя, вынашивает враждебные планы.

– Я люблю тебя, люблю, – отчаянно повторял Рауль, а сам лихорадочно искал способ вырвать мать Брижитт Русслен из лап Калиостро. Иногда они льнули друг к дружке с неистовством противников, вступивших в схватку. В их ласках была грубость, во взглядах – угроза, в мыслях – ненависть, в нежности – отчаяние. Они будто следили друг за другом, чтобы отыскать самое уязвимое место и нанести туда решающий удар.

Однажды Рауль проснулся посреди ночи от неясного чувства тревоги. Жозина подошла к его кровати и при свете лампы склонилась над ним. Он вздрогнул. Ее прелестное лицо, как всегда, улыбалось. Но почему эта улыбка показалась Раулю такой злобной и жестокой?

– Что с тобой? – спросил он. – Что ты от меня хочешь?

– Ничего, ничего… – сказала она рассеянно и отошла.

Но тут же вернулась, держа в руке фотографию:

– Я нашла это в твоем бумажнике. Не могу поверить, что ты постоянно носишь ее при себе. Кто это?

Он узнал Клариссу д’Этиг и нерешительно ответил:

– Даже не знаю… просто чья-то карточка…

– Перестань, – резко сказала она, – не лги мне. Это – Кларисса д’Этиг. Думаешь, я ее никогда не видела и не знаю о вашей связи? Она была твоей любовницей, ведь так?

– Нет-нет, никогда, – живо возразил он.

– Она была твоей любовницей, – повторила Жозина, – я в этом уверена, она любит тебя, и между вами ничего не закончилось.

Он пожал плечами и уже собрался сказать несколько слов в защиту девушки, когда Жозина произнесла:

– Довольно об этом, Рауль. Ты предупрежден, и так даже лучше. Я не буду искать с ней встречи, но, если однажды она попадется у меня на пути, ей несдобровать.

– И тебе тоже, Жозина, если ты тронешь хоть один волос на ее голове! – неосторожно вскричал Рауль.

Она побледнела. Ее подбородок слегка задрожал, и, положив руку на шею Рауля, она пробормотала:

– Значит, ты посмел встать на ее сторону против меня!.. Против меня!

Холодная рука судорожно сжалась на его горле. Рауль почувствовал, что Калиостро сейчас его задушит, и рывком встал с кровати. Теперь уже испугалась она и, ожидая нападения, выхватила из корсажа стилет, лезвие которого блеснуло в свете лампы.

Они стояли лицом к лицу, готовые броситься друг на друга, и это было так мучительно, что Рауль тихо сказал:

– О Жозина! Как грустно! Возможно ли, что мы дошли до такого?!

Обессилев, она упала на стул, и Рауль бросился к ее ногам.

– Поцелуй меня, Рауль… поцелуй меня… и не будем больше ни о чем думать.

Они страстно обнялись, но он заметил, что она так и не выпустила стилет из руки… чтобы воткнуть его Раулю в затылок, ей было достаточно одного движения.

Тем утром, в восемь часов, он покинул «Ветреницу».

«Я не должен заблуждаться на ее счет, – сказал он себе. – Любовь? Да, она любит меня, любит искренне и хотела бы, как и я, любви безоглядной. Но это невозможно. Душа ее враждует со всем миром. Она не доверяет никому и ничему, и прежде всего – мне».

В сущности, она так и осталась для него непостижимой загадкой. Несмотря на все подозрения и улики, несмотря на злой дух, живущий в ней, он отказывался признать, что она может дойти до убийства. Мысли об убийстве никак не вязались с этим нежным лицом, которое не могли исказить даже ненависть и злоба. Нет, руки Жозины не запачканы кровью.

Но Рауль помнил о Леонаре и не сомневался, что тот способен подвергнуть матушку Русслен самым ужасным пыткам.

От Руана до Дюклера и дальше дорога шла мимо фруктовых садов, тянувшихся вдоль Сены, и белых известняковых скал. В известняке были выдолблены пещеры, где крестьяне и рабочие хранили свои инструменты, а иногда и сами находили в них приют. Именно там Рауль обнаружил троих мужчин, которые, заняв одну из этих пещер, плели корзины из камыша, растущего рядом на побережье. Перед их пещерой был небольшой огород, где они выращивали овощи.

Тщательное наблюдение и некоторые подозрительные детали позволили Раулю предположить, что папаша Корбю и двое его сыновей – известные своей гнусной репутацией браконьеры и мародеры – были сообщниками Жозефины Бальзамо, а их пещера, как и постоялые дворы, амбары и печи для обжига извести, входила в сеть секретных убежищ, которую она раскинула по всему Ко. Теперь эти подозрения следовало превратить в уверенность, но так, чтобы не привлечь к себе внимания. Стремясь незаметно приблизиться к пещере, он взобрался на скалу и вернулся к Сене по лесной тропинке, заканчивающейся небольшой, поросшей терновником ложбиной. Скатившись на самое ее дно, он очутился всего в четырех-пяти метрах от пещеры.

Там, под открытым небом, Рауль провел два дня и две ночи, питаясь принесенными запасами. Скрытый от посторонних глаз буйными высокими травами, он стал свидетелем жизни троих мужчин. На второй день он подслушал их разговор, и ему стало очевидно, что семейство Корбю тщательно сторожит вдову Русслен, которую после побега из леса Молеврие они держат пленницей в своем логове. Как же ее освободить? Или, по крайней мере, как добраться до нее и получить от несчастной женщины сведения, в которых она явно отказала Жозефине Бальзамо? Наблюдая за семейством Корбю, Рауль придумывал и отбрасывал множество планов. Но утром третьего дня он заметил баржу, которая спускалась по Сене к причалу, расположенному в километре от пещеры выше по течению.

Вечером, в пять часов, два человека спустились с баржи, перешли по мосткам на берег и двинулись вдоль реки. Несмотря на измененную походку и простонародную одежду, Рауль узнал Жозефину Бальзамо. Ее сопровождал Леонар.

Они остановились перед пещерой Корбю и поговорили с ними как со случайными встречными. Потом, улучив момент, когда вокруг никого не было, они быстро прошли в огород. Леонар исчез в пещере, а Жозефина Бальзамо осталась снаружи и села на шаткий старый стул возле густого кустарника.

Старик Корбю полол огород. Сыновья плели под деревом корзины.

«Сейчас начнется новый допрос, – подумал Рауль д’Андрези. – Какая жалость, что я не могу на нем присутствовать!»

Он наблюдал за Жозиной, чье лицо было почти полностью скрыто широкими полями простой соломенной шляпы, какие носят крестьянки в жаркие дни. Она сидела неподвижно, немного наклонившись вперед и подперев голову руками.

Шло время. Рауль в очередной раз спрашивал себя, что бы ему предпринять, когда где-то совсем рядом раздались стоны и приглушенные крики. Да, голос, дрожавший от боли, доносился из зарослей травы, которые его окружали. Но как это было возможно? Он подполз к тому месту, где звуки раздавались громче всего, и ему не пришлось долго искать разгадку. Ложбина, которой заканчивался склон скалы, была заполнена осыпавшимися камнями, и среди этих камней возвышалась небольшая кучка кирпичей, почти незаметная под плотным слоем почвы и корней.

Теперь ему все стало ясно: тут выходила на поверхность разрушенная кирпичная труба, когда-то служившая в пещере дымоходом. Через трубу и слой камней звук пробивался наверх.

Вновь раздались два пронзительных крика. Рауль подумал о Жозефине Бальзамо. Обернувшись, он увидел ее на краю огорода. Сидя в той же позе, наклонившись вперед, она машинально обрывала лепестки настурции. Рауль предположил (он очень хотел в это верить), что она ничего не слышит. А может быть, даже не знает?..

Несмотря на это, он содрогнулся от отвращения. Даже если она не являлась соучастницей жестокого допроса, которому подвергалась несчастная женщина, разве не была она такой же преступницей? И разве постоянные сомнения, которые до сих пор Рауль толковал в ее пользу, не должны были уступить место жестокой истине? Все, что он предчувствовал, все, что не хотел о ней знать, было ужасной правдой, ибо в конечном счете это она заправляла грязным делом, которое взял на себя Леонар, потому что она не могла вынести зрелища пыток.

Рауль осторожно отодвинул в сторону кирпичи и размельчил ком земли. Когда он закончил, крики как раз прекратились и начался разговор, но он был еле слышен, словно внизу говорили шепотом. Пришлось возобновить работу, чтобы освободить отверстие дымохода. Закончив, он наклонился, опустил голову в трубу и, вцепившись изо всех сил в ее шероховатые стенки, прислушался.

Первый голос принадлежал Леонару, а второй, женский, – несомненно, вдове Русслен. Несчастная была измучена и смертельно напугана.

– Да, да, – лепетала она, – я продолжаю, как и обещала, но я так устала!.. Простите меня, добрый господин… И потом, все это произошло так давно, тому уже будет двадцать четыре года…

– Хватит болтать, – пробурчал Леонар.

– Да… – заторопилась она. – Так вот… Это было во время войны с Пруссией, двадцать четыре года назад… Когда пруссаки уже подходили к Руану, где мы жили, к моему бедному мужу, который был ломовым возчиком, пришли два господина… мы никогда их раньше не видели. С собой у них было много сундуков, и они спешили уехать в деревню, впрочем, как и многие другие в те дни. Они договорились о цене и очень торопились, так что мой муж сразу же уехал вместе с ними на подводе. К несчастью, после реквизиции у нас осталась только одна лошадь, и то не очень выносливая. Вдобавок был сильный снегопад… В десяти километрах от Руана она упала и больше уже не встала…

Эти господа дрожали от страха, потому что в любую минуту могли появиться пруссаки… Как раз в это время мимо проезжал доверенный слуга кардинала де Бонншоза по имени Жобер, которого мой муж хорошо знал. Господа тут же предложили ему уступить им лошадь за хорошие деньги… Жобер отказался. Они сначала упрашивали, потом угрожали… и вдруг набросились на него, как дикие звери, и избили до полусмерти, не слушая мольбы моего мужа… А потом обшарили его кабриолет, нашли там какую-то шкатулку, запрягли в подводу лошадь Жобера и уехали, оставив того умирать.

– Оставив уже мертвого, – уточнил Леонар.

– Да, мой муж узнал об этом несколько месяцев спустя, когда смог вернуться в Руан.

– А тогда он не заявил о них?

– Нет… но, наверное, следовало… – ответила вдова Русслен, смешавшись. – Вот только…

– Вот только, – усмехнулся Леонар, – они купили его молчание, ведь так? В шкатулке, которую они открыли у него на глазах, были драгоценности… И те люди отдали вашему мужу его долю добычи…

– Да… да… – отозвалась она. – Кольца… семь колец… Но смолчал он не из-за этого… Мой бедный муж был болен… и умер вскоре после возвращения.

– А шкатулка?

– Она оставалась в пустой подводе. И муж принес ее домой вместе с кольцами. Я тоже молчала, как и он. Это случилось так давно… Да вдобавок я боялась скандала… Ведь в убийстве могли обвинить моего мужа. Нет, лучше уж было молчать. Я уехала с дочерью в Лильбонн, а когда Брижитт поступила в театр, она забрала кольца с собой… мне-то к ним даже прикасаться не хотелось… Вот и вся история, мой добрый господин, не спрашивайте меня больше…

Леонар снова ухмыльнулся:

– Вот как! Неужто это вся история?

– Но я больше ничего не знаю, – испуганно сказала вдова Русслен…

– Гроша ломаного твои россказни не стоят. Меня интересует совсем другое… И ты, черт побери, отлично знаешь, о чем я толкую!

– Знаю?

– Я про буквы внутри под крышкой! Все дело в них…

– Но те буквы наполовину стерлись, клянусь вам, мой добрый господин, и я даже никогда не пыталась их разобрать.

– Ладно, поверю. Но тогда мы возвращаемся к первому вопросу: куда делась шкатулка?

– Я вам уже говорила: у меня ее забрали как раз накануне того дня, когда вы приехали в Лильбонн вместе с дамой… под густой вуалью.

– Забрал… кто?

– Один человек…

– Этот человек ее разыскивал?

– Нет, он случайно заметил шкатулку в углу чердака. И заинтересовался – вещица, мол, старинная.

– Имя этого человека? Я тебя в сотый раз спрашиваю!

– Не могу я его вам назвать. Он сделал мне столько добра, а вы ему навредите, очень навредите, потому не буду я ничего говорить…

– Он первый посоветовал бы тебе сознаться…

– Может, да… может, нет… Откуда я знаю? Я же не могу спросить его… не могу ему написать… правда, мы видимся иногда… Послушайте, мы же должны встретиться в следующий четверг в три часа…

– Где?

– Не могу сказать… не имею права…

– Что?! Начинаем все сначала? – прорычал Леонар, потеряв терпение.

Вдова Русслен задрожала:

– Нет! Нет! О мой добрый господин, умоляю вас, нет!

Она вскрикнула от боли:

– Ах, негодяй! Что он со мной делает! Бедная моя рука…

– Говори же, черт тебя возьми!

– Да, да, я скажу…

Но тут голос несчастной пресекся. Она явно была на грани обморока. Однако Леонар настаивал, и Рауль уловил несколько слов, которые она в страхе пролепетала… «да… мы должны встретиться в четверг… на старом маяке…».

И затем: «Нет… я не вправе… я лучше умру… делайте что хотите… правда… я лучше умру…»

Она замолчала. Леонар буркнул:

– Эй! Это еще что за штучки? Что стряслось с упрямой старухой? Не померла она, часом?.. Эй, старая кляча, ты у меня еще заговоришь! Даю тебе десять минут, и покончим с этим!

Дверь открылась и тут же закрылась. Несомненно, он пошел к Калиостро сообщить о выбитых у вдовы признаниях и получить дальнейшие распоряжения. В самом деле, привстав, Рауль увидел внизу их обоих, сидевших бок о бок. Леонар что-то взволнованно говорил. Жозина слушала.

Презренные негодяи! Рауль в равной степени ненавидел их обоих. Страдания вдовы Русслен потрясли его, и он весь дрожал от гнева и желания действовать. Ничто в мире не могло помешать ему спасти эту женщину.

По обыкновению, он ринулся в бой сразу, как только у него созрел план, малейшие детали которого выстроились в логической последовательности. В таких случаях колебания могут только помешать делу. Успех зависит от смелости, с какой мы преодолеваем препятствия, даже если не можем заранее знать о них.

Рауль бросил взгляд на своих противников. Все пятеро находились довольно далеко от пещеры. Он быстро нырнул в дымоход. Главное – как можно тише миновать участок, заполненный щебнем… но почти сразу на него обрушились обломки, до сих пор находившиеся в равновесии, и он рухнул вниз под грохот камней и битого кирпича. «Проклятье! – подумал он. – Хоть бы они ничего не услышали!»

Рауль замер. Вокруг было тихо. Царила непроглядная темнота, и он даже решил, что все еще находится в дымоходе. Но, вытянув руки, юноша понял, что труба вынесла его прямо в пещеру или, скорее, в туннель, вырытый позади пещеры, такой узкий, что его рука сразу натолкнулась на другую – горячую и дрожащую. Глаза Рауля уже привыкли к мраку, и он увидел блестящий взгляд, устремленный прямо на него, и бледное исхудалое лицо, искаженное ужасом.

Пленницу не связали, не заткнули ей кляпом рот. Да и зачем? Жертва была слишком слаба и напугана, чтобы думать о побеге.

Он наклонился к ней и сказал:

– Ничего не бойтесь. Я спас от смерти вашу дочь Брижитт, которая из-за шкатулки с кольцами тоже попала в лапы тех, кто вас мучает. Я проследил ваш путь из Лильбонна и явился спасти вас – при условии, что вы никогда никому не расскажете о том, что здесь произошло.

Но к чему эти объяснения, которые несчастная все равно была не в состоянии понять? Не медля больше, он подхватил ее на руки и взвалил на плечо. Затем, пройдя через пещеру, он слегка толкнул дверь и убедился, что она не заперта. Невдалеке Леонар и Жозина продолжали свой разговор. За ними, позади огорода, тянулась белая дорога, ведущая к Дюклеру, и по ней в обоих направлениях двигались крестьянские телеги.

Решив, что момент подходящий, Рауль рывком открыл дверь, сбежал по склону огорода и положил матушку Русслен под насыпью. И тут же у него за спиной раздались вопли. К нему мчалось семейство Корбю, сопровождаемое Леонаром, – все четверо вне себя от бешенства и готовые к жестокой схватке. Но что они могли поделать? В обе стороны ехали конные повозки. Нападать на Рауля при таком количестве свидетелей и силой отбивать вдову Русслен значило самим отдаться в руки властей, а это грозило неминуемым расследованием и возмездием. Они, как и рассчитывал Рауль, остановились. Молодой человек окликнул двух монахинь в крылатых чепцах, одна из которых правила небольшим шарабаном, запряженным старой лошадью, и попросил их помочь бедной женщине, объяснив, что нашел ее без сознания на обочине дороги, с раздавленными колесами пальцами.

Монахини, содержавшие в Дюклере приют для умалишенных и лазарет, ревностно взялись за дело. Они перенесли вдову Русслен в шарабан и укутали ее в шали. Женщина все еще была без сознания и бредила, тряся искалеченной рукой, большой и указательный пальцы которой распухли и кровоточили.

Шарабан быстро скрылся из виду.

А Рауль по-прежнему стоял, не в силах забыть ужасное зрелище – изуродованную руку, и его потрясение было так велико, что он не заметил приближающихся Леонара и троих Корбю, которые начали обходной маневр с тем, чтобы перекрыть ему путь к побегу. Когда наконец он их увидел, четверка уже окружила его и теперь теснила в огород… В эту минуту дорога была безлюдна, и положение дел казалось бандитам настолько благоприятным, что Леонар даже достал нож.

– Убери нож и оставь нас, – сказала Жозина. – Вы, Корбю, тоже. И без глупостей, слышите?

Все это время она не поднималась со стула, но теперь вдруг появилась из-за кустов.

Леонар возмутился:

– «Без глупостей»?! Глупость – это оставлять его в живых. Раз уж он у нас в руках!

– Уйди! – приказала она.

– Но эта женщина… Эта женщина нас выдаст!

– Нет. Вдова Русслен не станет болтать. Она будет молчать.

Леонар зашагал прочь, и графиня приблизилась к Раулю.

Он долго смотрел на нее, и в этом взгляде было столько ненависти, что она смутилась и пошутила, чтобы прервать молчание:

– Каждому свой черед, не правда ли, Рауль? Удача приходит то к тебе, то ко мне. Сегодня ты одержал верх. А завтра… Но что случилось? У тебя странный вид! И такой тяжелый взгляд…

Он решительно ответил:

– Прощай, Жозина.

Она слегка побледнела:

– Прощай? Ты хотел сказать – «до свидания».

– Нет! Прощай.

– Значит… значит… ты больше не хочешь меня видеть?

– Не хочу.

Она опустила глаза, дрожь пробежала по ее векам. Губы все еще улыбались, но улыбка стала горестной.

Она тихо сказала:

– Почему, Рауль?

– Потому что я увидел то, что никогда… никогда не смогу тебе простить, – ответил он.

– Что же ты увидел?

– Руку этой женщины.

Она словно разом лишилась сил и пробормотала:

– Ах! Понимаю. Леонар причинил ей боль… Но ведь я ему запретила… и думала, что она просто уступила угрозам…

– Ты лжешь, Жозина. Ты слышала крики этой женщины, как слышала их и в лесу Молеврие. Казнь совершает Леонар, но злая воля, замысел убийства исходит от тебя, Жозина. Это ты послала своего сообщника в маленький домик на Монмартре с приказом убить Брижитт Русслен, если она будет упорствовать. Это ты не так давно подложила Боманьяну яд в снотворное… И это ты расправилась с двумя друзьями Боманьяна – Дени Сент-Эбером и Жоржем д’Иновалем.

После этих слов она взбунтовалась:

– Нет, нет, я тебе не позволю… Все неправда, и ты это знаешь, Рауль.

– Да, ты придумала удобную сказочку о другой женщине… другая женщина, похожая на тебя, совершает преступления, в то время как ты, Жозефина Бальзамо, довольствуешься менее жестокими авантюрами! Сначала я в это поверил. Я тоже позволил запутать себя историями об одинаковых женщинах: дочке, внучке, правнучке Калиостро. Но теперь все кончено, Жозина. Если до сих пор я предпочитал не видеть то, что меня ужасало, то эта покалеченная рука заставила меня взглянуть в лицо правде.

– В лицо лжи, Рауль! Ты в плену ложных толкований. Я не знаю тех двоих, о которых ты говоришь.

Он ответил устало:

– Допустим. Возможно, я ошибаюсь. Но мне уже недостает терпения смотреть на тебя сквозь флер таинственности, которым ты себя окутываешь. Для меня в тебе больше нет тайны, Жозина. Я вижу тебя такой, какова ты на самом деле: ты – преступница.

И он добавил еще тише:

– Возможно, ты просто нездорова. А что до лжи, так ею точно полна твоя красота.

Она молчала. Тень от соломенной шляпы смягчала и без того нежные черты ее лица. Оскорбления любовника никак не отразились на нем. Все в ней обольщало, дышало прелестью. Он был потрясен до глубины души. Никогда еще она не казалась ему такой красивой, такой желанной, и он задавался вопросом: не было ли это безумием – желание вернуть себе свободу, которую он проклял бы уже на следующий день?

Наконец она возразила:

– Моя красота – это не ложь, Рауль, и ты вернешься, потому что она принадлежит тебе.

– Я не вернусь.

– Нет, ты уже не можешь жить без меня, а «Ветреница» стоит совсем рядом. Завтра я буду ждать тебя там…

– Я не вернусь, – повторил он, чувствуя, что снова готов упасть перед ней на колени.

– Тогда почему же ты дрожишь? Почему так побледнел?

Он понял, что его спасение – в молчании и что надо бежать не оглядываясь.

Он оттолкнул руки Жозины, которые тянулись к нему, и зашагал прочь.

Глава 11

Старый маяк

Всю ночь Рауль крутил педали, стремясь уехать как можно дальше, – и для того, чтобы сбить с толку возможных преследователей, и для того, чтобы испытать спасительную усталость. Утром, порядком измученный, он остановился в лильбоннской гостинице.

Предупредив, чтобы его не будили, он запер дверь на два оборота ключа и едва не выбросил ключ в окно.

Рауль проснулся спустя сутки.

Одевшись и приведя себя в порядок, он уже думал только о том, чтобы поскорее оседлать велосипед и вернуться на «Ветреницу». Любовь не хотела сдавать позиции.

Он был очень несчастен; никогда раньше не испытывая страданий, привыкнув удовлетворять свои малейшие капризы, он сердился на собственное отчаяние, которому было так легко положить конец.

«Может, не мучить себя? – думал он. – Через два часа я буду там. И что мешает мне уехать на несколько дней позже, когда я лучше подготовлюсь к разрыву?»

Но он не мог. Видение изуродованной руки не оставляло его; он припоминал другие варварские и чудовищные поступки своей любовницы и не мог вернуться к ней.

Жозина совершила это, значит Жозина – убийца, значит Жозина не боится испачкаться в крови и считает нормальным, естественным делом убивать людей, если преступление идет на пользу ее планам.

Но Рауль страшился убийства. Он испытывал к нему физическое отвращение, все его инстинкты бунтовали против него. Мысль о том, что он способен в припадке ярости пролить чью-то кровь, приводила его в ужас. И то, что этот ужас был тесно связан с образом женщины, которую он любил, невыносимо терзало его.

Он остался в гостинице, но ценой каких усилий! Сколько рыданий подавил он в себе! В каких стонах изливался его бессильный бунт! В его воображении Жозина протягивала к нему свои прекрасные руки и губы для поцелуя. Легко ли устоять перед сладострастным зовом этой женщины?

Испытав сердечную муку, он только теперь осознал, какое страдание причинил Клариссе д’Этиг. Он словно бы услышал ее рыдания. Представил ее тоску, величину ее разочарования. Мучимый раскаянием, он мысленно обращал к ней полные нежности речи, в которых вспоминал сокровенные часы их любви.

Рауль сделал даже больше. Зная, что молодая девушка получает корреспонденцию прямо в руки, он осмелился написать ей письмо.

Простите меня, дорогая Кларисса. Я поступил с Вами как негодяй, но давайте надеяться на лучшее будущее. Думайте обо мне со всем снисхождением Вашего щедрого сердца. Еще раз простите, дорогая Кларисса, простите меня.

Рауль.

«О, рядом с ней, – говорил он себе, – я быстро забуду все эти гнусности! Нежные губы и невинный взгляд – это не главное; важнее преданная, глубокая душа – такая, как у Клариссы!»

Однако он обожал глаза и загадочную улыбку Жозины и, думая о ее ласках, нимало не печалился о том, что душа молодой женщины не была ни преданной, ни глубокой.

Все эти дни Рауль занимался поисками старого маяка, который упоминала вдова Русслен. Так как она жила в Лильбонне, он не сомневался, что маяк находится где-то поблизости, и потому в первый же вечер направился на окраину города.

И он не ошибся. Расспросив местных жителей, он выяснил, что, во-первых, старый заброшенный маяк стоит в лесу, окружающем замок Танкарвиль, а во-вторых, что собственник этого маяка доверил ключи от него вдове Русслен, которая каждую неделю, по четвергам, приходит наводить там порядок. После небольшой ночной вылазки ключи оказались у Рауля.

Двое суток отделяли его от того дня, когда человек, ставший владельцем шкатулки с драгоценностями, должен был встретиться с вдовой Русслен, и, поскольку тяжелобольная вдова не могла отменить предстоящее свидание, все складывалось так, что именно Раулю предстояло явиться на эту встречу, представлявшуюся ему чрезвычайно важной.

Эта перспектива взбодрила его. Он снова был озабочен лишь решением одной-единственной загадки, уже несколько недель не дававшей ему покоя. Но теперь, похоже, разгадка была близка.

Чтобы ничего не оставлять на волю случая, накануне Рауль посетил место встречи, а в четверг, за час до назначенного времени, быстрым шагом прошел сквозь лес Танкарвиль; он был уверен в успехе своего предприятия и потому чувствовал радость и гордость.

Частью лес этот простирается до Сены; купы деревьев растут и в расселинах скал. От главной развилки одна из дорог ведет через ущелья и отвесные склоны к крутому мысу, где стоит наполовину скрытый от глаз заброшенный маяк. По будням это место абсолютно пустынно, но по воскресеньям тут иногда появляются гуляющие. Если зимой подняться на бельведер маяка, то перед вами откроется изумительный вид на канал Танкарвиль и устье реки. Однако в это время года внизу все утопало в зелени. Единственная довольно большая комната с двумя окнами, обстановка которой состояла из двух стульев, занимала весь первый этаж и со стороны суши выходила на огороженный участок, заросший крапивой и дикими травами.

По мере продвижения к маяку шаг Рауля замедлялся. У юноши было ощущение, впрочем вполне оправданное, что грядут некие важные события, что его ждет не просто встреча с неизвестным и разрешение великой загадки, но и неминуемая последняя битва, в которой враг будет полностью разбит.

И этим врагом была Калиостро – Калиостро, которая, как и он, слышала вырванные у вдовы Русслен признания. Не желая потерпеть поражение и имея неограниченные возможности для поисков, она, конечно, легко нашла маяк, где должен был разыграться последний акт этой драмы.

– Но я не просто задаюсь вопросом, придет ли она на встречу, – сказал Рауль вполголоса, подтрунивая над собой, – а и очень надеюсь, что она там будет, что я увижу ее снова и что мы оба выйдем из схватки победителями и падем друг другу в объятия.

Он перелез через ограду, кое-как приделанную к низкой каменной стене, утыканной осколками бутылок, и внимательно осмотрелся. На траве не было никаких следов. Но ограду можно было преодолеть в другом месте и попасть в дом через одно из боковых окон.

Его сердце учащенно билось. Он сжал кулаки, готовый дать отпор, если окажется, что его заманили в ловушку.

«Как я глуп! – подумал он. – Какая ловушка?»

Он легко открыл замок изъеденной червями двери и шагнул внутрь.

Рауль мгновенно почувствовал, что в комнате он не один. Кто-то прятался в нише за дверью… Но не успел он повернуться к нападавшему и увидеть глазами то, что подсказал ему инстинкт, как вокруг его шеи обвилась веревка и потянула его назад, а чье-то колено со всей силой уперлось ему в поясницу.

Задыхаясь и согнувшись дугой, Рауль перестал сопротивляться и, потеряв равновесие, упал.

– Отлично, Леонар! – пробормотал Рауль. – Прекрасная месть!

Но он ошибся. Это был не Леонар. Рауль узнал в стоявшем к нему боком человеке Боманьяна. И пока тот связывал ему руки, он, исправляя свою ошибку, воскликнул со всей непосредственностью молодости:

– Смотрите-ка, монах-расстрига!

Веревка на его шее была привязана к заклепочному кольцу на противоположной стене прямо над окном. Боманьян, действуя быстро, но с каким-то рассеянным видом, приоткрыл это окно и гнилые решетчатые ставни. Затем, пользуясь кольцом как шкивом, он натянул веревку, заставив Рауля шагнуть вперед. В просвете окна юноша увидел беспорядочное нагромождение каменных глыб и мощные стволы деревьев, пышные кроны которых загораживали горизонт.

Боманьян повернул его, прижал спиной к ставням и связал ему лодыжки.

Итак, ситуация выглядела следующим образом: если Рауль попытается пойти вперед, веревка, завязанная скользящим узлом, задушит его. Если же Боманьяну захочется избавиться от своей жертвы, то ему достаточно будет просто подтолкнуть его: ставни обрушатся и Рауль повиснет над бездной.

«Отличная диспозиция для серьезного разговора», – усмехнулся про себя Рауль. Впрочем, он уже принял решение. Если намерение Боманьяна состоит в том, чтобы предоставить ему выбор: смерть или рассказ о том, как далеко ему удалось продвинуться в раскрытии тайны, – он без малейшего колебания выдаст все секреты.

– К вашим услугам, – сказал Рауль. – Спрашивайте.

– Молчи! – яростно приказал ему Боманьян.

И прижал к его рту клок ваты, привязав его шарфом и закрепив узел на затылке.

– Один звук, одно движение, и я мигом отправлю тебя за окно, – предупредил он.

И оценивающе посмотрел на Рауля взглядом человека, прикидывающего, не совершить ли задуманное прямо сейчас.

После этого Боманьян неверной тяжелой походкой пересек комнату и сел на корточки у стены, чтобы через приоткрытую дверь видеть все, что творится снаружи.

«Плохо дело, – подумал Рауль, сильно встревоженный. – И еще хуже то, что я ничего не понимаю. Почему он здесь? И значит ли это, что он и есть тот самый благодетель вдовы Русслен, которого она не хотела выдавать?»

Но эта гипотеза его совсем не удовлетворила.

«Нет, здесь что-то другое. Я, конечно, попал в ловушку случайно: по неосторожности и наивности. Такой тип, как Боманьян, наверняка отлично знал все, что касается Русслен: знал обо всех ее встречах и о времени, когда они проходили, а потом, выяснив, что вдову похитили, вместе со своими сообщниками начал наблюдать за окрестностями Лильбонна и Танкарвиля… Так они обнаружили меня, выяснили, когда и куда я уходил… и расставили западню… и вот теперь…»

На этот раз Рауль был полностью уверен, что не ошибается. Победив Боманьяна в Париже, он только что проиграл злодею вторую партию. Одержав над ним верх, Боманьян прижал его к ставням, как прибивают к двери летучую мышь, чтобы оградить дом от злых духов, и теперь подкарауливает кого-то другого, чтобы схватить его и выведать у него тайну.

Но один пункт оставался неясным. Чем объясняется это поведение хищного зверя, готового наброситься на свою жертву? Оно никак не вязалось с мирным характером предстоящей встречи между ним и неизвестным человеком. Боманьяну всего лишь требовалось выйти наружу и, дождавшись незнакомца, сказать: «Госпожа Русслен заболела и послала на встречу меня. Она хотела бы знать, что за надпись выгравирована на крышке шкатулки».

«Если только… – думал Рауль, – …если только Боманьян не ждет кого-то третьего… кому он не доверяет… и на кого готовит нападение…»

Как только у Рауля возник такой вопрос, на него сразу же нашелся ясный ответ. Верное предположение, что Боманьян расставил ловушку ему, Раулю, – это только половина правды. Ловушка была двойная. Так кого же мог поджидать Боманьян с таким злобным возбуждением? Кого, если не Жозефину Бальзамо?

«Вот оно! Вот оно! – сказал себе Рауль, озаренный догадкой. – Вот оно! Боманьян сообразил, что она жива. Да, в тот день в Париже ему, должно быть, открылась правда, и это еще один мой промах… Промах от недостатка опыта…

Ну конечно! Разве стал бы я так говорить, так себя держать, если бы Жозефины Бальзамо не было в живых? Я рассказал этому человеку, что расшифровал его письмо барону Годфруа, что присутствовал на пресловутом судилище в Этиговых Плетнях, – и он бы не догадался, что из этого следует? Не догадался, что такой храбрец, как я, ни за что не бросит эту женщину на произвол судьбы? Ну уж нет! Если я был на судилище, значит я был и на Лестнице Кюре! И был на берегу, когда графиню, связанную, несли в лодку! И я спас Жозефину Бальзамо! И мы любили друг друга… но только не прошлой зимой, как я утверждал, а позднее, когда Жозину уже считали мертвой. Вот что понял Боманьян».

К старым доказательствам добавлялись новые. События нанизывались одно на другое, как звенья цепи. Вмешавшись в дело Русслен, Жозина тоже стала появляться в окрестностях маяка. Сразу узнав об этом от сообщников, Боманьян устроил засаду. Но в нее угодил Рауль. Теперь очередь Жозины…

Казалось, что сама судьба хочет подтвердить догадки юноши. В ту минуту, когда он пришел к последнему заключению, со стороны дороги, идущей вдоль канала и скальной гряды, раздался шум приближающегося экипажа, и Рауль мгновенно узнал торопливую рысь маленьких лошадок Леонара.

Боманьян, судя по всему, знал, чего ожидать, потому что тут же встал и напряг слух.

Стук копыт прекратился… потом возобновился снова, но стал медленнее. Берлина одолевала каменистый склон, который заканчивался плато, а от него начиналась непроезжая лесная тропа, ведущая наверх, к маяку.

Самое большее через пять минут здесь появится Жозефина Бальзамо. С каждой секундой из этих минут его торжества исступление Боманьяна нарастало. Он принялся что-то бессвязно бормотать. С него точно слетела маска трагического актера; первобытные инстинкты, желание убийства исказили его лицо до неузнаваемости, в нем появилось что-то уродливое, звериное. И вдруг стало видно, что эта воля, этот звериный инстинкт направлены против него, Рауля, – любовника Жозефины Бальзамо.

Боманьян зашагал по комнате, механически поднимая ноги и стуча каблуками по каменным плитам. Он явно не помнил себя и, так же не помня себя, словно пьяный, вот-вот совершит убийство. Его руки напряглись, он вытянул вперед сжатые кулаки, похожие на два тарана, и начал медленно толкать Рауля в грудь. Еще несколько толчков – и юноша повиснет над бездной.

Рауль закрыл глаза. Однако он не сдался окончательно, стараясь сохранить последние крохи надежды.

«Веревка сразу порвется, – подумал он, – и я упаду на камни, поросшие мхом. Вообще-то, жребий господина Арсена Люпена д’Андрези вовсе не в том, чтобы болтаться на веревке. Если я, такой молодой, не сумею выбраться из этой переделки, значит боги, до сих пор ко мне благосклонные, больше не желают присматривать за мной! В таком случае – никаких сожалений!»

Он подумал о своем отце, об уроках гимнастики и эквилибристики, которые получил от Теофраста Люпена… он прошептал имя Клариссы…

Однако же ничего не происходило. Он чувствовал, что Боманьян рядом, но тот не предпринимал никаких действий.

Рауль открыл глаза. Боманьян нависал во весь свой рост прямо над ним. Но он не двигался, его руки были сложены на груди, а на лице, которое жажда убийства исказила отталкивающей гримасой, читалось решение отсрочить казнь.

Рауль прислушался: тишину не нарушали никакие звуки. Но возможно, Боманьян, чьи чувства были сейчас обострены, слышал приближение Жозефины Бальзамо? Он вдруг начал отступать назад и, дойдя до двери, поспешно занял прежний пост в нише.

Рауль видел его лицо. Оно было отвратительно. Охотник в засаде вскидывает на плечо ружье и прицеливается, повторяя это движение несколько раз, чтобы в нужный момент не сплоховать. Так же и Боманьян: его руки готовились совершить преступление. Они лихорадочно сближались, как бы обхватывая чью-то шею, а потом кривые пальцы, похожие на звериные когти, судорожно сжимались.

Рауль был потрясен. Собственная беспомощность причиняла ему невыразимые мучения.

Хотя он понимал тщетность своих усилий, он все-таки пытался разорвать связывающие его путы. О, если бы только он мог закричать! Но кляп заглушал крики, а веревки все сильнее впивались в тело.

Снаружи, посреди глубокой тишины, вдруг раздались шаги. Зашуршала листва под тяжестью подола платья. Захрустел гравий.

Боманьян, прижавшись спиной к стене, приготовился. Его трясущиеся пальцы, казалось, уже сомкнулись вокруг шеи и держат ее – теплую и трепещущую.

Рауль закричал прямо c кляпом во рту.

А потом дверь распахнулась, и произошло неизбежное.

Это выглядело именно так, как задумал Боманьян и как представлял себе Рауль. Женщина, в которой он узнал Жозефину Бальзамо, едва успев ступить на порог, сразу же была сбита Боманьяном с ног. Едва слышный стон заглушил яростный вой, рвущийся из горла убийцы.

Рауль в бессилии топал ногами: никогда еще он так не любил Жозину, как в эту минуту, когда наблюдал ее агонию. Она виновна, она преступница? Какое это имело значение?! Жозина была самой прекрасной женщиной в мире, но вся эта красота – чарующая улыбка, прелестное тело, созданное для ласк, – будет сейчас уничтожена. Помочь ей невозможно. Нет силы, способной одолеть силу этого зверя.

…Жозефину Бальзамо спасла чрезмерная любовь, жажду которой, казалось, могла утолить только смерть. Именно любовь помешала злодею закончить свое мерзкое дело. Дошедший до предела, охваченный отчаянием, которое приняло уже вид безумия, Боманьян катался по полу, бился головой о каменные плиты и рвал на себе волосы.

Рауль перевел дыхание. Несмотря на то что Жозефина Бальзамо не шевелилась, он был уверен, что она жива. И действительно, медленно оправляясь от пережитого кошмара, она, хотя ее лицо то и дело искажалось от боли, все-таки поднялась на ноги – уверенная и спокойная, как раньше.

На ней был плащ с пелериной, целиком скрывавший ее фигуру, а на голове – ток с вуалью, расшитой крупными цветами. Она скинула плащ, обнажив плечи в разорванном во время борьбы корсаже. Смятый ток с вуалью она тоже бросила на пол, и ее волосы упали на плечи тяжелыми рыжеватыми локонами. Щеки Жозины порозовели, а глаза блестели ярче, чем обычно.

Наступило долгое молчание. Двое мужчин не отрывали от нее страстного взгляда, но смотрели уже не как на врага, любовницу или жертву, а только как на сияющую красотой женщину, упиваясь ее очарованием.

Взволнованный Рауль и неподвижный, распростертый на полу Боманьян – оба глядели на нее, позабыв обо всем на свете.

Жозефина поднесла к губам маленький свисток, хорошо знакомый Раулю: Леонар должен находиться где-то поблизости и немедленно примчаться на ее зов. Однако она быстро передумала. Зачем вызывать Леонара, если теперь хозяйка положения – она?

Подойдя к Раулю и освободив его от кляпа, Жозефина сказала:

– Ты не вернулся, Рауль, как я надеялась. Но ты же вернешься?

Если бы он был свободен, он горячо прижал бы ее к себе. Но почему она не спешила развязать его? Какая тайная мысль владела ею?

Он ответил:

– Нет. Все кончено.

Она привстала на цыпочки и прижалась губами к его губам, прошептав:

– Кончено между нами? Ты сошел с ума, мой Рауль!

Боманьян вскочил и бросился вперед, разъяренный этой лаской. Когда он попытался схватить Жозефину за руку, женщина обернулась, и спокойствие, которое до сих пор удавалось ей сохранять, внезапно уступило место ее истинным чувствам – отвращению и бешеной злобе.

Рауль никогда не видел ее такой.

– Не прикасайся ко мне, негодяй! И не думай, что я боюсь тебя. Теперь ты один, и я только что убедилась, что ты никогда не осмелишься убить меня. Ты просто трус. У тебя дрожат руки. А мои руки, когда придет твой час, не дрогнут.

Боманьян попятился под напором ее проклятий и угроз, а Жозефина Бальзамо продолжала в порыве ненависти:

– Но твой час еще не пробил… Ты недостаточно страдал… Ты вообще не страдал, потому что считал, что я умерла. Но теперь ты знаешь, что я жива и люблю, и ты будешь страдать!

Да, ты правильно услышал – я люблю Рауля. Сначала я сблизилась с ним, чтобы отомстить тебе, но сегодня я люблю его без всякой причины, лишь потому, что он – это он и я не могу его забыть. Едва ли он об этом знает, да я и сама прежде не знала. Но вот уже несколько дней, как он ушел от меня, и я чувствую, что в нем – вся моя жизнь. Я ничего не знала о любви, а оказалось – это сплошные терзания, которые не дают мне покоя!..

Жозефина Бальзамо была точно в бреду, как и тот, кого она мучила. Ее признания влюбленной женщины словно бы причиняли ей не меньшую боль, чем Боманьяну. Глядя на нее, Рауль испытывал скорее неприязнь, чем радость. Пламя желания, восхищения и любви, охватившее его в минуту опасности, полностью угасло. Красота и соблазнительность Жозины рассеялись, как мираж, и на ее лице, которое, однако, совсем не изменилось, он не видел ничего, кроме уродливого отпечатка жестокой и больной души.

Она продолжала свою яростную атаку на Боманьяна, а он отвечал ей со всей силой своего ревнивого гнева. И было странно видеть этих двоих, которые даже в ту минуту, когда они вплотную подошли к разгадке великой тайны, забыли обо всем, находясь во власти собственных страстей. Загадка прошлых веков, найденные драгоценные камни, легендарный гранитный тайник, шкатулка с надписью внутри, признания вдовы Русслен, незнакомец, который вот-вот появится и выдаст свои секреты… все это стало вздором, совершенно не нужным ни ей, ни ему. Любовь увлекла их за собой, как бурный поток. Ненависть и страсть сошлись в вечном поединке, разрушающем любовников.

Снова пальцы Боманьяна скрючились, как когти, а дрожащие руки потянулись к горлу Жозефины. Но она все так же, словно ничего не замечая в своей ожесточенности, оскорбляла его своими признаниями в любви!

– Я люблю его, Боманьян. Огонь, сжигающий тебя, пожирает и меня тоже, это любовь – такая же, как твоя, неотделимая от мыслей об убийстве и смерти. Да, я убью его, если узнаю о другой или о том, что он меня больше не любит! Но он любит меня, Боманьян ты слышишь? Он любит меня!

Грубый смех неожиданно вырвался из перекошенного рта Боманьяна. Гнев уступил место язвительному веселью.

– Он любит тебя, Жозефина Бальзамо? Ты права, он любит тебя! Как и всех остальных женщин. Ты красива, он желает тебя. Пройдет мимо другая – он захочет и ее. И ты, Жозефина Бальзамо, живешь в таком же аду, что и я. Признайся!

– Это был бы ад, если бы я узнала о его измене, – сказала она. – Но ее нет, и ты зря пытаешься…

Она осеклась. Боманьян ухмыльнулся с таким злобным торжеством, что ей стало страшно.

Еле слышно, страдальческим голосом, она произнесла:

– Доказательство? Дай мне хотя бы одно доказательство… даже нет… просто знак… что-то, что заставит меня сомневаться… И я убью его, как собаку!

Она выхватила из-за корсажа маленький кастет из китового уса со свинцовым шипом. Ее взгляд стал ледяным.

Боманьян ответил:

– Уж будь уверена, я предоставлю тебе неоспоримое доказательство…

– Говори. Назови имя.

– Кларисса д’Этиг, – сказал он.

Бальзамо пожала плечами:

– Я знаю. Мимолетное увлечение, ничего серьезного.

– Для него – достаточно серьезное, если он просил у отца ее руки.

– Просил ее руки?! Да полно, это невозможно, я же все выяснила… Они встречались в деревне два-три раза, не больше.

– Гораздо больше – и в ее будуаре тоже.

– Ты лжешь, лжешь! – вскричала она.

– Скажи лучше, что лжет ее отец, потому что я узнал об этом позапрошлой ночью от самого Годфруа д’Этига.

– А он откуда это взял?

– От самой Клариссы.

– Абсурд! Девушки не делают таких признаний.

Боманьян хмыкнул:

– Бывают случаи, когда они вынуждены это сделать.

– Что? Да как ты смеешь такое говорить?

– Говорю то, что есть. Это признание не любовницы, а будущей матери… матери, которая носит ребенка и хочет обеспечить ему имя; матери, которой нужен законный брак.

Жозефина Бальзамо хватала ртом воздух, – казалось, она вот-вот лишится рассудка.

– Брак! Брак с Раулем! И барон д’Этиг согласится?

– Еще бы!

– Ложь! – вскричала она. – Бабские сплетни!.. Или нет – твои выдумки! Во всем этом нет ни слова правды. Они с тех пор ни разу не виделись.

– Они пишут друг другу.

– Доказательства, Боманьян. И немедленно!

– Письма вам хватит?

– Письма?

– Его письма, адресованного Клариссе.

– И написанного четыре месяца назад?

– Четыре дня назад.

– Письмо у тебя?

– Вот оно.

Рауль, который с тревогой слушал этот диалог, вздрогнул. Он узнал бумагу, узнал конверт, надписанный его рукой и посланный Клариссе д’Этиг из Лильбонна.

Жозина взяла письмо и еле слышно прочитала, отчетливо произнося каждое слово:

Простите меня, дорогая Кларисса. Я поступил с Вами как негодяй, но давайте надеяться на лучшее будущее. Думайте обо мне со всем снисхождением Вашего щедрого сердца. Еще раз простите, дорогая Кларисса, простите меня.

Рауль.

У нее едва хватило сил дочитать это письмо, которое задевало самую чувствительную струну ее самолюбия. Она колебалась. Ее глаза искали взгляд Рауля. Он понял, что Кларисса приговорена к смерти, и в глубине души уже знал, что к Жозефине Бальзамо у него отныне не будет никаких чувств, кроме ненависти.

Боманьян объяснил:

– Это Годфруа перехватил письмо и передал его мне, спрашивая совета. На конверте стоял штамп Лильбонна, так я выследил вас обоих.

Бальзамо молчала. По ее щекам медленно текли слезы, а лицо выражало такое глубокое страдание, что могло растрогать кого угодно, если бы только в ее горе не преобладало явное желание мести.

Она уже строила планы. Придумывала ловушки.

Покачав головой, Бальзамо сказала:

– Я предупреждала тебя, Рауль.

– Предупрежден – значит вооружен, – дерзко ответил он.

– Не шути так! – воскликнула она нетерпеливо. – Ты помнишь, что я тебе говорила: лучше бы она никогда не вставала между нами, не мешала нашей любви!

– И ты помнишь, что я тебе ответил, – возразил Рауль с таким же угрожающим видом. – Если ты тронешь хоть один волос на ее голове…

Она вздрогнула:

– Ах! Как ты можешь смеяться над моими страданиями и вставать на сторону другой женщины?!. Против меня! О Рауль, ей же будет хуже!

– Не беспокойся, – сказал он. – Она – под моей защитой и в безопасности.

Боманьян наблюдал за ними, наслаждаясь их распрей и ненавистью, которую они обрушивали друг на друга. Но Жозефина Бальзамо сдержала себя, рассудив, по-видимому, что говорить о мести, время которой еще не пришло, пока не стоит. Сейчас ее обуревали другие заботы, и она пробормотала, прислушавшись:

– Я слышала свист, и ты, Боманьян, тоже – не так ли? Это предупреждает меня один из моих людей, которые наблюдают за всеми дорогами, ведущими сюда… Должно быть, появился тот, кого мы ждем… Ведь, полагаю, ты здесь тоже из-за него?

На самом деле присутствие здесь Боманьяна и его истинные намерения были не очень ясны. Как он смог узнать день и час встречи? Что конкретно проведал об истории вдовы Русслен?

Жозефина Бальзамо бросила взгляд на Рауля. Он был надежно связан и не мог воспрепятствовать ей или вмешаться в решающую схватку. Но Боманьян явно тревожил ее, и, намереваясь встретить неизвестного гостя, она увлекла злодея с собой к двери; как раз в эту секунду послышались шаги. Она сразу же отступила назад, оттолкнув Боманьяна, и впустила Леонара.

Леонар внимательно оглядел обоих мужчин, затем подошел к Калиостро и что-то сказал ей на ухо.

С изумленным видом она пробормотала:

– Что ты говоришь?.. Что ты говоришь?..

Графиня отвернулась, чтобы никто не видел, какие чувства ее обуревают, но Раулю показалось, что это было злобное торжество.

– Никому не двигаться… – сказала Калиостро. – Сейчас появится гость… Леонар, возьми револьвер. Как только его увидишь, прицеливайся.

Она резко осадила Боманьяна, который пытался открыть дверь:

– Вы с ума сошли? Что такое? Оставайтесь на месте!

Но Боманьян настаивал, и она вскипела:

– Почему вы хотите выйти? Что за причина? Или вы знаете этого человека и хотите ему помешать… или хотите увести его с собой? Так что?.. Отвечайте же!..

Боманьян крепко держался за ручку двери, не обращая внимания на Жозину. Увидев, что он ее не слушает, она обернулась к Леонару и указала свободной рукой на левое плечо Боманьяна, дав знак ранить его, но не слишком сильно. В ту же секунду Леонар выхватил из кармана стилет и легонько воткнул его в плечо противника.

Боманьян зарычал:

– Ах, негодяй…

И рухнул на пол.

Бальзамо спокойно велела Леонару:

– Помоги мне, и давай поторопимся.

Вдвоем они перерезали слишком длинную веревку, которой был связан Рауль, и опутали Боманьяну руки и ноги. Затем, усадив его возле стены, Бальзамо осмотрела нанесенную стилетом рану, перевязала ее носовым платком и сказала:

– Ничего страшного… всего лишь часа на два-три онемеет рука… Займем наш пост.

Они принялись готовить западню.

Все это Калиостро делала без спешки, уверенно, со спокойным выражением лица, словно продумала детали заранее. Приказы она отдавала короткими междометиями. Но в ее голосе, даже приглушенном, звучало такое торжество, что Рауль не на шутку встревожился и готов был уже криком предупредить того или ту, кто, в свою очередь, вот-вот угодит в расставленные сети.

Но какой смысл? Ничто не могло помешать ужасным планам Калиостро. К тому же он не знал, что делать. Бесконечные абсурдные идеи измучили его мозг. И потом… и потом… было слишком поздно. У него вырвался стон: в дверь вошла Кларисса д’Этиг.

Глава 12

Безумие и гениальность

Все то время, пока опасность угрожала ему и Калиостро, Рауль испытывал страх; но он доверял своей находчивости и счастливой звезде, а насчет Калиостро у него не было никаких сомнений – уж кто-кто, а она способна защитить себя от Боманьяна. Но Кларисса! Рядом с Жозефиной Бальзамо Кларисса выглядела добычей, поданной на блюде коварному и жестокому врагу. И с этой минуты к страху Рауля добавился какой-то физический ужас, от которого у него буквально поднялись волосы на голове и он весь покрылся гусиной кожей. Разбойничья физиономия Леонара только усиливала этот ужас. Он вспомнил вдову Русслен и ее изувеченные пальцы.

По правде говоря, Рауль все правильно предвидел час назад, когда шел на встречу, догадавшись, что готовится великое сражение, в котором они с Жозефиной Бальзамо станут врагами. До сих пор случались только мелкие стычки, авангардные бои. Теперь же началась борьба не на жизнь, а на смерть между всеми силами, столкнувшимися здесь, и Рауль был одной из них – со связанными руками, веревкой на шее и тем, что делало его еще уязвимее, – присутствием Клариссы д’Этиг.

«Надо признать, – сказал он себе, – что мне еще многому нужно научиться. Ситуация выглядит ужасно, и я тоже виноват в том, что случилось, а моя дорогая Кларисса снова стала жертвой по моей вине».

Молодая девушка растерянно смотрела на Леонара, который наставил на нее револьвер. Она пришла сюда, предвкушая приятную встречу в воскресный день, а попала в самый эпицентр насилия и преступления; вдобавок ее любимый стоял перед ней, опутанный узами и недвижный.

Кларисса пролепетала:

– Что происходит, Рауль? Почему вы связаны?

Она простерла к нему руки, как бы и умоляя о помощи, и предлагая ему свою. Но что они вдвоем могли сделать?

Раулю бросились в глаза ее осунувшееся лицо, ее усталый вид, и ему пришлось сдержать себя, чтобы не заплакать при мысли о последствиях совершенной ошибки и о том, как тяжело ей было признаться во всем своему отцу. И однако, он сказал ей с невозмутимой уверенностью:

– Мне нечего бояться, Кларисса, и вам тоже – абсолютно нечего. Я отвечаю за все.

Она обвела взглядом окружающих, с изумлением узнала Боманьяна и робко спросила Леонара:

– Что вы от меня хотите? Все это так жутко… Кто вызвал меня сюда?

– Я, мадемуазель, – сказала Жозефина Бальзамо.

Красота Жозины поразила Клариссу с первой минуты. В ее душе затеплилась надежда, словно от такой восхитительной женщины можно было ожидать только помощь и защиту.

– Кто вы, мадам? Я вас не знаю…

– Зато я вас знаю, – заявила Жозефина Бальзамо, которую явно раздражало изящество и очарование девушки. – Вы дочь барона д’Этига… а еще я знаю, что вы любите Рауля д’Андрези.

Кларисса покраснела, но ничего не ответила. Жозефина Бальзамо приказала Леонару:

– Иди закрой ворота. Повесь цепь и замок, которые ты принес с собой, и подними упавший столбик с дощечкой «Частное владение».

– Мне потом остаться за дверью? – спросил Леонар.

– Не нужно, – ответила Жозефина Бальзамо, – просто оставь нас.

Он повиновался.

Бальзамо обвела взглядом своих жертв – все трое были безоружны и совершенно беспомощны. Она была победителем на поле битвы и, угрожая смертью, могла отдавать самые безжалостные приказы.

Рауль не сводил с нее глаз, пытаясь разгадать ее намерения. Спокойствие Жозефины ужасало его больше всего. В ней не чувствовалось лихорадки и волнения, которые могли бы помешать на ее месте любой другой женщине. Ни малейшего проявления торжества. Скорее скука, словно она действовала безотчетно, под воздействием неподвластных ей внутренних сил. Впервые он угадал в ней тот равнодушный фатализм, который обычно скрывался за ее лучезарной красотой и который, возможно, и был самой сутью ее загадочной натуры.

Она села на стул рядом с Клариссой и, устремив на нее взгляд, медленно и монотонно заговорила:

– Мадемуазель, три месяца назад одна молодая женщина, выходившая из поезда, была похищена и перевезена в поместье Этиговы Плетни, где в большом зале за закрытыми дверями собрался десяток местных дворян из Ко. Среди них были и Боманьян, которого вы тут видите, и ваш отец. Я не буду рассказывать вам обо всем, что было произнесено на этом собрании, и о тех оскорблениях, которые пришлось услышать этой женщине от людей, претендовавших на роль ее судей. Так или иначе, но вечером, после этой пародии на судебные прения, большинство гостей уехали, а ваш отец и его кузен Беннето отвели эту женщину к подножию утеса, привязали к скамейке лодки с пробитым дном, положили в лодку тяжелый камень и вывели ее в открытое море, предоставив воле рока.

Кларисса, задыхаясь, пролепетала:

– Это неправда!.. Неправда!.. Мой отец никогда бы такого не сделал… это ложь!

Не обращая внимания на возмущение Клариссы, Жозефина продолжала:

– На собрании в замке, втайне от заговорщиков, присутствовал некий человек; затем этот некто – имена ведь нам не важны? – выследил двух убийц, уцепился за корму лодки и спас жертву, как только они скрылись из виду. Каким образом он оказался в замке? Все говорит за то, что он провел ночь и утро в вашей комнате, где вы его принимали, причем не как жениха, поскольку ваш отец отказал ему, а как любовника.

Обвинения и оскорбления обрушивались на Клариссу подобно ударам дубины. Атака стала для нее неожиданностью, она была не готова ни сопротивляться, ни даже защищаться.

Бледная, на грани обморока, она со стоном наклонила голову:

– О мадам! Что вы такое говорите?..

– Лишь то, что вы сами сказали своему отцу, – возразила Калиостро. – Последствия вашей неосмотрительности вынудили вас позавчера вечером во всем признаться. Нужно ли мне входить в подробности и рассказывать, что потом произошло с вашим любовником? Итак, в тот самый день, обесчестив вас, Рауль д’Андрези последовал за женщиной, которую он спас от самой ужасной смерти, отдался ей телом и душой, стал ее возлюбленным и поклялся никогда вас больше не видеть. Эта клятва была дана им весьма уверенно: «Я ее не любил, – сказал он. – Это было увлечение. Оно прошло».

Но после небольшой… размолвки… которая случилась между ними, женщина узнала, что Рауль переписывается с вами и послал вам вот это письмо, в котором просит у вас прощения и призывает верить в будущее… Теперь вы понимаете, что у меня есть некоторое право… считать вас врагом… и даже заклятым врагом? – тихо добавила Калиостро.

Кларисса молчала. Она не могла справиться с растущим в ней страхом, глядя на такое нежное и такое жуткое лицо той, которая отняла у нее Рауля и теперь объявила ее заклятым врагом.

Дрожа от сострадания и не боясь гнева Жозефины Бальзамо, Рауль воскликнул:

– Если я и принес торжественную клятву, которую я сдержу вопреки всем обстоятельствам, то это, Кларисса, клятва о том, что ни один волос не упадет с вашей головы. Поэтому не бойтесь. Десять минут – и вы выйдете отсюда, живая и невредимая. Десять минут, Кларисса, не больше!

Жозефина Бальзамо точно не слышала этих слов. Она спокойно продолжала:

– Я обрисовала вам ход вещей. Теперь перейдем к фактам, и здесь я тоже буду краткой. Ваш отец, мадемуазель, его друг Боманьян и их сообщники преследуют одну общую цель, которой добиваюсь и я, а с недавних пор также и Рауль. Между всеми нами не прекращается война. Все мы должны получить некоторые сведения от вдовы Русслен – ей принадлежала старинная шкатулка, необходимая для успеха нашего дела, но кому-то ею подаренная.

Мы допросили ее со всей возможной настойчивостью, но так и не узнали имени человека, который, видимо, сделал ей много хорошего и которому она не хотела навредить рассказом о нем. Все, что нам удалось от нее выведать, так это одну давнюю историю. Я сейчас вкратце перескажу ее вам, чтобы вы поняли, почему она интересна и нам… и вам, мадемуазель.

Рауль начал понимать, в чем состоит тактика Калиостро и какую цель она преследует. Это привело его в такой ужас, что он сказал ей, не скрывая гнева:

– Нет-нет, только не это! Только не это! Есть темы, которых нельзя касаться…

Но она как будто не слышала его и неумолимо продолжала:

– Так вот. Двадцать четыре года назад во время Франко-прусской войны двое мужчин, спешно покинувшие Руан на подводе господина Русслена, убили в окрестностях города некоего слугу по имени Жобер, чтобы завладеть его лошадью. Они спаслись, прихватив с собой шкатулку, полную драгоценных камней, которую украли у своей жертвы.

Господин Русслен, которого они оделили несколькими недорогими кольцами, вернулся в Руан к своей жене и вскоре умер – настолько его подкосило это преступление и его невольное соучастие. Однако убийцы не упускали вдову из виду, опасаясь, что она кому-нибудь проговорится. Так и случилось… Но я думаю, мадемуазель, вы уже поняли, о ком идет речь, не правда ли?

Лицо Клариссы выражало такое смятение и боль, что Рауль воскликнул:

– Замолчи, Жозина, ни слова больше! То, что ты делаешь, – мерзко и бессмысленно! Зачем?

Бальзамо жестом приказала ему замолчать.

– Зачем? – повторила она. – Затем, что должна быть сказана вся правда. Ты столкнул нас друг с другом. Так пусть она тоже страдает.

– Как же ты жестока, – пробормотал он в отчаянии.

Жозефина Бальзамо повернулась к Клариссе и объяснила:

– Ваш отец и его кузен Беннето следили за вдовой Русслен, и, очевидно, именно барону д’Этигу она обязана своим переездом в Лильбонн, где ему было гораздо проще за ней присматривать. Мало того, с годами нашелся тот, кто более или менее сознательно продолжал выполнять эту задачу. Я говорю о вас, мадемуазель! Вдова Русслен так вас полюбила, что ни за что на свете не выдала бы отца малышки, которая время от времени приходила к ней поиграть и поболтать. Это знакомство держалось, разумеется, в тайне, чтобы никто не мог связать настоящее с прошлым; иногда встречи происходили где-нибудь в окрестностях – к примеру, на старом маяке.

Во время одного из таких визитов вы случайно увидели на чердаке дома в Лильбонне ту самую шкатулку, которую мы с Раулем искали, и из прихоти унесли ее к себе, в Этиговы Плетни. Когда я и Рауль узнали от вдовы Русслен, что шкатулка теперь находится у человека, имя которого она не хочет называть, поскольку считает его своим благодетелем, и что в определенные дни они встречаются, мы без колебаний решили прийти к старому маяку вместо вдовы Русслен, чтобы услышать хотя бы часть правды.

И вот, увидев вас здесь, мы сразу поняли, что двое убийц были не кто иные, как Беннето и барон д’Этиг, – те люди, что связали меня и бросили в море.

Кларисса плакала, ее плечи сотрясались от рыданий. Рауль не сомневался, что она ничего не знала о преступлениях своего отца, но он также не сомневался, что обвинения Жозефины Бальзамо прольют свет на многие вещи, которые бедняжка до сих пор не осознавала… и главное, она поймет, что ее отец – убийца. Какое горе для девушки! Жозина правильно рассчитала удар! До чего же изощренно палач мучил свою жертву! С какой утонченной жестокостью Жозефина Бальзамо мстила ни в чем не повинной Клариссе – с жестокостью, которая в тысячу раз страшнее физических страданий, причиненных Леонаром вдове Русслен!

– Да, – вновь заговорила графиня. – Ваш отец – убийца… Его богатства, замок, лошади – все это получено благодаря преступлению. Не так ли, Боманьян? Тебе тоже есть что рассказать – ведь потому ты и имел на него такое влияние! Завладев его тайной – не важно как! – ты заставил его плясать под твою дудку и воспользовался его давним преступлением, чтобы заставить служить тебе и убивать тех, кто тебе мешал, Боманьян… Я кое-что знаю об этом! Ах! Какие же вы мерзавцы!

Ее глаза искали взгляд Рауля. Ему показалось, что она старается оправдать собственные преступления, разоблачая Боманьяна и его сообщников. И он резко сказал ей:

– Что теперь? Ты закончила? Или собираешься и дальше мучить девушку? Что тебе от нее нужно?

– Пусть говорит, – заявила Жозина.

– Если она будет говорить, отпустишь ее?

– Да.

– Тогда спрашивай. О чем ты хочешь узнать? О шкатулке? О надписи на внутренней стороне крышки? Это?

Но хотела отвечать Кларисса или нет, знала она правду или нет, было ясно, что сейчас она не способна произнести ни слова и даже понять, о чем ее спрашивают.

Рауль настаивал:

– Превозмогите свою боль, Кларисса. Пройдите последнее испытание, и на этом все закончится. Пожалуйста, отвечайте… Вам не нужно идти против совести. Вы не давали клятву хранить молчание. Вы никого не предаете… Так что…

Убедительный тон Рауля успокоил девушку. Он почувствовал это и спросил:

– Так что вы сделали со шкатулкой? Забрали с собой в Этиговы Плетни?

– Да, – еле выговорила она, совершенно измученная.

– Зачем?

– Она мне понравилась… не хотела с ней расставаться…

– Ваш отец ее видел?

– Да.

– В тот же день?

– Нет, несколько дней спустя.

– Он забрал ее у вас?

– Да.

– Под каким предлогом?

– Просто так.

– Но вы успели осмотреть ее?

– Да.

– И вы видели надпись внутри на крышке, не так ли?

– Да.

– Довольно грубо выгравированную старинным шрифтом?

– Да.

– Вы смогли ее прочитать?

– Да.

– Сразу?

– Нет, но в конце концов у меня получилось.

– И вы помните, что там было написано?

– Может быть… не знаю… это были слова на латыни…

– На латыни? Вспомните их, прошу вас!

– Но вправе ли я?.. Если это важная тайна, можно ли ее раскрывать?..

Кларисса колебалась.

– Можно, Кларисса, уверяю вас… Можно, потому что эта тайна никому сейчас не принадлежит. Никто в мире не имеет на нее исключительных прав – ни ваш отец, ни его друзья, ни я. Она принадлежит тому, кто ее откроет, кто первый сумеет ею воспользоваться.

Слова Рауля показались Клариссе справедливыми. Она уступила:

– Да… да… несомненно, вы правы… Но я придавала этой надписи так мало значения, что теперь с трудом смогу вспомнить и перевести то, что я прочитала… там были слова о камне… и о королеве…

– Вы должны вспомнить, Кларисса, это необходимо, – умоляюще произнес Рауль, которого встревожило мрачное выражение лица Жозефины Бальзамо.

Кларисса с видимым усилием напрягла память, борясь с противоречивыми чувствами, но наконец, овладев собой, медленно произнесла:

– Вот… я вспомнила… вот в точности фраза, которую я разобрала… пять слов на латыни… в такой последовательности… Ad lapidem currebat olim regina…

Едва она успела произнести последний слог, как Жозефина Бальзамо в гневе бросилась к ней и резко крикнула:

– Ложь! Эту надпись мы прочли уже давно, Боманьян может подтвердить! Не правда ли, Боманьян, эти слова мы знаем?.. Она лжет, Рауль, она лжет. Кардинал де Бонншоз упоминал их в своем рассказе, но полагал бессмысленными, поэтому я о них даже не упомянула!.. «Давным-давно королева бежала к камню». Но где он, этот камень, и о какой королеве ведется речь? Двадцать лет никто не может найти ответа. Нет, должно быть что-то еще!

Ее снова охватил тот ужасный гнев, который проявлялся не в криках, не в беспорядочных жестах, а в том внутреннем возбуждении, о котором можно было догадаться только по некоторым признакам и особенно – по необыкновенной жестокости ее слов.

Нависнув над молодой девушкой, она отчетливо произнесла, отбросив всякую учтивость:

– Ты лжешь!.. Лжешь!.. Есть еще одно слово, которое разъясняет эти пять… должен быть ключ! Какой? Отвечай!

Онемев от ужаса, Кларисса молчала. Рауль взмолился:

– Подумайте, Кларисса… припомните… кроме этих пяти слов, вы ничего не видели?

– Я не знаю… кажется, ничего… – простонала девушка.

– Вспомните… вы должны вспомнить… В этом ваше спасение…

Но сам тон Рауля и его трепетное волнение за Клариссу вывели Жозефину Бальзамо из себя.

Она схватила девушку за руку и приказала:

– Признавайся, иначе…

У Клариссы вырвалось рыдание, но она не ответила. Калиостро резко свистнула в свисток.

Почти тут же в дверях появился Леонар.

Она велела сквозь зубы:

– Уведите ее, Леонар… и начинайте допрос.

Рауль рванулся вперед, забыв о веревке.

– О, подлая душа! – вскричал он. – Что ты собираешься с ней делать? Да женщина ли ты вообще?! Леонар, только попробуй тронуть эту девушку, клянусь Богом, рано или поздно…

– Так вот как ты боишься за нее! – усмехнулась Жозефина Бальзамо. – Не можешь даже думать о ее страданиях! Черт побери! Да вы созданы друг для друга. Дочь убийцы и вор.

Да, вор! – выкрикнула она, повернувшись к Клариссе. – Твой любовник вор, и больше никто! Он всю жизнь промышлял воровством. Воровал с самого детства! Чтобы подарить тебе цветы и помолвочное кольцо, которое ты носишь на пальце, он воровал. Он грабитель и мошенник. И даже его фамилия, благородная фамилия д’Андрези – тоже чистое мошенничество. Рауль д’Андрези? Как бы не так! Арсен Люпен – вот его настоящее имя. Запомните его, Кларисса, оно себя еще прославит. Потому что я видела твоего любовника в работе. Это мастер! Чудо-виртуоз! Какая отличная пара получилась бы из вас, если бы только я это допустила, и какие замечательные черты унаследовал бы ваш ребенок – сын Арсена Люпена и внук барона Годфруа!

Эта мысль о ребенке словно бы подстегнула ее ярость. Все безумие зла выплеснулось наружу.

– Леонар!..

– Чудовище! – бросил ей в отчаянии Рауль. – Какой позор!.. Ты решила показать свое истинное лицо, Жозефина Бальзамо? Больше нет смысла играть комедию, правда? Так это ты – палач?..

Но она его не слушала, упорная в своем варварском желании истерзать девушку до смерти. Она даже подтолкнула Клариссу, которую Леонар уже тащил к двери.

– Отпусти ее! Изверг! – закричал Рауль. – Если хоть один волос, ты слышишь… Хоть один! И вы оба умрете! Мерзавцы! Да отпустите же вы ее!

Он так сильно натянул веревки, что ветхий ставень сорвался с петель и упал в комнату позади него, сделав бесполезным скользящий узел, затянутый Боманьяном на шее Рауля. В стане противника наступило минутное замешательство. Но веревки, хоть их натяжение и ослабло, были прочны и достаточно надежно удерживали пленника, чтобы его не бояться. Леонар выхватил из кармана револьвер и приставил его к виску Клариссы.

– Если он сделает хоть один шаг, хоть одно движение – стреляй! – приказала Калиостро.

Рауль не трогался с места. Он не сомневался, что Леонар беспрекословно повинуется, что малейшее движение станет смертным приговором для Клариссы. Так что же делать? Неужели смириться? Неужели никак нельзя ее спасти?

Жозефина Бальзамо не спускала с него глаз.

– Я вижу, – сказала она, – ты оценил ситуацию и впредь будешь вести себя разумно.

– Нет, – ответил Рауль хладнокровно. – Я размышляю.

– Над чем?

– Как мне сдержать свое обещание. Ведь я обещал Клариссе, что она будет свободна и что ей нечего бояться.

– Возможно, ты его и сдержишь. Но не сейчас, – ответила она.

– Нет, Жозина, ты освободишь ее немедля.

Она повернулась к своему сообщнику:

– Ты готов, Леонар? Действуй, и покончим с этим поскорее…

– Остановись! – потребовал Рауль таким решительным тоном, что она невольно осеклась. – Остановись, – повторил он, – и освободи ее… Слышишь, Жозина, я хочу, чтобы ты ее освободила… И не просто отсрочила это гнусное дело, на которое ты уже готова, а еще и широко распахнула дверь и выпустила отсюда Клариссу д’Этиг!

Должно быть, он чувствовал огромную уверенность в себе, а исключительные обстоятельства заставили его напрячь всю свою волю, если он смог произнести это с такой властной торжественностью.

Леонар, на которого эти слова произвели сильное впечатление, остановился в нерешительности; Кларисса, до конца не осознавая весь ужас происходящего, немного приободрилась.

Озадаченная Калиостро пробормотала:

– Пустая болтовня, Рауль! Какие-нибудь новые уловки…

– Только факты, – возразил он. – Вернее, один, зато очень весомый факт, который ты не сможешь оспорить.

– О чем это ты? – спросила Калиостро с тревогой. – Чего ты хочешь?

– Я не хочу, а требую.

– Чего?

– Немедленного освобождения Клариссы и того, что вы дадите ей уйти отсюда, причем ни ты, ни Леонар не броситесь за ней в погоню.

Она засмеялась и спросила:

– Только это?

– Только это.

– А что же ты предлагаешь мне взамен?

– Разгадку.

Она вздрогнула.

– Так она у тебя есть?

Драма принимала новый оборот. Разделявшая их бешеная вражда, питавшаяся взаимной ненавистью, любовью и ревностью, была на время забыта ради главной цели. Одержимость местью отошла у Калиостро на второй план. Тысячи и тысячи драгоценных камней засверкали перед ее глазами по воле Рауля.

Боманьян, привстав со стула, жадно прислушивался.

Оставив Клариссу под присмотром своего сообщника, Жозина вышла вперед и спросила:

– Достаточно ли знать разгадку?

– Нет, – ответил Рауль, – ее еще нужно истолковать. Смысл самой надписи скрыт, и его тоже сначала надо расшифровать.

– Так ты смог?..

– Да, у меня уже были некоторые идеи на этот счет. И внезапно вспыхнула догадка.

Она знала, что Рауль не из тех, кто станет шутить в подобных обстоятельствах.

– Объяснись, – сказала она. – И Кларисса выйдет отсюда живой.

– Пусть она сначала уйдет, – возразил он, – и тогда я все объясню. Объясню, обещаю, но не с веревкой на шее и не со связанными руками, а как только стану полностью свободен.

– Что за вздор?! Не ты хозяин положения. Сейчас я ставлю условия.

– Уже нет, – сказал он. – Теперь ты зависишь от меня. И диктовать условия буду я.

Она пожала плечами и, помолчав, сказала:

– Поклянись, что говоришь правду. Поклянись могилой своей матери.

Он спокойно ответил:

– Клянусь могилой моей матери, что через двадцать минут после того, как Кларисса переступит этот порог, я покажу тебе точное место, где находится камень, – то есть богатства, накопленные монахами французских монастырей.

Сказочное предложение Рауля подействовало на Калиостро, словно гипноз, и, желая освободиться от него, она решительно возразила:

– Нет, это ловушка… на самом деле ты ничего не знаешь…

– Не только знаю, – сказал он, – но и не одинок в этом.

– Кто еще знает?

– Боманьян и барон.

– Этого не может быть!

– Подумай сама. Боманьян позавчера ездил в Этиговы Плетни. Почему? Потому что барон нашел шкатулку и они вдвоем изучали надпись. Но если имеются не только эти пять слов, обнаруженные кардиналом, но еще одно волшебное слово, которое их дополняет и дает ключ к разгадке, то они его видели и теперь знают.

– Это уже не важно! – сказала она, глядя на Боманьяна. – Он у меня в руках.

– А Годфруа д’Этиг – нет, и, возможно, как раз сейчас они с кузеном, посланные Боманьяном, уже обнаружили тайник и готовятся выкопать его из земли. Отдаешь ли ты себе отчет в том, как ты рискуешь? Понимаешь ли, что, упустив минуту, упустишь все?

Она яростно настаивала:

– Я выиграю, если Кларисса заговорит.

– Она не заговорит по той простой причине, что больше ничего не знает.

– Хорошо, тогда говори ты, раз уж имел неосторожность признаться мне, что знаешь больше. Итак, почему я должна ее отпустить? И почему должна тебя слушаться? Пока Кларисса в руках Леонара, мне стоит только захотеть, и ты выдашь свою тайну.

Рауль покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Опасность миновала, буря прошла. Может, тебе и действительно стоило только захотеть, но теперь у тебя на это нет сил.

Рауль был уверен, что не ошибается. Это «дьявольское создание», как говорил Боманьян, эта суровая, жестокая, но все-таки просто женщина, подверженная нервным припадкам, – Калиостро творила зло не по желанию, а в приступе истеричного безумия, который сменялся усталостью и разбитостью, как моральной, так и физической. Рауль не сомневался, что сейчас она как раз находилась в таком состоянии.

– Давай, Жозефина Бальзамо, будь же последовательна. Ты поставила свою жизнь на эту карту – завладеть огромными богатствами. И ты хочешь перечеркнуть все свои усилия в тот момент, когда я тебе их предлагаю?

Сопротивление ослабевало. Жозефина Бальзамо тихо возразила:

– Я тебе не верю…

– И напрасно. Ты прекрасно знаешь, что я держу свои обещания. Если ты сомневаешься… Хотя ты больше не сомневаешься. В глубине души ты уже приняла решение, и оно правильное.

Калиостро одну-две минуты размышляла, а потом небрежно махнула рукой, словно говоря: «В конце концов, я всегда найду эту девчонку, и моя месть просто откладывается».

– Клянешься памятью своей матери? – спросила она.

– Памятью моей матери, а также остатками чести клянусь – я открою тебе все, что знаю.

– Пусть будет так, – согласилась она, – но вы с Клариссой ни словом не обменяетесь наедине.

– Хорошо. Впрочем, у меня нет секретов, которые я мог бы ей передать. Единственная моя цель: чтобы она была свободна.

Жозефина приказала:

– Леонар, отпусти девочку. А его развяжи.

На физиономии Леонара читалось осуждение. Но он был слишком предан своей госпоже, чтобы противиться ее воле. Он отошел от Клариссы и освободил Рауля от веревок.

Поведение юноши совсем не соответствовало серьезности его положения. Он растер ноги, сделал несколько ритмичных упражнений руками и глубоко вздохнул:

– Уф! Вот так мне больше нравится! Играть в пленника – не мое призвание. Освобождать хороших и наказывать плохих – вот что мне интересно. Трепещи, Леонар.

Он подошел к Клариссе и сказал:

– Прошу у вас прощения за все, что сейчас произошло. Будьте уверены, больше это никогда не повторится. Отныне вы под моей защитой. Есть ли у вас силы выбраться отсюда?

– Да… да… – ответила она. – А как же вы?

– О! Я ничем не рискую. Главное – это ваше спасение. Только, боюсь, вы не сможете проделать такой долгий путь.

– Это не потребуется. Вчера отец отвез меня к одной приятельнице и приедет за мной завтра.

– Она живет где-то недалеко?

– Да.

– Не говорите больше ничего, Кларисса. Любое лишнее слово обернется против вас.

Он проводил ее до двери и сделал знак Леонару, чтобы тот снял с ворот замок.

Леонар повиновался, и Рауль продолжил:

– Будьте осторожны и ничего не бойтесь, абсолютно ничего – не бойтесь ни за себя, ни за меня. Мы увидимся снова, когда пробьет час, а это случится скоро, какие бы преграды ни стояли между нами.

Рауль закрыл за ней дверь. Кларисса была спасена.

И тогда он дерзко заявил:

– Какая восхитительная девушка!

Впоследствии, вспоминая этот эпизод своего поразительного приключения с Жозефиной Бальзамо, Арсен Люпен не мог удержаться от смеха:

– О да! Тогда я отколол первое из антраша[21], которыми с тех пор нередко отмечал свои самые трудные победы… а эта была чертовски трудной.

По правде говоря, я ликовал. Кларисса была на свободе, и мне казалось, что самое страшное позади. Я закурил сигарету и, как только Жозефина Бальзамо встала передо мной, чтобы напомнить о нашем договоре, имел неосторожность выпустить дым прямо ей в лицо. «Скотина», – пробормотала она.

Эпитет, которым я наградил ее в ответ, был довольно грубым. Меня оправдывает лишь то, что я вложил в него больше игривости, чем наглости. И потом… потом… нужны ли мне оправдания? Нужно ли разбираться в тех бурных и противоречивых чувствах, которые внушала мне эта женщина? Я был далек от того, чтобы изучать ее психологию или разыгрывать перед ней джентльмена. Я одновременно бешено любил ее и столь же бешено ненавидел. Но едва она набросилась на Клариссу, как мое отвращение и презрение к ней вытеснили все остальное. Я даже перестал замечать ее красоту: передо мной был кто-то вроде хищного зверя, от которого я уворачивался, бросая ему грязные оскорбления…

Спустя годы Арсен Люпен мог себе позволить смеяться. Но в тот драматический момент Калиостро, как и Леонару, нужно было совсем немного, чтобы застрелить его.

Она процедила сквозь зубы:

– Как же я тебя ненавижу!

– Не больше, чем я тебя! – усмехнулся он.

– А ты знаешь, что еще ничего не закончено между Клариссой и Жозефиной Бальзамо?

– Так же, как и между Клариссой и Раулем д’Андрези, – сказал он с вызовом.

– Негодяй! – прошептала она. – Ты заслуживаешь…

– Пули в голову… Но это невозможно, моя милая!

– Не дразни меня, Рауль!

– Говорю же, это невозможно. Сейчас я тебе слишком дорог. Я олицетворяю для тебя миллиард. Убей меня, и миллиард проплывет мимо твоего прелестного носика, о дочь Калиостро! Так что ты вынуждена меня ценить! Каждая клетка моего мозга стоит не меньше драгоценного камня…

Всего одна пуля – и можешь сколько угодно взывать к духу своего отца… Дудки! Не видать Жозетте ни единого су! Повторяю тебе, моя крошка Жозефина, на мне лежит священное и неприкосновенное табу, как говорят в Полинезии. Табу от макушки до пяток! Встань на колени и поцелуй мне руку – это лучшее, что ты можешь сделать.

Рауль открыл боковое окно, выходившее на огороженный участок, заросший травами, и глубоко вздохнул:

– Здесь ужасно душно. К тому же от Леонара несет затхлостью. Жозефина, неужто этому палачу и впрямь необходимо сжимать в кармане револьвер?

Калиостро топнула ногой.

– Хватит глупостей! – заявила она. – Ты поставил условия и знаешь мои.

– Кошелек или жизнь.

– Говори – и немедленно, Рауль.

– Как ты торопишься! Во-первых, я назначил срок двадцать минут, чтобы ты не дотянулась до Клариссы своими когтями, а они еще не истекли. А во-вторых…

– Что еще?

– А во-вторых, как ты хочешь, чтобы я за пять секунд разгадал тайну, над которой тщетно бились долгие годы?

Она была ошеломлена:

– Что ты хочешь сказать?

– Очень простую вещь. Дай мне небольшую передышку.

– Передышку? Для чего?

– Чтобы расшифровать…

– Что?! Так ты ее не знаешь?..

– Разгадку? Нет, конечно.

– Ты мне солгал!

– Зачем так грубо, Жозефина?

– Ты солгал, раз поклялся…

– Могилой моей бедной матери, да, и не отказываюсь от своих слов. Но не надо путать гриб с гриппом. Я не клялся, что знаю правду. Я клялся, что скажу тебе правду.

– Чтобы сказать, надо знать.

– Чтобы знать, надо думать, а ты не даешь мне времени! Черт возьми! Немного тишины… И пусть Леонар вынет руку из кармана: меня это нервирует.

Больше, чем его шуточки, Калиостро раздражал насмешливый, дерзкий тон, которым он их произносил.

Видя, что ее угрозы бесполезны, она с гневом сказала ему:

– Делай как хочешь! Я тебя знаю, ты сдержишь слово.

Рауль воскликнул:

– Ах, ну раз уж ты так добра… Я никогда не мог устоять перед лаской и добротой… Гарсон, писчие принадлежности! Рисовую бумагу, перо колибри, кровь черной ежевики, а вместо чернильницы – цитроновую корку, как сказал поэт.

Рауль достал из бумажника карандаш и визитную карточку, на которой уже было написано несколько слов, и соединил их линиями в определенном порядке. Затем добавил на обороте фразу на латыни: «Ad lapidem currebat olim regina».

– Какая кухонная латынь! – сказал он негромко. – Мне кажется, что на месте этих славных монахов я придумал бы что-нибудь получше. Впрочем, будем исходить из того, что есть. Итак, королева пустилась бегом к заветному камню… Посмотрите на часы, Жозефина.

Он больше не смеялся. На одну-две минуты его лицо стало совершенно серьезным; глаза, устремленные в пустоту, выдавали усиленную работу мысли. Заметив ее взгляд, полный восхищения и безграничного доверия, он рассеянно улыбнулся ей, не теряя нить размышлений.

– Ты видишь решение, правда? – спросила она.

Связанный Боманьян напряженно прислушивался, не в силах скрыть возбуждения. Неужели грандиозная тайна сейчас будет раскрыта?

В полной тишине прошло еще несколько минут.

Жозефина заметила:

– Что с тобой, Рауль? Кажется, тебя что-то взволновало?

– Да, взволновало, – ответил он. – Наше приключение, сокровища, спрятанные под камнем в чистом поле, – все это и само по себе довольно любопытно. Но поверь мне, Жозина, идея, на которую опирается эта история, превосходит все остальное! Ты не представляешь, какая она странная и красивая!.. Сколько в ней поэтичности и наивности!

Он замолчал и через мгновение торжественно подтвердил:

– Жозина, средневековые монахи были простофилями.

И, вставая, добавил:

– Ах, боже мой! Да, весьма благочестивыми, но, рискуя поколебать твои убеждения, повторю: простофилями! Подумай сама! Если бы какому-нибудь богачу пришло в голову защитить от посягательств шкатулку с сокровищами, написав на ней: «Не открывать!» – его бы назвали простофилей, согласна? Так вот, способ, который они выбрали, чтобы сохранить свои богатства, примерно так же наивен.

Она прошептала:

– Нет-нет, этого не может быть!.. Ты не догадался!.. Ты ошибаешься!..

– Простофили также и те, кто все это время искал, но не нашел. Слепцы! Куриные мозги! Как?! Ты, Леонар, Годфруа д’Этиг, Боманьян, его друзья, орден иезуитов, архиепископ Руанский – у всех перед глазами были эти пять слов, и этого оказалось мало! Черт возьми! Да любой первоклассник решает задачи и потруднее!

Она возразила:

– Сначала речь шла об одном слове, а не о пяти.

– Но это же, черт побери, и есть одно слово! Если я сказал тебе, что, держа в руках шкатулку, Боманьян и барон легко обнаружат ключевое слово, то это лишь для того, чтобы напугать тебя и заставить сдаться. Потому что эти господа ничего не нашли. Но ключевое слово есть! Оно спрятано среди пяти латинских слов! Вместо того чтобы робеть перед этим туманным изречением, надо было просто прочитать его, сложить пять первых букв и заняться полученным из них словом.

Калиостро сказала, понизив голос:

– Мы думали об этом… Слово Alcor, не так ли?

– Да, слово Alcor.

– И что дальше?

– Как «что»? Но в этом слове весь ответ! Знаешь, что оно означает?

– Это арабское слово, которое переводится как «испытание».

– И которое арабы и другие народы используют для обозначения чего?

– Звезды.

– Какой звезды?

– Звезды, входящей в созвездие Большая Медведица. Не важно… Какое это имеет отношение к делу?

Рауль снисходительно улыбнулся:

– Ну разумеется! Название звезды никак не связано с расположением тайника посреди поля. Мы держимся за это глупое рассуждение, и все наши усилия разбиваются о него как о стену. Но я-то как раз обратил внимание на эту связь, когда извлек имя Alcor из латинской надписи! Завладев словом-талисманом, магическим словом, а с другой стороны, заметив, что вся история вращается вокруг числа семь (семь аббатств, семь монахов, семь рожков в канделябре, семь самоцветов, вставленных в семь колец), я сразу же – ты слышишь? сразу же! – как-то интуитивно отметил про себя, что звезда Алькор входит в созвездие Большая Медведица. И разгадка была найдена.

– Найдена? Но каким образом?..

– Черт возьми! Да ведь созвездие Большая Медведица образуют семь основных звезд! Семь! Снова число семь! Теперь ты видишь связь? И нужно ли напоминать тебе, что если арабы выбрали – а астрономы вслед за ними приняли – это название «Алькор», значит эта крошечная, едва заметная звездочка видна лишь тому, кто обладает хорошим зрением и может различить ее невооруженным глазом. «Алькор» – это то, что нужно увидеть, найти, это нечто скрытое… спрятанное сокровище, неведомый камень… этакий сейф, который охраняет драгоценности…

В лихорадочном возбуждении и предвкушая разгадку, Жозина пробормотала:

– Не понимаю.

Рауль развернул свой стул так, чтобы оказаться между Леонаром и окном, которое он открыл с намерением сбежать в ту же секунду, когда это потребуется, и продолжал говорить, внимательно следя за Леонаром, который упрямо держал руку в кармане.

– Сейчас поймешь, – сказал он. – Это же ясно как божий день.

Он показал визитную карточку, держа ее между пальцами:

– Смотри. Я не расстаюсь с ней уже несколько недель. В самом начале наших поисков я отметил в атласе точное местонахождение семи аббатств, названия которых выписал на эту карточку. Вот они, все семь, и видно, как они расположены по отношению друг к другу. Как только я узнал нужное слово, мне осталось лишь соединить линиями эти семь точек, чтобы совершить невероятное открытие. Чудесное, грандиозное, но при этом абсолютно логичное. Видишь ли ты, Жозина, что полученная таким образом фигура точно повторяет очертания Большой Медведицы? Осознаешь ли, как поразителен этот факт? Семь аббатств Ко, семь главных аббатств, куда стекались богатства христианской Франции, были расположены так же, как семь главных звезд Большой Медведицы! Здесь не может быть ошибки. Возьмем атлас, перенесем точки на кальку – и перед нами возникнет Большая Медведица.

Вот она, истина! В том самом месте, где находится Алькор в небесном созвездии, в его земном повторении неизбежно должен находиться камень. И так как Алькор расположен на небе немного правее и ниже звезды, занимающей место посередине хвоста Большой Медведицы, камень должен располагаться немного правее и ниже аббатства, соответствующего этой звезде, то есть аббатства Жюмьеж – некогда самого могущественного и богатого из аббатств Нормандии. Это так же верно, как дважды два четыре. Камень находится именно там, а не где-то еще.

И конечно, как тут не вспомнить, что, во-первых, как раз немного южнее и восточнее Жюмьежа, меньше чем в лье от него, в деревушке Мениль-су-Жюмьеж, рядом с Сеной, лежит в развалинах поместье Аньесс Сорель, любовницы короля Карла Седьмого; а во-вторых, что аббатство было связано с поместьем подземным туннелем, вход в который можно обнаружить и сейчас! Вывод: легендарный камень находится рядом с поместьем Аньесс Сорель со стороны Сены, а легенда подсказывает, что любовница короля, некоронованная владычица его сердца, бежала к этому камню, о драгоценном содержимом которого она и не подозревала, чтобы, сидя на нем, смотреть на королевскую барку, скользящую по древним нормандским водам.

Ad lapidem currebat olim regina.

Глубокое молчание объединило Рауля д’Андрези и Жозефину Бальзамо. Завеса была снята. Свет прогнал тьму. Казалось, взаимная ненависть утихла. В их ожесточенном противостоянии наступило перемирие, обоих не оставляло изумление от мысли, что можно проникнуть в самые запретные области прошлого, которое время и пространство защищают от человеческого любопытства.

Сидя рядом с Жозиной и полностью погруженный в созерцание нарисованной им картины, Рауль продолжал со сдержанным восторгом:

– Да, очень неосмотрительны эти монахи, доверившие такому простому ребусу охрану своих сокровищ! Но какие же они поэты, как они трогательно-простодушны! И какая прекрасная мысль – связать свое земное имущество с самим небом! Великие созерцатели, великие астрономы, как и их предки-халдеи, они черпали свое вдохновение в горних высях; их существование подчинялось движению звезд, и именно на созвездия они уповали, желая сохранить свои сокровища. Кто знает, может быть, даже место для семи аббатств было выбрано заранее, чтобы воспроизвести на нормандской земле гигантское изображение Большой Медведицы?.. Кто знает…

Лирические излияния Рауля были вполне объяснимы, но ему не удалось их закончить. Остерегаясь Леонара, он совсем забыл о Жозефине Бальзамо, а она внезапно с силой ударила его по голове своим кастетом. Он ожидал этого меньше всего, несмотря на то что Калиостро нередко прибегала к таким непредвиденным атакам. Оглушенный, Рауль согнулся на стуле, потом упал на колени и в конце концов растянулся во весь рост на полу.

Еле слышно он пробормотал:

– Черт возьми… конечно… на мне больше нет табу…

И с мальчишеской ухмылкой, которую он унаследовал, несомненно, от своего отца Теофраста Люпена, добавил:

– Негодяйка! Никакого уважения к гению!.. Ах ты, зверюга, каменное сердце! Тем хуже для тебя, Жозефина. Мы бы разделили сокровище… Но теперь я оставлю его себе…

И он потерял сознание.

Глава 13

Сейф монахов

Такой кратковременный обморок нередко случается с боксером от удара. Но, придя в себя, Рауль обнаружил (впрочем, без малейшего удивления), что находится в том же положении, что и Боманьян, – то есть сидит связанный на полу, привалившись к стене. И также для него не стал неожиданностью вид Жозефины Бальзамо, лежавшей без сознания перед дверью на двух стульях: после слишком сильных и продолжительных волнений с ней нередко случались обмороки. Рядом с графиней хлопотал Леонар, пытавшийся привести ее в чувство при помощи флакона с нюхательной солью.

Наверное, им был вызван подручный, потому что в комнату вошел парнишка по имени Доминик, которого Рауль видел раньше перед домом Брижитт Русслен.

– Дьявольщина! – воскликнул вновь прибывший, увидев двух пленников. – Да здесь была настоящая война! Боманьян! Д’Андрези! Хозяйка, похоже, постаралась на славу! А теперь, значит, сомлела?

– Да. Но ей уже лучше.

– Что будем с ней делать?

– Перенесем в берлину, и я отвезу ее на баржу.

– А я?

– А ты будешь присматривать за этими двумя, – сказал Леонар, указывая на пленников.

– Черт побери! Непростая задачка. Не люблю я это.

Они стали было поднимать Калиостро, но она открыла глаза и сказала им очень тихо, не подозревая, что у Рауля на редкость тонкий слух и он не упустит ни одного слова из их разговора:

– Нет. Я пойду сама. А ты останься здесь, Леонар. Лучше тебе сторожить Рауля.

– Позволь мне тогда его прикончить! – выдохнул Леонар, обратившись к Калиостро на «ты». – Этот парень принесет нам несчастье.

– Я люблю его.

– А он тебя больше не любит.

– Неправда. Он вернется ко мне. И как бы то ни было, я все равно его не отпущу.

– Так что ты решила?

– «Ветреница» стоит в Кодбеке. Я отдохну там до наступления утра. Мне это необходимо.

– А драгоценности? Их много, нам понадобятся люди.

– Сегодня вечером я свяжусь с братьями Корбю, и они завтра же приедут в Жюмьеж… А потом займусь Раулем… Если только… Ах! Не спрашивай меня больше о нем… Я совершенно разбита…

– А что делать с Боманьяном?

– Мы освободим его, когда я получу драгоценности.

– Ты не боишься, что Кларисса донесет на нас? Жандармам ничего не стоит окружить маяк.

– Глупости! Думаешь, она хочет, чтобы арестовали ее отца и Рауля?

Калиостро привстала со стула, но тут же со стоном вновь упала на него. Прошло несколько минут. Наконец с огромным усилием, которое, казалось, окончательно ее измучило, она встала и, опираясь на Доминика, приблизилась к Раулю.

– Он как будто еще не пришел в себя, – пробормотала она. – Стереги его хорошенько, Леонар, и второго тоже. Если даже один из них сбежит, мы все потеряем.

Она медленно вышла. Леонар проводил ее до старой берлины, а потом, заперев ворота, вернулся, неся в руках пакет с провизией. Вскоре на каменистой дороге послышался стук лошадиных копыт.

Рауль между тем проверял прочность своих пут, говоря себе: «Да, совсем ты слаба, хозяйка, что и говорить! Рассказываешь о своих делишках, пусть даже и шепотом, при свидетелях, да еще и поручаешь одному человеку охранять двоих таких ребят, как Боманьян и я… Плохо же тебе сейчас, ох как плохо».

Впрочем, опыт Леонара в подобных делах затруднял любую попытку побега.

– Не трогай веревки, – сказал он, входя. – Иначе я тебя поколочу.

Более того, чтобы облегчить себе задачу, грозный тюремщик принял новые меры предосторожности. Он соединил концы веревок, связывающих пленников, намотал их на спинку стула, поставил его на две ножки, а сверху положил кинжал – подарок Жозефины Бальзамо. Стоит одному пленнику пошевелиться, и стул с грохотом упадет на каменный пол.

– А ты не так глуп, как кажется, – заметил Рауль.

Леонар буркнул:

– Еще одно слово, и ты у меня получишь.

Он начал свою трапезу, и Рауль снова не удержался:

– Приятного аппетита! Если что-то останется, не забудь про меня.

Леонар встал и сжал кулаки.

– Все-все, молчу, дружище, – пообещал Рауль. – Повешу на рот замок. Он, правда, не столь питателен, как твоя колбаса, но придется мне им удовольствоваться.

Прошло несколько часов. Стемнело.

Боманьян, казалось, спал. Леонар курил трубку.

Рауль произносил внутренний монолог, ругая себя за то, что был так неосторожен с Жозиной.

«Я должен был остерегаться ее… Мне еще многому нужно научиться! Калиостро не стоит меня, но какое решение! Как хорошо она соображает! И не чувствует за собой никакой вины!

Единственная причина, по которой Жозину нельзя назвать законченным чудовищем, – это явная дегенерация ее нервной системы. И для меня это большая удача, потому что я буду в Мениль-су-Жюмьеже раньше ее».

Итак, Рауль нимало не сомневался в том, что сбежит от Леонара. Он заметил, что веревки на лодыжках в результате некоторых движений ослабли, и, потихоньку высвобождая правую ногу, с удовольствием представлял, что почувствует Леонар, когда он врежет ему ботинком в челюсть. С этого момента в гонке за сокровищем отсчет времени пошел заново.

Сгустились сумерки, и в комнате стало совсем темно. Леонар зажег свечу, выкурил последнюю трубку, допил последний стакан вина. От напавшей на него сонливости его голова то и дело бессильно падала на грудь. Из предосторожности он держал свечу в руке, чтобы стекающий горячий воск не давал ему крепко заснуть. Бросив один взгляд на своих пленников, а другой – на двойную веревку, которая служила ему тревожной сигнализацией, он снова засыпал.

Рауль продолжал незаметно и небезуспешно трудиться над своим освобождением. По его расчетам, было около девяти часов вечера.

«Если я освобожусь в одиннадцать, – думал он, – то в полночь доберусь до Лильбонна и там поужинаю; в три часа утра я уже буду на заветном месте и с первыми лучами зари положу в карман сокровища монахов. Да, в карман! И мне не нужны ни братья Корбю, ни кто-то еще».

Но даже к половине одиннадцатого он нисколько не приблизился к цели. Как ни ослабли узлы, они все-таки не поддавались Раулю. Он уже начал приходить в отчаяние, когда услышал вдруг легкий шум, непохожий на обычные звуки, из которых состоит ночная тишина: шелест листьев, шорох птичьих крыльев в ветвях, дуновение ветра. Шум повторился, и теперь Рауль был уверен, что он доносится из бокового окна, которое он распахнул, а Леонар по небрежности не захлопнул до конца.

И действительно, одна из створок как будто приоткрылась. Рауль взглянул на Боманьяна. Тот тоже услышал шум и теперь наблюдал за окном.

Сидящий напротив них Леонар проснулся оттого, что горячий воск снова обжег ему пальцы, бросил взгляд на пленников, на стул и опять задремал. Шум, умолкнувший ненадолго, возобновился, из чего стало ясно, что за каждым движением тюремщика внимательно наблюдают.

Что же здесь готовилось? Ворота были закрыты; преодолеть стену, утыканную бутылочными осколками, мог только местный житель, хорошо знающий все бреши в этой стене. Кто же это? Крестьянин? Браконьер? Для того ли он пришел, чтобы освободить их? Может, это кто-то из друзей Боманьяна? Или какой-нибудь бродяга?

В темном оконном проеме показалась голова; через мгновение кто-то легко перебрался через низкий подоконник.

Рауль увидел женскую фигуру и, даже не успев разглядеть ее, понял, что это Кларисса.

Какое волнение его охватило! Значит, Жозефина Бальзамо ошиблась, считая, что Кларисса бессильна! Еще не отойдя от пережитого ужаса, страшась грозивших ей новых опасностей, преодолевая усталость, девушка, должно быть, все это время пряталась возле старого маяка и ждала наступления ночи.

И теперь она пыталась совершить невозможное, чтобы спасти того, кто так жестоко ее предал.

Она сделала три шага вперед. Леонар проснулся, – к счастью, он сидел к ней спиной… Девушка замерла, но, как только он уронил голову на грудь, снова двинулась вперед. Так она оказалась рядом с Раулем.

На стуле лежал кинжал Жозефины Бальзамо. Кларисса взяла его. Неужели она осмелится?..

Рауль испугался. На лице девушки, которое он теперь видел при свете свечи, была написана железная решимость. Но вот их взгляды встретились, и она опустила кинжал, подчинившись его молчаливым приказам. Рауль немного наклонился, чтобы веревка, которая была привязана к стулу, ослабла. Боманьян сделал то же самое.

Тогда медленно, стараясь не дрожать, девушка, приподняв веревку одной рукой, другой рассекла ее острым лезвием.

По счастливой случайности Леонар не проснулся. Иначе Кларисса убила бы его, не колеблясь. Не сводя с него глаз, готовая в любой момент нанести удар, она наклонилась к Раулю и нащупала путы на его запястьях. Через мгновение руки юноши были свободны.

Он выдохнул:

– Дай мне нож.

Кларисса повиновалась. Но другая рука оказалась проворнее, чем рука Рауля. Боманьян, который тоже часами терпеливо трудился над веревками, успел перехватить кинжал.

Взбешенный юноша схватил его за запястье. Если Боманьян освободится раньше его и сбежит, у Рауля не останется никакой надежды на овладение сокровищем. Борьба была ожесточенной, но ни один не двинулся с места из опасения, что при малейшем шуме Леонар проснется.

У дрожавшей от страха Клариссы подкосились ноги, и она упала на колени, обращаясь к ним обоим с немой мольбой.

Однако Боманьяну пришлось уступить: хотя его рана и была легкой, она не позволила ему сопротивляться долго.

В этот момент Леонар повернул голову и приоткрыл один глаз. Перед ним развернулось впечатляющее зрелище: двое мужчин, с угрожающим видом сблизившиеся почти вплотную, и стоящая на коленях Кларисса д’Этиг.

Миновало несколько секунд, несколько ужасных секунд, потому что не было ни малейшего сомнения, что при виде этой сцены Леонар несколькими выстрелами уложит пленников на месте. Но он ничего не заметил. Его взгляд, устремленный на них, был пустым. Не успело сознание пробудиться, как веко снова опустилось.

Тогда Рауль перерезал последние веревки. Встав и держа кинжал наготове, он почувствовал себя полностью свободным. Пока Кларисса поднималась с пола, он прошептал ей:

– Уходи… беги отсюда…

– Нет, – сказала она, покачав головой.

И указала ему на Боманьяна, словно не соглашаясь оставлять его тюремщику на расправу.

Рауль настаивал. Но она была непоколебима.

Утомленный спором, Рауль протянул кинжал своему противнику.

– Она права, – вздохнул он. – Будем играть честно. Вот нож, выпутывайся… И с этой минуты каждый сам за себя, договорились?

Он последовал за Клариссой. Они по очереди выбрались через окно. В саду девушка взяла его за руку и повела к стене – туда, где ее верх был разрушен и образовался небольшой пролом.

Рауль помог ей подняться.

Но когда он сам оказался по другую сторону стены, рядом никого не было.

– Кларисса, – позвал он, – где же вы?

Над лесом сгустилась беззвездная ночь. Он прислушался и уловил какое-то движение в ближайшем подлеске. Рауль попытался идти в направлении звука, но колючие кусты ежевики преградили ему путь, и он был вынужден вернуться на тропинку.

«Кларисса исчезла, – подумал он. – Когда я был пленником, она пошла на огромный риск, чтобы освободить меня. А освободив, больше не желает видеть. Мое предательство, чудовищная Жозефина Бальзамо, вся эта отвратительная история привели ее в ужас».

Когда он вернулся к стене, где последний раз видел Клариссу, кто-то как раз выбирался через пролом. Это был Боманьян. И тут же за его спиной раздалось несколько выстрелов. Рауль еле успел укрыться. Взобравшись на стену, Леонар стрелял в темноту наугад.

Таким образом, около одиннадцати часов вечера трое противников бросились на поиски камня королевы, который должен был находиться в одиннадцати лье от маяка.

Какими же возможностями обладали эти трое, чтобы достичь цели?

С одной стороны – Боманьян и Леонар: у обоих были сообщники, и оба стояли во главе банд. Боманьяна ждали друзья, Леонар мог присоединиться к Калиостро, и тогда добыча досталась бы самому проворному. Но Рауль был моложе и находчивее. Если бы он не сглупил, оставив велосипед в Лильбонне, ему удалось бы всех опередить.

Надо признать, что он сразу отказался от попытки найти Клариссу, ибо им полностью завладела мысль о сокровище. За час он преодолел десять километров, которые отделяли его от Лильбонна. В полночь Рауль подъехал к гостинице, разбудил гарсона, наскоро поел и, положив в чемодан две небольшие динамитные шашки, раздобытые несколькими днями раньше, снова оседлал велосипед. Руль он обернул холщовой сумкой, предназначенной для драгоценных камней.

Его расчет был таким: «От Лильбонна до Мениль-су-Жумьежа восемь с половиной лье… Значит, я буду там до рассвета. При первых лучах солнца найду гранит и взорву его динамитом. Возможно, за этим делом меня застанет Калиостро или Боманьян. В таком случае поделимся. Тем хуже для опоздавшего третьего».

Миновав Кодбек-ан-Ко, он спрыгнул с велосипеда и зашагал вдоль земляной насыпи, которая вела к Сене среди лугов и зарослей камыша. Так же как в тот вечер, когда он признался в любви Жозефине Бальзамо, баржа «Ветреница» была пришвартована к берегу, выделяясь в густой тени своим массивным силуэтом.

Он увидел слабый свет за занавешенным окном каюты, в которой жила Калиостро.

«Наверное, она одевается, – размышлял он. – За ней скоро пришлют лошадей… Возможно, Леонар будет очень спешить… Слишком поздно, мадам!»

Рауль снова вскочил на велосипед и с удвоенной энергией начал крутить педали. Но через полчаса, когда он спускался с крутого холма, колесо велосипеда натолкнулось на какое-то препятствие, и юношу с силой бросило на груду камней.

Сразу же появились двое мужчин; свет их фонаря осветил насыпь, за которой успел притаиться Рауль, и один из них крикнул:

– Это он! Это может быть только он!.. Я не ошибся, сказав: «Натянем веревку, и он, как только здесь проедет, сразу попадет к нам в руки!»

Это были Годфруа д’Этиг и Беннето, который тут же заметил:

– Попадет… если только возражать не станет, разбойник!

Как загнанный зверь, Рауль кинулся головой в заросли ежевики. Шипы разодрали ему одежду, но зато он оказался в безопасности. Преследователи напрасно бранились и отпускали проклятия. Беглец исчез.

– Кончайте искать, – донесся из экипажа слабый голос Боманьяна. – Главное, сломать его велосипед. Займись этим, Годфруа, и уезжаем отсюда. Лошадь уже достаточно передохнула.

– Но вы-то, Боманьян, можете ехать?..

– Могу или нет, но ехать надо… Черт возьми! Эта проклятая рана меня совсем обескровила… повязка бесполезна.

Рауль услышал, как под ударами каблуков трещат колеса его велосипеда.

Беннето сорвал колпаки с боковых фонарей и хлестнул лошадь кнутом; та, обезумев от удара, понеслась крупной рысью.

Рауль бросился за экипажем. Он был в ярости. Ни за что на свете он не отказался бы от борьбы. Отныне это были не просто упущенные миллионы и миллионы, а то, что придало бы его жизни смысл, наполнив ее великолепным содержанием; вдобавок огромное самолюбие не позволяло ему покорно сложить руки и отойти в сторону. Первым разгадав сложнейшую загадку, он должен был и первым достигнуть цели. Не суметь добраться до места, не забрать сокровище, отдать его другим? Да это стало бы для него невыносимым унижением!

И потому, не замечая усталости, он бежал за экипажем, воодушевленный мыслью, что не все еще решено, что его противникам, так же как и ему, предстоит искать тайник и что в этих поисках у него будет преимущество.

К тому же ему сопутствовала удача. Неподалеку от Жюмьежа он заметил впереди покачивающийся фонарь фиакра и услышал резкий звук колокольчика; внезапно фиакр остановился, пропустив вперед другие экипажи.

Оказалось, что это возвращается домой после совершения обряда соборования кюре из Жюмьежа в сопровождении мальчика-прислужника. Рауль проехал с ним остаток пути, разузнал, где находится ближайший постоялый двор, назвался археологом-любителем и якобы мимоходом упомянул, что разыскивает некую каменную глыбу.

– «Дольмен Королевы»… что-то в этом роде – так его называют… Не может быть, чтобы вы не слышали о нем, месье аббат.

– Сдается мне, – ответил тот, – что вы говорите о камне Аньесс Сорель.

– Который находится в Мениль-су-Жумьеже, не так ли?

– Совершенно верно, меньше чем в одном лье отсюда. Но там нет ничего примечательного… всего лишь нагромождение камней, самый большой из которых возвышается над Сеной на один-два метра.

– Если не ошибаюсь, этот участок земли принадлежит коммуне?

– Несколько лет назад так и было, но потом коммуна продала его одному из моих прихожан, господину Симону Тюилару, которому хотелось округлить свои угодья.

Дрожа от радости, Рауль покинул славного кюре. Теперь он обладал подробными сведениями, тем более ценными, что они позволяли не идти через весь, довольно большой, город Жюмьеж, а сразу добраться до места по извилистому лабиринту тропинок. Он явно опережал своих соперников.

«Если они не позаботились о том, чтобы обзавестись провожатым, то наверняка собьются с пути. Невозможно править лошадьми ночью, не зная толком дороги. И потом, как им найти камень? Боманьян совсем слаб, а Годфруа не способен решить это уравнение. Так что партию я выиграл».

И действительно, еще не пробило и трех часов, а он уже миновал межевой столб, обозначавший границы владения некоего Симона Тюилара.

При свете нескольких спичек Рауль увидел обширный луг и торопливо пересек его. Вдоль реки тянулась грунтовая дамба, которая, как ему показалось, была сооружена совсем недавно. Он повернул направо… потом, дойдя до ее конца, вернулся назад, к левому краю. Чтобы не истратить весь свой запас спичек, он шел в темноте и почти ничего не видел.

Внезапно небо на горизонте перечеркнула ярко-белая полоса. Он ждал, охваченный волнением, которое наполняло его нежностью и заставляло улыбаться. Тайник был рядом, всего в нескольких шагах. Веками – возможно, в такой же предрассветный час – монахи украдкой приходили к этой крохотной точке на огромной земле, чтобы закопать тут свои богатства. Одни настоятели и казначеи шли по туннелю, который соединял аббатство с поместьем. Другие же, несомненно, приплывали на лодках по древней нормандской реке, что протекала через Париж и Руан и омывала своими водами то ли три, то ли четыре из семи аббатств Ко.

И вот он, Рауль д’Андрези, прикоснется сейчас к великой тайне! Он наследует тысячам и тысячам монахов, которые трудились когда-то по всей Франции, без устали засевая поля и собирая урожаи! Какое чудо! Осуществить в его возрасте такую мечту! Быть равным сильным мира сего и править наравне с ними!

В посветлевшем небе таяла Большая Медведица. Можно было скорее угадать, чем увидеть, светящуюся точку Алькора, роковой звезды, протянувшей свой луч через необъятный космос к гранитному валуну, на который Рауль д’Андрези скоро возложит свою длань победителя. Вода спокойно плескалась о берег. Поверхность реки переливалась темными бликами.

Рауль поднялся на дамбу. Все вокруг начинало приобретать контуры и цвет. Торжественный момент! Его сердце учащенно билось.

Внезапно в тридцати шагах от себя он увидел холмик, едва возвышающийся над ровным лугом, а над ним – верхушки серых камней, полускрытые травой.

– Это здесь… – пробормотал объятый трепетом Рауль. – Это здесь… я почти у цели…

Его рука нащупывала в кармане две динамитные шашки, в то время как глаза жадно искали самый высокий камень, о котором говорил жюмьежский кюре. Этот камень? А может, вон тот? Ему хватило бы нескольких секунд, чтобы вставить шашки в углубления, заросшие травой.

Не пройдет и трех минут, как он наполнит бриллиантами и рубинами свою сумку, которую заранее снял с руля. Если среди обломков останется немного драгоценных крошек – что ж, он уступит их врагам.

Рауль продолжал идти вперед, но с каждым его шагом холмик все меньше и меньше напоминал то, что он ожидал увидеть. Не было ни единого камня, который возвышался бы над другими! Ни единого камня, на котором встарь могла сидеть та, которую называли «прекрасная Аньесс», и ждать, когда из-за речной излучины появятся королевские барки. Не было ничего, что выделялось бы на общем фоне. Боже, что же здесь произошло? Неужели внезапный разлив реки либо недавний шторм изменил то, что было неподвластно ненастьям на протяжении нескольких столетий? Или же…

В два прыжка Рауль преодолел расстояние в десять шагов, отделявшее его от холмика.

Ужасная правда открылась его взору, и он не смог удержать проклятий. Вся центральная часть холмика была разворочена. О легендарной гранитной глыбе напоминали только обломки, разбросанные вокруг зияющей ямы, в которой виднелись почерневшая галька и комки сожженной, еще дымящейся травы… И ни одного драгоценного камня. Ни одной крупинки золота или серебра. Враг не оставил ровным счетом ничего…

Рауль созерцал это ужасающее зрелище не больше минуты. Стоя неподвижно, в полном молчании, он рассеянно блуждал взглядом по разоренной сокровищнице и машинально отмечал следы работ, выполненных несколькими часами ранее; он заметил отпечатки женских каблуков, но отказался сделать из этого логический вывод. Отойдя на несколько метров, Рауль закурил сигарету и присел на склон насыпи.

Ему больше не хотелось думать. Поражение, и особенно то, как именно оно было нанесено, оказалось слишком болезненным, чтобы он решился подвергнуть анализу его последствия и причины. В таких случаях нужно сохранять равнодушие и хладнокровие.

И тем не менее в его памяти всплыли события вчерашнего дня и предшествующего ему вечера. Перед его мысленным взором выстраивалась последовательность действий Жозефины Бальзамо. Он видел, какие усилия ей пришлось приложить, чтобы побороть боль и побыстрее вернуть себе силы. Давать себе отдых, когда звонит колокол судьбы? Помилуйте! Разве он давал себе отдых? А Боманьян, как бы он ни был измучен, позволял ли себе хоть малейшую передышку? Нет, такая женщина, как Жозефина Бальзамо, не могла совершить подобной ошибки. Задолго до наступления темноты она примчалась сюда со своими приспешниками, чтобы при свете дня, а потом при свете фонарей руководить раскопками. И когда он, Рауль, увидев огонек за зашторенными окнами каюты, подумал, будто Бальзамо только собирается на свой главный бой, она на самом деле уже вернулась, одержав очередную победу, потому что никогда не допускала, чтобы мелкие случайности, пустые колебания и излишние сомнения препятствовали немедленному осуществлению ее замыслов.

Больше двадцати минут, отдыхая и наблюдая, как солнце поднимается над холмами, Рауль пытался осознать суровую действительность, в которой потонули его мечты о мировом владычестве; он был так погружен в свои мысли, что даже не услышал шума экипажа, остановившегося на дороге, не видел троих мужчин, которые вышли из него, миновали межевой столб и пересекли луг; очнулся юноша только тогда, когда один из них, подойдя к холмику, испустил крик отчаяния.

Это был Боманьян. Двое его друзей, д’Этиг и Беннето, поддерживали его под руки; его рана кровоточила, и на повязке уже выступили алые пятна.

Разочарование Рауля было глубоко, но оно не могло идти ни в какое сравнение с потрясением, которое должен был испытывать человек, посвятивший поискам этого таинственного клада всю свою жизнь! Мертвенно-бледный, с окровавленной повязкой на ране, он безумным взглядом озирал эту ужасающую картину – оскверненную землю и разбитый на куски заветный камень.

Казалось, что мир на его глазах рушится и проваливается в темную бездну.

Рауль вышел вперед и пробормотал:

– Это она.

Боманьян не ответил. Разве могли быть в этом хоть какие-то сомнения? Разве не эта женщина была всему причиной – причиной катастрофы, краха, адских страданий? Хотелось ли ему, подобно его товарищам, бросаться на землю и лихорадочно рыть ее в надежде найти случайный камешек? Нет! Нет! После этой ведьмы всегда оставался только прах и пепел! Она была чумой, которая опустошает и убивает. Она была настоящим исчадьем ада. Она олицетворяла собой Небытие и Смерть!

Боманьян выпрямился с привычным для него выражением трагизма на лице, обвел присутствующих лихорадочно-воспаленным взглядом и вдруг, перекрестившись, ударил себя в грудь кинжалом – тем самым, что принадлежал Жозефине Бальзамо.

Это движение оказалось таким резким и неожиданным, что предотвратить его было невозможно. Прежде чем его друзья и Рауль осознали, что произошло, Боманьян уже рухнул в яму, прямо в обломки того, что еще недавно служило монахам сейфом. Его спутники бросились к нему. Он еще дышал и бормотал:

– Священника… священника…

Беннето поспешно пошел через луг, к появившимся вдалеке крестьянам. Он расспросил их и бросился к экипажу.

Стоя на коленях на краю ямы, Годфруа д’Этиг истово молился и бил себя в грудь. Боманьян несомненно открыл ему, что Жозефина Бальзамо жива и знает обо всех их преступлениях. Это, а также самоубийство Боманьяна почти свело его с ума. На его лице был написан ужас.

Рауль наклонился над Боманьяном и сказал ему:

– Клянусь вам, я найду ее. Клянусь, что отниму у нее драгоценности.

В сердце умирающего еще жили ненависть и любовь. Только такие слова могли ненадолго продлить его существование. В эти минуты агонии, когда все его мечты превратились в прах, он отчаянно жаждал возмездия.

Глаза Боманьяна умоляюще смотрели на Рауля. Молодой человек наклонился ниже и услышал его предсмертный шепот:

– Кларисса… Кларисса д’Этиг… ты должен жениться на ней… Послушай… Кларисса – не дочь барона… он мне признался… она дочь другого, которого любила…

Рауль торжественно произнес:

– Клянусь вам, что женюсь на ней… Клянусь в этом…

– Годфруа… – позвал Боманьян.

Барон продолжал молиться. Рауль ударил его по плечу и заставил наклониться к Боманьяну, который, с трудом выговаривая слова, прошептал:

– Кларисса выйдет замуж за д’Андрези… я так хочу…

– Да… да… – сказал барон, не в силах сопротивляться.

– Поклянись.

– Клянусь.

– Вечным спасением?

– Вечным спасением.

– Ты отдашь ему свои деньги, чтобы он отомстил за нас. Все богатства, которые ты украл… Клянешься?

– Клянусь вечным спасением.

– Он знает обо всех твоих преступлениях. И у него есть доказательства. Если ты нарушишь клятву, он выдаст тебя правосудию.

– Я исполню клятву.

– Будь ты проклят, если солжешь.

Из горла Боманьяна вырывалось хриплое дыхание, заглушая речь, которая становилась все более неразборчивой. Рауль оставался рядом с ним, ловя каждое слово.

– Рауль… ты будешь преследовать ее… ты отнимешь у нее драгоценности… это дьявол… слушай… я узнал… в Гавре… у нее есть яхта… «Светлячок»…

Его силы были на исходе. Однако Рауль успел услышать:

– Уходи… найди ее… немедленно… сегодня же…

Его глаза закрылись.

Он захрипел.

Годфруа д’Этиг продолжал бить себя в грудь, стоя перед Боманьяном на коленях.

Рауль ушел.

В тот же день некая парижская газета напечатала в вечернем выпуске:

Господин Боманьян, адвокат, хорошо известный в кругах непримиримых роялистов, о смерти которого в Испании мы ошибочно сообщали ранее, покончил с собой сегодня утром в нормандской деревне Мениль-су-Жюмьеж на берегу Сены.

Причины этого самоубийства совершенно загадочны. Двое его друзей, господа Годфруа д’Этиг и Оскар де Беннето, которые его сопровождали, говорят, что в ту ночь, когда они спали в замке Танкарвиль, где гостили уже несколько дней, Боманьян разбудил их. Он был ранен, сильно возбужден и потребовал от друзей, чтобы они немедленно запрягли лошадь и поехали с ним в Жюмьеж, а оттуда – в Мениль-су-Жюмьеж. Зачем? В чем был смысл этой экспедиции на какой-то богом забытый луг? В чем причина самоубийства? Столько вопросов, и ни на один у них нет ответа.

Спустя два дня гаврские газеты опубликовали серию новостей, которые довольно точно резюмирует следующая заметка:

На днях князь Лаворнев, прибывший в Гавр, чтобы спустить на воду свою новую яхту, стал свидетелем ужасающей трагедии. Вечером, возвращаясь в порт, он увидел, как примерно в полумиле от его яхты взметнулось пламя, а затем раздался взрыв.

Заметим попутно, что этот взрыв слышали в разных местах побережья.

Князь Лаворнев немедленно направил яхту к месту катастрофы, где обнаружил плавающие обломки судна.

На одном из них находился матрос, которого удалось спасти.

Но едва у него успели выяснить, что яхта называлась «Светлячок» и принадлежала графине Калиостро, как с криком «Вон она!.. Вон она…» он бросился обратно в воду.

И действительно, при свете фонарей был обнаружен другой обломок судна с державшейся за него женщиной; над водой виднелась только ее голова. Матросу удалось дотянуться до утопающей и чуть ее приподнять, но она так отчаянно вцепилась в него, что он не мог даже пошевелиться. И они оба ушли под воду. Дальнейшие поиски ничего не дали.

Вернувшись в Гавр, князь Лаворнев дал в полиции показания, которые подтвердили четверо человек из его команды…

И автор заметки добавлял:

Последние полученные сведения позволяют утверждать, что графиня Калиостро была авантюристкой, хорошо известной под именем Пеллегрини, но представлявшейся иногда и графиней Бальзамо. Преследуемая полицией, которая два или три раза едва не арестовала ее на землях Ко, где она орудовала последнее время, графиня решилась уехать за границу, но погибла вместе с сообщниками на своей яхте «Светлячок» при кораблекрушении.

Упомянем также (не ручаясь за их достоверность) слухи о том, что существует тесная связь между некоторыми авантюрами графини Калиостро и загадочной драмой, разыгравшейся в Мениль-су-Жюмьеже. Ходят разговоры о выкопанных и похищенных сокровищах, о какой-то тайной организации, о старинных документах.

Но здесь мы вступаем в область домыслов. Поэтому поставим точку и дадим возможность правосудию пролить свет на это дело.

В день, когда в газете появились эти строки, то есть спустя ровно шестьдесят часов после случившегося в Мениль-су-Жюмьеж, Рауль входил в кабинет барона Годфруа в Этиговых Плетнях – в тот же самый кабинет, куда он проник под покровом ночи четыре месяца назад. Сколько дорог было пройдено с тех пор и на сколько лет повзрослел вчерашний юнец!

Барон д’Этиг и его кузен Беннето, сидя за круглым столиком, курили сигары и пили коньяк из высоких бокалов.

Не тратя лишних слов, Рауль объяснил:

– Я пришел просить руки мадемуазель д’Этиг и полагаю…

Его внешний вид совсем не соответствовал торжественности момента. На голове не было ни шляпы, ни фуражки. Вместо костюма – старый матросский бушлат и слишком короткие брюки, из-под которых виднелись холщовые туфли, надетые на босу ногу.

Однако запавшие глаза и измученное лицо Годфруа д’Этига красноречиво свидетельствовали о том, что его не интересует ни наряд Рауля, ни цель его прихода. Протягивая ему пачку газет, он спросил с тяжелым вздохом:

– Вы читали эту заметку? О Калиостро?

– Да, я уже знаю… – ответил Рауль.

Он ненавидел этого человека и потому не смог удержаться, чтобы не сказать ему:

– Тем лучше для вас, разве не так? Полагаю, достоверно подтвержденная смерть Жозефины Бальзамо должна сильно облегчить вашу совесть!

– Да, но потом?.. Что будет потом? – пробормотал барон.

– Потом?

– Начнется расследование. Полицейские наверняка постараются разобраться в этом деле. Калиостро связали еще и с самоубийством Боманьяна. Если полиция восстановит все ниточки, она распутает этот клубок до самого конца.

– Точнее, до самого начала, – усмехнулся Рауль, – вплоть до вдовы Русслен, до убийства господина Жобера… то есть доберется до вас и до вашего кузена Беннето.

Кузены вздрогнули. Рауль успокоил их:

– Не бойтесь, правосудие не станет расследовать все эти темные истории, наоборот – оно попытается их замять. Боманьян пользовался покровительством могущественных людей, которые опасаются скандалов и яркого света. Дело будет закрыто. Гораздо больше меня беспокоит вовсе не правосудие…

– А что? – спросил барон.

– Месть Жозефины Бальзамо.

– Поскольку она умерла…

– Даже мертвой ее следует опасаться. Именно поэтому я здесь. В глубине вашего сада стоит пустой караульный флигель. Я поселюсь в нем… до нашей свадьбы. Сообщите Клариссе о моем приезде и предупредите, чтобы она никого не принимала… даже меня. Но, думаю, она была бы рада получить подарок на нашу помолвку, который я и прошу вас вручить ей от моего имени.

И Рауль протянул изумленному барону огромный сапфир редкостной чистоты и ограненный так, как гранили драгоценные камни в старину…

Глава 14

«Дьявольское создание»

– Вели бросать якорь, – прошептала Жозефина Бальзамо, – и спускать шлюпку.

Над морем тянулся густой туман и, смешиваясь с ночной темнотой, не пропускал даже огни Этрета. Яхта князя Лаворнева шла на ощупь в этом непроницаемом мраке, сквозь который не мог проникнуть свет маяка Антифер.

– Почему ты решила, что мы находимся у берега? – возразил Леонар.

– Потому что я хочу туда, – ответила она.

Он вспылил:

– Это афера, это чистое безумие! Посуди сама! Прошло уже две недели с тех пор, как благодаря тебе – признаю это – мы одержали самую грандиозную победу. Все драгоценные камни в банковском сейфе в Лондоне. Опасности больше нет. Калиостро, Пеллегрини, Бальзамо, маркиза де Бельмонт – все они похоронены на дне моря после крушения «Светлячка», которое ты так замечательно организовала и так ловко устроила. Двадцать свидетелей видели взрыв с берега. Для всех ты мертва, тысячу раз мертва… и я тоже, как и все твои сообщники. Если бы кто-то смог восстановить всю историю с сокровищем монахов, он неизбежно пришел бы к выводу, что оно утонуло вместе со «Светлячком» и что драгоценные камни покоятся на морском дне. Поверь: правосудие полностью устраивает и это крушение, и эта смерть, и оно не станет слишком дотошно в них разбираться, поскольку в высших кругах стремятся замять дело Боманьяна – Калиостро.

Так что все отлично. Ты хозяйка положения, ты победила своих врагов. Однако самая элементарная осторожность требует, чтобы мы покинули Францию и вообще как можно быстрее убрались из Европы! И вот в такой момент ты решила вернуться в то самое место, которое принесло тебе несчастье, чтобы встретиться с единственным оставшимся противником. И каким противником, Жозина! Настоящим гением, без которого ты никогда бы не нашла сокровища! Признай, что это безумие.

Она прошептала:

– Это безумие – любовь.

– Так откажись от нее.

– Я не могу, не могу. Я люблю его.

Обхватив голову руками, она в отчаянии шептала:

– Я люблю… впервые в жизни… с другими мужчинами такого не было… А с Раулем… Ах! Не хочу говорить о нем… Единственную радость в жизни… и самое большое горе… я познала благодаря ему… До него я не знала счастья… но и боли тоже… а потом… а потом счастье закончилось… и остались только мои страдания… Они ужасны, Леонар… Мысль о том, что он скоро женится… что другая будет жить его жизнью… и что от их любви родится ребенок… Нет, это выше моих сил. Что угодно, только не это!.. Я лучше пойду на риск, Леонар. Или умру.

Он тихо сказал:

– Бедная моя Жозина…

Они замолчали, и она долго стояла неподвижно, обессиленная и с потухшим взглядом.

Но когда шлюпку спустили на воду, ее тон внезапно снова стал повелительным и жестким:

– Я ничем не рискую, Леонар… я не умру и не потерплю неудачу.

– Так что же ты задумала?

– Похитить его.

– О! Ты надеешься…

– Все уже готово. Продумано до мельчайшей детали.

– Но каким образом?

– С помощью Доминика.

– Доминика?

– Да. Он давно, еще до приезда Рауля в Этиговы Плетни, нанялся туда конюхом.

– Но Рауль его знает…

– Может, Рауль и видел его один-два раза, но тебе же известно, как ловко Доминик меняет внешность с помощью грима. Его совершенно невозможно заметить среди многочисленной замковой прислуги… Доминик ежедневно рассказывал мне обо всем, что происходило в Этиговых Плетнях, и выполнял мои указания. Я знаю по часам, когда Рауль встает и ложится спать, как он живет и что делает. Я знаю, что он еще не виделся с Клариссой, но документы для брака уже готовятся.

– Он что-то подозревает?

– Относительно меня – нет. Доминик услышал обрывки разговора Годфруа д’Этига с Раулем в тот день, когда он пришел в замок уже как жених. В моей смерти они не сомневаются. Но Рауль тем не менее хотел, чтобы они приняли против меня, мертвой, все возможные меры предосторожности. Так что он наблюдает, выжидает, бродит вокруг замка и опрашивает крестьян.

– И Доминик все-таки позволил тебе прийти?

– Да, но ненадолго, только на час. Один резкий точный удар, и я исчезну под покровом темноты.

– Сегодня вечером?

– Сегодня в десять. Рауль занимает караульный флигель неподалеку от старой башни, куда меня перевезли тогда по приказу Боманьяна. Этот флигель примыкает к крепостной стене, и с внешней стороны у него нет двери, а есть только одно окно на первом этаже. Если ставни закрыты, попасть во флигель можно, лишь пройдя через ворота в сад, к внутреннему входу. Сегодня вечером два ключа от него будут спрятаны под большим камнем возле ворот. Мы поднимем спящего Рауля вместе с матрасом и одеялом и перенесем на яхту. И сразу уедем отсюда.

– Это все?

Помедлив, Жозефина Бальзамо твердо ответила:

– Это все.

– А Доминик?

– Он уедет с нами.

– И ты не велела ему сделать еще кое-что?

– Еще кое-что?

– Я говорю о Клариссе. Ты же ненавидишь эту малышку. Вот я и опасаюсь – а не поручила ли ты Доминику выполнить кое-какую работенку…

Жозина снова помедлила, прежде чем ответить:

– Это тебя не касается.

– Но…

Вдоль борта яхты скользила шлюпка. Жозефина заметила шутливым тоном:

– Послушай, Леонар, с тех пор как я сделала тебя князем Лаворневым и подарила великолепно оснащенную яхту, ты совсем забыл о благоразумии. Давай придерживаться наших соглашений, хорошо? Я отдаю приказы, а ты подчиняешься… Впрочем, право получить некоторые объяснения у тебя есть, и я их дала. Так что будь любезен вести себя так, словно они тебя удовлетворили.

– Они меня удовлетворили, – сказал Леонар, – и я признаю, что ты очень хорошо провернула это дело.

– Вот и отлично. Пойдем.

Она первая спустилась в шлюпку.

За ней последовали Леонар и еще четверо сообщников. Двое из них сели за весла, а Жозефина, устроившись на корме, отдавала приказания, стараясь говорить как можно тише.

– Мы огибаем Порт-д’Амон[22], – объявила она через четверть часа, в то время как ее помощникам казалось, что они плывут наугад.

Она также вовремя указала на выступающие из воды камни и выровняла направление шлюпки по невидимым для других ориентирам. Только скрип гальки под килем дал им понять, что суденышко причалило к берегу.

Они подняли Бальзамо и на руках перенесли на сушу, а потом вытащили из воды шлюпку.

– Ты уверена, – спросил шепотом Леонар, – что мы не встретим береговую охрану?

– Уверена. В последней депеше Доминик это подтвердил.

– Он не придет нас встречать?

– Нет, я написала ему, чтобы он оставался в замке, с людьми барона. Он присоединится к нам в одиннадцать часов.

– Где?

– Около флигеля Рауля. Хватит разговоров.

Все поспешно направились к Лестнице Кюре и в полном молчании начали подниматься. Хотя их было шестеро, ни одно самое чуткое ухо не различило бы ни звука, пока они совершали это восхождение. Наверху дымка тумана стала более прозрачной; сквозь нее слабо мерцали звезды. Калиостро смогла разглядеть замок д’Этига, из окон которого лился свет. Колокол церкви Бенувиль пробил десять раз.

Жозина вздрогнула:

– О, этот звон!.. Узнаю его… Десять ударов, как тогда… Десять ударов! Один за другим… я их считала, готовясь к смерти…

– Ты хорошо отомстила за себя, – заметил Леонар.

– Боманьяну – да, но другим?..

– Другим тоже. Оба кузена уже полусумасшедшие.

– Это правда, – согласилась она. – Но я буду чувствовать себя полностью отомщенной только через час. И тогда я отдохну.

Они подождали, пока сгустится туман, чтобы их фигуры не выделялись на фоне голой равнины, которую им предстояло пересечь. Затем Жозефина Бальзамо пошла по тропинке, по которой совсем недавно ее, связанную, несли Годфруа и его приспешники; за ней шли цепочкой остальные, не произнося ни единого слова. Пшеница была уже сжата. Там и сям стояли круглые скирды соломы.

Вблизи поместья тропинку, идущую под гору, окружали кусты колючей ежевики, и с каждой минутой графине и ее людям приходилось соблюдать все большую осторожность.

Но вот перед ними выросла высокая стена замка. Еще несколько шагов, и справа показался примыкающий к ней караульный флигель.

Калиостро знаком остановила своих спутников:

– Подождите меня.

– Я иду с тобой? – спросил Леонар.

– Нет. Я вернусь, и мы вместе войдем через садовые ворота.

И она пошла вперед одна, так плавно опуская ногу при каждом шаге, что под ее ботинком не сдвинулся ни один камешек и ни одно растение не смялось, соприкоснувшись с подолом ее платья.

Вскоре перед ней возник флигель. Она была у цели.

Жозефина Бальзамо протянула руку к прикрытым ставням. Задвижка, над которой потрудился Доминик, была сломана. Жозефина Бальзамо слегка раскрыла створки, и в образовавшуюся щель просочилось немного света.

Она прильнула к ней и увидела часть комнаты с альковом, где располагалась кровать. На ней лежал Рауль. В ярком круге света электрической лампы, увенчанной картонным абажуром, она ясно видела его лицо, плечи, книгу, которую он читал, и одежду, висящую на спинке стула. Он выглядел совсем юным – словно школьник, который прилежно читает учебник, но не может побороть сон. Несколько раз его голова бессильно падала на грудь… Он просыпался, заставлял себя читать и снова засыпал.

Наконец он закрыл книгу и потушил лампу.

Увидев то, что она хотела увидеть, Жозефина Бальзамо покинула свой наблюдательный пост у окна и вернулась к сообщникам. Она уже дала им указания, но теперь из предосторожности повторяла их снова, долго и настойчиво:

– Прежде всего – никакой бессмысленной жестокости. Ты слышишь, Леонар?.. Поскольку ему нечем будет защищаться, вам нет нужды применять оружие. Вас пятеро, этого достаточно.

– А если он будет сопротивляться? – спросил Леонар.

– Значит, вам надо действовать так, чтобы он не мог сопротивляться.

Благодаря нарисованному плану, который прислал ей Доминик, она хорошо знала зáмок и легко нашла главные ворота, ведущие в сад. Ключи находились в заранее условленном месте. Она отперла ворота и направилась к флигелю.

Дверь открылась без всякого труда. Жозина вошла первой, сообщники – за ней. Пройдя коридор, выложенный каменными плитами, они оказались у порога спальни. Бальзамо беззвучно и бесконечно медленно принялась тянуть на себя дверь…

Наступил решающий момент. Если сон Рауля не прервется, ее план удастся. Она прислушалась. Ни звука.

Тогда Бальзамо отошла в сторону и дала знак своей своре, направив на кровать луч света от карманного фонаря.

Атака была такой молниеносной, что если спящий и проснулся, то времени оказать сопротивление у него не было. Похитители закатали его в одеяло, завернули в матрас и в один миг обмотали веревкой, соорудив подобие длинного тюка с бельем. Вся эта сцена продолжалась меньше минуты. Ни одного вскрика. Мебель не была сдвинута ни на сантиметр.

И снова Калиостро одержала победу.

– Хорошо, – сказала она с волнением, и было видно, как важна для нее эта победа, – хорошо… Он в наших руках… И на этот раз не ускользнет.

– Что нужно делать? – спросил Леонар.

– Перенесите его в шлюпку.

– А если он позовет на помощь?

– Подготовьте кляп… Но он будет молчать. Действуй.

Леонар подошел к ней, пока остальные занимались пленником:

– Разве ты не поедешь с нами?

– Нет.

– Почему?

– Я тебе уже говорила: я жду Доминика.

Она включила лампу и сняла абажур.

– Как ты бледна! – сказал Леонар, понизив голос.

– Может быть, – ответила она.

– Это, конечно, из-за той малышки?

– Да.

– Значит, Доминик все-таки как раз сейчас делает свое дело? Но может, еще есть время помешать этому…

– Даже если бы время и было, – возразила она, – мое намерение все равно бы не изменилось. Решение принято. Уходи.

– Почему мы не можем дождаться тебя?

– Потому что единственная опасность исходит от Рауля. Как только он окажется на яхте, под надежным присмотром, бояться будет нечего. Ступайте прочь, я хочу остаться одна.

Она открыла им окно. Похитители без труда перешагнули через подоконник, прихватив с собой пленника.

Калиостро затворила ставни, а потом окно.

И в эту минуту в церкви зазвонил колокол. Женщина стала считать удары. На одиннадцатом она подошла к двери в сад и напрягла слух. Послышался тихий свист, на который она ответила, топнув по каменному полу коридора. В дом вбежал Доминик. Они вернулись в комнату, и слуга сразу же, прежде чем она успела задать свой страшный вопрос, пробормотал:

– Готово.

– Ах! – потрясенно пролепетала Калиостро и, покачнувшись, опустилась на стул.

Они долго молчали. Наконец Доминик проговорил:

– Она не страдала.

– Не страдала? – повторила Калиостро.

– Нет, она спала.

– И ты… уверен?..

– Что она мертва? Черт побери! Я ударил ее прямо в сердце, три раза! А потом набрался смелости и остался… чтобы убедиться… но это было лишним… она не дышала… а ее руки стали ледяными.

– А если ее сейчас обнаружат?

– Это невозможно. К ней в спальню входят только утром. Так что утром… узнаем.

Они не смели смотреть друг другу в глаза. Доминик протянул руку. Она достала из-за корсажа десять банкнот и протянула ему.

– Спасибо, – сказал он. – Знай я заранее, как будет, ни за что бы на это не пошел. Что мне теперь делать?

– Уходить. Если побежишь, нагонишь остальных прежде, чем они сядут в шлюпку.

– Они с Раулем д’Андрези?

– Да.

– Хорошо. Этот малый за две недели доставил мне много хлопот своей подозрительностью. А!.. Еще одно… Что с драгоценностями?

– Они у меня.

– В надежном месте?

– В банковском сейфе в Лондоне.

– Их много?

– Полный чемодан.

– Черт возьми! Значит, моя доля – больше ста тысяч франков?

– Больше. Но поторопись… Если только не хочешь подождать меня…

– Нет-нет, – поспешно ответил он. – Мне не терпится оказаться подальше отсюда… как можно дальше… А вы?

– Я посмотрю, нет ли здесь опасных для нас документов, и присоединюсь к вам.

Доминик ушел. Калиостро бросилась к столу и стала рыться в ящиках… затем обыскала секретер и, ничего не найдя, обшарила карманы одежды, висевшей на стуле у кровати. Ее внимание привлек бумажник. Она обнаружила в нем деньги, визитные карточки и фотографию. Фотографию Клариссы д’Этиг.

Жозефина Бальзамо долго смотрела на нее – без ненависти, но с тем суровым выражением лица, которое ясно говорило: она не простила.

Потом она стояла, устремив взгляд куда-то вдаль, словно поглощенная каким-то жутким зрелищем, в то время как на ее губах играла нежная улыбка.

Перед ней было зеркало. Опершись о мраморную доску камина, она всмотрелась в свое отражение. Ее лицо просветлело, словно она осознала собственную красоту и обрадовалась. На ней была грубая коричневая шерстяная накидка с капюшоном, откинутым на плечи; волосы, как всегда, скрывала тончайшая вуаль, которую она низко опускала на лоб, в подражание «Мадонне» Бернардино Луини.

Несколько минут Калиостро смотрела на свое отражение. А потом снова погрузилась в глубокую задумчивость. Колокол пробил одиннадцать с четвертью. Она не двигалась. Со стороны казалось, что она спит, спит с широко открытыми глазами и застывшим взглядом.

Однако мало-помалу эти глаза ожили, взгляд стал сосредоточенным. Так бывает в некоторых снах, когда все бурные и бессвязные мысли постепенно кристаллизуются в ясную идею, а видения обретают плоть реальности. Но в этой реальности была какая-то странность, которую она тщетно пыталась осознать. То, что озадачило ее, было связано с альковом, где стояла кровать Рауля, скрытая пологом. И за этим пологом угадывалось свободное пространство, некий проход, потому что ткань вдруг заколыхалась, словно ее касалась чья-то рука.

Но вот она показалась… а за ней и вторая… и наконец из-за полога появилась голова.

Жозефина Бальзамо, привыкшая к спиритическим сеансам, где из темноты являются призраки, произнесла имя человека, которого ее испуганное воображение заставило выйти из мрака. Призрак был в белом и то ли улыбался, то ли насмешливо щерился.

Жозефина пролепетала:

– Рауль… Рауль… Чего ты от меня хочешь?

Призрак отдернул полог и прошел вдоль кровати.

Жозефина со стоном зажмурилась, но тут же вновь открыла глаза. Увы, галлюцинация продолжалась, и призрак надвигался на нее, с шумом задевая окружающие предметы. Ей захотелось бежать, но вдруг она почувствовала, как ее плечи обхватила рука, совсем не похожая на руку привидения. И радостный голос воскликнул:

– Послушай-ка, моя славная Жозефина, вот тебе совет: попроси князя Лаворнева устроить тебе маленький морской круиз. Ты нуждаешься в отдыхе, добрая моя Жозефина. Что же это такое! Ты принимаешь меня за привидение – меня, Рауля д’Андрези! Пусть я в ночной рубашке и в кальсонах, но все же я хорошо тебе знаком!

Пока он надевал костюм и завязывал галстук, она повторяла:

– Ты! Ты!..

– Боже мой, ну конечно я!

И, присев на кровать, Рауль бодро произнес:

– Прежде всего, дорогой друг, не брани князя Лаворнева. И не думай, что он снова позволил мне ускользнуть. Нет-нет, просто он и его друзья унесли матрас с завернутым в одеяло чучелом, набитым опилками. А сам я, как только ты перестала наблюдать за мной сквозь ставни, укрылся в саду и все это время находился там.

Жозефина Бальзамо сидела с безучастным видом, обессиленная, словно ее избили до полусмерти.

– Ай-ай-ай! Ты явно не в своей тарелке, – заметил Рауль. – Не желаешь ли рюмочку ликера, чтобы воспрянуть духом? Впрочем, Жозефина, я должен признаться, что понимаю твое разочарование и не хотел бы оказаться на твоем месте. Все дружки уехали… и надеяться не на кого… а тут рядом с тобой, в закрытой комнате, тот самый Рауль! Поневоле увидишь мир в черном свете! Злополучная Жозефина! Это крах всему!

Он наклонился и поднял с пола фотографию Клариссы:

– Какая она красивая, моя невеста, не правда ли? Я с удовольствием наблюдал, как ты только что любовалась ею. Ты знаешь, что через несколько дней мы поженимся?

Калиостро пробормотала:

– Она мертва.

– Верно, я слышал ваш разговор об этом, – сказал Рауль. – Парнишка, который был здесь, ударил ее, спящую, три раза – так?

– Да.

– Ножом?

– Три удара ножом прямо в сердце, – сказала она.

– О! Довольно было бы одного, – заметил Рауль.

Калиостро медленно повторяла, словно убеждая себя:

– Она мертва, мертва…

Он усмехнулся:

– Что поделать? Это происходит сплошь и рядом. Не менять же мне планы из-за такого пустяка. Живая или мертвая, но я на ней женюсь. Как-нибудь выкручусь… Вот ты же выкрутилась.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Жозефина Бальзамо, которую встревожил его откровенно издевательский тон.

– А что, разве не так? В первый раз тебя утопил барон. Во второй раз ты взлетела на воздух вместе с яхтой «Светлячок». Ну и что с того? Ты же сегодня здесь. Так что если Кларисса и получила три удара ножом в сердце, это не причина не жениться на ней. Но скажи: уверена ли ты, что то, за что ты уже заплатила, действительно случилось?

– Ее заколол мой верный человек.

– Или просто сказал тебе, что заколол.

Она посмотрела ему в глаза:

– Зачем ему лгать?

– Черт побери! Да чтобы получить обещанные тобой десять тысяч!

– Доминик не может меня предать. Он не предаст меня даже за сто тысяч франков. К тому же он прекрасно знает, что далеко ему не уйти. Сейчас он ждет меня вместе с остальными.

– А ты уверена, что он ждет тебя, Жозина?

Она вздрогнула. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

Рауль покачал головой:

– Подумать только, сколько промахов мы с тобой совершили по отношению друг к другу. Например, ты, моя добрая Жозефина… неужели ты так наивна, что могла подумать, будто я хоть на минуту поверю во взрыв «Светлячка», в гибель Пеллигрини – Калиостро и в галиматью, рассказанную князем Лаворневым? Как ты не догадалась, что для умного мальчика, прошедшего твою школу – и какую школу, Святая Дева! – подобная игра слишком примитивна?

Право, до чего же это удобная вещь – кораблекрушение! Совершено множество преступлений, руки по локоть в крови, полиция идет по пятам. Так давайте потопим старое судно, и все преступное прошлое и даже похищенное сокровище – все будет поглощено морем. Вас считают погибшей. Вы примеряете новую личину. И спустя некоторое время под другим именем снова начинаете убивать, мучить и проливать кровь. Ну уж дудки, моя милая! Когда я прочитал о том, что ты утонула вместе с яхтой, я сказал себе: «Теперь смотри в оба!» И потому я здесь!

Помолчав, Рауль продолжил:

– Послушай, Жозефина, твой визит сюда был предсказуем! И для этого тебе обязательно потребовался бы сообщник. И яхта князя Лаворнева однажды ночью должна была непременно появиться в здешних водах! Так что я принял меры предосторожности, и моей первой заботой было оглядеться: нет ли вокруг знакомых лиц? Угадать соучастника – это элементарно.

Я с первого же взгляда узнал Доминика, поскольку дважды видел его – о чем ты, верно, позабыла, – когда он ждал тебя в берлине у дома Брижитт Русслен, а потом еще и позднее, на старом маяке. Доминик – преданный слуга, но его страх перед жандармами и хорошая взбучка, которую я ему устроил, сделали его таким послушным, что вся его преданность теперь в моем полном распоряжении. И он доказал это, послав тебе фальшивые отчеты и подготовив с моей помощью ловушку, в которую ты и угодила. Его интерес – десять тысяч франков, которые ты вынула из своего кармана и больше никогда не увидишь, потому что твой верный слуга вернулся в замок под мою защиту.

Вот как обстоят дела, моя славная Жозефина. Конечно, я мог бы избавить нас обоих от этой маленькой комедии, просто гостеприимно встретив тебя здесь и радостно пожав твою руку. Но мне хотелось посмотреть, оставаясь за кулисами, как ты проведешь эту операцию и как воспримешь известие об «убийстве» Клариссы д’Этиг.

Жозина отступила назад. Рауль больше не шутил. Склонившись к ней, он говорил тихим голосом:

– Немного волнения… совсем чуть-чуть… вот и все, что ты испытала. Ты думала, что эта девочка умерла, умерла по твоему приказу, и это ничего не всколыхнуло в твоей душе! Смерть других ничего для тебя не значит. Ей двадцать лет, в ней свежесть, красота… и впереди у нее вся жизнь… Но ты так легко все разрушаешь… словно орех раскалываешь! Никаких душевных терзаний. Нет, ты, конечно, не радуешься… но и не плачешь. На самом деле ты даже не думаешь об этом. Я помню, что Боманьян назвал тебя дьявольским созданием; тогда эти слова меня возмутили. Однако же они справедливы. Ты носишь в себе ад. Ты – чудовище, о котором я не могу думать без содрогания. Но неужто тебе самой, Жозефина Бальзамо, никогда не бывает страшно?

Она стояла, опустив голову и привычным жестом прижав пальцы к вискам. Безжалостные слова Рауля не вызвали в ней того всплеска ярости и негодования, которого он ожидал. Рауль почувствовал, что она переживает сейчас одну из тех минут, когда человек заглядывает в самую потаенную глубину своей души и застывает от ужаса перед самим собой, не в силах отшатнуться от страшного зрелища.

Это не слишком удивило его. Хоть и нечасто, но такие минуты случались у этой неуравновешенной женщины – с виду бесстрастной, но постоянно переживавшей нервные срывы. Произошедшие события полностью перечеркнули ее ожидания, а появление Рауля вызвало такую растерянность, что она уже не могла скрывать свое смятение перед лицом врага, который так жестоко оскорбил ее.

Рауль воспользовался этим и, крепко прижав ее к себе, спросил вкрадчивым тоном:

– Не правда ли, Жозина, тебе тоже временами страшно? И бывает, что тебе страшно от самой себя?

Горе Жозины было так велико, что она пробормотала:

– Да… да… иногда… но не говори мне об этом… я не хочу знать… замолчи… замолчи…

– Наоборот, – возразил Рауль. – Тебе нужно это знать. Если ты в ужасе от своих поступков, то зачем их совершаешь?

– Я не могу поступать иначе, – сказала она устало.

– Но пытаешься?

– Да, я пытаюсь, борюсь, но всегда проигрываю. Меня обучили злу… Я творю зло, как другие творят добро… Я творю зло, как дышу… Она этого хотела…

– Кто?

Он услышал два еле слышных слова: «Моя мать» – и тут же переспросил:

– Твоя мать? Шпионка?.. Которая сочинила всю эту историю о Калиостро?

– Да… но не вини ее… Она меня очень любила… ей самой не удалось… она закончила жизнь в нищете и хотела, чтобы я добилась успеха… и богатства…

– Но ты же была красавицей. Красота для женщины – самое большое богатство. Одной красоты вполне достаточно!

– Моя мать тоже была красавицей, Рауль, однако эта красота ничем ей не помогла.

– Ты была на нее похожа?

– Так похожа, что нас путали. Это и было причиной моего падения… Она хотела, чтобы я продолжала искать то, чему она отдала всю жизнь, – наследие Калиостро…

– У нее были какие-нибудь документы?

– Четыре загадки на клочке бумаги, найденном одной из ее подруг в старой книге… и, по-видимому, действительно написанные рукой Калиостро… Это вскружило ей голову… как и ее успех у императрицы Евгении. Поэтому я должна была продолжать. Она вбила мне это в голову еще в детстве. Мой ум был сформирован под влиянием этой идеи. Она должна была стать моим заработком, моей судьбой… Я была дочерью Калиостро… Я продолжала его жизнь – блестящую, подобную той, которую он вел в романах… и ее жизнь – жизнь авантюристки, обожаемой всеми и господствующей над миром. Никаких сомнений… Никаких угрызений совести… Я должна была отомстить за нее, за все то, что ей пришлось пережить. Перед смертью ее последние слова были: «Отомсти за меня».

Рауль размышлял. Потом спросил:

– Допустим. Но преступления?.. Но эта потребность убивать?..

Он не расслышал ее тихого ответа и продолжил:

– Твоя мать была не единственной, кто воспитывал тебя, Жозина, и приучал к злу. Кем был твой отец?

Ему показалось, что прозвучало имя Леонара. Неужто она хотела сказать, что Леонар был ее отцом, что как раз он был тем человеком, которого выслали из Франции одновременно со шпионкой (а это казалось вполне правдоподобным)? Или же именно Леонар сделал из нее преступницу?

Рауль ничего больше не знал и потому не мог проникнуть в те мрачные глубины, где рождаются темные инстинкты и где подвергаются чудовищному брожению расшатанная психика, расстроенные нервы, душевная опустошенность… и все пороки, все тщеславие, все кровожадные желания, все неуловимые и жестокие страсти, которые неподвластны нашему сознанию.

Он уже не расспрашивал ее.

Калиостро тихо плакала, и он чувствовал ее слезы и поцелуи на своих руках, которые она сжимала так отчаянно, что он не находил в себе сил их отнять. Жалость исподволь прокралась в его сердце. Дьявольское создание оборачивалось человеческим существом, женщиной во власти извращенного инстинкта, мучимой непреодолимыми силами, которую, быть может, стоило судить с некоторым снисхождением.

– Не отталкивай меня, – молила она. – Ты единственный человек в мире, который может спасти меня от зла. Я это сразу почувствовала. В тебе есть некая цельность, некая чистота… Ах! Любовь… любовь… только она успокаивает меня… кроме тебя, я никого не любила… И если я буду отвергнута тобой…

Нежные губы прижались к губам Рауля с бесконечной истомой. К состраданию, которое всегда ослабляет волю мужчин, примешались сладострастие и желание.

И может быть, если бы Калиостро ограничилась этой невинной лаской, он и сам поддался бы искушению снова вкусить сладость ее губ, которые с готовностью раскрылись ему навстречу. Но тут она вскинула голову, скользнула руками по его плечам, обвила его шею, заглянула в глаза, и этого было достаточно, чтобы Рауль увидел в ней не страдалицу, а расчетливую красотку, которая хочет соблазнить его и привычно пускает в ход нежный взгляд и манящие губы.

Известно, что взгляды влюбленных словно бы соединены незримой нитью. Но Рауль слишком хорошо знал, что скрывается за этим очаровательным, невинным и скорбным выражением лица! Красота не могла искупить уродство и низость души, которые он видел столь ясно. Стряхнув морок и овладев собой, он оттолкнул обнимавшую его сирену и сказал:

– Помнишь… однажды на барже… мы испугались… подумали, что вот-вот задушим друг друга… И сегодня у меня такое же чувство… Если я снова окажусь в твоих объятиях, я погибну. Завтра или послезавтра, но меня ждет смерть…

Она выпрямилась, и Рауль сразу ощутил ее злость и враждебность. Ею снова овладела гордыня, и между ними точно пробежала искра, заставив их мгновенно перейти от какого-то оцепенения, еще хранившего воспоминание о любви, к острой жажде ненависти, к желанию подстрекать друг друга.

– Да ведь, в сущности, – продолжал Рауль, – мы с тобой с первого дня были заклятыми врагами. И ты, и я – мы оба – думали только о поражении другого. Особенно ты! Я был соперником, чужаком. В твоих мыслях мой образ был неотделим от идеи убийства. Вольно или невольно, но ты меня приговорила.

Она покачала головой и запальчиво возразила:

– До сегодняшнего дня – нет.

– Но теперь – да, не так ли? – воскликнул он. – Только кое-что изменилось. Теперь я смеюсь над тобой, Жозефина. Ученик стал мастером, именно это я и хотел доказать тебе, позволив прийти сюда и приняв твой вызов. Я, один, подставил себя под твои удары и под удары твоей банды. И теперь мы стоим напротив друг друга, и ты ничего не можешь мне сделать. Поражение по всем фронтам! Кларисса жива. Я свободен. Давай, дорогуша, убирайся из моей жизни, ты разбита наголову, и я презираю тебя.

Он бросал ей оскорбления, которые действовали на нее как удары хлыста. Калиостро была бледна. Ее лицо быстро менялось, и впервые в этой безупречной красоте проступили черты разрушения и увядания.

Она прошипела:

– Я отомщу.

– Не сможешь, – усмехнулся Рауль. – Я подрезал тебе когти. Ты боишься меня. Вот что чудесно, вот чего я достиг сегодня: ты боишься меня.

– Я посвящу этому всю свою жизнь, – прошептала она.

– Бесполезно. Все твои уловки известны. Ты проиграла. Это конец.

Она покачала головой:

– У меня есть другое средство.

– Какое?

– Громадное состояние. Богатства, которые теперь мои.

– А благодаря кому? – живо спросил Рауль. – Разве не я показал тебе, где искать разгадку?

– Возможно. Но именно я сумела ею воспользоваться. И так во всем. В разговорах тебя никто не превзойдет. Но в этом случае нужно было действовать, и я действовала. Ты кричишь о победе, потому что Кларисса жива, а ты на свободе. Но жизнь Клариссы и твоя свобода, Рауль, – это мелочи по сравнению с тем, что было на кону в нашей дуэли: тысячи и тысячи драгоценных камней! Настоящая борьба велась за это, Рауль, и я победила, потому что сокровища принадлежат мне.

– Как знать, как знать, – насмешливо отозвался он.

– Да, они у меня. Я собственноручно пересыпала эту гору камней в чемодан, который был перевязан и опечатан на моих глазах, после чего отвезла его в Гавр, поставила в трюм «Светлячка» и забрала оттуда прежде, чем яхту взорвали. Теперь чемодан в Лондоне, в банковском сейфе, все так же перевязанный и опечатанный…

– Да-да, припоминаю, – подтвердил Рауль, – веревка совершенно новая, еще жесткая и чистая… печати, числом пять, из лилового воска, с инициалами «Ж. Б.» – Жозефина Бальзамо. Сам же чемодан плетеный, с кожаными ремешками и ручками… очень простой, чтобы не привлекать внимание…

Лицо Калиостро выражало растерянность.

– Так ты знаешь?.. Откуда?

– Мы провели вместе несколько часов – я и он… – ответил Рауль, смеясь.

Она прервала его:

– Ложь! Ты говоришь наудачу… Я не оставляла чемодан ни на секунду, он был со мной все время: от тайника на лугу в Мениль-су-Жюмьеже до банковской ячейки.

– Оставляла, потому что спустила его в трюм «Светлячка».

– Я села на железную крышку трюма, и, пока мы стояли на рейде в Гавре, мой человек наблюдал за иллюминатором, через который ты мог бы проникнуть на борт.

– Я знаю.

– Откуда?

– Я был в трюме.

От этих слов Калиостро лишилась дара речи. Рауль повторил их и, наслаждаясь собственным рассказом, начал:

– Глядя на разграбленный тайник монахов, я рассуждал так: «Если я стану искать славную Жозефину, я ее не найду. Поэтому нужно угадать место, где она будет в конце этого дня, оказаться там раньше ее, быть там, когда она приедет, и воспользоваться первой возможностью, чтобы стащить драгоценности. Но, принимая во внимание, что тобою интересуется полиция и преследую я, ты вынуждена где-то срочно спрятать сокровище, а значит, скрыться за границей. Как? Разумеется, на „Светлячке“».

В полдень я был в Гавре. В час дня, когда трое твоих людей сошли на берег, чтобы выпить кофе, я перебежал палубу, спустился в трюм и спрятался за горой ящиков, бочек и мешков с провизией. В шесть часов приехала ты и спустила чемодан на веревке в трюм, тем самым оставив его под моим присмотром…

– Ты лжешь, ты лжешь, – бормотала Калиостро дрожащим от ярости голосом.

Рауль продолжал:

– В десять часов к тебе присоединился Леонар. Он уже прочел вечерние газеты и знал о самоубийстве Боманьяна. В одиннадцать часов поднимают якорь. В полночь, в открытом море, к «Светлячку» подходит другое судно. Леонар, который теперь именуется князем Лаворневым, руководит переходом на него. Матросы покидают «Светлячок» вместе со всем ценным грузом, а ты – с чемоданом, который был на дне трюма. Яхту явно решено послать к дьяволу!

Признаюсь, я пережил несколько неприятных минут. Я остался один. Без матросов. Без ориентиров. Казалось, что «Светлячком» управляет какой-то пьяный, вцепившийся в штурвал мертвой хваткой. Яхта стала вести себя как детский волчок, который завели, и он все крутится, крутится… И тут я угадал твой план: где-то заложена бомба, механизм срабатывает и – взрыв…

Меня бросило в жар. Спасаться вплавь? Я уже почти решился, когда, снимая ботинки, вдруг обнаружил с радостью, от которой чуть не лишился чувств, что за кормой «Светлячка» несется, подпрыгивая в пенном следе, привязанная канатом шлюпка. Это было моим спасением. Через десять минут, уже сидя в лодке, я увидел, как в нескольких сотнях метров от меня в темноте вспыхнуло пламя… а затем прогремел взрыв, звук которого прокатился по воде, как отголоски грома. «Светлячок» доживал последние минуты…

На следующую ночь, после того как меня основательно пошвыряло по волнам, я оказался вблизи мыса Антифер. Бросив шлюпку, я доплыл до суши… и в тот же день появился здесь… чтобы приготовиться к твоему любезному визиту, дорогая Жозефина.

Калиостро слушала не перебивая и, казалось, испытывала облегчение. Ее взгляд будто говорил: «Сколько ненужных слов!» Главное – это чемодан. То, что Рауль спрятался в трюме, а потом спасся, не имело никакого значения.

И все же она не решалась задать главный вопрос, хорошо зная, что Рауль не из тех людей, кто станет так рисковать лишь ради того, чтобы спастись. Внезапно ее охватила слабость.

– Так что же, – сказал Рауль, – ты ни о чем не хочешь меня спросить?

– О чем я должна спрашивать? Ты сам все сказал. Я перенесла чемодан на другую яхту, теперь он в надежном месте.

– И ты его больше не открывала?

– Бог мой, нет, зачем? Веревки и печати не повреждены.

– Ты не заметила сбоку щель, проделанную между ивовыми прутьями?

– Щель?

– Черт побери! Ты думаешь, я просидел два часа перед чемоданом, ничего не делая? Послушай, Жозефина, я все-таки не настолько глуп.

– И что же? – спросила она слабым голосом.

– А то, мой бедный друг, что я терпеливо, мало-помалу извлек через нее все содержимое чемодана, так что…

– Что?!.

– Так что, когда ты его откроешь, ты не найдешь в нем ничего, кроме провизии того же веса, но совсем другой ценности… всякой разной, что оказалась под рукой… что была в мешках… несколько фунтов фасоли и чечевицы… словом, товары, которые, возможно, не стоят того, чтобы ты платила за аренду сейфа лондонскому банку.

Она попыталась протестовать, прошептав:

– Неправда… Ты бы не смог…

Рауль достал с верхней полки шкафа маленькую плошку и высыпал себе на ладонь несколько десятков бриллиантов, рубинов и сапфиров. Небрежно встряхнув, он заставил их сталкиваться, переливаться и вспыхивать разноцветными огоньками.

– Есть и другие, – пояснил он. – Конечно, надвигающийся взрыв не позволил мне забрать все, так что сокровища монахов теперь разбросаны по морскому дну. Но все же, согласись, тут есть чем развлечься молодому человеку, пока он дожидается свадьбы… Что скажешь, Жозина? Молчишь?.. Проклятье! Что с тобой? Эй! Надеюсь, ты не собираешься падать в обморок? Ох уж эти несносные женщины, не могут, потеряв миллиард, не грохнуться без чувств! Было бы из-за чего!

Но Жозефина не «грохнулась без чувств», по выражению Рауля. Смертельно побледнев, она встала и протянула к нему руку. Она хотела оскорбить врага. Хотела ударить его. Но ей не хватало воздуха. Ее руки заметались, как руки утопающего, беспорядочно бьющие по воде, и она с хриплыми стонами рухнула на кровать.

Рауль невозмутимо ждал, когда закончится ее приступ. Однако у него было припасено еще несколько слов, и он, не в силах промолчать, добавил с усмешкой:

– Что ж, признай, что я обыграл тебя вчистую! Плечи мадам коснулись ковра! Ты в нокауте! Разгром по всем фронтам – что, разве не так? Я хотел, чтобы ты это почувствовала, Жозефина. Ты уйдешь отсюда, понимая, что бессильна против меня! И – что самое лучшее – понимая, что тебе придется отказаться от своих привычных уловок. Я буду счастлив вопреки тебе, как и Кларисса, и у нас с ней будет много детей. Вот сколько новостей, которые тебе придется принять.

Он почти бегал по комнате, все больше веселясь:

– Ну что ж поделать, если тебе просто не повезло! Ты объявила войну человеку, который в тысячу раз сильнее и хитрее тебя, бедная моя девочка. Ей-богу, я и сам поражаюсь своей силе и хитрости! Какое мастерство, какая изобретательность, интуиция, энергия, прозорливость! Настоящий гений! Ничто не ускользает от меня. Я читаю мысли моих врагов, как открытую книгу. Все их намерения становятся мне известны. Вот сейчас, например, ты поворачиваешься ко мне спиной, верно? Ты лежишь ничком на кровати, и я не могу видеть твоего прекрасного лица? Ладно! Но я отлично знаю, что теперь ты запускаешь руку за корсаж и достаешь пистолет, а потом ты…

Он не докончил фразу. Калиостро резко обернулась, в руке у нее был пистолет…

Прозвучал выстрел. Но Рауль, который был к этому готов, успел перехватить ее руку и, выкрутив, направить дуло на саму Жозефину Бальзамо. Она упала, пораженная в грудь.

Сцена была такой жестокой, а развязка такой неожиданной, что юноша растерянно замер перед недвижным телом, глядя на белое, как бумага, лицо.

Однако Рауль не испытывал никакой тревоги. Он ни секунды не верил, что она умерла, и, наклонившись над Жозиной, убедился, что ее сердце действительно бьется. Он надрезал ножницами ее корсаж. Пуля, влетев под углом, скользнула по касательной, задев плоть немного выше черной родинки на правой груди.

– Пустяковая рана, – сказал Рауль, подумав, впрочем, что смерть такой женщины была бы справедлива и желательна.

Молодой человек по-прежнему держал ножницы в руке острием вперед, задаваясь вопросом, не обязан ли он испортить эту слишком совершенную красоту, чтобы таким образом лишить Жозефину ее главного оружия? Глубокий крестообразный разрез через все лицо наверняка оставит по себе рубцы, которые обезобразят буграми ее кожу… какое это было бы справедливое наказание, какая полезная предосторожность! Скольких несчастий, скольких преступлений это позволило бы избежать!

Но у него не хватало мужества, и он не хотел присваивать себе право судить и казнить. И потом – он слишком любил ее раньше…

Рауль долго стоял, не шевелясь и глядя на нее с глубокой грустью, мешавшейся с горечью и отвращением. Борьба вымотала его. Жозефина была его первой большой любовью, но вместо этого чувства, в которое неопытное сердце привносит столько свежести и о котором хранят самые сладкие воспоминания, ему запомнится лишь чувство обиды и ненависти. На его губах залегла горькая складка, а в душе остался неизгладимый след.

Жозефина глубоко вздохнула и подняла веки. И тогда он понял, что больше не может ее видеть, не может даже думать о ней.

Открыв окно, Рауль прислушался. Ему почудилось, что со стороны Лестницы Кюре кто-то идет к дому. Наверное, Леонар обнаружил, что весь маневр свелся к захвату чучела, и, беспокоясь за Жозефину Бальзамо, спешил к ней на помощь.

«Пусть он найдет ее здесь и увезет! – подумал он. – Живую ли, мертвую ли! Счастливую или несчастную! Мне все равно!.. Ничего больше не хочу о ней знать. Хватит! Хватит этого ада!»

И, не сказав ни слова, не взглянув на женщину, которая умоляюще протягивала к нему руки, он ушел…

На следующее утро Рауль вновь появился в замке. Чтобы не бередить душевные раны Клариссы, которые, как он понимал, еще слишком свежи, он даже не пытался увидеться с ней. Но, узнав, что Рауль здесь, молодая девушка сама вышла к нему, и он мгновенно ощутил, что милосердное время сделало свою работу. Ее щеки порозовели. В глазах светилась надежда.

– Кларисса, – сказал ей Рауль, – в первые же дни вы обещали прощать меня за все…

– Мне не за что вас прощать, – возразила девушка, думая в эту минуту об отце.

– Увы, Кларисса, я причинил вам много зла. Я и себе причинил его очень много, поэтому я прошу не только вашей любви, но и вашей заботы и защиты. Вы нужны мне, Кларисса, чтобы я изгнал из памяти ужасные воспоминания, вернул себе веру в жизнь и поборол слабости, которые тянут меня туда… куда я не хочу идти. Если вы мне поможете, я уверен, что стану честным человеком. Я искренне этого хочу и обещаю, что вы будете счастливы. Вы согласны стать моей женой, Кларисса?

Она протянула ему руку.

Эпилог

Как и предполагал Рауль, вся сложная сеть, созданная для похищения баснословных сокровищ, осталась в тени. Самоубийство Боманьяна, похождения Пеллегрини, загадка графини Калиостро, ее бегство, взрыв на «Светлячке» – все эти факты и обстоятельства правосудие не смогло или не захотело связать между собой. Записки кардинала-архиепископа были то ли уничтожены, то ли исчезли. Соратники Боманьяна разъехались кто куда, предпочтя хранить молчание.

Заподозрить, что Рауль сыграл во всей этой истории какую-то роль, было тем более трудно, так что его свадьба прошла, не привлекая ненужного внимания. Каким чудом ему удалось жениться под именем виконта д’Андрези? Без сомнения, все дело в том волшебном эффекте, который производят две пригоршни драгоценных камней. Нет лучше средства, чтобы прийти к согласию.

Что же до фамилии Люпен, то она в один прекрасный день попросту исчезла. Ни в одном акте гражданского состояния, ни в одном документе не осталось следов Арсена Люпена и его отца Теофраста Люпена. Официально существовал только виконт Рауль д’Андрези, который и отправился в путешествие по Европе с виконтессой, урожденной Клариссой д’Этиг. Два события ознаменовали этот период. Кларисса произвела на свет девочку, но ребенок умер сразу после рождения. А спустя несколько недель она узнала о смерти отца: Годфруа д’Этиг и его кузен Беннето погибли, катаясь на лодке. Несчастный случай? Самоубийство?

Оба кузена в последнее время выглядели совершенно безумными, и общее мнение свелось к тому, что они покончили с собой. Хотя не исключалась и версия об убийстве; поговаривали о яхте, которая могла потопить лодку и скрыться. Но доказательств этому не было.

Так или иначе, но Кларисса не хотела касаться денег, доставшихся ей от отца. Она пожертвовала их на благотворительность.

Прошли годы – чудесные, безоблачные годы.

Рауль сдержал одно из обещаний, данных Клариссе: она была совершенно счастлива.

Другое обещание – стать честным человеком – он не сдержал.

Это было ему не под силу. Его натура жаждала хватать, комбинировать, мистифицировать, одурачивать, забавляться за счет других. Он был прирожденным контрабандистом, пиратом, вором, разбойником, заговорщиком и в особенности – главарем банды. Более того, пройдя школу Калиостро, он начал даже гордиться своими поистине исключительными талантами, которые выделяли его из толпы обычных людей. Он верил в свой гений. Верил, что его ждет совершенно исключительная судьба. Он будет выше всех своих современников. И будет властвовать над всеми.

И вот, без ведома Клариссы и действуя так, чтобы у нее не возникло ни малейших подозрений, он провернул несколько весьма успешных афер, что очень укрепило его авторитет и доказало его поистине сверхчеловеческие способности.

«Но на первом месте, – говорил он себе, – покой и счастье Клариссы!» Он уважал свою жену. И поставил своей целью сделать так, чтобы она никогда не узнала о том, что ее супруг – вор.

Их счастье длилось пять лет. На шестой год, родив сына, Кларисса скончалась от послеродовой горячки. Младенца назвали Жаном.

А спустя всего два дня малыш бесследно исчез, и не нашлось ни единой зацепки, которая помогла бы Раулю понять, кто и каким образом проник в его маленький домик в Отей.

Рауль не задавался вопросом, кто нанес ему этот удар: у него не было и тени сомнения. Считая очевидным, что в смерти обоих кузенов виновна Калиостро, а также узнав, что Доминик погиб от яда, он сразу догадался, что похищение сына было делом ее рук.

Горе изменило Рауля. Лишившись жены и ребенка, которые могли бы удержать его, он очертя голову кинулся на тот путь, куда его толкали многочисленные таланты. В одночасье, отбросив всякую осторожность, он стал Арсеном Люпеном. Мало того, отныне с его именем ассоциировались скандалы и смелые выходки, высокомерие и тщеславие; он глумился над всеми, оставляя на стенах автографы, а в неприступных сейфах – визитные карточки: «Арсен Люпен», вот вам!

Но и под своим именем, и под другими, которыми он пользовался для забавы, будучи и графом Бернаром д’Андрези (он украл документы у семьи своего кузена, умершего за границей), и Орасом Вельмоном, и полковником Спармиенту, и герцогом Шармерасом, и принцем Сернином, и доном Луисом Перенной, – всегда и везде, при всех своих перевоплощениях и под всеми масками, он искал Калиостро и малыша Жана.

Сына он не нашел. И никогда больше не видел Жозефину Бальзамо.

Была ли она жива? Осмелилась ли вершить свои злодейства во Франции? Продолжала ли мучить и убивать? Следовало ли ему опасаться, что угроза, висевшая над ним дамокловым мечом с момента их разрыва, приведет к мести еще более жестокой, чем похищение сына?

Но прежде чем Арсен Люпен получит ответы на эти страшные вопросы, его, снедаемого пагубными страстями и неуемным честолюбием, ожидают безумные аферы, нечеловеческие испытания и неслыханные триумфы.

Случилось так, что это приключение, первое в его жизни, получило свое продолжение более четверти века спустя, и сегодня ему хочется думать, что на этом все закончится.

Барышня с зелеными глазами

Глава 1

…и англичанка с голубыми глазами

Рауль де Лимези в чудесном настроении прогуливался по бульвару с видом счастливого человека, которому для наслаждения жизнью вполне хватает созерцания беззаботного веселья и очаровательных сценок, на которые столь богат Париж в солнечные апрельские дни. Среднего роста, худощавый, он тем не менее был очень силен. Торс его был могуч и гибок, стан тонок, а под рукавами пиджака угадывались выпуклые бицепсы. Покрой и цвет одежды свидетельствовали о том, что этот человек придает большое значение выбору тканей.

Когда он проходил мимо театра «Жимназ», ему показалось, что некий господин, вышагивавший неподалеку от него, преследует даму, – впечатление, истинность которого он мог немедленно проверить.

Ничто не казалось Раулю столь забавным, как мужчина, занятый подобным делом. И он пошел за незнакомцем, следовавшим за дамой, так что все трое, один за другим, соблюдая дистанцию, продолжили шагать вдоль шумных бульваров.

Барону де Лимези пришлось призвать на помощь весь свой жизненный опыт, чтобы понять, что сей господин и впрямь следит за дамой, ибо тот вел себя как истый джентльмен, то есть столь скромно, что интересующая его женщина ни о чем не догадывалась. Рауль де Лимези тоже постарался остаться незамеченным, но, смешавшись с толпой гуляющих, все же ускорил шаг, не желая терять из виду обоих действующих лиц.

Смотря на господина со спины, он видел безупречный пробор, разделявший черные набриолиненные волосы, и столь же безупречный костюм, выгодно подчеркивавший широкие плечи и высокий рост. Спереди же можно было разглядеть правильные черты лица, холеную бородку и свежий розовый цвет щек. Возраст, навскидку, лет тридцать. Уверенная походка. Вальяжные жесты. Вульгарный облик. Пальцы унизаны кольцами. Золотой ободок на торчащей изо рта сигарете.

Высокая, решительная, с благородной осанкой, дама уверенно, как это присуще англичанам, ступала по тротуару, искупая твердость походки точеными ножками и изящными щиколотками.

«Черт возьми, – подумал Рауль, – настоящая аристократка! Она не заслуживает своего напомаженного преследователя. Чего он хочет? Ревнивый муж? Отвергнутый поклонник? Или просто фат в поисках приключений? Да, скорее всего, именно так. Уж больно он похож на везунчика, мнящего себя неотразимым».

Не обращая внимания на сновавшие вокруг автомобили, дама перешла через площадь Оперы. Какая-то подвода попыталась преградить ей путь: она не спеша подхватила поводья и остановила ее. Разъяренный возница спрыгнул с облучка и обрушил на нее поток брани; она слегка ударила его кулачком в нос, и у того потекла кровь. Полицейский потребовал объяснений: она повернулась к нему спиной и спокойно удалилась.

На улице Обер дрались двое мальчишек: она схватила их за шиворот и отшвырнула в разные стороны. Затем бросила им две золотые монеты.

На бульваре Османа дама зашла в кондитерскую, и издалека Рауль увидел, как она села за столик. Господин, что шел следом, входить не стал, но занял место, откуда ему было удобно наблюдать за ней.

Она заказала чай и четыре тоста и стремительно их уничтожила, явив при этом ослепительно белые-зубы.

Те, кто сидел по соседству, разглядывали ее. Она по-прежнему была бесстрастна и заказала еще четыре тоста.

Но внимания заслуживала и еще одна молодая женщина, устроившаяся в дальнем углу кондитерской. Белокурая, как и англичанка, с бандо из мягкого шелка, наряженная не столь богато, однако со вкусом настоящей парижанки, она сидела в окружении трех бедно одетых детей, оделяя их пирожными и гранатовым сиропом. Она столкнулась с ребятишками у дверей и, совершенно очевидно, устроила им пир только для того, чтобы полюбоваться их загоревшимися от радости глазками и перемазанными кремом щечками. Усиленно набивая рот лакомствами, дети робко молчали, но девушка, чувствуя себя еще большим ребенком, чем они, явно забавлялась и болтала за всех четверых: «Что надо сказать барышне?.. Громче… Я не слышу… Нет, я не мадам… Мне надо говорить: „Спасибо, мадемуазель…“»

Выражение неподдельной радости на лице и неизъяснимое очарование больших зеленых глаз цвета нефрита с золотистыми прожилками тотчас покорили Рауля де Лимези.

Взор таких глаз обычно загадочен, меланхоличен или задумчив, и, возможно, в другое время эти глаза такими и были. Но в ту минуту весь ее облик – и глаза, и лукавые губы, и трепещущие ноздри, и милые ямочки на щеках – излучал горячее сияние жизни.

«Бурные радости или непомерные горести – такого рода создания не признают середины», – подумал Рауль, и внезапно в нем проснулось желание приумножить ее радости и прогнать ее горести.

Он взглянул на англичанку. Та, бесспорно, была хороша собой, красива той броской красотой, что слагается из самообладания, соразмерности и безмятежности. Однако барышня с зелеными глазами, как он называл про себя незнакомку, буквально приворожила его. Если одной он восхищался, то с другой хотел познакомиться и проникнуть в тайны ее жизни.

Однако, когда она заплатила по счету и вышла вместе с тремя ребятишками, де Лимези заколебался. Идти ли ему за ней? Или остаться тут? Кто возьмет верх? Зеленые глаза? Глаза голубые?

Стремительно встав, он бросил на стойку деньги и вышел. Зеленые глаза победили.

Неожиданное зрелище поразило его: на тротуаре барышня с зелеными глазами беседовала с тем самым вертопрахом, который полчаса назад, словно робкий или ревнивый влюбленный, преследовал англичанку. Разговор шел оживленно, собеседники горячились, похоже, даже спорили. Девушка явно пыталась уйти, а фат не отпускал ее, и это было так очевидно, что Рауль, вопреки приличиям, уже собрался вмешаться.

Но его опередили. Перед кондитерской остановился таксомотор. Из него вышел господин, который, увидев сцену на тротуаре, подскочил к спорящим, взмахнул своей тростью и одним ударом сшиб с набриолиненного хлыща шляпу.

Изумленный, тот отступил, а потом, не обращая внимания на начавшую собираться толпу, бросился на обидчика.

– Да вы с ума сошли! Рехнулись! – орал он.

Новоприбывший, ниже ростом и старше скандалиста по возрасту, принял оборонительную позу и, воздев трость, решительно заявил:

– Я запрещаю вам разговаривать с этой девушкой! Я ее отец, и я говорю вам, что вы жалкий негодяй, да, жалкий негодяй!

Оба мужчины буквально содрогались от ярости. Услышав оскорбление, хлыщ весь подобрался, готовый броситься на обидчика, которого девушка, взяв за руку, пыталась затащить в таксомотор. Хлыщ сумел оттолкнуть ее и схватиться за трость соперника, но внезапно очутился лицом к лицу с незнакомцем, возникшим между ним и его противником; этот странный субъект, чей правый глаз хитровато подмигивал, а губы изгибались в ехидной усмешке, держал в руке сигарету.

То был Рауль; появившись столь неожиданным образом, он хрипловатым голосом произнес:

– Огонька не найдется, сударь?

Просьба исключительно бесцеремонная. Чего хочет этот чудак? Набриолиненный господин возмутился:

– Оставьте меня в покое! У меня нет спичек.

– Да нет, есть! Вы только что курили, – настаивал незнакомец.

Разозлившись, хлыщ попытался оттолкнуть его. Но это ему не удалось… ему вообще не удалось пустить в ход руки. Он взглянул вниз, желая понять, что же их удерживало, и – растерялся. Неизвестный господин мертвой хваткой сжал его запястья. Даже железные тиски вряд ли смогли бы сдавить их сильнее. А нахал упорно продолжал твердить:

– Огонька не найдется, сударь? Жестоко отказывать мне в жалкой спичке.

Собравшиеся вокруг люди смеялись. Выведенный из себя хлыщ гаркнул:

– Оставьте меня в покое! Говорю же вам, у меня нет спичек!

Незнакомый господин грустно покачал головой:

– Вы ужасно невоспитанный. Как можно отказать дать прикурить, когда вас об этом вежливо просят? Но раз вас так раздражает возможность оказать мне услугу…

Он разжал руку. Хлыщ заторопился прочь, осматриваясь по сторонам. Но автомобиль уже уехал, увезя и барышню с зелеными глазами, и ее защитника. Рауль с удовлетворением констатировал, что усилия напомаженного субъекта оказались напрасны.

«Здорово же я продвинулся вперед, – сказал себе Рауль, глядя на суетящегося хлыща. – Поиграл в Дон Кихота ради прекрасной незнакомки с зелеными глазами, а она бежала, не оставив ни своего имени, ни адреса. И найти ее теперь невозможно. Что же делать?»

Тогда он решил вернуться к англичанке. Та, успев насладиться неожиданным уличным скандалом, ушла уже довольно далеко. Рауль последовал за ней.

Рауль де Лимези переживал один из тех периодов, когда жизнь временно зависает между прошлым и будущим. Его прошлое было полно самых разных событий. Будущее обещало стать таким же. А посередине – ничего. Но в тридцать четыре года нам кажется, что ключ от нашей судьбы находится в руках у женщины. Раз зеленые глаза ускользнули, Рауль осторожно двинулся на свет глаз голубых.

Сделав вид, что ему надо в другую сторону, он повернул назад и заметил, что набриолиненный хлыщ возобновил прежнюю охоту и, отвергнутый одной дамой, подобно Раулю, бросился в погоню за другой. И все трое вновь продолжили путь, причем англичанка даже не замечала своих преследователей.

Она прогуливалась вдоль людных тротуаров и подолгу задерживалась возле витрин, не обращая внимания на бросаемые на нее восхищенные взоры. Площадь Мадлен… улица Руаяль… в конце концов по улице Фобур Сент-Оноре незнакомка добралась до роскошного отеля «Конкордия».

Хлыщ остановился, потоптался на тротуаре, купил пачку сигарет и вошел в отель, где, как заметил Рауль, завязал беседу со швейцаром. Через три минуты он вышел оттуда, и Рауль уже было вознамерился тоже расспросить швейцара о молодой англичанке с голубыми глазами, когда вдруг увидел, что та, пройдя через вестибюль, вышла на улицу и села в таксомотор, куда ей вскоре принесли маленький чемодан. Значит, она собралась уезжать?

– Шофер, следуйте вон за тем авто, – приказал Рауль, останавливая таксомотор.

Англичанка сделала кое-какие покупки и в восемь часов вышла у Лионского вокзала, где направилась в буфет и заказала ужин.

Рауль устроился поодаль. Покончив с ужином, красавица выкурила две сигареты и в девять тридцать уже разговаривала со служащим «Компании Кука», который вручил ей билет и багажную квитанцию. Затем она села на скорый поезд, отходящий в девять сорок шесть.

– Пятьдесят франков, – предложил Рауль служащему, – если вы назовете мне имя этой дамы.

– Леди Бейкфилд.

– Куда она едет?

– В Монте-Карло, месье. У нее пятый вагон.

Рауль поразмыслил и решился. Голубые глаза стоили непредвиденной поездки. К тому же, следуя за голубыми глазами, он встретил зеленые глаза, так что, возможно, через англичанку можно будет найти хлыща, а через хлыща отыскать барышню с зелеными глазами.

Он взял билет до Монте-Карло и поспешил на перрон.

Заметив поднимающуюся в вагон англичанку, он торопливо проскользнул между группками людей и вскоре снова увидел ее – уже в окне вагона: она стояла и снимала пальто.

Желающих уехать оказалось мало. Дело происходило за несколько лет до войны, в конце апреля, и скорый поезд, не слишком удобный и не имеющий ни спальных вагонов, ни ресторана, вез на юг лишь троих пассажиров первого класса. Двое из них занимали купе, расположенное в самом конце вагона номер пять.

Рауль прогулялся по перрону, держась подальше от поезда, арендовал две подушки, запасся в киоске газетами и журналами, а когда раздался свисток, в один прыжок взлетел на верхнюю ступеньку лесенки и с запыхавшимся видом вошел в третье купе, сделав вид, что чуть не опоздал.

Англичанка в одиночестве сидела у окна. Он устроился на противоположном сиденье, поближе к коридору. Подняв глаза, она окинула взором пришельца, не имевшего при себе ни чемодана, ни даже пакета, и невозмутимо продолжила поедать большущие шоколадные конфеты из стоявшей у нее на коленях широко открытой коробки.

Прошел контролер и пробил билеты. Поезд устремился за пределы города, оставляя парижские огни позади. Рауль пробежал глазами газеты и, потеряв к ним всякий интерес, отбросил в сторону.

«Никаких происшествий, – думал он. – Никакого громкого преступления. Но до чего же обаятельна эта юная особа!»

Сам факт пребывания в тесном закрытом помещении наедине с хорошенькой незнакомкой, перспектива провести вместе ночь и спать почти бок о бок друг с другом всегда казались ему некоей социальной аномалией, которая его страшно забавляла. Поэтому он твердо решил не терять времени на чтение, размышления или брошенные украдкой взгляды.

Он чуть наклонился вперед. Англичанка, без сомнения, должна была догадаться, что ее сосед по купе намеревается заговорить с ней, однако она по-прежнему хранила невозмутимость и не выказывала готовности к разговору. Значит, Раулю придется самому приложить усилия, чтобы начать общение с ней. Нимало этим не смутившись, он произнес почтительнейшим тоном:

– Каким бы невежливым ни показалось вам мое поведение, я хотел бы просить позволения предупредить вас кое о чем, что может оказаться для вас весьма важным. Вы разрешите сказать вам несколько слов?

Она выбрала очередную конфету и, не поворачивая головы, ответила отрывисто:

– Если речь и впрямь идет о нескольких словах, месье, то говорите.

– Понимаете, мадам…

– Мадемуазель, – поправила она.

– Понимаете, мадемуазель, мне совершенно случайно стало известно, что весь день, втайне от вас, вас преследовал некий господин, и…

– Ваши слова граничат с невежливостью, – перебила она Рауля, – и меня очень удивляет, что я слышу их от француза. Вам никто не поручал следить за людьми, которые меня сопровождают.

– Но этот тип показался мне подозрительным…

– Этого типа я знаю, это господин Марескаль, представленный мне в прошлом году; к тому же он достаточно деликатен, а потому держится на расстоянии и не врывается ко мне в купе.

Задетый за живое, Рауль поклонился:

– Браво, мадемуазель, точно в цель. Мне остается лишь умолкнуть.

– Вам придется помолчать лишь до ближайшей станции, где я советую вам сойти с поезда.

– Тысяча извинений. Но дела призывают меня в Монте-Карло.

– Они призывают вас в Монте-Карло с тех пор, как вы узнали, что туда еду я.

– Нет, – откровенно ответил Рауль, – с тех пор, как я увидел вас в кондитерской на бульваре Османа.

Ответ последовал незамедлительно:

– Нет, месье! Ваше восхищение юной чаровницей с пленительными зелеными глазами, несомненно, поманило бы вас за ней, если бы вы смогли догнать ее после случившегося скандала. Но, не имея такой возможности, вы пошли за мной – сначала до отеля «Конкордия», как и тот человек, маневр которого вы передо мной разоблачили, а потом – в привокзальный буфет.

Рауль искренне наслаждался происходящим:

– Мадемуазель, я польщен, что ни один мой поступок, ни одно движение не ускользнуло от вас.

– От меня ничего не ускользает, месье.

– Догадываюсь. Еще немного, и вы, пожалуй, назовете мне мое имя.

– Рауль де Лимези, исследователь, вернулся из Тибета и Центральной Азии.

Рауль не сумел скрыть удивления:

– Вы все больше мне льстите. Могу я вас спросить, какими изысканиями я там занимался?

– Понятия не имею. Но когда дама видит, как перед самым отходом поезда к ней в купе врывается господин без багажа, она, по крайней мере, должна насторожиться. Вы разрезали пару страниц журнала собственной визитной карточкой. Я прочла, что на ней написано, и вспомнила недавнее интервью, где Рауль де Лимези рассказывал о своей последней экспедиции. Все просто.

– Очень просто. Но надо иметь острый взор.

– У меня прекрасное зрение.

– Однако вы не отрывали глаз от вашей коробки с конфетами. Вы уже съели восемнадцать конфет.

– Мне нет нужды смотреть, чтобы видеть, и размышлять, чтобы догадаться.

– Догадаться о чем?

– Догадаться, что ваше настоящее имя не Рауль де Лимези.

– Да что вы?!

– Месье, инициалы на подкладке вашей шляпы «О» и «В»! Или вы носите шляпу друга?

Рауль начинал терять терпение. Он не любил, когда в словесной дуэли противник постоянно брал над ним верх.

– А что, по-вашему, означают эти «О» и «В»?

Забросив в рот девятнадцатую конфету, она ответила все так же пренебрежительно:

– Они означают имя и фамилию, которые соседствуют очень редко. Так что мой ум невольно делает сопоставление между ними и инициалами некоей известной мне персоны.

– Могу я вас спросить, что это за персона?

– Вряд ли она вам знакома.

– Но все же?..

– Орас Вельмон.

– И кто этот Орас Вельмон?

– Орас Вельмон – один из многочисленных псевдонимов, под которыми скрывается…

– Под которыми скрывается?..

– Арсен Люпен.

Рауль расхохотался:

– Так, значит, я – это Арсен Люпен?

– Ну вы и скажете! – возразила она. – Я всего лишь делюсь с вами воспоминанием, совершенно неожиданно пробужденным инициалами на вашей шляпе. А еще – тоже совершенно неожиданно – мне пришла в голову мысль, что ваше симпатичное имя Рауль де Лимези очень похоже на имя некоего Рауля д’Андрези, также принадлежавшее Арсену Люпену.

– Блестящие ответы, мадемуазель! Но если бы я имел честь быть Арсеном Люпеном, поверьте мне, я бы не стал играть ту весьма жалкую роль, которую сейчас исполняю перед вами. Как мастерски вы высмеиваете простодушного Лимези!

Она протянула ему коробку с конфетами:

– Шоколад, месье, чтобы компенсировать ваше поражение, и позвольте мне спокойно выспаться.

– Но, – взмолился Рауль, – ведь наш разговор на этом не окончится?

– Нет, – ответила она. – Но если простодушный Лимези меня совершенно не интересует, то люди, берущие иное имя, напротив, всегда меня интригуют. Каковы их соображения? Почему они меняют личность? Любопытство немного извращенное…

– Любопытство, которое может позволить себе особа по имени Бейкфилд, – многозначительно ответил он.

И добавил:

– Видите, мадемуазель, я тоже знаю, как вас зовут.

– И служащий из «Компании Кука» тоже, – со смехом ответила она.

– Сдаюсь, – произнес Рауль, – я проиграл. Но при первой же возможности возьму реванш.

– Возможность представляется тогда, когда ее не ищут, – подвела итог англичанка.

И в первый раз окинула его прекрасным взором своих голубых глаз. Он вздрогнул.

– Такая же красивая, как и загадочная, – прошептал он.

– Нисколько не загадочная, – ответила она. – Меня зовут Констанс Бейкфилд. Я еду в Монте-Карло к отцу, лорду Бейкфилду, который ждет меня, чтобы играть со мной в гольф. Во время, свободное от игры в обожаемый мною гольф, а также от занятий прочими физическими упражнениями, я пишу в газеты, чтобы зарабатывать себе на жизнь и сохранять независимость. Мое ремесло репортера позволяет мне получать из первых рук сведения обо всех известных людях – о государственных деятелях, генералах, директорах предприятий и аферистах, о великих художниках и знаменитых грабителях. А теперь, месье, прошу меня простить.

И, прикрыв лицо двумя концами шали, она опустила белокурую голову на подушку, накинула на себя плед и вытянула ноги вдоль сиденья.

Рауль, вздрогнувший от нажима, с каким она произнесла слово «грабитель», сказал еще несколько фраз, однако без толку: он точно наткнулся на запертую дверь. Ему оставалось лишь умолкнуть и ждать возможности взять реванш.

Слегка удрученный разговором, он молча сидел в углу, хотя в глубине души все же ликовал и был исполнен надежды. Прелестное создание, причудливое и чарующее, загадочное и такое искреннее! А какая поразительная наблюдательность!

Как она быстро разгадала его! Как быстро вычислила мелкие промахи, которые из-за презрения к опасности он иногда позволял себе допускать! Как, например, эти два инициала…

Схватив шляпу, он выдрал шелковую подкладку, вышел в коридор и выбросил ее в окно. Затем вернулся, обложился двумя подушками и беззаботно задремал.

Жизнь являла ему все свое очарование. Он молод. Его портмоне распухло от легко заработанных банкнот. Двадцать вполне осуществимых и доходных проектов будоражили его изобретательный мозг. А завтра утром его ожидало волнующее и упоительное зрелище пробуждающейся ото сна молодой женщины.

И он с удовольствием представлял его себе. В полудреме ему чудились прекрасные голубые глаза цвета неба… Странно, но они постепенно приобретали совершенно неожиданные оттенки и в конце концов стали зелеными, цвета морских волн. Он уже толком не знал, кому принадлежали эти глаза, смотревшие на него сквозь полумрак, – англичанке или парижанке. Девушка из Парижа мило улыбалась. Ему стало казаться, что это она спит сейчас напротив него, и – с улыбкой на губах и с чистой совестью – он тоже заснул.

Сны человека, чья совесть чиста, а отношения с собственным желудком вполне дружественные, всегда сладки, ему не мешает даже обычная для железнодорожных вагонов тряска. Рауль блаженно парил в туманном краю, где сияли голубые и зеленые глаза, и путешествие проходило столь приятно, что он, забыв об осторожности, не выставил рядом с собой в карауле, как он обычно делал, некую частицу своего разума.

Это была его первая ошибка. В поезде всегда надо держать ухо востро, особенно когда он полупустой. И он не услышал ни как открылась дверь с окошком, через которую по сцепке можно было пройти из соседнего вагона (вагона номер четыре), ни как три личности в масках и длинных серых балахонах остановились перед его купе.

А вот и его вторая ошибка: он не занавесил маленькую лампочку над сиденьем. Если бы он прикрыл ее шторкой, то незнакомцам для исполнения своего зловещего замысла пришлось бы зажечь свет и Рауль немедленно проснулся.

Словом, он ничего не услышал и ничего не увидел. Один из субъектов, с револьвером в руке, остался сторожить в коридоре. Двое других, обменявшись знаками, поделили между собой жертв и вытащили из карманов кастеты. Один ударил первого путешественника, другой – того, кто спал под пледом.

Приказ о нападении был отдан шепотом, но, как бы тихо он ни прозвучал, Рауль его услышал, проснулся и мгновенно резко выпрямил руки и ноги. Но отразить удар опоздал. Кастет обрушился ему на голову и оглушил его. Он успел лишь почувствовать, как чьи-то руки схватили его за горло, и заметить, как промелькнувшая перед ним тень бросилась на мисс Бейкфилд.

А затем его накрыла тьма, густой мрак, где, потеряв под собой опору, подобно человеку, идущему ко дну, он испытывал только смутные и неприятные ощущения, постепенно поднимавшиеся на поверхность сознания и помогавшие ему восстанавливать события во всей их реальности. Его связали, быстро засунули в рот кляп, замотали голову грубой тканью. И забрали у него деньги.

– Ловко проделано, – прошептал голос. – Но это лишь закуска. Ты связал того, другого?

– Надеюсь, удар оглушил его.

Но, судя по всему, дело обстояло не совсем так: второй путешественник совершенно не хотел, чтобы его связывали. Он, бранясь, пытался ударить нападавших и вообще, сотрясая сиденье, яростно сопротивлялся… а потом раздались крики… женские крики…

– Черт возьми, вот стерва! – глухо воскликнул голос. – Она царапается… кусается… Скажи, ты ее узнал?

– Черт, это ты должен сказать.

– Давай я прежде заставлю ее замолчать!

Употребив одному ему ведомые средства, бандит действительно принудил несчастную умолкнуть. Крики стихли, сменившись хрипами и стонами. Тем не менее англичанка все еще продолжала бороться, и это происходило как раз напротив Лимези, который, как в кошмарном сне, словно бы ощущал все усилия злодеев и попытки жертвы сопротивляться.

Но внезапно все кончилось. Третий голос, донесшийся из коридора, – без сомнения, голос того, кто остался сторожить, – глухо приказал:

– Хватит!.. Да оставьте же ее! Надеюсь, вы ее не убили?

– Черт, боюсь, что… Но ее же нужно обыскать…

– Проклятье! Заткнитесь и ступайте сюда!

Оба нападавших вышли. Из коридора донеслись звуки свары, и Рауль, начавший приходить в себя и потихоньку шевелиться, расслышал слова: «Да… дальше… купе в том конце… Но поживей!.. Может пройти контролер…»

Один из бандитов, вернувшись, склонился над ним:

– Будешь брыкаться, и ты труп. Лежи спокойно.

Троица удалилась в противоположный конец вагона, где, как заметил еще в Париже Рауль, ехали два путешественника. Он попробовал развязать путы и, двигая челюстью, вытолкнуть изо рта кляп.

Рядом с ним все тише и тише стонала англичанка, и ее стоны приводили его в отчаяние. Он изо всех сил пытался освободиться, боясь, как бы не опоздать спасти девушку. Но веревки были прочны, а узлы крепки.

Однако повязка, закрывавшая ему глаза, оказалась стянутой слабо и вскоре упала. Он увидел, что англичанка, стоя на коленях, смотрит перед собой отсутствующим взглядом.

Неподалеку раздались выстрелы. Похоже, между тремя бандитами в масках и двумя путешественниками из последнего купе завязалась перестрелка. И почти тотчас один из злодеев во весь дух промчался по коридору, прижимая к себе маленький чемоданчик.

Через пару минут поезд замедлил ход. Возможно, на путях велись работы и составу пришлось снизить скорость; стало понятно, почему именно это время бандиты избрали для нападения.

Рауль был в отчаянии. Сколько бы он ни напрягал мускулы, безжалостная веревка не поддавалась; наконец, невзирая на проклятый кляп, он решил обратиться к девушке:

– Пожалуйста, держитесь… я позабочусь о вас… Но что случилось? Что с вами?

Наверное, бандит слишком сильно сжал горло несчастной, ибо вид ее лица, исказившегося и потемневшего, свидетельствовал об удушье. Рауль понял, что она находится при смерти. Она тяжело дышала, и ее била дрожь.

Всем корпусом она развернулась к молодому человеку. Он услышал свистящее дыхание и среди судорожных вздохов различил несколько слов, произнесенных по-английски:

– Месье… месье… послушайте… я умираю.

– Нет! – взволнованно воскликнул он. – Попытайтесь приподняться… дотянуться до звонка тревоги.

Но у нее не хватило сил. А у Рауля не было ни единого шанса высвободиться, несмотря на прилагаемые им сверхчеловеческие старания. Привыкнув, что его воля всегда оказывалась победительницей, он сейчас ужасно страдал, понимая, что ему придется стать беспомощным свидетелем мучительной смерти. События перестали ему подчиняться и в безудержном вихре кружились вокруг него.

По коридору прошел второй субъект в маске, держа в одной руке саквояж, а в другой револьвер. Следом показался третий. Там, в конце вагона, два путешественника наверняка погибли, а так как поезд двигался все медленнее, пробираясь среди ремонтных рабочих, убийцы сейчас спокойно сбегут.

Но, к великому изумлению Лимези, они внезапно остановились прямо напротив купе, словно перед ними выросло некое грозное препятствие. Рауль предположил, что кто-то появился на сцепке, за дверью с окошком… возможно, контролер, совершавший обход вагонов.

И в самом деле, раздались громкие голоса, а затем – звуки борьбы. Первый преступник даже не смог воспользоваться оружием, выпавшим у него из руки. Служащий в униформе железнодорожника сбил его с ног, и они покатились по ковру; сообщник – невысокий, казавшийся на удивление худощавым в своей серой, обагренной кровью блузе и скрывавший лицо под козырьком слишком широкого для него картуза, к которому крепилась маска из черного люстрина, – пытался помочь своему товарищу.

– Смелей, контролер! – вытолкнув наконец кляп, в отчаянии закричал Рауль. – Помощь идет!

Но контролер уже терял силы, да вдобавок одну его руку обездвижил самый низкорослый из троих сообщников.

Одержав верх, негодяй обрушил на железнодорожника град ударов.

Самый маленький бандит встал; его маска при этом за что-то зацепилась и упала, увлекая за собой картуз. Стремительным жестом он подхватил и маску, и картуз и прижал их к лицу. Но Рауль успел заметить белокурые волосы и очаровательное, но бледное и растерянное личико незнакомки с зелеными глазами, встреченной им в полдень в кондитерской на бульваре Османа.

Трагедия подходила к концу. Двое сообщников удрали. Сбитый с толку Рауль молча наблюдал за тем, как долго и мучительно контролер взбирается на сиденье; наконец железнодорожнику удалось потянуть за шнур сигнала тревоги.

Англичанка умирала. С последними вздохами у нее вырвалось несколько бессвязных слов:

– Ради бога… выслушайте меня… надо взять… надо взять…

– Что? Обещаю вам…

– Ради бога… возьмите мою сумку… заберите бумаги… пусть мой отец ничего не узнает…

И, откинув голову, она умерла… Поезд остановился.

Глава 2

Расследование

После поразительного видения, только что промелькнувшего перед глазами Рауля, смерть мисс Бейкфилд, зверское нападение трех человек в масках, вероятное убийство двух путешественников и пропажа банкнот утратили для него всякое значение. Барышня с зелеными глазами! Из мрака преступного мира внезапно явилась самая обворожительная и соблазнительная женщина, которую он когда-либо встречал! Лучезарный образ, скрывавшийся под гнусной личиной воровки и убийцы! Барышню с глазами нефритового цвета, ту, к кому мужское чутье манило его с самой первой минуты, он увидел в запятнанной кровью блузе, с растерянным лицом, рядом с двумя жестокими бандитами; она, как и ее сообщники, грабила и убивала, сея смерть и страх!

Ведя жизнь авантюриста, он не раз сталкивался и с жестокостью, и с низостью; эти столкновения закалили его и подготовили к самым ужасным зрелищам, и тем не менее Рауль де Лимези (продолжим называть его так, потому что свою роль в описываемых событиях Арсен Люпен сыграл как раз под этим именем) пребывал в смятении от встречи с реальностью, которую, как вынужден он был признаться самому себе, ему не удавалось постигнуть. Действительность превзошла его воображение.

Снаружи царила суматоха. С ближайшего вокзала в Бокуре бежали служащие, сопровождаемые дорожными рабочими. Раздавались крики. Люди пытались разобрать, откуда исходит тревожный сигнал.

Контролер перерезал веревки Рауля, выслушал его объяснения, открыл в коридоре окно и сделал знак служащим:

– Сюда, сюда!

Повернувшись к Раулю, он спросил:

– Эта молодая женщина точно умерла?

– Да… задушена. Но это еще не все… Двое пассажиров в другом конце вагона!

Они устремились туда.

В последнем купе лежали два трупа. Никаких следов борьбы. На багажных сетках – ничего. Никаких чемоданов. Никаких пакетов.

Тем временем служащие попытались открыть вагон со стороны купе с убитыми. Но дверь оказалась заблокирована, и Рауль понял, отчего троим бандитам пришлось вновь бежать по коридору к передней двери.

Та дверь была открыта, и в нее по лесенке поднимались железнодорожники. Кто-то уже обследовал вагонную сцепку… Оба купе быстро заполнились людьми – и тут раздался властный голос:

– Ни к чему не прикасаться! Нет, месье, оставьте револьвер там, где он лежит. Это очень важная улика. А еще я попрошу всех выйти. Сейчас вагон отцепят, и поезд продолжит путь. Я правильно говорю, господин начальник вокзала?

В минуты общей растерянности достаточно кому-то одному, знающему, чего он хочет, начать отдавать четкие распоряжения – и все разрозненные воли тотчас подчиняются этой решительности, обыкновенно присущей лишь начальству. Вот и сейчас появился человек, который не только громко говорил, но и явно привык, чтобы ему повиновались. Присмотревшись, Рауль с изумлением узнал в нем того типа, что преследовал мисс Бейкфилд и подбивал клинья к барышне с зелеными глазами. Типа, у которого он просил огонька… короче, того напомаженного хлыща, кого англичанка назвала господином Марескалем. Стоя у купе, где лежал труп девушки, он преграждал дорогу любопытным и подталкивал их к открытым дверям.

– Господин начальник вокзала, – продолжал он, – не будете ли вы столь любезны, чтобы понаблюдать за маневром поезда? И заберите с собой всех ваших служащих. Необходимо также телефонировать в ближайшую жандармерию, вызвать врача и предупредить прокурора в Ромийо. Здесь произошло преступление.

– Здесь произошло три убийства, – поправил контролер. – Двое в масках напали на меня, а потом бежали.

– Знаю, – ответил Марескаль. – Дорожные рабочие заметили две бегущие фигуры и бросились за ними. На вершине насыпи растет небольшой лесок, и облава ведется в нем, а также вдоль шоссе. Если их поймают, нам немедленно сообщат.

Он жестко выговаривал слова, движения его были отрывисты; он явно отличался властным нравом.

Рауль, удивляясь все больше и больше, внезапно обрел свое привычное хладнокровие. Что здесь делает этот напомаженный? И что позволяет ему вести себя с таким апломбом? Разве это редкость, когда за сверкающим фасадом подобной манеры держаться скрывается нечто неприглядное?

И разве можно забыть, что господин Марескаль преследовал мисс Бейкфилд с полудня и позднее – весь день? Что он караулил ее в час отъезда и, без сомнения, находился в поезде, в вагоне номер четыре, в ту самую минуту, когда замышлялось преступление? Из одного вагона в другой, по сцепке… использовав пневматическую дверь, перешли трое бандитов, и через эту же дверь первый бандит смог вернуться… Уж не он ли тот самый субъект, который красуется здесь и командует?

Вагон опустел. Остался только контролер. Рауль попытался было вновь занять свое место, но ему не позволили.

– Что это значит, месье? – воскликнул он, уверенный, что Марескаль не признал его. – Я ехал в этом купе и намерен в него возвратиться.

– Нет, сударь, – ответил Марескаль, – в купе произошло преступление, и никто не может пройти туда без особого разрешения органов правосудия.

За Рауля вступился контролер:

– Этот пассажир стал одной из жертв нападения. Они связали его и обчистили карманы.

– Сожалею, – произнес Марескаль. – Но приказ есть приказ.

– Чей приказ? – раздраженно спросил Рауль.

– Мой.

Рауль скрестил руки на груди:

– Но, месье, по какому праву вы так разговариваете? Вы явились сюда диктовать свои правила, причем в совершенно наглой форме, и я не намерен это терпеть, даже если другие с этим согласны!

Хлыщ протянул свою визитную карточку и высокомерно произнес, отчетливо проговаривая каждое слово:

– Родольф Марескаль, комиссар Международной службы розыска преступников при Министерстве внутренних дел.

Весь вид его говорил о том, что перед такой должностью можно лишь покорно склонить голову. Наглец еще прибавил:

– Я взял на себя руководство по согласованию с начальником вокзала, а также по праву, данному мне моими полномочиями.

Несколько ошарашенный, Рауль умолк. Фамилия Марескаль, пропущенная им поначалу мимо ушей, внезапно пробудила в нем смутное воспоминание о неких делах, где комиссар вроде бы предстал в выгодном свете, проявив недюжинную прозорливость. Во всяком случае, сопротивляться ему было глупо.

«Это моя ошибка, – подумал он. – Вместо того чтобы действовать на стороне англичанки и исполнить ее последнее желание, я потерял время, размышляя о появлении девушки в маске. Но все же, напомаженный, я обойду тебя на повороте и узнаю, как вышло, что ты так кстати оказался в этом поезде и получил возможность заняться делом, в котором замешаны две хорошенькие женщины. А пока мне надо присмиреть».

И почтительным тоном, словно бы проникшись трепетом к высокому чину собеседника, он произнес:

– Извините меня, месье. Я редко бываю в Париже, так как в основном живу за пределами Франции, но ваша слава дошла и до меня, и среди прочего я вспоминаю историю с серьгами…

Марескаль гордо выпятил грудь.

– Да, серьги принцессы Лаурентини, – произнес он. – Удачное было дело, ничего не скажешь. Но сегодня я постараюсь, чтобы все прошло еще лучше. До прибытия жандармов и следственного судьи я бы хотел довести дознание до такого уровня…

– …до такого уровня, – подхватил Рауль, – чтобы этим господам осталось только запротоколировать проделанную вами работу. Вы совершенно правы, и, если мое присутствие может оказаться полезным, я задержусь тут до утра.

– Благодарю вас, оно окажется крайне полезным.

Сообщив все, что ему известно, контролер ушел. Тем временем вагон отогнали на запасный путь, а поезд уехал.

Марескаль приступил к расследованию и сразу, явно с намерением не допустить к нему Рауля, попросил того сходить на станцию и поискать мешковину, чтобы накрыть трупы.

Рауль повиновался и, соскочив на землю и пригнувшись, пошел вдоль вагона; на уровне третьего окна коридора он выпрямился и заглянул внутрь.

«Я так и знал, – подумал он, – напомаженный хотел остаться один. И уже что-то злоумышляет».

И верно, Марескаль, приподняв тело молодой англичанки, откинул в сторону ее дорожный плащ. На поясе у девушки висела маленькая сумочка из красной кожи. Он отстегнул ремень, взял сумочку и открыл ее. В ней лежали бумаги, и он немедленно принялся их читать.

Раулю, видевшему только спину Марескаля, а потому лишенному возможности оценить по выражению лица, какие мысли рождали у того найденные документы, пришлось уйти.

– Напрасно ты так торопишься, приятель, – ворчливо произнес он, – я схвачу тебя за руку раньше, чем ты достигнешь цели. Эти бумаги завещали мне, и никто, кроме меня, не имеет на них права.

Выполнив возложенное на него поручение, он вернулся вместе с женой и матерью начальника вокзала: женщины предложили подежурить возле погибших. Марескаль сообщил ему, что в лесу окружили двух человек, прятавшихся в чаще.

– И больше никаких новостей?

– Никаких, – ответил Марескаль, – разве что заметили, как один из двоих хромал, и, двигаясь по его следу, нашли каблук, застрявший между двухя корнями. Но каблук оказался от женской туфли.

– Значит, преступникам он не принадлежит.

– Совершенно верно.

Рауль в последний раз бросил взгляд на свою хорошенькую, но несчастную спутницу и про себя пообещал: «Я отомщу за вас, мисс Бейкфилд. Пускай я не уследил за вами и не спас, но, клянусь, убийцы ваши будут наказаны».

Затем, вспомнив о барышне с зелеными глазами и мысленно обращаясь к этому загадочному созданию, он вновь повторил эту свою клятву, исполненную ненависти и жажды мести. Наконец Рауль закрыл девушке глаза и накинул на ее бледное лицо ткань.

– Она была очень красива, – произнес он. – Не знаете, как ее звали?

– Откуда мне знать? – уклончиво ответил Марескаль.

– Но вот же ее сумочка…

– Сумку можно открыть только в присутствии представителя прокурора, – заявил Марескаль и, повесив вещицу на плечо, прибавил: – Удивительно, что бандиты ее не взяли.

– В ней, наверное, бумаги…

– Подождем представителя прокурора, – повторил комиссар. – Но похоже, бандиты, ограбившие вас, ничего у нее не украли… ни наручные часы, ни вот эту брошку, ни ожерелье…

Рауль стал рассказывать, как все произошло, причем поначалу очень подробно, ибо ему хотелось докопаться до истины. Но постепенно какие-то, пока непонятные ему самому причины, побудили его слегка искажать факты; например, он умолчал о третьем сообщнике, а двух остальных описал приблизительно, не упомянув о том, что среди бандитов находилась женщина.

Марескаль выслушал его, задал несколько вопросов, а затем, оставив рядом с покойной англичанкой одну из женщин, направился в купе, где лежали тела двоих пассажиров.

Убитые походили друг на друга, и, хотя один выглядел значительно моложе, черты лица обоих были одинаково грубыми, брови густыми, а серая одежда одинаково дурного покроя. Тот, что помоложе, получил пулю в лоб, а второй – в шею.

Марескаль, выказавший исключительное присутствие духа, долго разглядывал трупы, не пытаясь трогать их с места, а затем обыскал карманы и накрыл обоих мешковиной.

– Господин комиссар, – обратился к нему Рауль, решивший сыграть на тщеславии и высоком самомнении Марескаля, – мне кажется, вы уже ступили на тропу, ведущую к истине. В вас сразу чувствуется знаток своего дела. Не могли бы вы поделиться со мной возникшими соображениями?

– Почему бы и нет? – ответил Марескаль, увлекая Рауля в другое купе. – Скоро приедут жандармы, а вместе с ними и врач. Чтобы зафиксировать свою точку зрения и подчеркнуть ее преимущество, я не прочь изложить вам результаты моих первых следственных действий.

«Давай, напомаженный, – подумал Рауль. – Лучшего конфидента, чем я, тебе не найти».

Весь вид его говорил о том, что он потрясен оказанным ему доверием. Какая честь, какое счастье! Комиссар предложил ему сесть и начал свой рассказ:

– Месье, не заостряя пока внимания на некоторых противоречиях и не желая увязнуть в деталях, я ограничусь тем, что приведу два главных обстоятельства, которые, по моему скромному мнению, весьма важны. Во-первых, молодая англичанка, как вы ее называете, пала жертвой ошибки. Да, месье, именно ошибки. Не возражайте. У меня есть доказательства. В то время, когда, согласно графику, поезд замедляет ход, бандиты, ехавшие в другом вагоне, атакуют вас, грабят, нападают на вашу соседку, пытаются ее связать… а потом резко все бросают и бегут дальше, в последнее купе.

Почему такая резкая перемена? Да потому, что они ошиблись, не заметили, что под пледом – молодая женщина, и подумали, будто напали на двоих мужчин. Отсюда и растерянность («Ах черт, да тут тетка!»), и поспешное бегство. Обследовав коридор, они находят мужчин, которых искали… тех двоих, что лежат в соседнем купе. Однако эти двое защищаются. Тогда их убивают выстрелами из револьвера и обирают, не оставляя ничего ценного. Чемоданы, свертки – унесено все, вплоть до кепи… Итак, полагаю, первое обстоятельство установлено?

Рауль был удивлен, но не столько самой гипотезой, ибо он с самого начала предполагал нечто подобное, сколько тем, что Марескаль обладал проницательностью и был не чужд логике.

– А вот и второе обстоятельство… – продолжил полицейский, воодушевленный восхищением собеседника.

С этими словами он протянул Раулю маленькую серебряную коробочку, украшенную тонкой резьбой:

– Я нашел это под сиденьем.

– Табакерка?

– Да, старинная… но служившая портсигаром. Ровно для семи сигарет, вот они… светлый табак, женский.

– Или мужской, – с улыбкой произнес Рауль. – Ведь там же были только мужчины.

– Женский, я настаиваю…

– Невозможно!

– Понюхайте.

И он поднес табакерку к носу Рауля. Тот, вдохнув, согласился:

– Вы правы, правы… женские духи, принадлежат даме, которая кладет портсигар в сумочку вместе с носовым платком, пудреницей с рисовой пудрой и карманным пульверизатором. Очень характерный запах.

– И что это значит?

– Значит, что я ничего не понимаю. Были двое мужчин, которых мы нашли здесь мертвыми… и двое мужчин, которые напали, а потом, совершив убийство, бежали.

– А почему бы не мужчина и женщина?

– Ого! Женщина… Одним из бандитов может быть женщина?

– Но вот же портсигар!

– Доказательство сомнительное.

– У меня есть еще одно.

– Какое же?

– Каблук… каблук от туфли, найденный в лесу застрявшим между двумя корнями. Неужели вам необходимы еще доказательства, чтобы укрепиться в мнении относительно второго обстоятельства, которое я бы сформулировал так: двое нападавших, из них один мужчина, а второй – женщина.

Проницательность Марескаля раздражала Рауля. Но, остерегаясь выдать себя, он сквозь зубы, словно возглас вырвался у него неожиданно, воскликнул:

– Как же вы здорово соображаете!

И прибавил:

– Это все? Больше никаких открытий?

– Да их полно! – ответил комиссар со смехом. – Однако дайте мне передохнуть!

– Значит, вы намерены работать всю ночь?

– По крайней мере до тех пор, пока мне не приведут обоих беглецов, что, полагаю, случится очень скоро, если все будут следовать моим инструкциям.

Рауль следил за рассуждениями Марескаля с добродушным видом человека, который соображает не слишком быстро и потому предоставляет другим распутывать дело, в котором сам он мало что понимает. Покачав головой, он, зевая, произнес:

– Вы просто великолепны, господин комиссар. Но про себя скажу, что сегодняшние треволнения меня чертовски утомили, и час или два отдыха…

– Так отдыхайте, – благосклонно кивнул Марескаль. – Сиденье в любом купе послужит вам кушеткой… Да вот, к примеру, хотя бы здесь… А я послежу, чтобы вас никто не побеспокоил… когда же я закончу, то тоже немного вздремну.

Рауль закрыл дверь, задернул занавески, и мысль его заработала. Пока у него еще не было четкого осознания того, что он хочет сделать. События – невероятные, головоломные – не предлагали однозначного решения, так что он намеревался довольствоваться попыткой проникнуть в намерения Марескаля и разгадать загадку его поведения.

«Ты, мой напомаженный, у меня на крючке. Ты словно ворона из басни: твой клюв легко открыть лестью. Конечно, у тебя есть определенные достоинства – например, верный глаз. Но ты слишком болтлив. Поэтому я буду крайне удивлен, если тебе и впрямь удастся упрятать за решетку незнакомку и ее сообщника. Короче говоря, я должен сам заняться этим делом».

Тут со стороны вокзала донесся шум, постепенно переросший в гомон. Рауль прислушался. Выскочив в коридор, Марескаль открыл окошко, высунул голову и громко спросил людей, подходивших к вагону:

– Что происходит? Что там? А, прекрасно, это жандармы… полагаю, я не ошибся?

Ему ответили:

– Начальник вокзала послал меня к вам, господин комиссар.

– Это вы, бригадир? Надеюсь, вы всех арестовали?

– Только одного, господин комиссар. Один из тех, за кем мы гнались, упал от усталости на большой дороге. А другой сумел сбежать.

– А врач?

– Мы видели, как он запрягал коляску. Но по дороге ему еще надо сделать визит. Он будет здесь минут через сорок.

– Так вы арестовали самого низенького из них, бригадир?

– Да… совершенно бледного… в большом, не по размеру, картузе… плачущего… и твердившего: «Я все расскажу, но только судье… Где же судья?»

– И вы оставили малыша на станции?

– Под надежной охраной.

– Я иду на станцию.

– Если вы не против, господин комиссар, я бы хотел сначала осмотреть вагон, понять, как там все происходило.

Бригадир жандармов, сопровождаемый одним из своих подчиненных, поднялся в вагон, и Марескаль отвел их к трупу молодой англичанки.

«Прекрасно, – сказал себе Рауль, не пропустивший ни единого слова из этого диалога. – Если напомаженный начнет свои объяснения, они займут немало времени».

Среди хаоса мыслей, вихрившихся у него в мозгу, четко высветилась одна главная, определившая его совершенно неожиданные намерения. Причем похоже было, будто родились эти намерения не только внезапно, но и втайне от него самого, ибо он и сам толком не понимал скрытого мотива своего поведения.

Он опустил большое оконное стекло и, высунувшись, огляделся. Никого. Ни единого огонька.

Он прыгнул.

Глава 3

Поцелуй во мраке

Вокзал Бокура расположен посреди поля, вдали от жилых домов. Дорога, перпендикулярная железнодорожному полотну, связывает его с городками Бокур и Ромийо (в последнем находится жандармерия), а также с Осером, откуда ожидали прибытия представителей судебного ведомства. Дорогу под прямым углом пересекает широкое шоссе, идущее вдоль железных путей на расстоянии пятьсот метров.

На перроне собрали все возможные светильники – лампы, свечи, разные фонари, – и это обстоятельство вынуждало Рауля продвигаться вперед с бесконечной осторожностью. Начальник вокзала, станционный служащий и рабочий разговаривали с жандармом, несущим караул; вытянувшись во весь свой высокий рост, тот стоял перед открытой двустворчатой дверью помещения, где громоздились ящики: это был склад железнодорожных грузов.

В складском полумраке высились колонны из сложенных друг на друга корзин и коробок и теснились разнообразные посылки. Приблизившись, Рауль заметил среди вещей сгорбившийся неподвижный силуэт маленькой фигурки, сидящей на груде ящиков.

«Скорее всего, это она, – подумал он, – барышня с зелеными глазами. Запереть на ключ заднюю дверь – и тюрьма готова, поскольку тюремщики столпились у единственного оставшегося выхода».

Ситуация, показалось ему, складывалась вполне благоприятно – если, конечно, он не столкнется с Марескалем и бригадиром жандармов, которые могут появиться раньше, чем он предполагал. Торопясь действовать, он бегом обогнул здание вокзала и оказался у его заднего фасада, не встретив по дороге ни одной живой души. Стрелки часов перевалили за полночь. Этой ночью никакие поезда здесь уже не остановятся, и, кроме маленькой группы людей, болтавших на платформе, вокруг никого нет.

Он вошел в зал регистрации. Слева дверь и вестибюль с лестницей, а справа от вестибюля – еще одна дверь. Судя по всему, за ней и должен быть склад.

Для такого человека, как Рауль, замок не являлся препятствием. Он всегда носил с собой несколько мелких инструментов, с помощью которых брался открывать самые строптивые двери. Эта дверь сдалась сразу. Потихоньку приоткрыв ее и убедившись, что внутри царит темнота, он, пригнувшись, вошел внутрь. Его не могли ни видеть, ни слышать не только люди, караулившие снаружи, но и пленница, чьи глухие рыдания звучали в тишине склада.

Рабочий рассказывал о погоне по лесу. Это именно он, осветив фонарем кустарник, «поднял дичь». По его словам, второй вор, худой и высокий, бежал быстро, словно заяц, но ему приходилось возвращаться, чтобы поторапливать малыша. Впрочем, было так темно, что охота оказалась трудной.

– Мальчишка, что здесь сидит, – говорил рабочий, – сразу стал ныть. У него очень плаксивый голос, как у девчонки: «Где судья?.. Я все ему расскажу… Пусть меня отведут к судье».

Слушатели усмехались. Воспользовавшись тем, что никто из них не обращал внимания на пленницу, Рауль просунул голову между двумя штабелями решетчатых ящиков. Почтовые посылки скрывали его от рыдавшей девушки. Но теперь она, похоже, что-то услышала, потому что всхлипы прекратились.

Он прошептал:

– Не бойтесь.

А так как она молчала, продолжил:

– Не бойтесь… я друг.

– Гийом? – спросила она тихо.

Рауль понял, что речь идет о втором беглеце, и ответил:

– Нет, я тот, кто спасет вас от жандармов.

Она не ответила. Очевидно, опасалась подвоха. Он продолжал настойчиво убеждать ее:

– Вы в руках правосудия. Если вы не пойдете со мной, вас ждут тюрьма, суд присяжных…

– Нет, – ответила она, – судья отпустит меня.

– Он не оставит вас на свободе. Три человека мертвы… Ваша блуза в крови… Идемте… Промедление может погубить вас… Идемте же…

И снова тишина; потом она прошептала:

– У меня связаны руки.

Присев на корточки, он ножом разрезал путы и спросил:

– Сейчас они могут вас видеть?

– Только жандарм, если он обернется, но меня все равно видно плохо, потому что я сижу в тени… Остальные же стоят слева, откуда ничего не видать.

– Прекрасно… Минуточку. Слышите?

С перрона раздались звуки шагов, и Рауль узнал голос Марескаля. Тогда он скомандовал:

– Не шевелитесь… Они пришли раньше, чем я думал… Вы слышите меня?..

– Ох, я боюсь, – дрожащим голосом произнесла девушка. – Мне кажется, этот голос… Господи, неужели это возможно?

– Да, – ответил он, – это голос Марескаля, вашего врага… Но бояться не надо. Недавно – вспомните! – на бульваре некто встал между этим человеком и вами. Это был я. И я умоляю вас не бояться его.

– Но он сейчас зайдет…

– Это опасно…

– Но ведь он идет сюда?..

– Сделайте вид, что спите, что потеряли сознание… обхватите руками голову… и не шевелитесь.

– А если он попытается рассмотреть меня? Если он меня узнает?

– Не отвечайте ему… Что бы ни произошло, ни слова… Марескаль не станет действовать немедленно, он будет размышлять… А значит…

Рауль волновался. Он логично предположил, что Марескаль поторопится удостовериться в своей правоте относительно того, что один из бандитов – женщина. Следовательно, он немедленно приступит к допросу или хотя бы, если сочтет охрану ненадежной, сам решит осмотреть узилище.

И в самом деле, комиссар весело воскликнул:

– Отлично, господин начальник вокзала, вот это новость! Пленник у вас! Да еще какой пленник! Вокзал Бокура прославится… Бригадир, мне кажется, место выбрано очень удачно, и я уверен, что вряд ли можно найти лучше. Однако лишняя предосторожность не помешает, а потому я хочу убедиться…

И он сразу, как и предвидел Рауль, направился прямо к цели. Сейчас между этим человеком и молодой девушкой будет разыграна чудовищная партия. Несколько движений, несколько слов – и барышня с зелеными глазами безвозвратно погибнет.

Рауль уже было приготовился отступить. Но это означало бы отказаться от всех надежд и пустить по своему следу целую орду недругов, которые ни за что не позволили бы ему возобновить поиски. И он решил положиться на случай.

Марескаль вошел в помещение склада, продолжая разговаривать с людьми, остававшимися снаружи, причем специально постарался встать так, чтобы скрыть от них неподвижную фигуру, которую непременно хотел рассмотреть без свидетелей.

Рауль по-прежнему прятался в сторонке, надежно защищенный штабелями ящиков, и Марескаль его не видел.

Комиссар громко произнес:

– Похоже, спит… Эй, приятель, как насчет того, чтобы немного поболтать?

Вытащив из кармана электрический фонарик, он нажал кнопку и направил на пленника пучок света. Увидев только картуз и две сплетенные руки, он приподнял картуз и развел руки.

– Все верно, – тихо произнес он. – Женщина… Светловолосая женщина! Ну же, малышка, покажите мне вашу хорошенькую мордашку.

Марескаль чуть повернул к себе голову пленницы… То, что он увидел, было так невероятно, что он отказался сразу принимать эту поразительную истину.

– Нет-нет, – пробормотал он, – это немыслимо.

Он посмотрел на входную дверь, явно опасаясь, как бы кто-нибудь не вошел и не помешал ему. Потом лихорадочно сорвал картуз. Открылось лицо, полностью освещенное; сомнений не осталось.

– Она! Она! – прошептал он. – Нет, я схожу с ума… Это невозможно… Она – и здесь! Она – убийца! Она!.. Она!

Он склонился еще ниже. Пленница не шевелилась. На ее бледном лице не дрогнул ни один мускул. Суетясь и тяжело дыша, Марескаль прерывистым голосом проговорил:

– Это вы! Но каким чудом? Значит, вы убили… а жандармы вас поймали! И вы здесь, вы! Но как такое возможно?

Казалось, девушка и на самом деле спит. Марескаль умолк. Вправду ли она спала? Он вновь обратился к ней:

– Хорошо, спите дальше… Сейчас я уберу всех остальных и вернусь… Через час я снова здесь… и мы побеседуем… но тебе, малышка, придется быть посговорчивей.

Что он хотел сказать? Собрался предложить ей некую отвратительную сделку? В сущности (как догадался Рауль), он не имел пока каких-то определенных намерений. Событие застало его врасплох, и он еще не понял, что за выгоду можно из него извлечь.

Марескаль снова водрузил картуз на белокурую головку, спрятав под него кудри, а потом обыскал карманы пленницы. Там ничего не нашлось. Тогда он поднялся; волнение его было столь велико, что он не позаботился обследовать помещение и другую дверь.

– Интересный паренек, – сказал он, вернувшись к собеседникам. – Ему, конечно, и двадцати нет… Совсем мальчишка, которого сообщник сбил с толку…

Он продолжал говорить, однако чувствовалось, что он рассеян, а в мыслях его царит хаос. Ему явно требовалось все обдумать.

– Полагаю, – произнес он, – мое маленькое предварительное расследование может заинтересовать людей из прокуратуры. В ожидании их прибытия я буду нести охрану здесь, вместе с вами, бригадир… Или даже один… да, мне никто не нужен, и если вы хотите немного отдохнуть…

Рауль заторопился. Среди посылок он отыскал три мешка, холст которых был примерно того же цвета, что и блуза, под которой пленница скрывала свой мальчишеский наряд. Взяв один мешок, он прошептал:

– Сдвигайте ноги в мою сторону… чтобы я смог протиснуть на их место вот это. Но двигайтесь медленно, понятно?.. Затем туловище… и наконец голову.

Он взял ее руку, оказавшуюся ледяной, и повторил свои указания, ибо девушка по-прежнему оставалась совершенно безучастной.

– Заклинаю вас, начинайте действовать. Марескаль способен на все… Вы унизили его… Он так или иначе отомстит вам, потому что вы в его власти… Ну же, ноги в мою сторону!

Она двигалась очень медленно, мелкими рывками, практически незаметно, но все же потихоньку приближаясь к нему; ей понадобилось три или четыре минуты, чтобы выполнить его просьбу. Когда маневр завершился, ее место заняло подобие серой скрюченной фигуры, создававшей иллюзию человеческого присутствия, так что жандарм и Марескаль, бросив беглый взгляд в открытую дверь склада, могли подумать, будто девушка по-прежнему здесь.

– Нам пора, – произнес Рауль. – Воспользуйтесь минутой, когда они отвернутся и заговорят немного громче, и позвольте мне спасти вас…

Он принял ее в свои объятия, всю съёженную, и вынес через полуприкрытую дверь в вестибюль. Там она смогла встать в полный рост. Он снова запер дверь, и они прошли через багажный зал. Но, взобравшись на железнодорожную насыпь, девушка в изнеможении рухнула на колени.

– Я никогда не смогу… – простонала она. – Никогда…

Без малейшего усилия он взвалил ее на плечо и побежал к густым зарослям, за которыми скрывалась дорога на Ромийо и Осер. При мысли о том, что добыча у него в руках, что убийца мисс Бейкфилд больше не ускользнет от него, он испытывал глубокое удовлетворение; он сам, без вмешательства общества, покарает ее. Что он собирается сделать? Не имеет значения. В эту минуту он был убежден – или, по крайней мере, он так себе говорил, – что им руководит великое стремление осуществить правосудие, а наказание будет таким, каким ему подскажут обстоятельства.

Через двести шагов он остановился, но не потому, что выбился из сил, а потому, что, прислушавшись, обнаружил, что вокруг царит гробовая тишина, изредка нарушаемая шелестом листьев и легким шорохом прошмыгнувшего ночного животного.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила девушка.

– Ничего… ничего тревожного… Напротив… Топот копыт… совсем далеко… Этого я и ждал… для вас это спасение…

Спустив девушку с плеча, Рауль, словно ребенка, подхватил ее на вытянутые руки. Прижав ее к себе, он пробежал три или четыре сотни метров в сторону шоссе, светлая полоса которого показалась из-за черных стволов деревьев, и выскочил на перекресток. Трава была такая мокрая, что, устроившись на откосе, закрывавшем его от дороги, он сказал:

– Оставайтесь у меня на коленях… и не подумайте ничего дурного. В экипаже, который сюда приближается, едет вызванный бригадиром жандармов врач. Я избавлюсь от него, аккуратно привязав к дереву. Мы сядем в коляску и будем ехать всю ночь, пока не доберемся до какой-нибудь станции на другой железнодорожной ветке.

Девушка не ответила, и Рауль решил, что она его не услышала. Он ощутил, какие горячие у нее руки. Словно в бреду, она твердила:

– Я не убивала… не убивала…

– Замолчите, – резко оборвал ее де Лимези. – Поговорим позже.

Оба умолкли. Безграничное спокойствие погруженных в сон окрестных полей и деревень окутало их невидимым защитным покровом. И только постукивание копыт иногда нарушало тишину да два или три раза блеснули вдалеке, словно два широко раскрытых глаза, огни фонарей коляски доктора. Со стороны вокзала никакого шума, никаких грозных звуков.

Рауль раздумывал о странных случайностях и вспоминал не только загадочное убийство, при мысли о котором сердце начинало биться так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, но и счастливую и, как ему представлялось тогда, беззаботную парижанку, встреченную им накануне утром. Оба образа, хотя и такие разные, путались у него в голове. Ослепительное полуденное видение смягчало его ненависть к той, кто убила англичанку. Но точно ли это ненависть? Впрочем, уцепившись за слово, он сразу посуровел.

«Ненавижу ее… что бы она ни говорила, она убила… англичанка умерла по ее вине и по вине ее сообщников… Ненавижу… Мисс Бейкфилд будет отомщена».

Однако промелькнувшие у него в голове мысли так и не облеклись в произнесенные вслух слова; напротив, он вдруг осознал, что говорит нечто совершенно противоположное:

– Несчастье обрушивается на нас, когда мы его совсем не ждем, не так ли? Мы счастливы… живем… и вдруг совершается преступление… Но все устраивается… Доверьтесь мне… все уладится…

Ему показалось, что девушка постепенно проникается окружающей их величавой безмятежностью. Она больше не делала тех конвульсивных движений, от которых ее сотрясала дрожь. Зло постепенно отступало, а с ним и кошмары, тревоги, страхи – весь этот жуткий мир ночи и смерти.

Рауль довольно часто пользовался своим неотразимым, почти гипнотическим влиянием на людей, сбитых с толку жизненными обстоятельствами, и властно возвращал им спокойствие, заставляя забыть на время об ужасной реальности.

Но сейчас он и сам отвлекся от драматических событий в поезде. Образ убитой англичанки тускнел в его памяти, и он прижимал к себе не преступницу в блузе, запятнанной кровью, а элегантную и лучезарную парижанку. Напрасно Рауль говорил себе: «Я накажу ее. Она будет страдать». Свежее дыхание, слетавшее с находившихся совсем рядом уст, прогоняло эти слова.

Глаза-фонари приближались. Доктор проедет здесь минут через восемь-десять.

«И тогда, – сказал себе Рауль, – мне придется расстаться с ней и действовать… все будет кончено… Такой минуты, как сейчас, между нами уже не будет… минуты, когда мы столь близки…»

Он низко склонился над девушкой. Он догадывался, что глаза ее по-прежнему закрыты, потому что она полностью доверилась ему. Так безопаснее, наверняка думала она. Так я не вижу опасности.

И внезапно Рауль поцеловал ее в губы.

Она робко попыталась уклониться, вздохнула, но ничего не сказала. Ему показалось, что она приняла его поцелуй и, несмотря на старание увернуться, покорилась нежному прикосновению его губ. Но ощущение это длилось всего несколько секунд, а затем она взбунтовалась. Резко дернувшись, она высвободилась из его рук, проявив при этом неожиданную энергию, и со стоном воскликнула:

– Ах! Это отвратительно! Какой позор! Оставьте меня! Оставьте!.. Вы поступили гадко!

Разозленный, он, криво усмехнувшись, захотел выбранить ее, но не нашел подходящих слов и только твердил негромко, пока она, оттолкнув его, убегала во мрак:

– Однако… да что же это такое? Откуда подобная скромность?.. Ну и что с того?.. Проклятье, можно подумать, я совершил святотатство…

Встав, Рауль поднялся по откосу и поискал ее взглядом. Куда она подевалась? Густые заросли скрыли следы беглянки. И нет никакой надежды догнать ее.

Он чертыхался, ругался… у него не осталось никаких чувств, кроме ненависти и злобы осмеянного человека, и он уже злорадно прикидывал в уме, как вернется на вокзал и поднимет тревогу… но вдруг совсем неподалеку раздались крики. Они доносились с дороги, оттуда, где она делала поворот и исчезала из виду, – именно в этом месте вскоре должен был показаться экипаж. Он побежал туда и действительно заметил два фонаря, но – удалявшихся от него. Коляска уезжала, однако уже не под мерное постукивание копыт, а под галопирующий топот подгоняемой ударами кнута лошади. Спустя пару минут, идя на крики, Рауль, несмотря на темноту, разглядел в колючих зарослях человека, усиленно пытавшегося освободить руки.

– Вы врач из Ромийо? – спросил Рауль. – Я с вокзала, меня отправили вам навстречу… Но, вижу, на вас напали?

– Да!.. Какой-то прохожий спросил у меня дорогу. Я остановился, а он схватил меня за горло, связал и швырнул в эти кусты.

– А сам умчался в вашем экипаже?

– Да.

– Один?

– Нет, с кем-то, кто присоединился к нему…

– Мужчина или женщина?

– Я не видел. Правда, они перекинулись парой слов, но очень тихо. Как только они уехали, я стал звать на помощь.

– Так, значит, вам не заткнули рот?

– Заткнули, только очень плохо.

– С помощью чего они это сделали?

– Они использовали мой шейный платок.

– Есть один верный способ заткнуть рот, но его мало кто знает, – произнес Рауль.

И, схватив платок, он опрокинул доктора на спину и почел своим долгом показать ему, как надо правильно затыкать рот.

За этим уроком последовал другой: по ловкому закатыванию, проделанному с помощью лошадиной попоны и недоуздка, которые до Рауля уже использовал Гийом (ибо, без сомнения, нападавшим был Гийом, а молодая девушка присоединилась к нему).

– Я ведь не сделал вам больно, доктор? – спросил Рауль у своего пленника. – Мне очень жаль… но зато теперь вам не грозят ни колючки, ни крапива. Смотрите, вот место, где вы вполне прилично проведете ночь. Здесь солнце прогрело мох, так что он совсем сухой… Нет, никаких благодарностей, доктор. Поверьте, если бы я мог обойтись без этого…

Лимези намеревался без промедления перейти на спортивный шаг и во что бы то ни стало нагнать обоих беглецов. Оттого, что его опять провели, в нем закипала ярость. Ну можно ли быть таким глупцом? Нет, каково?! Он держал ее в руках, но вместо того, чтобы задушить, зачем-то поцеловал! Хотя… разве можно в таких обстоятельствах сохранять ясность мысли?

Однако в эту ночь любые намерения Лимези приводили к совершенно противоположным им действиям. Едва покинув доктора, он – не отказавшись, впрочем, от своей первоначальной идеи – направился к станции, имея уже новый план, заключавшийся в необходимости раздобыть лошадь одного из жандармов и с ее помощью добиться успеха в задуманном предприятии.

Он выяснил, что все три жандармские лошади стояли в сарае, охраняемом местным грузчиком. Рауль пробрался туда. Грузчик спал при свете фонаря. Молодой человек вытащил нож, чтобы перерезать повод одной из лошадей, но вместо этого принялся аккуратно, со всеми возможными предосторожностями, перерезать подпруги и поводья у всех трех.

Таким образом, когда исчезновение барышни с зелеными глазами заметят, преследовать ее будет невозможно.

«Сам не понимаю, что я делаю, – говорил себе Рауль, отправляясь в свое купе. – Я ненавижу эту мерзавку. Мне ничего так не хочется, как отдать ее в руки правосудия и сдержать свое обещание отомстить. Но все мои усилия сводятся к тому, что я ее спасаю. Почему?»

Однако он прекрасно знал ответ на этот вопрос. Если утром девушка привлекла его внимание глазами цвета нефрита, то как мог он не защищать ее теперь, после того как она, ослабевшая, побывала в его объятиях и он ощутил на своих губах вкус ее губ? Разве можно предать женщину, уста которой соприкоснулись с вашими? Убийца, да. Но она затрепетала от его прикосновений, и он понимал, что отныне будет защищать ее от всех и вся. Пылкий ночной поцелуй был для него гораздо важнее и разыгравшейся драмы, и всех решений, которые инстинкт (или, скорее, разум) приказывал ему выполнять.

Вот почему ему следовало возобновить общение с Марескалем и узнать результаты его поисков, а также поговорить с ним о молодой англичанке и о сумочке, которую Констанс Бейкфилд завещала ему, а вовсе не Марескалю.

Спустя два часа Марескаль, смертельно уставший, добрался до отцепленного вагона и рухнул на сиденье напротив диванчика, где в смиренном ожидании дремал Рауль. Незамедлительно вскочив, Лимези зажег свет и, увидев перекошенное лицо комиссара, его ошалелый взгляд и опавшие усы, воскликнул:

– Что случилось, господин комиссар? Вас просто не узнать!

– А вы разве не слышали? – удивился Марескаль. – Ничего не знаете?

– Ничего. Я ничего не слышал с тех пор, как закрыл эту дверь.

– Сбежал.

– Кто?

– Убийца!

– Но его же поймали?

– Да.

– Который из двух?

– Женщина.

– Так это была женщина?

– Да.

– И ее не смогли устеречь?

– Ее стерегли. Только…

– Что только?

– На ее месте оказались три мешка.

Отказавшись преследовать беглецов, Рауль, помимо прочего, разумеется, испытывал потребность немедленно взять реванш. Над ним посмеялись, и он тоже хотел посмеяться, высмеять кого-нибудь с той же легкостью, с какой поиздевались над ним. И вот сейчас перед ним Марескаль, вполне подходящая жертва; к тому же он надеялся выудить у Марескаля кое-что важное, и потому упадок духа комиссара был ему на руку.

– Это настоящая катастрофа, – произнес он.

– Катастрофа, – согласился комиссар.

– И у вас больше нет никаких сведений?

– Никаких.

– Никаких следов сообщника?

– Какого сообщника?

– Того, кто подготовил побег.

– Но он тут ни при чем! Мы знаем следы от его обуви, оставленные повсюду, главным образом в лесу. Однако же у вокзала, в грязи, рядом с отпечатком ботинка без каблука, мы заметили другие следы, совершенно не похожие на… нога поменьше… ботинки остроносые…

Рауль как можно глубже запрятал под диванчик свои грязные ботинки и заинтересованным тоном спросил:

– Значит, был еще кто-то… снаружи?

– Без сомнения. И думается мне, этот кто-то сбежал вместе с убийцей, забрав экипаж доктора.

– Доктора?

– Иначе бы мы в конце концов его дождались! А раз он так и не приехал, значит его стащили с козел и швырнули в какую-нибудь яму.

– Ну, экипаж можно догнать.

– Как?

– У жандармов есть лошади…

– Я побежал к сараю, где их оставили, и даже вскочил на одну. Но седло тотчас соскользнуло, и я очутился на земле.

– Да как же это?!

– Человек, карауливший лошадей, заснул, а тем временем подпруги и поводья подрезали. В такой ситуации невозможно пускаться в погоню.

Рауль не смог сдержать смех:

– Черт! Вот противник, достойный вас.

– Настоящий виртуоз, месье. У меня была возможность подробно изучить дело Арсена Люпена, когда тот схлестнулся с Ганимаром. Так, доложу я вам, сегодня ночью всё провернули с не меньшей ловкостью.

– Это катастрофа, – безжалостно повторил Рауль. – Ибо, думаю, вы рассчитывали, что произведенный арест положительно повлияет на ваше будущее?

– Бесспорно, – ответил Марескаль; обескураженный неудачей, он разоткровенничался: – У меня могущественные враги в министерстве, и задержание этой женщины, так сказать, по горячим следам сослужило бы мне отличную службу. Да вы сами подумайте! Какую известность могло бы принять дело! Преступница, переодетая мужчиной, молодая, хорошенькая – настоящий скандал… Я бы все время оставался в центре внимания. К тому же…

Марескаль умолк, охваченный минутным сомнением. Но бывают ситуации, когда никакие резоны не помешают вам говорить и изливать все, что накопилось в глубине души, даже если потом вы об этом пожалеете. И он продолжил:

– К тому же это удваивало, утраивало значение победы, которую я одержал на территории противника!..

– Двойная победа? – с восхищением произнес Рауль.

– Да, и окончательная.

– Окончательная?

– Разумеется, ведь никто больше не сможет забрать ее у меня. Речь-то идет о покойнице.

– Вы говорите о молодой англичанке?

– Да, о молодой англичанке.

Не выходя из образа простачка, Рауль, сделав вид, что просто не может не восхищаться геройством своего визави, спросил:

– А нельзя ли чуть поподробнее?

– Почему бы и нет? Вы просто все узнаете двумя часами раньше, чем представители судебной власти…

Ошалевший от усталости, со спутанными мыслями, Марескаль имел неосторожность, вопреки своим привычкам, разболтаться как мальчишка. Наклонившись к Раулю, он спросил его:

– А вам ведомо, кем была эта англичанка?

– Так вы ее все же знали, господин комиссар?

– Еще бы мне ее не знать! Мы даже были добрыми друзьями. Полгода я жил в ее тени, подкарауливал ее, искал против нее улики, которые никак не мог собрать воедино!..

– Против нее?

– Да, черт побери, против нее! Против леди Бейкфилд, дочери лорда Бейкфилда, пэра Англии и мультимиллионера, и одновременно грабительницы международного масштаба, гостиничной воровки и главы банды, которую она сколотила исключительно ради собственного удовольствия. И вот эта дилетантка разоблачила меня! Когда я говорил с ней, я чувствовал, что она смеется надо мной, что она уверена в своих силах. Да, она была воровкой, и я предупредил об этом свое начальство.

Мне никак не удавалось поймать ее, и вот вчера она чуть не оказалась у меня в руках. Швейцар в гостинице, которому мы платим, сообщил, что мисс Бейкфилд получила из Ниццы план виллы, которую она собралась ограбить, – виллы Б., как ее назвали в прилагавшемся письме. Она положила бумаги в свою кожаную сумочку вместе со связкой поддельных документов и отправилась на юг. За ней поехал и я. Там, думалось мне, я или схвачу ее на месте преступления, или заберу ее бумаги. Но мне не пришлось ждать так долго. Бандиты сами выдали мне ее.

– А сумочка?

– Она носила ее под одеждой и привязывала ремешком. А теперь она здесь, – горделиво произнес Марескаль, похлопав себя по поясу. – У меня достало времени лишь бегло просмотреть ее содержимое и увидеть неоспоримую улику, а именно – план виллы Б., где англичанка собственноручно написала синим карандашом дату: двадцать восьмое апреля. Двадцать восьмое апреля у нас послезавтра, и это среда.

Рауль ощутил разочарование. Его хорошенькая попутчица на один вечер – и вдруг воровка! Недовольство его усугублялось тем, что он не мог опровергнуть обвинение, подтверждавшееся столькими мелочами и, в частности, объяснявшее ясновидение англичанки во всем, что касалось его собственной особы. Будучи участницей международной банды грабителей, она, конечно, знала множество признаков и примет, которые помогли ей понять, что под обличьем Рауля де Лимези скрывается Арсен Люпен.

И разве нельзя поверить, что в минуту смерти ее слова – произнесенные с великим трудом признания и просьбы – адресовались именно Люпену: «Заберите бумаги… Пусть мой отец ничего не узнает…»

– Значит, господин комиссар, благородное семейство Бейкфилд считает ее своим позором?

– Ну, тут уж ничего не поделаешь! – вздохнул Марескаль.

– Вы не находите, что это очень печально? – продолжал Рауль. – Равно как и мысль выдать в руки правосудия молодую женщину, которая недавно сумела убежать от нас? Ведь она совсем юная, не так ли?

– Совсем юная и очень хорошенькая.

– И даже несмотря на это?..

– Месье, несмотря ни на что, несмотря на все возможные соображения, ничто и никогда не помешает мне исполнить свой долг.

Он произнес эти слова как человек, явно надеющийся быть вознагражденным за свои заслуги и вместе с тем стремящийся показать, что над всеми его чувствами довлеет профессиональный долг.

– Хорошо сказано, господин комиссар, – одобрил Рауль, сделав вывод, что Марескаль, похоже, путал чувство долга с иными чувствами – такими, как злопамятство и честолюбие.

Марескаль нацарапал что-то в маленькой записной книжке, взглянул на часы и, увидев, что у него достаточно времени для отдыха перед приездом чиновников из прокуратуры, закрыл глаза. Книжечка упала к нему на колени. Господин комиссар сдался сну.

Сидевший напротив Рауль несколько минут созерцал его. Со времени их встречи в поезде его память постепенно воскресила кое-какие эпизоды из прошлого, связанные с Марескалем. Он вспомнил интригана-полицейского, а точнее – состоятельного дилетанта, поступившего в полицию не столько из склонности и удовольствия, сколько по причине возможности послужить собственным интересам и страстям. Рауль хорошо помнил, что тот тип был богат и без излишней щепетильности ухлестывал за женщинами, а они при случае помогали ему быстро делать карьеру. Разве не ходил слушок, будто он бывает в доме самого министра, а супруга министра причастна к некоторым его незаслуженным повышениям?..

Взяв записную книжечку, Рауль открыл ее и написал:

Результаты наблюдения за Родольфом Марескалем.

Выдающийся полицейский. Инициативный и проницательный. Но слишком болтлив. Доверяется первому встречному, не спросив его имени, не проверив состояния его ботинок и даже не всмотревшись толком в его физиономию.

Довольно плохо воспитан. Встретив у выхода из кондитерской на бульваре Османа известную ему молоденькую особу, пристает к ней, пытаясь завязать разговор, хотя она этого не желает. А когда спустя несколько часов находит ее переодетой в явно чужое, запятнанное кровью платье и под конвоем жандармов, то не удосуживается убедиться, исправен ли дверной замок и не сидит ли на корточках за почтовыми посылками тот, кого он оставил спать в купе поезда.

А посему не надо удивляться, если вышеупомянутый индивид, воспользовавшись столь грубыми промахами, решит сохранить полезную для него анонимность и, отказавшись от роли как свидетеля, так и гнусного доносчика, возьмет это загадочное дело в собственные руки и с помощью документов из известной сумочки станет неутомимо защищать память бедной Констанс и честь Бейкфилдов. А еще он посвятит всего себя единственной цели: покарать незнакомку с зелеными глазами, но так, чтобы с ее белокурой головы не упал даже волос и никто не предъявил ей счет за кровь, замаравшую ее восхитительные ручки.

В качестве подписи Рауль, вспомнив свою встречу с Марескалем перед кондитерской, изобразил голову человека с сигаретой в зубах и добавил слова: «Огонька не найдется, Родольф?»

Комиссар храпел. Рауль распахнул его пальто, отстегнул ремни сумочки и, укрепив ее у себя на поясе, скрыл добычу под пиджаком.

Как раз в это время мимо на тихой скорости проходил товарный поезд. Молодой человек опустил оконное стекло и, никем не замеченный, прыгнул на подножку… затем на другую… и с удобством устроился под крышей вагона, наполненного яблоками.

«Убитая воровка, – говорил он себе, – и убийца, одна только мысль о которой рождает во мне ужас, – вот каковы достойнейшие личности, взятые мною под свое покровительство. И зачем только, черт побери, я ввязался в эту авантюру?»

Глава 4

Ограбление виллы Б

«Есть один принцип, которому я всегда остаюсь верен, – говорил Арсен Люпен, когда много лет спустя рассказывал мне историю барышни с зелеными глазами, – и заключается он в том, чтобы никогда не пытаться решать проблему, пока не пробил верный час. Чтобы браться за решение некоторых загадок, надо подождать, пока случай или же ваша ловкость не доставит вам достаточное количество реальных фактов. На дороге к истине надо не обгонять события, а осторожно, шаг за шагом, следовать за ними».

Рассуждение особенно верное для раскрытия дела, где налицо только противоречия, абсурд и поступки, которые на первый взгляд совсем не вяжутся друг с другом. Никакой целостности. Никаких ориентиров. Каждый участник действовал согласно собственному разумению. Никогда еще Рауль так остро не чувствовал потребность не торопиться: спешка в подобного рода делах крайне вредна. Дедукция, интуиция, анализ… и множество ловушек, которых следует избегать, чтобы не попасться в них.

Итак, пока товарный поезд мчался на юг через залитые солнцем поля, Рауль сидел на груде яблок под крышей вагона. Он провел там целый день. Пребывая в благостном и мечтательном настроении, он грыз яблоки, чтобы заглушить голод, и, не тратя времени на построение хрупких гипотез относительно хорошенькой барышни, ее преступлений и ее темной души, наслаждался воспоминаниями о ее губах, которые он поцеловал. Только этот факт имел для него значение. Отомстить за англичанку, наказать виновную, схватить третьего сообщника, вернуть украденные деньги – разумеется, все это очень интересно. Но вновь увидеть зеленые глаза и доверившиеся тебе губы! Какой восторг!

Исследование содержимого сумочки дало мало что. Списки сообщников, переписка с филиалами преступной организации в разных странах… Увы! Мисс Бейкфилд, конечно, была воровкой, о чем свидетельствовали бумаги, лишь по неосторожности не уничтоженные в остальном весьма ловкими мошенниками… И тут же – письма от лорда Бейкфилда, душевные и исполненные отцовской нежности. Но ничего, что бы указывало на ее участие в интересующем Рауля деле или же на связь молодой английской авантюристки с преступлениями трех бандитов, то есть, в конечном итоге, на связь между мисс Бейкфилд и барышней-убийцей.

Единственным любопытным документом был тот, на который намекал Марескаль, а именно – адресованное англичанке письмо с планом ограбления виллы Б.

Вы найдете виллу Б. на правой стороне дороги, ведущей в Ниццу, в Симьезе, по ту сторону римских арен. Эта массивная постройка стоит в большом саду, обнесенном стеной.

В четвертую среду каждого месяца старый граф де Б. садится в свою коляску и вместе с лакеем, двумя служанками и корзинами для провизии уезжает в Ниццу. Так что с трех до пяти дом стоит пустой.

Пройти вдоль стены, окружающей сад, до места, где внизу начинается долина Пайон. Там в стене маленькая деревянная дверца, источенная червями, ключ от которой я отправляю Вам с этим же курьером.

Есть все основания полагать, что граф Б., так и не поладивший со своей супругой, не нашел спрятанного ею пакета с ценными бумагами. Но в письме, адресованном покойницей подруге, есть намек на некий футляр от разбитой скрипки, находящийся в бельведере, куда складывают всякий ненужный хлам. Откуда мне стало известно про этот ничем пока не подтвержденный намек? Подруга умерла в тот самый день, когда получила письмо, а потом письмо затерялось… однако же два года спустя попало ко мне в руки.

Прилагаю план сада и дома. Лестница, ведущая на самый верх, упирается в полуразрушенный бельведер. Предприятие требует двоих, поскольку один должен караулить: надо остерегаться соседки – будучи прачкой, она часто заходит через другую, решетчатую калитку, от которой у нее есть ключ.

Назовите дату (на полях синим карандашом указано 28 апреля) и предупредите меня, чтобы нам встретиться в одном отеле.

Г.

Постскриптум. Мои сведения относительно великой загадки, о коей я Вам говорил, по-прежнему расплывчаты. Идет ли речь о несметном сокровище или о тайном научном открытии? Пока я этого не знаю. Путешествие, которое я готовлю, станет решающим. Как бы нам сейчас пригодилось Ваше участие!..

Рауль решил пренебречь этим довольно странным постскриптумом до появления новых известий. Эти строки, как гласила его любимая присказка, напоминали густые заросли, куда можно проникнуть только с помощью предположений и опасных истолкований. Так что пока на первом плане – ограбление виллы Б.!

Постепенно предстоящее ограбление стало частью его личных интересов. Он много размышлял о нем. Да, пускай всего лишь как о легкой закуске, однако же бывают закуски, вполне стоящие основного блюда. А так как Рауль ехал на юг, то упустить такую прекрасную возможность было бы огромной ошибкой.

На следующую ночь, уже в Марселе, Рауль выбрался из товарного вагона, а утром в среду 28 апреля, облегчив кошелек какого-то достойного буржуа на несколько банковских билетов, занял место в скором поезде, идущем в Ниццу. Добытая сумма позволила ему купить чемодан, одежду, белье и остановиться в «Мажестик-палас» на окраине Симьеза.

Завтракая в отеле, он просмотрел местные газеты, где в красках описывалось преступление в скором поезде. В два часа пополудни он вышел на улицу, предварительно настолько изменив свой облик, что даже Марескаль вряд ли сумел бы узнать его. Да и мог ли комиссар предположить, что тот, кто разыграл его, принял дерзкое решение занять место мисс Бейкфилд в заранее объявленном ограблении виллы?

«Когда фрукт созрел, – говорил себе Рауль, – его срывают. Так вот, этот фрукт, по-моему, уже перезрел, и будет глупостью позволить ему сгнить. Бедная мисс Бейкфилд мне этого не простит».

Вилла Фарадони, находившаяся у края дороги, занимала большой холмистый участок, засаженный оливковыми деревьями. С трех сторон ее окружали каменистые дороги, обыкновенно, судя по всему, пустынные. Рауль обошел ограду, приметив дверку из дерева, источенного червями, и чуть подальше железную решетчатую калитку; на соседнем поле он увидел домик, где наверняка проживала та самая прачка; к большой дороге он вернулся в ту самую минуту, когда старомодная коляска покатила в сторону Ниццы. Граф Фарадони и его прислуга отправились за провизией. Было три часа дня.

«Дом пуст, – подумал Рауль. – Маловероятно, что корреспондент мисс Бейкфилд, наверняка уже узнавший об убийстве своей сообщницы, захочет попытаться провернуть дельце в одиночку. Итак, поломанная скрипка должна достаться мне!»

Он вернулся к источенной червями дверце и в том месте, где, как он заметил, стена была изрядно выщерблена, без труда перемахнул через нее. Затем по дорожкам, за которыми давно никто не ухаживал, молодой человек направился к дому. Наружные остекленные двери первого этажа оказались не заперты. Он вошел в вестибюль и оттуда вознамерился подняться по лестнице в бельведер, однако стоило ему поставить ногу на ступеньку, как раздался электрический звонок.

«Черт побери, – про себя выругался он, – неужели ее обманули? И граф никому не доверяет?»

Звонок, беспрерывно дребезжавший в вестибюле и действовавший ему на нервы, через некоторое время смолк. Желая понять, в чем дело, Рауль обследовал звонковое устройство, закрепленное под потолком, проследил за проводом, спускавшимся вдоль лепнины, и обнаружил, что провод выходит на улицу. Значит, устройство сработало не по его вине, а из-за внешнего вторжения.

Он вышел наружу. Провод бежал вверх, потом повисал в воздухе, цепляясь за ветки деревьев, и, судя по его направлению, устремлялся к выходу из сада. Рауль быстро сделал заключение: «Когда открываешь маленькую подгнившую дверь, звонок приходит в действие. Следовательно, кто-то хотел войти, однако, услышав вдалеке звонок, от своего намерения отказался».

Пройдя немного вперед и повернув налево, Рауль взобрался на пригорок, ощетинившийся срезанными ветками, откуда были видны дом, поле, засаженное оливковыми деревьями, и кусочек стены рядом с деревянной дверцей.

Он подождал – и дождался: вскоре последовала вторая попытка, но такая, какую он никак не мог предвидеть. Некий субъект, точно так же как и он сам чуть раньше, в том же самом месте взобрался на стену, оседлал ее, вырвал конец провода и отшвырнул его прочь.

Снаружи дверцу толкнули, и она открылась; звонок молчал; вошел еще один человек… женщина.

В жизни великих авантюристов, особенно в начале их карьеры, случай часто играет роль верного соратника. Но этот был уж совсем из ряда вон выходящим. Неужели барышня с зелеными глазами оказалась здесь лишь по стечению обстоятельств, да причем не одна, а в обществе человека, который не мог быть ни кем иным, как Гийомом? Стремительность их бегства и их путешествия, их появление в этом саду именно 28 апреля, в урочный послеполуденный час, разве не свидетельствуют о том, что они тоже в курсе дела и теперь идут прямо к цели столь же уверенно, как и он? А коли так, отчего бы тогда не заподозрить здесь связь между англичанкой – жертвой и француженкой – барышней-убийцей? Но ведь именно эту связь и искал Рауль! Добравшись до Парижа и зарегистрировав там багаж, сообщники, что вполне естественно, двинулись дальше.

Оба шли по дорожке среди оливковых деревьев. Мужчина – довольно худой, чисто выбритый, похожий на актера, хотя и не слишком симпатичный – держал в руке план и то и дело тревожно озирался по сторонам.

Молодая женщина… Рауль нисколько не сомневался в том, кто она, хотя и узнал ее с большим трудом. Как же она изменилась! Куда подевалась счастливая улыбка, которой он так восхищался несколько дней назад в кондитерской на бульваре Османа? Однако с ее лица исчезло и то трагическое выражение, что видел он чуть позже в коридоре скорого поезда… Теперь он смотрел на несчастное напряженное личико – болезненное и испуганное настолько, что Раулю стало не по себе. Она была в очень простом сером платье, без всяких украшений, и в соломенном капоре, скрывавшем ее белокурые волосы. Когда она со своим спутником обходила пригорок, откуда, присев на корточки и укрывшись за ветвями, за ними наблюдал Рауль, ему внезапно, на короткий, словно вспышка молнии, миг почудилось, будто над стеной, в том же самом месте возле дверцы, показалась голова мужчины – без шляпы… с черной растрепанной шевелюрой… с грубым лицом… Видение длилось меньше секунды.

Неужели это третий сообщник, оставшийся караулить на дороге?

Парочка остановилась ненадолго вдалеке от пригорка, там, где пересекались дорожка, ведущая к деревянной дверце, и дорожка к железной калитке, а затем Гийом бегом бросился к дому, оставив молодую девушку одну.

Рауль, находившийся от красавицы примерно в пятидесяти шагах, жадно глядел на нее и думал, что прямо сейчас к ней прикован и другой взгляд – взгляд человека, прячущегося на дороге и прильнувшего к окошечку в деревянной дверце. Что же делать? Предупредить ее? Унести, как в Бокуре, чтобы спасти от неведомых опасностей?

Но в нем возобладало любопытство. Он хотел разобраться. Среди происходящей путаницы, в хитросплетениях разнообразных событий, в которых толком нельзя было разобраться, он ждал появления некоей нити Ариадны[23], что позволит ему в нужный момент избрать правильную дорогу и больше не действовать наугад в порыве жалости или из желания отомстить.

Девушка стояла, опершись на дерево и вертя в руках свисток, чтобы воспользоваться им в случае тревоги. Рауль поразился тому, каким юным, едва ли не детским, выглядело ее лицо, хотя ей явно было не меньше двадцати лет. Пряди волос, выбившиеся из-под капора, сверкали, словно золотые кольца, создавая вокруг нее радостный ореол.

Текли минуты… Внезапно Рауль услышал скрип решетчатой калитки и увидел женщину – похоже, ту самую прачку; напевая, она направлялась к дому, держа в руке корзину с бельем. Барышня с зелеными глазами тоже ее заметила. Низко пригнувшись, она скользнула за дерево, и прачка продолжила свой путь, не обратив внимания на легкую фигурку, исчезнувшую за росшими на перекрестке кустами.

Опасность миновала. Но что станет делать Гийом, если во время ограбления столкнется лицом к лицу с нежданной гостьей?

Однако случилось непредвиденное: прачка вошла в дом через вход для прислуги, а Гийом в тот самый момент, когда она скрылась, как раз показался из двери, держа в руках обернутый газетой предмет, по форме напоминавший футляр для скрипки. Таким образом, встреча не состоялась.

Притаившаяся в своем укрытии незнакомка не сразу заметила сообщника, и, пока он осторожно, скользящим шагом, бесшумно приближался к ней по траве, ее лицо оставалось таким же испуганным, каким Рауль видел его в Бокуре после убийства мисс Бейкфилд и еще двух человек. Он вновь возненавидел ее.

Девушка коротко объяснила Гийому, какой опасности они подвергаются. Тот пошатнулся; когда они проходили мимо него, Рауль увидел, что оба бледны, встревожены и с трудом держатся на ногах.

«Что ж, – с презрением подумал Рауль, – если это Марескаль или кто-то из его людей караулит за стеной, тем лучше! Пусть загребут обоих! И отправят в тюрьму!»

Но, как уже было сказано, в эти дни обстоятельства разрушали все предположения Рауля и ему приходилось действовать практически вопреки себе, да еще и совершенно необдуманно. В двадцати шагах от ограды, то есть от предполагаемой полицейской засады, тот человек, чью голову Рауль ранее заметил над стеной, выскочил из кустов, обрамлявших дорожку, метким ударом в челюсть уложил Гийома, схватил девушку, подобрал футляр от скрипки и помчался между оливковыми деревьями прочь от дома.

Рауль тотчас сорвался с места. Мужчина, крепкого сложения, но при этом легкий на ногу, бежал очень быстро, не оглядываясь, словно не сомневался, что никто не сможет помешать ему достичь цели.

Он пересек засаженный лимонными деревцами двор, слегка поднимавшийся вверх, к насыпи, где за невысокой, не более чем в метр, оградой начинался склон.

Там он сперва опустил девушку на землю, а затем, аккуратно придерживая за запястья, бережно переместил ее за ограду, слегка подтолкнув, чтобы она соскользнула вниз; наконец, перекинув через забор скрипку, незнакомец тоже перебрался на ту сторону.

«Превосходно, – сказал себе Рауль. – Он наверняка спрятал авто на укромной тропе, что проходит поблизости от стены сада. Сначала он выследил барышню, а потом схватил ее, вернулся к машине и бросил свою жертву, недвижную и неспособную сопротивляться, на сиденье».

Подобравшись поближе, Рауль убедился, что не ошибся. Просторное открытое авто еще не уехало.

Но всего два поворота пускового рычага – и машина будет готова тронуться в путь. Мужчина уселся рядом со своей добычей и запустил двигатель.

Ухабистая почва щетинилась камешками. Мотор надрывался, пыхтел. Рауль ловко, в один прыжок, подскочил к авто, перемахнул через откидной верх и улегся на полу возле задних сидений, прикрывшись плащом, свисавшим с передней спинки. Субъект за рулем даже не обернулся, ибо из-за шума мотора и скрежета колес ничего не услышал.

Они выехали на дорогу, огибавшую стены виллы, а затем и на шоссе. Прежде чем свернуть, мужчина сильной жилистой рукой схватил девушку за горло и сквозь зубы произнес:

– Если будешь упрямиться, ты пропала. Я сломаю тебе шею так же, как и той… понимаешь, что это значит?

И с усмешкой добавил:

– Впрочем, тебе еще больше, чем мне, не хочется никого звать на помощь, верно, крошка?

По обочине шагали крестьяне… Авто удалялось от Ниццы, направляясь к горам. Жертва не шевелилась.

Разве мог Рауль не выудить из происходящего и сказанного некую логическую последовательность? Разобравшись в хитросплетении никак вроде бы не пересекавшихся событий, он пришел к мысли, что человек за рулем – это третий бандит из поезда, тот самый, что задушил «другую», то есть мисс Бейкфилд.

«Все правильно, – заключил Рауль. – Не стоит больше погружаться в размышления и заниматься дедукцией. Так оно и есть. И это еще одно доказательство наличия связи между делом Бейкфилд и делом трех бандитов. Конечно, Марескаль прав, полагая, что англичанку убили по ошибке, однако эти люди прикатили в Ниццу с единственной целью: ограбить виллу Б. План ограбления разработал Гийом. Гийом, очевидно, является и автором письма, подписанного „Г.“. Он – член сразу двух банд и хотел не только совершить ограбление вместе с англичанкой, но и разгадать великую тайну, о которой сообщил в постскриптуме. Разве это не ясно? Однако англичанка погибает, и тогда Гийом, не желая отказываться от своего замысла, привозит с собой барышню с зелеными глазами, потому что грабителей должно быть двое. И все бы удалось, если бы третий бандит, следивший за своими сообщниками, не забрал добычу, прихватив заодно, воспользовавшись возможностью, и „зеленые глаза“. Но с какой целью? Неужели эти мужчины являются соперниками в любви? Впрочем, к чему гадать? Поживем – увидим».

Через несколько километров авто свернуло направо, спустилось по крутой петляющей дороге и направилось к Левенсу, откуда можно было ехать либо в сторону Вердонского ущелья, либо к Альпам. А что потом?

«Да, что потом? – спросил себя Рауль. – Что я буду делать, если путь завершится в каком-нибудь бандитском притоне? Должен ли я дожидаться момента, когда окажусь один перед полудюжиной разъяренных головорезов, с которыми мне придется соперничать за зеленые глаза?»

Принять решение его заставила внезапная попытка побега девушки. В порыве отчаяния она с риском для жизни попробовала выскочить из машины. Однако тяжелая рука удержала ее.

– Без глупостей! Если ты и должна умереть, то только по моему желанию. Забыла, что я говорил тебе в поезде, прежде чем вы с Гийомом отправились прихлопнуть двух братцев? Так вот, советую тебе…

Фразу он не закончил. Повернувшись между двумя крутыми виражами к девушке, бандит увидел, что от спутницы его отделяет чья-то голова, сидящая на широких плечах, переходящих в крепкий торс; лицо незнакомца гримасничало, а могучий торс теснил водителя в угол.

– Как дела, старина? – произнес насмешливый голос.

Мужчина остолбенел. Автомобиль занесло, и все трое чуть не рухнули в канаву.

– Проклятье! Это еще что за рожа? Откуда она взялась? – пробормотал бандит.

– Как! – воскликнул Рауль. – Ты меня уже забыл? Но раз ты упомянул поезд, то, покопавшись в памяти, наверняка должен вспомнить! Вспомнить того типа, которого ты в самом начале стукнул по голове. Того бедолагу, у которого ты слямзил двадцать три банковских билета. А мадемуазель меня тоже не узнает? Неужели? Мадемуазель, вы узнаете господина, который прошлой ночью нес вас на руках и которого вы так стремительно покинули?

Девушка молчала, склонив голову и полностью скрыв лицо полями капора. Водитель же продолжал растерянно бормотать:

– Ну и что это за фрукт? Откуда он тут взялся?

– Из виллы Фарадони, где я следил за тобой. А теперь нам пора остановиться, чтобы мадемуазель могла выйти.

Человек за рулем не ответил, а лишь увеличил скорость.

– Делаешь вид, что не понял? Ты не прав, приятель. Ты должен был узнать из газет, что я тебя пощадил. Не шепнул про тебя ни словечка, а ведь меня из-за этого, между прочим, обвинили в том, что я являюсь главарем банды! Это я-то, безобидный путешественник, который только и думает, как бы всех спасти. Давай, приятель, жми на тормоза и замедляй ход…

Дорога, ограниченная с одной стороны скалами, а с другой – парапетом, повторявшим все изгибы горной речки, петляла по ущелью. Довольно узкая, она вдобавок делилась надвое, предоставляя место трамвайным рельсам. Рауль посчитал, что ситуация ему благоприятствует. Высунувшись наполовину из автомобиля, он вглядывался в горизонт, сужавшийся с каждым поворотом машины.

Внезапно он приподнялся, сжал противника с обеих сторон руками, навалился на него и схватился за руль.

Изумленный, бандит сник, продолжая, однако, бубнить:

– Тьфу, пропасть! Да он псих! Ах ты черт, он нас в реку загонит… Отпусти же меня, урод!

Он попытался высвободиться, но две руки сжимали его, словно клещи. Рауль проговорил со смехом:

– Надо выбирать, дорогой мой месье. Или река, или под трамвай. А вот, кстати, и он – бежит как раз тебе навстречу. Надо останавливаться, старина. Иначе…

И в самом деле, впереди, метрах в пятидесяти, возникла тяжелая махина. С той скоростью, с которой двигалось авто, тормозить следовало немедленно. Водитель это понял и нажал на тормоз, а Рауль, крепко вцепившись в руль, остановил автомобиль прямо на рельсах. В итоге два средства передвижения встали буквально нос к носу.

Водитель все не успокаивался:

– Ну что за напасть! Что этот болван творит? Ты мне за это заплатишь!

– Выписывай счет. У тебя ручка есть? Нет? Тогда, если не собираешься вздремнуть на путях перед трамваем, освобождай проезд.

Рауль протянул девушке руку, чтобы помочь ей выйти, но она сама выскочила наружу и осталась стоять на дороге.

Тем временем кондуктор трамвая возмущенно кричал, да и пассажиры начинали терять терпение. Как только пути освободились, вагон двинулся дальше.

Рауль, помогавший водителю толкать авто, говорил начальственным тоном:

– Видел, как я сработал, а, старина? Так вот, если ты еще раз позволишь себе докучать барышне, я сдам тебя полиции. Это же ты придумал план нападения на скорый поезд и задушил англичанку.

Побледнев, водитель повернул к нему небритое, изрытое морщинами лицо. Губы у него дрожали.

– Ложь… – проблеял он. – Я ее пальцем не тронул…

– Ты, ты, у меня и доказательства есть… Если тебя сцапают, ты угодишь на эшафот… Так что вали отсюда. А машину оставь. Я поеду на ней в Ниццу вместе с девушкой. Давай, пошел прочь!

Он резко оттолкнул бандита плечом, прыгнул в автомобиль, подобрал сверток со скрипкой… и тотчас воскликнул:

– Ах, дьявольщина! Да она сбежала.

Действительно, барышни с зелеными глазами на дороге больше не было. Вдалеке исчезал трамвай. Воспользовавшись тем, что противники отвлеклись, она уехала.

Гнев Рауля пал на владельца авто.

– Кто ты такой? А? Ты знаешь эту женщину? Как ее зовут? А тебя как зовут? И как могло такое случиться?..

Бандит, разъяренный не менее Рауля, хотел вырвать у него скрипку; завязалась драка – но тут появился второй трамвай. Рауль на ходу вскочил в него, хотя бандит и попытался помешать ему.

Разгневанный, Рауль вернулся в отель. К счастью, ему удалось получить весьма недурную компенсацию: ценные бумаги графини Фарадони.

Он развернул газету и раскрыл футляр. Хотя и лишенная грифа и прочих необходимых частей, скрипка казалась невероятно тяжелой.

Исследовав ее, Рауль обнаружил, что одна ее боковина была аккуратно выпилена, а потом возвращена на место и приклеена.

Он отклеил ее.

Внутри скрипки оказалась кипа старых газет. Оставалось предположить, что или графиня растратила свое состояние, или же граф, обнаружив тайник, спокойно наслаждался доходами, коих графиня хотела его лишить.

– Фиаско по всем направлениям! – проворчал Рауль. – Однако красотка с зелеными глазами начинает меня сердить! Она что, мстит мне за то, что я украл у нее поцелуй? Чертова кукла!

Глава 5

Ньюфаундленд

На протяжении всей недели, не зная, где начинать сражение, Рауль внимательно читал газетные репортажи, рассказывавшие о тройном убийстве в скором поезде. Нет смысла подробно говорить о событиях, уже прекрасно известных публике, равно как и о выдвинутых версиях, совершенных ошибках и следах, по которым пустилась полиция. Это дело, так и оставшееся загадочным, сегодня представляет интерес исключительно по причине роли, которую сыграл в нем Арсен Люпен, поспособствовавший открытию истины. Так что к чему обременять себя утомительными подробностями и проливать свет на факты, перешедшие в разряд второстепенных?

Люпен, или скорее Рауль де Лимези, быстро сообразил, чем полицейское расследование грозит лично ему, и записал:

1. Третий сообщник, а именно – тот грубиян, из лап которого я недавно вырвал барышню с зелеными глазами, сумел остаться в тени, так что никто даже не догадывается, что он вообще существует, и потому выходит, что в глазах полиции главным мозговым центром этого дела является неизвестный путешественник, то есть я. Благодаря Марескалю, на кого мое непрошеное вмешательство в расследование явно произвело большое впечатление, я превращусь в дьявольского всемогущего персонажа, организовавшего заговор и стоявшего за всем, что случилось. Мнимая жертва своих подельников, связанный и с кляпом во рту, я управляю ими, забочусь об их спасении и исчезаю во мраке, не оставляя иных следов, кроме следов своих ботинок.

2. Что касается других сообщников, то они предположительно, согласно рассказу доктора, бежали в похищенном у него экипаже. Но куда? Рано утром лошадь вместе с коляской нашли в поле. Марескаль больше не сомневается: он срывает маску с самого юного бандита и безжалостно разоблачает хорошенькую женщину, приметы которой он тем не менее не сообщает, надеясь представить ее быстрый и сенсационный арест как свою заслугу.

3. Личности двух убитых мужчин установлены. Это два брата, Артюр и Гастон Лубо, члены коммерческого общества по сбыту какой-то марки шампанского, проживавшие в Нейи-сюр-Сен.

4. Очень важный пункт: револьвер, из которого убиты оба брата и который нашли в коридоре вагона, позволил выяснить ряд формальных сведений. Он был куплен две недели назад худым и высоким молодым человеком, которого его приятельница, молодая женщина под вуалью, называла Гийомом.

5. Наконец, мисс Бейкфилд. Против нее никаких обвинений. Марескаль, не имея доказательств, не рискует рассказывать о ней и предусмотрительно хранит молчание. Обычная путешественница, светская дама, каких во множестве можно встретить в Лондоне и на Ривьере, едет к отцу в Монте-Карло. Вот и все. Убили ли ее по ошибке? Возможно. Но почему убили обоих братьев Лубо? На этот вопрос, как и на все остальные, ясных ответов нет, сплошные противоречия.

– А так как я не в настроении ломать себе голову, – пришел к выводу Рауль, – то не буду больше об этом думать, предоставлю полиции самой бултыхаться в болоте этого дела и начну действовать.

Рауль говорил так, потому что наконец-то понял, в какую сторону надо направить свои поиски. В местных газетах опубликовали вот такую заметку:

Наш почетный гость лорд Бейкфилд после похорон своей несчастной дочери вернулся к нам и, по обыкновению, проведет остаток сезона в отеле «Бельвю» в Монте-Карло.

В тот же вечер Рауль де Лимези снял в «Бельвю» одноместный номер, сопредельный с трехместным номером, занятым англичанином. Оба номера, равно как и прочие комнаты на первом этаже, выходили в большой сад, куда из каждого номера вела своя лесенка; сад окружал практически весь отель.

На следующий день Рауль увидел англичанина, выходящего из соседнего номера. Это был грузный, еще не старый человек, чьи печаль и удрученное состояние выражались в нервных движениях, выдававших его тоску и отчаяние.

Через два дня, когда Рауль решил передать англичанину свою визитную карточку с просьбой о встрече, он заметил в коридоре человека, стучавшего в соседнюю дверь: это был Марескаль.

Его появление не слишком удивило Рауля. Так как он и сам приехал, чтобы получить сведения от несчастного отца, то вполне естественно, что Марескаль тоже попытается разузнать у него все, что можно.

Он открыл створку двойной, обитой плотным стеганым материалом двери, отделявшей его номер от смежного. Но ничего не услышал.

На следующий день Рауль повторил попытку. Но прежде он сумел проникнуть в комнату к англичанину, отодвинуть засов и слегка приотворить дверь. У себя в номере он открыл вторую створку двери, прятавшуюся за обоями. Новая неудача. Оба собеседника говорили так тихо, что он не смог разобрать ни единого слова.

Таким образом, он потерял три дня, те самые, когда англичанин и полицейский вели долгие беседы, содержание которых вызывало у него неподдельный интерес. Какую цель преследовал Марескаль? Вряд ли он намеревался сообщить лорду Бейкфилду, что его дочь воровка. Но тогда чего он добивался, чего ожидал от этих встреч, кроме получения необходимых полицейскому показаний?

Наконец однажды утром Рауль, который до сих пор не мог подслушивать телефонные переговоры лорда Бейкфилда, ибо аппарат стоял в дальней комнате его номера, сумел уловить конец какого-то разговора: «Хорошо, месье. Встречаемся в саду отеля сегодня, в три часа. Деньги будут готовы, и мой секретарь передаст их вам в обмен на эти четыре письма…»

«Четыре письма… деньги… – произнес про себя Рауль. – Все это напоминает попытку шантажа… Но в таком случае на роль шантажиста больше всего подходит достойнейший Гийом, который и впрямь должен обретаться где-то поблизости. Неужели бывший сообщник мисс Бейкфилд сегодня попытается обратить в деньги свою переписку с ней?»

Поразмыслив, Рауль укрепился в правильности этой догадки, которая вдобавок объясняла и поведение Марескаля. Вызванный, несомненно, лордом Бейкфилдом, которому угрожал Гийом, комиссар готовил засаду, куда молодой злоумышленник неизбежно должен был попасть. Отлично. Раулю оставалось только порадоваться. Но какую роль в этой комбинации отвели барышне с зелеными глазами?

В тот день лорд Бейкфилд пригласил комиссара на обед. После обеда они направились в сад и, оживленно беседуя, сделали несколько кругов по дорожкам. Без четверти три полицейский вернулся к себе в номер. Лорд Бейкфилд остановился возле скамейки, где его было хорошо видно, неподалеку от решетчатых уличных ворот.

Рауль стоял у окна и наблюдал.

«Если она придет, тем хуже для нее! – прошептал он. – Тем хуже! Пальцем не пошевельну, чтобы ей помочь».

Увидев, что Гийом идет один, он с облегчением вздохнул. Мошенник осторожно крался от ворот.

Оба мужчины встретились. Разговор был коротким, ибо все условия обсудили заранее. Потом они молча направились к номеру англичанина. Гийом явно волновался и чувствовал себя неуверенно; лорда Бейкфилда сотрясала нервная дрожь.

– Проходите, месье, – произнес англичанин, стоя на верхней ступени лестницы. – Я не хочу вмешиваться в ваши грязные делишки. Мой секретарь в курсе происходящего, и он заплатит вам за письма, если их содержание именно таково, как вы утверждаете.

Сказав это, лорд удалился.

Рауль занял позицию за дверной створкой с толстой обивкой. Он ожидал какого-то эффектного спектакля, но быстро понял, что Гийом не был знаком с Марескалем и потому принял его за секретаря лорда Бейкфилда. Полицейский, которого Рауль смутно видел в зеркале, отчетливо произнес:

– Вот пятьдесят кредитных билетов по тысяче франков и чек на ту же сумму, которую вы получите в Лондоне. Письма у вас с собой?

– Нет, – ответил Гийом.

– Как нет? В таком случае сделка не состоится. Я получил четкие инструкции. Справедливый обмен.

– Я отправлю их по почте.

– Да вы с ума сошли, месье, или же пытаетесь нас обмануть!

– У меня точно есть эти письма, – сказал Гийом, – но сейчас они не при мне.

– А где они?

– У одного моего друга.

– И где же этот друг?

– В отеле. Я схожу за ним.

– Не надо, – ответил Марескаль; догадавшись, как обстоит дело, он решил поторопить события.

Комиссар позвонил и, когда вошла горничная, распорядился:

– Приведите девушку, что наверняка ждет в коридоре. Вы скажете ей, что вас прислал месье Гийом.

Гийом даже подскочил. Вот как! Им известно его имя?!

– Что это значит? Я не договаривался об этом с лордом Бейкфилдом. Той, что ожидает в коридоре, нечего здесь делать…

И он рванулся к выходу. Но Марескаль быстро преградил ему дорогу и, открыв дверь, впустил барышню с зелеными глазами; та вошла с робким видом и тотчас в ужасе вскрикнула, ибо дверь за ней со стуком захлопнулась, а в замке со скрежетом повернулся ключ.

И тут же чья-то рука схватила ее за плечо.

– Марескаль! – охнула она.

Но еще раньше, чем она произнесла это грозное имя, Гийом, воспользовавшись минутным замешательством, сбежал через сад, впрочем Марескаля он больше не интересовал. Все мысли комиссара были только о молодой девушке, которая, совершенно растерявшись, неуверенно прошла до середины комнаты; и тут полицейский вырвал у нее из рук сумочку.

– Ах мошенница! – воскликнул он. – В этот раз тебя ничто не спасет!

Он рылся в ее сумочке, приговаривая:

– Ну, где они, эти ваши письма? Значит, шантаж? Вот, оказывается, до чего вы докатились! Какой позор.

Девушка без сил опустилась на стул. Сразу не отыскав искомого, Марескаль крикнул:

– Письма! Письма, живо! Где они? У вас за корсажем?

Вцепившись в ворот ее платья, он в приступе ярости разорвал его, не переставая осыпать пленницу оскорблениями; он протянул уже руки, чтобы обыскать ее, как вдруг, вытаращив глаза, замер в изумлении, увидев перед собой лицо человека, подмигнувшего ему; в уголке рта человек держал сигарету, губы его изгибались в саркастической усмешке.

– Огонька не найдется, Родольф?

«Огонька не найдется, Родольф?» Убийственная фраза, уже слышанная им в Париже, прочитанная в его личной записной книжке!.. Что это значит? И почему такое фамильярное обращение? И еще это подмигивание!

– Кто вы?.. Кто?.. Человек из скорого поезда? Третий сообщник?.. Но как это возможно?!

Марескаль не был трусом. Во многих случаях он проявлял недюжинную храбрость и не боялся столкновения ни с двумя, ни даже с тремя врагами.

Но противника, с которым он всегда чувствовал себя проигравшим и вдобавок действовавшего совершенно непредсказуемо, ему еще встречать не приходилось. Он оказался в обороне и беспомощно слушал, как Рауль очень спокойно и сухо велит девушке:

– Положите эти четыре письма на угол камина… В конверте их точно четыре? Одно… два… три… четыре… Хорошо. Теперь быстро в коридор, а там бегом и – прощайте. Не думаю, что обстоятельства еще когда-нибудь сведут нас лицом к лицу. Удачи.

Не говоря ни слова, девушка выбежала из комнаты.

– Как видишь, Родольф, – продолжил Рауль, – я плохо знаю эту особу с зелеными глазами. Я не ее сообщник и не убийца, хотя и внушаю тебе благоговейный трепет. Я всего лишь славный малый, путешественник… однако твоя физиономия и набриолиненная шевелюра не понравились мне с самой первой минуты, и я посчитал забавным увести твою жертву у тебя из-под носа. Но теперь она меня больше не интересует, и я решил далее ею не заниматься. Однако же я не хочу, чтобы ею занялся ты. У каждого свой путь. Твой направо, ее налево, мой посередине. Улавливаешь мою мысль, Родольф?

Родольф сделал попытку сунуть руку в карман, где лежало оружие, но тут же замер: Рауль выхватил свой револьвер и так сурово глянул на Марескаля, что тот больше не предпринимал ничего подобного.

– Давай пройдем в соседнюю комнату, не возражаешь, Родольф? Там нам будет удобнее продолжить разговор.

Держа в руке револьвер, Рауль втолкнул комиссара к себе в номер и закрыл за ними дверь. А затем стремительно сдернул со стола скатерть и набросил ее на голову Марескаля, словно капюшон. Тот даже не сопротивлялся. Фантастический человек парализовал его волю. Позвать на помощь, позвонить, отбиваться… об этом он и не думал, заранее уверенный, что расплата последует молниеносно. И потому позволил закатать себя в несколько покрывал и простыней, которые едва не задушили его, полностью лишив способности двигаться.

– Вот так, – объявил, закончив, Рауль. – Мы пришли к согласию, верно? Полагаю, тебя освободят завтра утром, около девяти часов, что дает тебе время поразмыслить, а барышне, Гийому и мне спрятаться, каждому по отдельности.

Он не спеша собрал чемодан и застегнул его. Потом чиркнул спичкой и сжег четыре письма англичанки.

– И еще кое-что, Родольф. Не донимай больше лорда Бейкфилда. У тебя нет и никогда не будет улик против его дочери, так что поиграй в благородство и передай ему личный дневник мисс Бейкфилд, который я нашел в сумочке из красной кожи и который оставляю тебе. Таким образом, отец утвердится в мысли, что его дочь была самой честной и самой достойной из женщин. Ты совершишь доброе дело. А это кое-чего стоит. Что же касается Гийома и его сообщницы, то скажи англичанину, что ты ошибся, что речь шла о вульгарном шантаже, не имеющем ничего общего с преступлением в скором поезде, и потому ты их отпустил. Хотя лучше бы тебе вовсе бросить это дело, оно для тебя слишком сложное, ты лишь поранишься и набьешь себе шишек. Прощай, Родольф.

Рауль забрал ключ и отправился к стойке администратора отеля, где попросил счет и сказал:

– Сохраните за мной комнату до завтра. Я оплачу ее заранее, на случай, если вдруг не сумею вернуться.

Выйдя на улицу, он поздравил себя с тем, как разворачиваются события. Свою роль он сыграл. Пусть девушка выкручивается как хочет: его это больше не касается.

Решение Рауля оказалось таким твердым, что, увидев ее в скором поезде, отправлявшемся в Париж, он в без десяти четыре пополудни сел в него, но даже не попытался подойти к ней и растворился среди пассажиров.

В Марселе она сменила направление, пересев на поезд, идущий в Тулузу, вместе с компанией людей, с которыми свела знакомство по дороге и которые больше всего походили на актеров. К ним присоединился и внезапно появившийся Гийом.

«Счастливого пути! – произнес про себя Рауль. – Рад, что больше не имею дел с этой милой парочкой. Пусть они отправляются на виселицу куда-нибудь в другое место!»

Однако в последнюю минуту он все-таки выскочил из своего поезда и запрыгнул в тот, в котором ехала девушка. И на следующее утро вместе с ней сошел в Тулузе.

Последовавшие за преступлением в скором поезде ограбление виллы Фарадони и попытка шантажа в «Бельвю» составляют два значительных эпизода – непредвиденных, жестоких, странных, как сцены в дурной пьесе, не оставляющей зрителю времени что-либо понять и связать между собой факты. Третья сцена должна была завершить то, что Люпен впоследствии назвал своим триптихом спасателя; она, как и другие две, отличалась грубостью и ожесточенностью. В этот раз эпизод достиг своего пика за несколько часов и напоминал обрывок сценария, полностью лишенного психологизма и малейшей логики.

В Тулузе Рауль спросил в отеле, где остановилась молодая девушка и ее приятели, и узнал, что эти люди входят в состав гастролирующей труппы Леониды Балли, опереточной певицы, и что в этот вечер труппа дает «Веронику» в муниципальном театре.

Рауль занял наблюдательный пост. В три часа зеленоглазая девушка вышла из гостиницы. Вид у нее был встревоженный, она постоянно оглядывалась, словно опасалась, что кто-то, шпионя, идет за ней следом. Неужели она опасалась своего сообщника Гийома? Наконец она добралась до почты, где дрожащей рукой, с третьего раза, нацарапала телеграмму.

После ее ухода Рауль поднял один из смятых черновых листочков и прочел:

Отель «Мирамар» Люз (Верхние Пиренеи). Приеду завтра первым поездом. Предупредите дома.

– Какого черта ее несет в горы в это время года? – пробормотал он. – Предупредите дома… Неужели в Люзе живет ее семья?

Он осторожно последовал за ней и увидел, как она вошла в муниципальный театр – без сомнения, чтобы присоединиться к труппе и принять участие в репетиции.

Остаток дня Рауль наблюдал за подступами к театру. Но девушка больше не показывалась. Что же до ее сообщника, то Гийом, похоже, превратился в невидимку.

Вечером Рауль проскользнул вглубь ложи и тотчас, не сдержавшись, в изумлении вскрикнул: актриса, исполнявшая партию Вероники, была не кто иная, как барышня с зелеными глазами.

«Леонида Балли, – про себя произнес он. – А не ее ли это имя? Не является ли она провинциальной опереточной актрисой?»

И сам поразился своему предположению. Это превосходило все, что только он мог вообразить себе о барышне с зелеными глазами.

Провинциалка или парижанка, но она выказала себя самой талантливой из актрис и самой очаровательной из певиц – простой, скромной, трогательной, исполненной нежности и игривости, соблазна и стыдливости. Отличаясь всеми возможными дарованиями и необычайной грациозностью движений, она, однако, явно не имела опыта выступления на сцене, и это придавало ей еще большее очарование. Он вспомнил свое первое впечатление от встречи с ней на бульваре Османа и свою мысль о том, что девушка жила двойной жизнью и что надетая ею маска одновременно и трагическая, и детская.

На протяжении трех часов Рауль пребывал в полном восторге. Он не уставал восхищаться загадочной красавицей, которую с тех пор, как перед ним впервые возник ее прекрасный образ, видел только мельком или же в кошмарные минуты страха. Теперь же это была совсем другая женщина, в которой все полнилось радостью и гармонией. И однако, это была она, та, которая убивала, та, что участвовала в преступлениях и совершала низменные поступки. Сообщница Гийома.

Но какой из ее двух столь разных образов следовало считать настоящим? Напрасно Рауль пристально смотрел на сцену: там к двум прежним образам прибавился еще и третий, там воссоздавалась беспокойная и достойная сочувствия жизнь Вероники. Мало того, несколько излишне нервных жестов и избыток экспрессии показали искушенному взору Рауля женщину, скрывавшуюся под маской героини и обладавшую особым состоянием души, которое постепенно меняло рисунок роли.

«Уверен, что-то случилось, – размышлял Рауль. – Между полуднем и тремя часами, то есть совсем недавно, явно произошло какое-то важное событие, заставившее ее отправиться на почту. Его последствия отражаются на ее игре. Она не забывает о случившемся и потому беспокоится. И как тут не подумать, что это событие связано с Гийомом, с тем самым Гийомом, который так внезапно исчез?»

Когда, в последний раз поклонившись залу, девушка под бурные аплодисменты скрылась за опустившимся занавесом, толпа любопытствующих зрителей ринулась к театральному выходу, предназначенному для актеров.

Там перед самой дверью стояло закрытое ландо, запряженное двумя лошадьми. Единственный поезд, позволявший прибыть утром на ближайшую к городку Люз станцию, называвшуюся Пьерфит-Несталас, отходил ночью, без десяти час, и девушка явно намеревалась отправиться прямиком на вокзал, наверняка заранее отослав туда свой багаж. Рауль же еще днем приказал доставить на вокзал свой чемодан.

В пятнадцать минут первого она села в ландо, и экипаж, покачиваясь, тронулся с места. Гийом не появился, и все выглядело так, будто ее отъезд никак с ним не связан.

Но не прошло и тридцати секунд, как Рауль, пешком направлявшийся к вокзалу, внезапно озаренный какой-то мыслью, побежал и, заметив на старом бульваре ландо, догнал его (хотя и не без труда) и кое-как прицепился сзади.

И очень скоро произошло то, что он и предвидел. Выехав на Привокзальную улицу, кучер внезапно свернул направо, изо всех сил хлестнул лошадей и пустил экипаж галопом по пустынным и темным аллеям, упиравшимся в Круглую площадь возле Ботанического сада. На такой скорости девушка явно не смогла бы выскочить из ландо.

Скачка продолжалась недолго. Экипаж вылетел на площадь и резко остановился. Кучер спрыгнул с облучка, открыл дверцу и забрался внутрь.

Рауль услышал женский крик, но торопиться не стал. Убежденный, что нападавший – это Гийом, он хотел сначала понять, в чем смысл ссоры. Но уже через несколько минут нападение, похоже, приняло опасный оборот, и он решил вмешаться.

– Говори же! – кричал сообщник. – Ты что, считаешь, будто можешь сбежать и бросить меня одного?.. Ну да, конечно, я тебя обманул, но только для того, чтобы ты уяснила: я от тебя не отстану… Так что давай говори… Рассказывай… А не то…

Раулю стало страшно. Он вспомнил о стонах мисс Бейкфилд. Один сильный удар, и жертва мертва. Он распахнул дверцу, схватил негодяя за ногу, выдернул из экипажа, швырнул наземь и живо оттащил в сторону.

Тот попытался отбиться, и Рауль, применив особый прием, сломал ему руку.

– Полтора месяца отдыха, – сказал он, – но, если ты и потом продолжишь надоедать барышне, я сломаю тебе позвоночник. Имеющий уши да услышит…

Он вернулся к экипажу, но девушка успела уже раствориться в сумерках.

– Беги, красавица, – бросил он. – Я знаю, куда ты направляешься, и тебе меня не провести. Я долго играл в ньюфаундленда, а в награду не получил даже кусочка сахара. Когда Люпен выбирает дорогу, он идет по ней до конца и всегда достигает своей цели. А его цель – это ты, твои зеленые глаза и горячие губы.

Бросив Гийома и его ландо, он поспешил на вокзал. Поезд уже подали. Он занял в нем место, сделав все, чтобы девушка его не заметила. От нее его отделяли два переполненных купе.

В Лурде они свернули с железнодорожной магистрали и через час прибыли на конечную станцию Пьерфит-Несталас.

Едва зеленоглазка вышла из вагона, как группа молоденьких девушек, одетых в одинаковые коричневые платья с пелеринками, окаймленными широкими синими лентами, завязанными бантом, бросились к ней; за ними следовала монахиня в огромном белом чепце.

– Орели! Орели! Вот она, приехала! – в один голос кричали девушки.

Барышня с зелеными глазами переходила из объятий в объятия, пока не добралась до монахини, которая сердечно прижала ее к груди и радостно сказала:

– Орели, крошка моя, какая радость снова вас видеть! Надеюсь, вы проведете с нами целый месяц?

Возле станции стояла открытая четырехколесная повозка с длинными сиденьями, курсировавшая между Пьерфитом и Люзом. Барышня с зелеными глазами и ее подружки расселись там, и экипаж уехал.

Рауль, издалека наблюдавший за девушкой, нанял открытую коляску до Люза.

Глава 6

Заросли

«Ах, барышня с зелеными глазами, – говорил себе Рауль под звяканье колокольчиков трех мулов, тащивших монастырскую повозку и как раз начинавших подъем на первый склон, – очаровательная барышня, отныне вы моя пленница. Сообщница убийцы, мошенника и шантажиста, сама ставшая убийцей, светская дама, солистка оперетты, пансионерка монастыря… кем бы вы ни были, больше вы от меня не ускользнете. Привязанность – это тюрьма, откуда невозможно бежать, и чем сильнее вы сердитесь на меня за то, что я поцеловал вас, тем сильнее в глубине души верите в того, кто неустанно вас спасает и постоянно оказывается рядом, когда вы стоите на краю пропасти. К своему ньюфаундленду нельзя не привязаться, даже если он однажды и укусил вас.

Барышня с зелеными глазами, укрывшаяся в монастыре от своих преследователей, вы для меня, вплоть до новых событий, больше не преступница, не грозная авантюристка и даже не актриса оперетты, и я не стану называть вас Леонидой Балли. Я буду звать вас Орели. Это имя мне нравится, потому что оно старомодное, честное и звучит как имя бедной младшей сестренки.

Барышня с зелеными глазами, теперь я знаю, что у вас есть не только сообщники, но и тайна, которую они хотят у вас вырвать и которую вы яростно защищаете. Рано или поздно я ее узнаю, потому что тайны – это моя слабость. Я раскрою и вашу тайну тоже, а еще непременно рассею окутавший вас мрак, загадочная и страстная Орели».

Этот внутренний монолог удовлетворил Рауля, и он заснул, чтобы больше не думать о волнующей загадке, заданной ему барышней с зелеными глазами.

Маленький городок Люз и соседний с ним Сен-Совер составляют единый курорт, но в это время года любителей принимать полезные ванны здесь почти не было. Отель, где остановился Рауль, в сущности, пустовал; он представился любителем ботаники и минералогии и тем же вечером приступил к изучению местности.

Узкая, крайне неудобная дорога за двадцать минут приводила путника к дому сестер Святой Марии – старому монастырю, превращенному в пансион. Укрытый от сильных ветров и окруженный садом, монастырь притулился рядом со скалистым отрогом, к вершине которого взбирались ступенчатые террасы, поддерживаемые прочной стеной; у ее основания некогда пенилась горная речка Сент-Мари, давно уже в этом месте ушедшая под землю. Другой склон, оберегавший монастырь от суровостей климата, порос сосняком, где пересекались две дороги, проложенные лесорубами. В окрестностях монастыря таились пещеры и высились странных форм скалы, куда по воскресеньям наведывались экскурсанты.

С этой стороны Рауль и решил устроить засаду. Местность пустынна, лишь вдалеке звенят топоры дровосеков. Со своего места он сверху мог видеть газоны регулярного сада и вытянувшиеся в струнку липовые аллеи, служившие пансионеркам местом для прогулок. Ему удалось выяснить распорядок дня в монастыре, и в частности, часы отдыха его обитательниц. После полуденной трапезы аллея, проходившая над оврагом, предоставлялась в распоряжение «старших».

Барышня с зелеными глазами появилась в аллее только на четвертый день, – видимо, прежде ее удерживала в стенах монастырского дома усталость. С тех пор каждая из старших пансионерок, казалось, не имела иной цели, кроме как завладеть вниманием девушки, которое они ревностно оспаривали друг у друга.

Рауль тотчас заметил, что барышня изменилась; так ребенок, оправившийся после тяжелой болезни, расцветает на солнце и в живительном горном воздухе. Она прогуливалась вместе с девушками, одетая так же, как и они, живая, веселая, любезная со всеми, вовлекающая подруг в различные игры, зачастую подвижные; девушки так шумно веселились, что взрывы их смеха долетали будто бы до самого горизонта.

«Она смеется! – восторженно говорил себе Рауль. – Но не тем наигранным, едва ли не горьким смехом, который она прекрасно изображает, а смехом беззаботного человека, позабывшего о плохом, и в этом смехе вся ее натура. Она смеется… Какое чудо!»

Потом девушки отправлялись в классы, а Орели в одиночестве продолжала прогулку. От ее меланхолии не осталось и следа. Куда бы она ни шла, она постоянно радовалась жизни. Она занималась разными мелкими делами, например собирала сосновые шишки, складывая их в корзину из ивовых прутьев, или рвала букеты цветов и относила их на ступеньки ближайшей часовни.

Все ее движения отличались грациозностью. Она часто вполголоса разговаривала с сопровождавшей ее собачкой или с кошечкой, ластившейся к ее ногам. Однажды она сплела венок из роз и, смеясь, любовалась собой, глядя в маленькое карманное зеркальце. Несмело наложив немного румян на щеки и припудрив носик рисовой пудрой, она вскоре энергично вытерла лицо. Похоже, приукрашивать себя в пансионе запрещалось.

Через неделю она перебралась через парапет и поднялась на последнюю, самую высокую террасу, край которой терялся в живой изгороди.

Назавтра она вернулась на то же место, прихватив с собой книгу. А еще через день, незадолго до часов, отведенных для отдыха, Рауль решился.

Сначала ему пришлось преодолеть густой подлесок, разросшийся на опушке, затем форсировать нечто вроде широкого пруда, куда, словно в огромный резервуар, впадала горная речка Сент-Мари, чуть дальше уходившая под землю. Старая, изъеденная червями лодка, привязанная к воткнутому в берег колышку, позволила ему, несмотря на довольно бурное движение воды, достичь маленькой бухточки у подножия высокой террасы, вздымавшейся над ней, словно средневековая крепость.

Стены, сложенные из плоских камней, поросли травой. Дожди промыли песчаные канавки и проложили тропинки, которые помогали местным мальчишкам карабкаться наверх. Подъем совсем не утомил Рауля. Верхняя терраса напоминала летний зал, окруженный живой изгородью из вечнозеленой аукубы и остатками решетчатого деревянного ограждения, – с каменными скамейками и, в качестве главного украшения, прекрасной терракотовой вазой посередине.

Рауль услышал гул голосов, подсказавший ему, что наступила перемена. Потом воцарилась тишина, а через несколько минут он уловил легкий шелест шагов, направлявшихся в его сторону. Свежий голос напевал мелодию романса. Он почувствовал, как сердце его сжалось. Что скажет она, увидев его?

Хрустнула ветка. Листва раздвинулась, словно портьеры, и появилась Орели.

Появилась – и застыла в изумлении прямо на пороге террасы; мелодия прервалась, книга и наполненный цветами соломенный капор, висевший у нее на руке, упали на землю. Она замерла, оцепенела: недвижная грациозная фигура в простом платье из коричневой шерсти.

Она не сразу узнала Рауля. А узнав, густо покраснела и, отступив, прошептала:

– Уходите… уходите…

У него и в мыслях не было подчиниться ей; могло даже показаться, будто он не расслышал ее просьбы. Он смотрел на нее с нескрываемым наслаждением – ведь еще ни одна женщина не вызывала у него такого искреннего восторга.

– Уходите, – повторила она более строгим тоном.

– Нет, – ответил он.

– Тогда уйду я.

– Если вы уйдете, я последую за вами, – решительно произнес он. – Мы вернемся в монастырь вместе.

Она повернулась, словно действительно собралась уходить. Он подскочил к ней и схватил за руку.

– Не трогайте меня! – возмутилась она, высвобождаясь. – Я запрещаю вам подходить ко мне.

– Но почему? – спросил он, удивленный ее горячностью.

– Вы мне отвратительны, – очень тихо ответила она.

Ответ был столь неожиданным, что он невольно улыбнулся:

– Вы так меня ненавидите?

– Да.

– Больше, чем Марескаля?

– Да.

– Больше, чем Гийома и человека из виллы Фарадони?

– Да, да, да.

– Однако они причинили вам немало зла, а уж без меня, того, кто вас защищал…

Орели молчала. Подобрав с земли капор, она прикрыла им лицо так, что губы ее стали не видны. Вот и объяснение ее поведения. Рауль не сомневался: если она и ненавидела его, то не потому, что он стал свидетелем всех совершенных ею преступлений и бесчестных поступков, а потому, что он держал ее в объятиях и поцеловал в губы. Странная стыдливость у такой женщины, как она… но эта стыдливость была столь искренней, высветившей самые глубины его души и все его инстинкты, что Рауль невольно прошептал:

– Прошу вас забыть об этом.

И, отступив на несколько шагов, он дал ей понять, что она свободна и может удалиться; девушка, однако, не уходила, и тогда он с неожиданной для самого себя почтительностью проговорил:

– Та ночь была ночью отчаяния, и ни вам, ни мне не следует вспоминать о ней. Забудьте о моем поступке. Тем более что я пришел вовсе не затем, чтобы оживить его в вашей памяти, а чтобы продолжить оберегать вас. Случай поставил меня у вас на дороге, и случай же пожелал, чтобы с самого начала я оказался вам полезен. Не отказывайтесь от моей помощи, прошу вас. Опасность, угрожавшая вам, никуда не исчезла, напротив, она лишь возросла. Ваши враги ожесточились. Что вы станете делать, если меня не будет рядом?

– Уходите, – с прежним упорством повторила она.

Стоя, словно перед открытой дверью, на пороге террасы, она избегала смотреть Раулю в глаза и прятала губы. Но не уходила. Он был прав: люди становятся узниками того, кто неутомимо их спасает. В глазах ее плескался страх, но воспоминание о беглом поцелуе уступило место бесконечно более кошмарному воспоминанию о пережитых испытаниях.

– Уходите. Здесь я чувствовала себя спокойно. Вы вмешивались во все дела… во все дьявольские дела.

– К счастью, – ответил он. – Но мне также необходимо вмешаться и в те дела, что еще только готовятся. Неужели вы считаете, что они вас не разыскивают? Что Марескаль сидит сложа руки? Да он уже идет по вашим следам! И он найдет вас, он доберется до монастыря Святой Марии. Если, как я предполагаю, вы провели здесь в детстве несколько счастливых лет, он должен об этом знать, и он придет.

Его негромкий голос, звучавший с непоколебимой уверенностью, явно подействовал на девушку, хотя она вновь еле слышно пробормотала:

– Уходите…

– Хорошо, я уйду, – ответил он, – но завтра вернусь сюда в этот же час и буду приходить каждый день. Нам есть о чем поговорить. О, ни о чем таком, что вам неприятно и напоминает об ужасах той ночи. Об этом мы умолчим. Я не хочу ничего выпытывать, истина сама постепенно выйдет на свет. Но есть и другие темы, есть вопросы, которые я вам задам и на которые хочу получить ответ. Вот и все, что я намеревался сказать вам сегодня. Теперь вы можете идти. Но, прошу вас, обдумайте наш разговор. И перестаньте волноваться. Привыкайте к мысли, что я все время поблизости и что никогда не надо отчаиваться, потому что в минуту опасности я всегда буду рядом.

Она ушла, не сказав ни слова, даже не кивнув на прощанье. Рауль наблюдал, как она спустилась по склону и вошла в липовую аллею. Когда она скрылась из виду, он подобрал несколько цветочков, оброненных ею, и сразу же, поняв, что сделал это бессознательно, пошутил над собой:

– Ах ты черт, дело становится серьезным. Неужто… Полно, полно, старина Люпен, ты же умеешь сопротивляться.

Он пролез в брешь, проделанную им в живой изгороди, снова переправился через пруд и отправился гулять по лесу, выбрасывая, один за другим, подобранные цветочки, словно вовсе и не дорожил ими. Однако образ барышни с зелеными глазами по-прежнему стоял перед его взором.

На следующий день он снова взобрался на террасу. Орели не пришла, как не пришла она и в два следующих дня. Но на четвертый день, когда она раздвинула ветки, он даже не услышал шелеста ее шагов.

– О! – воскликнул он. – Это вы… вы…

По ее виду он понял, что не должен двигаться с места и не говорить ни слова, способного ее напугать. Она выглядела такой, какой была в первый день их встречи, – как противник, который не позволит взять над собой верх и зол на своего врага, потому что тот благоволит ему.

Впрочем, когда она, не глядя на него, заговорила, голос ее звучал не слишком сурово:

– Я не должна была приходить. Это плохо по отношению к моим сестрам из пансиона, к моим благодетельницам. Но я подумала, что должна поблагодарить вас… и помочь вам… А еще, – добавила она, – я боюсь… Да, боюсь того, что вы мне тут сказали. Задавайте ваши вопросы… я отвечу на них.

– На все? – спросил он.

– Нет, – испуганно ответила она. – Только не о ночи в Бокуре… Но на остальные… В нескольких словах, хорошо? Что вы хотите узнать?

Рауль лихорадочно соображал. Очень трудно задавать вопросы, если все они в конечном счете касаются событий, о которых девушка отказывалась говорить.

– Давайте начнем с вашего имени, – начал он.

– Орели… Орели д’Асте.

– Откуда тогда взялась Леонида Балли? Это псевдоним?

– Леонида Балли существует. Но она заболела и осталась в Ницце. Среди актеров труппы, вместе с которой я ехала из Ниццы в Марсель, оказался мой приятель, с ним я познакомилась прошлой зимой, когда играла Веронику в любительском спектакле. Вот, собственно, и все; они уговорили меня на один вечер заменить Леониду Балли. Они так просили выручить их, что я не смогла отказать. Мы предупредили директора Тулузского театра, но тот в последний момент решил не менять афишу, поэтому все и подумали, что я – это Леонида Балли.

– Значит, вы не актриса… – резюмировал Рауль. – Мне это по душе… Я предпочитаю видеть в вас лишь милую пансионерку монастыря Святой Марии.

Она нахмурилась:

– Продолжайте.

– Господин, поднявший трость на Марескаля у выхода из кондитерской на бульваре Османа, действительно ваш отец? – незамедлительно спросил он.

– Мой отчим.

– Его имя?

– Брежак.

– Брежак?

– Да, директор Департамента судопроизводства в Министерстве внутренних дел.

– Следовательно, прямой начальник Марескаля?

– Да. Они никогда не жаловали друг друга. Марескаль, которого деятельно поддерживает министр, пытается сместить моего отчима, чтобы занять его пост, а отчим пытается избавиться от него.

– А Марескаль любит вас?

– Он просил моей руки. Я отказала. Отчим захлопнул перед его носом дверь. Он ненавидит нас и поклялся отомстить.

– Итак, один есть, – проговорил Рауль. – Перейдем к другому. Человека с виллы Фарадони зовут?..

– Жодо.

– Чем он занимается?

– Не знаю. Он иногда приходил к нам повидаться с отчимом.

– А третий?

– Гийом Ансивель, его мы тоже принимали. Он ведет какие-то дела на бирже.

– Более или менее сомнительные?

– Не знаю… возможно…

– Итак, эти трое – ваши недоброжелатели, – подвел итог Рауль. – И других нет?

– Есть. Мой отчим.

– Как! Муж вашей матери?

– Моя бедная матушка скончалась.

– И все эти люди преследуют вас по одной-единственной причине? Из-за тайны, известной только вам?

– Да, все верно. О тайне не знает только Марескаль, он просто хочет отомстить.

– Не могли бы вы сообщить мне некоторые подробности, относящиеся, скажем так, не к тайне, а к тем обстоятельствам, которые ее окружают?

Она немного подумала, а потом проговорила:

– Пожалуй, могу. Я расскажу вам все, что знают другие, и назову причину их ожесточенности.

До сих пор Орели отвечала кратко и сухо, но теперь, похоже, ее увлек заданный ей вопрос.

– Вот суть дела в нескольких словах. Мой отец, состоявший в дальнем родстве с моей матушкой, скончался до моего рождения, оставив небольшую ренту, к которой прибавилась пенсия, выплачиваемая нам моим дедом д’Асте, отцом матушки. Этот прекрасный человек, художник и изобретатель, всегда пребывал в поиске, мечтая о новых открытиях и неразгаданных тайнах, и без устали путешествовал по всяким чудесным местам, где ему якобы было суждено обрести состояние. Я хорошо его помню; до сих пор так и вижу, как сижу у него на коленях, а он говорит мне:

– Маленькая Орели будет богата. Я тружусь ради нее.

Однажды, когда мне минуло шесть лет, он в письме попросил нас, матушку и меня, приехать к нему втайне от всех. Вечером мы сели в поезд и провели у него два дня. А когда мы уезжали, матушка сказала мне в его присутствии:

– Орели, никому и никогда не говори ни где ты провела эти два дня, ни что ты в это время делала, ни что видела. Это тайна, отныне принадлежащая как тебе, так и нам. Когда тебе исполнится двадцать лет, она сделает тебя очень богатой.

– Очень-очень богатой, – подтвердил мой дедушка д’Асте. – Поэтому поклянись нам, что никогда и никому об этом не расскажешь, что бы ни случилось.

– Никому, – уточнила матушка, – кроме человека, которого ты полюбишь и в котором будешь уверена как в самой себе.

Я пообещала все, что от меня потребовали, но эта таинственность так напугала меня, что я расплакалась.

Спустя несколько месяцев матушка вновь вышла замуж – за Брежака. Брак оказался несчастливым и коротким. На следующий год моя бедная матушка скончалась от плеврита, успев перед смертью украдкой передать мне клочок бумаги с названием местности, где мы побывали, и указаниями, что мне надобно сделать, когда я достигну двадцатилетнего возраста. Вскоре умер и мой дед д’Асте. Я осталась одна с отчимом Брежаком, который, впрочем, быстро от меня избавился, отправив сюда, в дом Святой Марии. Приехав в пансион, я поначалу очень грустила и не находила себе места, но сознание важности доверенного мне секрета придавало мне сил. В первое же воскресенье я отправилась на поиски укромного уголка и забралась сюда, на самую высокую террасу, чтобы исполнить план, рожденный в моем детском уме. Содержание оставленной мне матушкой записки я знала наизусть, так зачем же хранить документ, о котором, казалось мне, узнает весь мир, если я его не уничтожу? И я сожгла его в этом вазоне.

Рауль покачал головой:

– И вы забыли, что там было написано?..

– Да, – ответила она. – Я попала к людям, окружившим меня теплом, я трудилась и развлекалась, и постепенно содержание записки стерлось из моей памяти. Я позабыла название места, позабыла, где оно находится… даже железную дорогу, по которой мы туда ехали, и то, что мне надобно совершить… словом, позабыла все.

– Абсолютно все?

– Да, за исключением нескольких пейзажей, более всего поразивших меня, и звуков, подействовавших на мои детские уши… с тех пор эти картины то и дело всплывают у меня в памяти… а звон колоколов я слышу и нынче, словно они никогда не умолкают.

– И о ваших впечатлениях, обо всех запомнившихся вам с детства картинах хотели бы проведать ваши враги – в надежде, что с их помощью они докопаются до истины?

– Да.

– Но откуда они узнали?..

– Матушка по неосторожности не уничтожила некоторые письма дедушки д’Асте, где тот намекал на доверенный мне секрет. Брежак, нашедший потом эти письма, молчал о них все десять лет, пока я находилась в пансионе Святой Марии, – десять прекрасных лет, которые останутся самыми лучшими в моей жизни. Но в тот день, когда я вернулась в Париж, два года назад, он сразу приступил ко мне с расспросами. Я рассказала ему то же, что и вам, я имела на это право, но я не хотела доверить ему ни одно из своих смутных воспоминаний, способных навести его на след. С тех пор он стал донимать меня, упрекать, устраивать скандалы, то и дело впадал в ярость… и я решила бежать.

– Одна?

– Нет, – покраснев, ответила она. – Но это не то, о чем вы подумали. Гийом Ансивель ухаживал за мной и вел себя очень скромно, как человек, желающий быть полезным, но не рассчитывающий на вознаграждение. Так он завоевал если не мою симпатию, то мое доверие, и я совершила большую ошибку, посвятив его в свой план побега.

– И он, конечно, его одобрил?

– Не просто одобрил – он усиленно расхваливал его и помог в приготовлениях, продав несколько драгоценностей и ценных бумаг, доставшихся мне от матушки. Я не знала, куда мне направиться, и накануне урочного дня Гийом сказал мне: «Я недавно приехал из Ниццы и завтра должен вернуться обратно. Хотите, поедем вместе? В это время года вы не найдете пристанища спокойнее, чем Лазурный Берег». К чему мне было отказываться от его предложения? Разумеется, я его не любила, но он казался искренним и преданным, и я согласилась.

– Какая неосторожность! – воскликнул Рауль.

– Да, – кивнула она. – Тем более что между нами даже не завязались те дружеские отношения, которые могли бы хоть как-то оправдать подобный поступок. Но что вы хотите?! Я чувствовала себя одинокой, несчастной, гонимой, и тут мне предложили поддержку… ненадолго, всего на несколько часов, как мне казалось. Мы уехали…

На миг Орели заколебалась. А затем, заговорив быстро-быстро, продолжила:

– Путешествие было ужасным… причины этого вам известны. Когда Гийом забросил меня в экипаж, украденный у доктора, я была совершенно без сил. Он отвез меня туда, куда захотел, – сначала на другой вокзал, а потом, поскольку у нас уже были билеты, в Ниццу, где я забрала свой багаж. Меня лихорадило, я была как в бреду и не понимала, что делаю. Назавтра, видя, в каком я состоянии, он заставил меня поехать с ним в поместье, где он, пока хозяева были в отлучке, намеревался забрать какие-то украденные у него ценности. Я отправилась туда, как отправилась бы в любое другое место. Я ничего не осознавала, просто бездумно подчинялась. И вот там-то, на вилле, на меня напал Жодо и похитил меня…

– …а я второй раз спас вас. Вы же отплатили мне тем, что снова сбежали. Но оставим это. Жодо тоже требовал от вас откровений?

– Да.

– А потом?

– Потом я вернулась в отель, где Гийом упросил меня поехать с ним в Монте-Карло.

– Но теперь-то вы уже знали, что это за тип! – заметил Рауль.

– Откуда? Мы понимаем, когда смотрим незамутненным взором… А я… два дня я жила в каком-то помешательстве, обострившемся из-за нападения Жодо. Поэтому я последовала за Гийомом, даже не спросив о цели его поездки. Я была в отчаянии, стыдилась собственной трусости, и к тому же меня стесняло присутствие человека, становившегося все более чужим… Какую роль отвели мне в Монте-Карло? Я так толком и не поняла. Гийом доверил мне письма, которые я должна была отдать ему в коридоре отеля, чтобы он в свою очередь передал их какому-то господину. Что за письма? Что за господин? Почему там оказался Марескаль? Как вам удалось вырвать меня из его лап? Все это покрыто мраком. Однако тогда моя интуиция наконец проснулась. Я осознала, что Гийом мне крайне неприятен. Я возненавидела его. И уехала из Монте-Карло, решив разорвать связывавший нас договор, добраться сюда и здесь спрятаться. Но он последовал за мной в Тулузу… Когда же я объявила ему о своем решении расстаться с ним и он убедился, что я никогда не вернусь к нему, то лицо его исказилось от гнева и он холодным и жестким тоном заявил:

– Согласен. Расстанемся. В сущности, мне все равно. Но я ставлю вам одно условие.

– Условие?

– Да. Однажды я услышал, как ваш отчим Брежак говорил, будто вам доверена какая-то тайна. Откройте мне эту тайну, и вы свободны.

Тогда я все поняла. Его заверения, его преданность – все было ложью. Единственная цель этого человека состояла в том, чтобы рано или поздно добиться от меня – либо уговорами, либо угрозами – признаний, которые я отказалась сделать отчиму и которые Жодо попытался вырвать у меня силой.

Она умолкла. Рауль, наблюдавший за ней, был абсолютно уверен, что она поведала ему всю правду. И потому спросил серьезным тоном:

– Хотите знать, кем на самом деле является этот тип?

– А зачем? – покачала она головой.

– Для вашего же блага. Итак, слушайте: бумаги, которые он искал в Ницце на вилле Фарадони, на самом деле не его. Он приехал туда для того, чтобы украсть их. В Монте-Карло он требовал сто тысяч франков за возврат компрометирующих писем. Мошенник, вор, а может, и того хуже. Вот каков этот человек.

Орели не стала спорить. Она наверняка подозревала что-либо подобное, и изложенные Раулем неприглядные факты не могли сильно удивить ее.

– Благодарю, вы избавили меня от него.

– Увы, – отозвался Рауль, – вам следовало сразу довериться мне, вместо того чтобы постоянно убегать. Сколько времени потеряно!

Она уже собралась уходить, однако ответила ему:

– Но почему я должна вам доверять? Кто вы такой? Я вас не знаю. Марескаль, обвиняющий вас, не знает даже, как вас зовут. Вы спасли меня от всех опасностей… но почему? Зачем?

Он усмехнулся:

– Чтобы вырвать у вас вашу тайну… вы ведь это имеете в виду?

– Я ничего не имею в виду, – печально прошептала она. – Я ничего не знаю. Ничего не понимаю. Вот уже несколько недель я повсюду натыкаюсь на глухие стены. Не просите меня доверить вам больше, чем я уже рассказала. Я ничему и никому не верю.

Рауль пожалел ее и не стал долее удерживать.

Уходя (он нашел потайной ход, куда вела скрытая под предпоследней террасой старая незаметная дверь, которую ему удалось открыть), он думал: «Она не сказала ни слова про ту ужасную ночь. Однако мисс Бейкфилд мертва. Два человека убиты. И я видел ее переодетой и в маске».

Как и для нее, для него тоже все было необъяснимо и окутано тайной. Вокруг него, как и вокруг нее, высились стены мрака, сквозь щели в которых лишь кое-где просачивались бледные лучи света. Впрочем, стоило ему увидеть ее – так было с самого начала этой истории, – как он забывал и о ненависти, и о своей клятве отомстить, данной над трупом мисс Бейкфилд, и вообще обо всем таком, что могло бы очернить привлекательный образ барышни с зелеными глазами.

В следующие два дня он ее не видел, но потом она приходила три дня кряду, никак не объясняя свое возвращение, – казалось, она ищет защиты, без которой не может обойтись.

Поначалу она оставалась на десять минут, затем на пятнадцать, затем на полчаса. Они почти не разговаривали. Вольно или невольно, но ее доверие к нему явно возрастало. Более спокойная и менее отчужденная, она смотрела сквозь просвет в живой изгороди на рябь водной глади пруда. Он несколько раз пытался задавать ей вопросы, но она немедленно сникала, дрожащая и напуганная страшными воспоминаниями о времени, проведенном в Бокуре. Однако разговаривала она уже охотнее и даже рассказывала о своем детстве и о прежней жизни в пансионе Святой Марии, радуясь тому спокойствию, что снисходило на нее в здешней атмосфере любви и безмятежности.

Как-то раз, когда рука ее ладонью вверх лежала на цоколе вазона, он наклонился и, не прикасаясь к ней, стал рассматривать ее линии.

– Об этом я догадался уже в первый день… Две судьбы, одна мрачная и трагическая, другая счастливая и незамысловатая. Они пересекаются, переплетаются, запутываются, и пока невозможно сказать, какая из них возобладает. Так которая же настоящая, которая из двух соответствует вашей истинной натуре?

– Счастливая судьба, – ответила она. – Во мне есть что-то, что очень быстро выносит меня на поверхность и дает возможность радоваться и забывать дурное, какие бы опасности мне ни угрожали.

– Не доверяйте воде, – со смехом произнес он, продолжая свои исследования. – Кораблекрушения, наводнения… Сколько напастей! Но они минуют… Да, ваша жизнь устроится. Добрая фея уже побеждает злую.

Он лгал, чтобы успокоить ее, а еще ему хотелось, чтобы на ее хорошеньких губках, на которые он едва осмеливался взглянуть, хотя бы иногда расцветала улыбка. Впрочем, ему и самому хотелось забыться и поддаться иллюзии.

Так де Лимези прожил две недели, наполненные бесконечным восторгом, который он изо всех сил пытался заглушить. В часы их встреч, опьяненный любовью, он испытывал невероятное головокружение, делавшее его нечувствительным ко всему, что не относилось к радости слушать и любоваться. Он гнал прочь грозные образы Марескаля, Гийома и Жодо. Раз никто из этой троицы врагов не появился, значит они наверняка потеряли след своей жертвы. Так почему бы не погрузиться в сладостную апатию, охватывавшую его рядом с юной девушкой?..

Пробуждение оказалось резким и внезапным. Однажды после полудня, пробравшись между кустами, они смотрели вниз, любуясь зеркальной поверхностью пруда, недвижной посередине, а возле берегов кудрявившейся мелкими торопливыми волнами, стремившимися к узкой каменной горловине, куда низвергался горный поток; неожиданно издалека, со стороны сада, донесся голос:

– Орели… Орели! Где же она? Орели!

– Боже! – встревоженно воскликнула девушка. – Почему меня зовут?

Она побежала на верх террасы и оттуда увидела в липовой аллее монахиню:

– Я здесь!.. Вот она я! Что случилось, сестра?

– Орели, телеграмма.

– Телеграмма? Не трудитесь, сестра, я сейчас к вам спущусь.

Спустя некоторое время, когда она вернулась в их летний зал с телеграммой в руке, вид у нее был совершенно растерянный.

– Это от отчима, – проговорила она.

– Брежака?

– Да.

– Чего он хочет?

– Он будет здесь с минуты на минуту!

– Зачем?

– Он намерен увезти меня.

– Невозможно!

– Читайте…

Он прочел две строчки, отправленные из Бордо: «Прибуду в четыре часа. Уезжаем немедленно. Брежак».

Подумав, Рауль спросил:

– Вы писали ему, что находитесь здесь?

– Нет, но прежде он приезжал сюда за мной во время каникул, поэтому знает это место.

– И что вы намерены делать?

– А что я могу сделать?

– Отказаться ехать с ним.

– Тогда настоятельница откажет мне в крове.

– Значит, – уверенно произнес Рауль, – вам следует немедля уехать.

– Но как?

Он широко повел рукой, указывая на лес, простиравшийся за террасой.

– То есть бежать?! – запротестовала она. – Бежать из монастыря, словно преступница? Нет-нет, это слишком огорчит добрых женщин, которые любят меня, как дочь, как единственную дочь! Нет, я никогда так не поступлю, никогда!

Она выглядела совершенно измученной, ей даже пришлось сесть на каменную скамью напротив парапета. Рауль подошел к ней и серьезно сказал:

– Я не стану говорить о чувствах, которые к вам питаю, и о причинах, побуждающих меня действовать. Тем не менее вы должны прислушаться ко мне и поверить, что я предан вам так, как только мужчина может быть предан женщине, которая для него… всё. И именно эта моя преданность должна побудить вас полностью положиться на меня и быть готовой беспрекословно меня слушаться. Это условие вашего спасения. Вы поняли?

– Да, – ответила она, совершенно подавленная.

– Тогда вот мои инструкции… даже приказы… да, приказы. Спокойно встречайте вашего отчима. Никаких ссор. Но и никаких долгих разговоров. Как можно меньше слов. Это наилучший способ не совершить ошибок. Поезжайте с ним. Возвращайтесь в Париж. И в самый день приезда вечером под каким-нибудь предлогом выйдите из дому. В автомобиле, в двадцати шагах от вашей двери, вас будет ждать седая дама. Я отвезу вас обеих в провинцию, туда, где вас никто не найдет. Сам же я немедленно уеду, клянусь честью, и вернусь только тогда, когда вы мне позволите. Договорились?

– Да, – кивнула она.

– В таком случае до завтрашнего вечера. И помните мои слова: что бы ни случилось… вы слышите?.. что бы ни случилось, ничто не сможет одолеть мое стремление оберегать вас и ничто не помешает успеху моего предприятия. Если вам покажется, что все оборачивается против вас, не отчаивайтесь и не тревожьтесь. Убеждайте себя, что даже среди самой ужасной опасности вам ничто не угрожает. В ту самую секунду, когда настанет необходимость, я буду с вами. Я все время буду с вами. До свидания, мадемуазель.

Рауль поклонился и быстро поцеловал ленту ее пелерины. Затем, сдвинув секцию старого решетчатого ограждения, он нырнул в заросли и по едва заметной тропке направился к двери подземного хода.

Орели осталась сидеть на каменной скамье.

Прошло полминуты.

Внезапно, заслышав шорох листвы, донесшийся со стороны живой изгороди, она подняла голову. Кусты шевелились. Они кого-то скрывали. Сомнений нет, в кустарнике кто-то прятался.

Она хотела закричать, позвать на помощь. Но не смогла. Голос не слушался ее.

Ветки колыхались все сильнее. Кто же сейчас появится? Она изо всех сил надеялась, что это будет Гийом или Жодо. Обоих бандитов она боялась меньше, чем Марескаля.

Кусты раздвинулись, и из укрытия вышел Марескаль.

Снизу справа донесся скрежет: это закрылась массивная железная дверь подземного хода.

Глава 7

Адское жерло

Если терраса, расположенная на самом верху обширного сада, в той его части, куда почти никто не заглядывал… так вот, если этот уголок, оберегаемый густым кустарником, подарил Орели и Раулю несколько недель полной безопасности, то разве нельзя предположить, что Марескаль сумеет улучить удобный момент, когда Орели неоткуда будет ждать помощи? Роковым образом финал сцены наверняка окажется таким, каким захочет его видеть Марескаль.

Он настолько был убежден в этом, что даже не торопился, продвигаясь вперед мелкими шажками. Наконец он остановился. Уверенность в победе исказила правильные черты его лица, нарушив обычную статичную гармонию. Левый угол рта в ухмылке пополз вверх, увлекая за собой квадратную бородку. Сверкнули зубы. В глазах вспыхнул свирепый огонек.

– Приветствую вас, мадемуазель, – с усмешкой произнес он. – Полагаю, я появился как раз вовремя. Теперь вы не сможете улизнуть от меня, как это случилось на вокзале в Бокуре! И не сможете прогнать, как это было в Париже! Что ж, пора мне продемонстрировать вам свое право сильного!

Орели – прямая спина, напряженные руки, пальцы вцепились в камень скамейки – смотрела на него, и в глазах ее плескался безумный страх. Но она не издала ни звука. Она ждала.

– Как радостно видеть вас такой, милая барышня! Когда человек безмерно влюблен, как влюблен в вас я, то ему даже приятно наблюдать испуг и желание дать отпор. Тогда его обуревает еще больший пыл и ему еще сильнее хочется завоевать свою добычу… свою роскошную добычу, – добавил он совсем тихо, – ибо, честно говоря, вы чертовски красивы!

Заметив развернутую телеграмму, он засмеялся:

– От душки Брежака, я угадал? Сообщает о скором приезде и вашем отъезде?.. Знаю, знаю. Вот уже две недели, как я слежу за своим дражайшим начальником и нахожусь в курсе его самых секретных замыслов. Рядом с ним всегда есть мои люди. С их помощью я и обнаружил ваше убежище и сумел на несколько часов опередить его. У меня хватило времени исследовать местность – лес, долину… издалека заметить вас, увидеть, как вы торопливым шагом направляетесь на эту террасу. Я сумел вскарабкаться сюда и даже видел удаляющийся силуэт. Возлюбленный, я угадал?

Он приблизился к ней, и она резко привстала, задев грудью ветхое решетчатое ограждение, окружавшее скамейку.

– Эй, красотка, – возмутился Марескаль, – мне кажется, всего несколько минут назад вы так не шарахались, когда ухажер расточал вам свои ласки! И кто же сей счастливчик? Жених? Нет, скорее любовник. Полно, вижу, что я появился как раз вовремя, чтобы защитить свое имущество и не дать простодушной пансионерке Святой Марии наделать глупостей! Ах, если бы я только мог предположить подобное!..

С трудом сдерживая гнев, он наклонился к ней:

– Хотя, пожалуй, так оно и лучше! Все становится гораздо проще. Партия, которую я затеял, изначально выигрышная, потому что у меня на руках все козыри. Но шансы-то увеличиваются! Оказывается, суровая добродетель Орели – это всего лишь вымысел. Раньше ей можно было только красть, убивать, а потом скрываться где-то в придорожной канаве. Но теперь Орели готова уже преодолеть и следующее препятствие? А коли так, то почему не в моем обществе? Эй, Орели, разве я не лучше того типа? Если у него есть достоинства, то и я ими не обделен, и не стоит ими пренебрегать. Что скажете, Орели?

Она упорно молчала. Это упорное молчание выводило врага из себя, и он проговорил, чеканя слог за слогом:

– У нас нет времени ни на вздохи на скамейке, ни на хождение вокруг да около. А что, разве я не прав, Орели? Давайте говорить откровенно, не боясь слов и избегая недомолвок. Двинемся прямиком к цели. Не будем вспоминать о прошлом и о тех унижениях, что пришлось мне претерпеть. Посчитаем, что ничего этого не было, и поставим на этом точку. Значение имеет только настоящее, где мы имеем убийство в скором поезде, побег в лес, задержание жандармами и два десятка доказательств, каждое из которых грозит вам смертью. Настоящее – это день сегодняшний, когда вы у меня в руках, когда мне стоит только захотеть – и я схвачу вас и отведу к вашему отчиму, чтобы в присутствии свидетелей бросить ему в лицо: «Женщина-убийца, та, которую повсюду ищут, вот она… а вот постановление на ее арест, оно у меня в кармане. Давайте вызывайте жандармов!»

И Марескаль протянул руку, готовый, как он и сказал, схватить преступницу.

Однако он пока явно не собирался исполнять свою угрозу, ибо глухим голосом продолжил:

– Итак, или публичное разоблачение, суд присяжных и суровое наказание… Или же то, что можно назвать соглашением. Немедленная договоренность на условиях, о которых вы догадываетесь. И я требую не просто обещания, я требую клятвы, данной на коленях, клятвенного заверения, что, вернувшись в Париж, вы придете ко мне, одна, в мой дом. Более того, чтобы доказать законность этого соглашения, вы поставите под ним свою подпись, поставите губами, прижав их к моим губам… но это будет не поцелуй ненависти и отвращения, а поцелуй добровольный… поцелуй влюбленной… Да отвечай же, черт возьми! – воскликнул он в ярости. – Ответь, что ты выбираешь. Довольно с меня твоих уверток, они доводят меня до белого каления! Отвечай, или я схвачу тебя и все равно поцелую, но тогда тебя ждет тюрьма!

И он одной рукой яростно вцепился в плечо Орели, а другой схватил ее за горло и прижал к ветхой решетчатой ограде; губы его приблизились… Но поцелуй так и не случился. Марескаль почувствовал, как девушка обмякла в его руках. Она была в обмороке.

Происшедшее глубоко огорчило Марескаля. Он явился сюда, не имея никакого четкого плана, не имея иного намерения, кроме как поговорить с девушкой и за час до прибытия Брежака получить желанное обещание и добиться признания своей власти. Однако вышло так, что ему досталась едва дышавшая и беспомощная жертва.

Несколько секунд он, согнувшись, жадными глазами разглядывал ее, а потом окинул взором укромный уголок, скрытый густыми зарослями от любопытных взоров. Свидетелей нет. Помощь не придет.

Внезапное озарение подвело его сперва к парапету, а затем к бреши, проделанной в живой изгороди; оглядывая пустынную долину и черные стволы деревьев в глубине темного и таинственного леса, он заметил вход в пещеру. Отнести туда Орели и держать там, угрожая вызвать жандармов. Орели пробудет пленницей два дня… три… неделю, если понадобится… чем не неожиданная и победоносная развязка, чем не ошеломительный финал всей этой истории?

Достав свисток, он легонько подул в него. Напротив, на другом берегу пруда, над пышным кустом, растущим на опушке, показались две руки. Условный сигнал. Оба его человека находились на месте, готовые помогать ему в его махинациях. У ближнего берега покачивалась на волнах лодка.

Марескаль больше не колебался. Он знал, что если сразу не воспользоваться благоприятным моментом, все может измениться. Вернувшись на террасу, он подошел к скамье и увидел, что девушка вот-вот очнется.

– Пора, – произнес он. – Надо действовать, иначе…

Он набросил ей на голову платок, два конца которого завязал узлом, соорудив подобие кляпа. Затем подхватил свою жертву на руки.

Хрупкая, она почти совсем ничего не весила. Он же был крепок. Груз показался ему очень легким. Однако, подойдя к просвету в изгороди и окинув взглядом почти вертикальный склон оврага, прорытого дождями у основания стены, он задумался и посчитал необходимым принять некоторые меры предосторожности. И бережно опустил Орели на землю.

Ожидала ли та от себя подобного поступка? Или ее решение было инстинктивным? Во всяком случае, неосмотрительность Марескаля была немедленно наказана. Неожиданным рывком, со скоростью и смелостью, которые невозможно было представить, девушка сорвала с себя платок и, не думая о том, что может случиться, соскользнула вниз, словно сорвавшийся камешек, покатившийся в осыпи таких же мелких камешков и песка и поднявший за собой тучу пыли.

Придя в себя от изумления, Марескаль, рискуя сорваться с обрыва, рванулся вперед и тотчас увидел, как она, петляя из стороны в сторону, несется наугад по склону холма к берегу, словно загнанный зверь, не знающий, где искать спасения.

– Ты пропала, бедная моя крошка, – вымолвил он. – Ничего не поделаешь, придется тебе покориться.

…Марескаль уже совсем было нагнал ее, и Орели, споткнувшись, затрепетала от страха, как вдруг сверху, с террасы, на него что-то обрушилось; поначалу ему даже показалось, что это сломалась и упала толстая ветка дерева. Он обернулся и увидел человека, нижнюю часть лица которого скрывал платок; наверняка это был тот, кого он полагал любовником Орели. Марескаль выхватил револьвер, но не успел им воспользоваться. Нападавший ударил его ногой в грудь, а мощный хук, применяемый во французском боксе, загнал его в жидкий ил, которым в этом месте полнилось озеро. Разъяренный, пытаясь выбраться, Марескаль направил револьвер на противника, который, успев отбежать от него шагов на двадцать пять, уже усаживал девушку в лодку.

– Стой! Или я стреляю! – закричал Марескаль.

Рауль не ответил. Он поднял и, словно щит, призванный уберечь его и Орели, водрузил на лодочную скамью полусгнившую доску. Потом подтолкнул суденышко к воде, и то заплясало на волнах.

Марескаль нажал на курок. Он сделал это пять раз кряду, кипя от ярости и отчаяния. Но ни одна из пяти пуль – без сомнения, из-за намокшего пороха – даже не вылетела из дула. Тогда он свистнул, как уже свистел ранее, только погромче. Внизу, словно чертики из коробочки, немедленно выскочили из укрытия два человека.

Рауль находился на середине пруда, иначе говоря – в тридцати метрах от противоположного берега.

– Не стрелять! – завопил Марескаль.

И действительно, какой в этом смысл? Беглец, разумеется не желавший, чтобы течение унесло его в пропасть, где он сгинет в бурных водах горного потока, мог лишь, проплыв по прямой, пристать к берегу ровно в том месте, где с револьверами на изготовку уже поджидали его два приспешника Марескаля.

Противник, похоже, и сам это осознавал, ибо внезапно сделал резкий разворот и поплыл обратно к берегу, где находился всего один неприятель, вдобавок еще и безоружный.

– Стреляйте! Стреляйте! – завопил Марескаль, разгадавший его маневр. – Теперь пора стрелять, потому что он возвращается! Да стреляйте же, черт вас возьми!

Оба его подручных выстрелили.

В лодке раздался вскрик. Выпустив весла, Рауль упал на дно суденышка, и девушка, заламывая в отчаянии руки, упала следом. Весла поплыли по течению. С минуту лодка постояла, словно решая, куда ей двигаться дальше, потом немного повернулась, встала носовой частью по течению мелких волн, подалась вперед и заскользила по воде – сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.

– Черт, черт, черт, – шепотом ругнулся Марескаль, – они пропали!

Но что он мог сделать? Трагедия казалась неминуемой. Мелкие торопливые волны, что бились о берег вдали от спокойной центральной части пруда, опять повернули лодчонку, и она, дернувшись и наверняка хорошенько встряхнув своих затаившихся на дне пассажиров, стрелой понеслась к зияющему жерлу и устремилась в пропасть.

Прошло всего лишь несколько минут с того момента, как двое беглецов покинули берег.

Марескаль точно окаменел. По колено в воде, с перекошенным от злобы лицом, он смотрел на проклятое место так, словно перед ним отверзлось устье ада. Его шляпа плавала на поверхности пруда, бородка растрепалась, волосы торчали во все стороны.

– Нет, это невозможно, невозможно… – твердил он. – Орели… Орели…

Один из его людей окликнул его и тем самым вывел из оцепенения. Когда сообщники окольным путем добрались до него, он уже занимался просушкой одежды.

– Неужели это правда? – спросил он их.

– Что?

– Лодка?.. Пропасть?..

Больше он ничего не мог сказать. Так в кошмарных снах мелькают ужасные видения, оставляя после себя впечатление жуткой реальности.

Трое мужчин по берегу приблизились к ведущему вниз каменному желобу, окруженному зарослями тростника и ползучими растениями, цеплявшимися своими корнями за трещины в камнях. Вода мелкими волнами устремлялась сюда и образовывала множество бурлящих каскадов, скруглявших там и тут блестящие спины крупных камней. Все трое наклонились и прислушались. Ничего. Ничего, кроме шума торопливых волн. Ничего, кроме холодного дыхания белого тумана от разбивавшейся вдребезги пены.

– Это ад, – тихо проговорил Марескаль. – Настоящее адское жерло.

И добавил:

– Она погибла… утонула… Как глупо!.. Какая ужасная смерть!.. Если этот мерзавец спасся и бросил ее… я его… я…

Они пошли через лес. Марескаль шагал, словно под конвоем. Спутники пытались задавать ему вопросы. Но они вовсе не заслуживали его доверия, он лишь за деньги нанял их для своего предприятия, а потому не посчитал нужным посвящать во все подробности. И отвечать им он тоже не собирался. Он вспоминал Орели, такую прекрасную и такую живую, – ту, которую он так страстно любил. Воспоминания застили разум, раскаяние наполняло страхом.

Кроме того, совесть Марескаля была не совсем спокойна. Неизбежное расследование могло коснуться и его, определив его часть вины в случившейся трагедии. А ведь это крах, скандал. Брежак будет безжалостен и доведет свою месть до конца.

Вскоре он уже думал только о том, чтобы как можно незаметнее покинуть эти места. Он застращал своих сообщников. «Нам всем угрожает опасность, – говорил он, – и потому нам следует разойтись в разные стороны, чтобы каждый сам позаботился о своем спасении раньше, чем поднимется тревога и нас обнаружат». Он вручил им сумму, вдвое превышавшую обещанную, обошел стороной Люз и зашагал по дороге в Пьерфит-Несталас, надеясь, что его нагонит какой-нибудь экипаж и доставит на вокзал к вечернему семичасовому поезду. Когда Люз остался позади, а сам он прошел не менее трех километров, его обогнала маленькая двухколесная тележка, накрытая брезентом; правил ею крестьянин в широком плаще из грубой шерсти и баскском берете.

Остановив тележку, Марескаль, не спрашивая согласия, сел в нее и властным тоном произнес:

– Пять франков, если успеем к вечернему поезду.

Крестьянин остался невозмутим и даже не подумал подстегнуть тщедушную клячу, едва ли не качавшуюся от ветра меж оглоблей.

Дорога оказалась долгой. Они еле двигались. Можно было подумать, что крестьянин, наоборот, сдерживает свою конягу.

Марескаль злился. Выведенный из себя, он наконец заголосил:

– Мы не успеем! Что за дохлятина эта ваша лошадь! Десять франков вас, надеюсь, устроят?

Окрестности, ставшие ему ненавистными, казались полицейскому Марескалю населенными призраками; вдобавок он испытывал неприятное ощущение, что по его следам мчится целая свора местных сыщиков. Мысль провести ночь где-нибудь здесь, в краю, где покоится тело той, кого он отправил на смерть, лишала его сил.

– Двадцать франков, – произнес он.

И неожиданно, совершенно потеряв голову, закричал:

– Пятьдесят франков!.. Да, пятьдесят! Осталась всего жалкая пара километров… два километра за семь минут… дьявольщина, это же возможно!.. Вперед, черт возьми, да подхлестните вы вашу кобылу!.. Пятьдесят франков!..

Крестьянина охватил приступ бешеной энергии, словно он только и ждал столь заманчивого посула; он принялся так энергично нахлестывать свою клячу, что та пустилась галопом.

– Эй, осторожно, не вывалите нас в канаву!

Но крестьянина такая возможность явно не пугала. Пятьдесят франков!..

Он изо всех сил лупил лошадь длинным кнутом с медной бляшкой на конце. Одурев от боли, кобыла удвоила скорость. Тележку мотало из стороны в сторону. Марескаль вконец разволновался:

– Но это же безрассудство!.. Мы сейчас опрокинемся… Стой, черт побери!.. Нет, вы только гляньте, да он обезумел!.. Стой, тебе говорят!.. Мы же разобьемся!..

И они действительно упали. Неловкий рывок вожжами, скачок в сторону – и разболтанная тележка угодила в канаву, причем свалилась она туда столь неудачно, что перевернулась и накрыла собой рухнувших плашмя обоих мужчин; кобыла же, грохнувшаяся копытами вверх, запуталась в упряжи и теперь брыкалась, изо всех сил пытаясь выбраться из-под доски сиденья.

Марескаль быстро понял, что падение не причинило ему вреда. Однако крестьянин навалился на него всей своей тяжестью. Он попробовал высвободиться, но не смог. И тут вдруг чей-то голос учтиво прошептал ему на ухо:

– Огонька не найдется, Родольф?

Марескаль почувствовал, как леденеет с ног до головы. Наверное, такое жуткое ощущение возникает тогда, когда смертный холод уже остудил все члены и больше ничто и никогда не вернет их к жизни.

– Человек из поезда… – пробормотал он.

– Человек из поезда, совершенно верно, – повторили губы, щекотавшие ему ухо.

– Человек с террасы, – простонал Марескаль.

– И это верно… человек из поезда, человек с террасы… а также человек из Монте-Карло, и человек с бульвара Османа, и убийца братьев Лубо, и сообщник Орели, и перевозчик из лодки, и крестьянин с тележкой. Ах, старина Марескаль, ты только представь, со сколькими противниками тебе придется сражаться, да еще с какими серьезными, осмелюсь я заметить!

Кобыла, прекратив брыкаться, сумела встать на ноги. Рауль постепенно освободился от своего плаща, в который он сумел завернуть комиссара, обездвижив его руки и ноги. Столкнув набок тележку, он подтащил кобылу поближе, отцепил подпруги и вожжи и крепко стянул ими Марескаля, а затем вытащил его из канавы и уложил среди лесной поросли на насыпь. Оставшимися двумя ремнями он, опутав грудь и шею комиссара, привязал того к березе.

– Тебе не везет со мной, старина Родольф. Я уже дважды обвиваю тебя, словно фараона. Ах да, не забыть еще сделать кляп из косынки Орели! Не кричать и не мешать – вот правило идеального пленника. Но ты можешь смотреть во все глаза и слушать во все уши. О, паровоз свистит! Пых-пых-пых… он уезжает, а вместе с ним и прекрасная Орели со своим отчимом. Так что я могу тебя успокоить: Орели жива, как ты да я. Полагаю, правда, что она немного утомилась после стольких потрясений! Но одна спокойная ночь, и от ее усталости не останется и следа.

Рауль привязал кобылу и сложил в груду обломки тележки. Потом он вернулся и сел рядом с комиссаром:

– Наше падение стало для тебя неожиданностью, не так ли? Но, как тебе известно, чудес не бывает. А уж тем более случайностей. На будущее запомни, что я никогда не рассчитываю ни на чудо, ни на случай, а только на себя. Итак… но, надеюсь, тебя не утомила моя маленькая речь? Может, ты предпочитаешь вздремнуть? Нет? Тогда я продолжаю… Итак, я распрощался на террасе с Орели, но скоро меня охватило беспокойство: не слишком ли неосторожно оставлять ее одну в таком месте? Никогда не знаешь, какие злодеи бродят вокруг и не рыщет ли, к примеру, рядом некий напомаженный франт… Интуиция является частью разработанной мною системы… я всегда прислушиваюсь к ней. Так что я возвращаюсь – и что я вижу? По долине шныряет Родольф, гнусный похититель и бесчестный полицейский, выслеживающий свою добычу. Тогда я обрушиваюсь с неба, сталкиваю тебя в ножную ванну с илом, забираю Орели и – будь что будет! Пруд, лес, пещера, свобода. Ты свистишь, и на твой призыв отвечают двое верзил. Что делать? Неужто решения нет? И тут у меня рождается гениальная идея… Что, если я позволю бездне поглотить нас? Как раз в эту минуту браунинг выплевывает в меня свои железки. Я отшвыриваю весла. Притворяюсь мертвым на дне лодки. Объясняю Орели, что происходит, – и мы с ней бросаемся очертя голову прямиком в желоб.

Рауль похлопал Марескаля по бедру:

– Нет, прошу тебя, не волнуйся, дружище: мы ничем не рисковали. Все местные знают, что, воспользовавшись этим туннелем, проделанным водой в известняке, ты через двести метров непременно окажешься внизу, на маленьком пляже с мелким песочком, откуда можно подняться по удобным ступенькам. По воскресеньям десятки ребятишек собираются там поплавать, а возвращаясь, тащат по этой лестнице свои ялики. Собственно, в этом желобе невозможно заполучить даже царапину. Так что мы издалека наблюдали, как ты сперва сокрушался, а потом ушел, опустив голову и отягощенный угрызениями совести. Тогда я отвел Орели в монастырский сад. Ее отчим приехал за ней на автомобиле, чтобы поспеть на вечерний поезд, так что они отправились на станцию, а я забрал свой чемодан, купил тележку с лошадью и крестьянскую одежду и покатил себе по дороге, имея целью прикрыть отступление Орели.

Рауль положил голову на плечо Марескаля и закрыл глаза:

– Нет нужды говорить тебе, что все эти хлопоты меня немного утомили и мне совершенно необходимо поспать. Покарауль мой сон, добрый Родольф, и не волнуйся. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Каждый занимает в нем то место, которое заслуживает, а неловкие и несообразительные типы служат подушкой таким хитрецам, как я.

И он заснул.

Спустился вечер. Тени вокруг удлинились. Рауль иногда просыпался и произносил несколько слов о сияющих звездах или о бледном свете луны. А затем снова засыпал.

К полуночи он проголодался. К счастью, в его чемодане нашлась кое-какая еда. Он предложил Марескалю разделить с ним трапезу и освободил того от кляпа.

– Ешь, дружище, – произнес он, кладя ему в рот кусочек сыра.

Но Марескаль, немедленно впавший в ярость, выплюнул сыр и закричал:

– Дурак! Кретин! Это у тебя пустая голова! Ты знаешь, что ты сделал?

– Черт возьми! Я спас Орели. Отчим везет ее в Париж, а там я ее отыщу…

– Ее отчим! Ее отчим! – воскликнул Марескаль. – Так ты ничего не знаешь?

– Не знаю – чего?

– Отчим влюблен в нее!

Вне себя, Рауль схватил его за горло:

– Это ты дурак! Ты кретин! Ты не мог сказать это раньше, вместо того чтобы выслушивать мои глупые речи? Влюблен в нее?! Ах, негодяй… Однако же в эту девицу влюблены все поголовно! Стадо скотов! Вы что, никогда не смотрелись в зеркало? Особенно ты, со своей мерзкой физиономией!

И, наклонившись к нему, он произнес:

– Слушай меня, Марескаль: я вырву бедняжку из лап ее отчима. Но оставь ее в покое. Прекрати мешать нам.

– Это невозможно, – глухо ответил комиссар.

– Почему?

– Она убийца.

– И каков же твой план?..

– Передать ее в руки правосудия, и я это сделаю, потому что ненавижу ее.

Он произнес это с такой дикой злобой, что Рауль понял – отныне ненависть Марескаля взяла верх над любовью.

– Что ж, Родольф, тем хуже для тебя. Я-то собирался предложить тебе продвижение по службе, что-нибудь вроде поста префекта полиции. Но ты предпочитаешь драку. Как угодно. Начни с того, что проведи ночь под открытым небом. Для здоровья лучше и не придумаешь. А я беру лошадь и мчусь в Лурд, на вокзал. Двадцать километров. Для этой коняги четыре часа резвой рыси. К вечеру я буду в Париже, где немедленно увезу Орели в безопасное место. Прощай, Родольф.

Он кое-как приладил чемодан, сел на лошадь и без стремян и седла, насвистывая охотничью песенку, сорвался в галоп и вскоре исчез из виду.

Вечером в Париже почтенная дама, которую он называл Викторией и которая когда-то была его кормилицей, ожидала Орели в автомобиле перед маленьким особняком на улице Курсель, где жил Брежак. Рауль сам сидел за рулем.

Девушка не появилась.

С раннего утра Рауль снова заступил на вахту. И вскоре заметил старьевщика; ткнув несколько раз своим крюком в пустоту между мусорными ящиками, тот быстро удалился. Рауль сразу, благодаря некоему особому чувству, позволявшему ему распознавать людей по походке лучше, чем по каким-либо иным приметам, понял, что лохмотья и грязная кепка скрывают Жодо – того самого убийцу, которого он видел прежде в саду Фарадони и на дороге в Ниццу.

«Проклятье, – выругался про себя Рауль, – неужели этот тоже тут замешан?»

Ближе к восьми из особняка вышла горничная и заторопилась в соседнюю аптеку. Рауль, с банковским билетом в руке, догнал ее и узнал, что Орели, которую вчера привез Брежак, слегла в горячке и с сильной лихорадкой.

В полдень возле дома уже расхаживал Марескаль.

Глава 8

Маневры и подготовка к сражению

События неожиданно посодействовали Марескалю. Из-за болезни Орели осталась дома, и потому план, предложенный Раулем, рухнул: побег оказался невозможен, а девушку могли вот-вот разоблачить. Положение усугублялось тем, что Марескаль немедленно принял собственные меры: сиделка, которую пришлось вызвать к Орели, была его креатурой и, как Рауль имел случай убедиться, каждый день сообщала комиссару о состоянии больной. В случае внезапного улучшения тот готов был действовать.

«Однако же, – думал Рауль, – если он до сих пор ничего не предпринял, значит у него есть причины, препятствующие ему публично уличить Орели, и он предпочитает дожидаться ее выздоровления. Он готовится. Что ж, приготовимся и мы».

Рауль, хотя и являлся противником излишне логичных гипотез, зачастую опровергаемых фактами, сделал из сложившихся обстоятельств несколько, можно сказать, невольных выводов. Смутно предугадывая существование чего-то таинственного и одновременно простого, о чем никто в мире даже не подозревал, – предугадывая скорее в силу хода вещей, чем благодаря работе ума, – он понимал, что настал момент перейти в решительное наступление.

«Самое трудное в любом походе, – часто говаривал он, – это сделать первый шаг».

Однако, ясно представляя эти первые шаги, он до сих пор не понимал самой их сути. Персонажи драмы по-прежнему напоминали ему говорящие автоматы, действующие среди бурь и штормов. Если он хотел победить, ему недостаточно было изо дня в день оберегать Орели – он должен был проникнуть в прошлое и узнать, какие глубокие причины подтолкнули этих людей к действию и повлияли на них в ту трагическую ночь.

«Помимо меня, – говорил он себе, – с Орели каким-то образом связаны четыре актера первого плана, и все четверо преследуют ее: Гийом, Жодо, Марескаль и Брежак. Среди этих четверых есть те, кто в нее влюблен, и те, кто хочет заставить ее раскрыть тайну. Сочетание этих двух факторов, любви и алчности, лежит в основе всей истории. Итого: Гийома временно отставляем в сторону. Брежак и Жодо, пока Орели больна, меня не волнуют. Остается Марескаль. За этим врагом необходимо следить».

Напротив особняка Брежака сдавалась квартира. Рауль снял ее. И уж коли Марескаль использовал сиделку, то Рауль нашел случай поговорить с горничной и подкупить ее. Трижды в отсутствие сиделки она приводила его к Орели.

Казалось, девушка не узнает его. Лихорадка настолько изнурила ее, что за один раз она произносила всего несколько слов, а потом снова закрывала глаза. Но он был уверен, что она слышала его, понимала, что это именно он обращается к ней тихим голосом, который, словно пассы гипнотизера, дарил покой и помогал исцелению.

– Это я, Орели, – говорил Рауль. – Видите, я сдержал обещание, и вы можете полностью доверять мне. Клянусь, ваши враги не способны одолеть меня и я освобожу вас. Да разве может быть иначе? Все мои мысли только о вас. Я восстанавливаю события вашей жизни, и она постепенно предстает предо мной такой, какова она есть: простой и честной. Я знаю, что вы невиновны. Я всегда знал это, даже когда сам обвинял вас. Любые бесспорные доказательства казались мне ложными, ибо барышня с зелеными глазами не может быть преступницей.

Не боясь зайти в своих признаниях еще дальше, он говорил ей нежные слова, которые она вынуждена была слушать и которые чередовались у него с советами:

– Вы моя жизнь… Никогда еще я не видел женщины столь очаровательной, столь хрупкой… Орели, доверьтесь мне… Я прошу вас только об одном, слышите, только о доверии! Если вас начнут расспрашивать, не отвечайте. Если кто-нибудь вам напишет, не отвечайте. Если вам предложат уехать отсюда, отказывайтесь. Верьте мне до самой последней минуты самого сурового часа. Я рядом. И всегда буду рядом, потому что живу только вами и только для вас…

На лице молодой девушки появлялось выражение спокойствия. Она засыпала, будто убаюканная мечтой о счастье.

Тогда он проскальзывал в комнаты Брежака и искал – впрочем, безуспешно – бумаги или какие-либо иные указания, способные направить его на нужный путь.

Он также побывал в квартире Марескаля на улице Риволи и тщательно обыскал ее. Он даже провел тайное расследование в кабинетах Министерства внутренних дел, где работали Марескаль и Брежак. Об их соперничестве и взаимной ненависти знали все. Оба имели высоких покровителей, оба схлестывались друг с другом то в префектуре, то в министерстве, в то время как их могущественные покровители вели сражение у них над головами. От этой вражды страдала служба. Оба открыто обвиняли друг друга в серьезных проступках. Поговаривали об отставке. Кем же пожертвуют?

Однажды притаившийся за драпировкой Рауль заметил у изголовья Орели Брежака. Довольно высокий, желчный, с худым, словно пергаментным лицом, он тем не менее обладал горделивой осанкой и казался более утонченным и учтивым, чем вульгарный Марескаль. Пробудившись, Орели увидела склонившегося над ней отчима и решительно заявила:

– Оставьте меня… оставьте…

– Как же ты меня ненавидишь, – прошептал он, – и с какой радостью ты бы погубила меня!

– Я никогда не причиню зла тому, кому отдала свою руку моя мать, – ответила она.

Он смотрел на нее с явным состраданием:

– Ты очень красива, бедное мое дитя… Но, увы, почему ты всегда отвергала мою нежность? Да, я знаю, я был не прав. Долгое время меня притягивала к тебе только твоя тайна, которую ты беспричинно от меня скрываешь. Но если бы ты не упорствовала в своем нелепом молчании, я бы никогда не помыслил о другом, о том, что стало для меня настоящей мукой… ты ведь никогда меня не полюбишь… потому что ты не можешь меня полюбить.

Не желая его слушать, девушка отвернулась. Однако он продолжал:

– Когда ты бредила, ты часто говорила о признаниях, которые хотела сделать мне. Признания о чем? О твоем глупом побеге с Гийомом? Во что тебя втянул этот негодяй? Что с вами случилось, прежде чем ты вновь обрела убежище в монастырском пансионе?

Она не ответила – то ли от утомления, то ли из презрения.

Он умолк. Когда он ушел, Рауль тоже оставил больную; но, покидая комнату, он успел заметить, что Орели плакала.

После двух недель бесплодных поисков любой другой на месте Рауля опустил бы руки. Ибо, помимо отдельных намеков, которые он толковал на свой лад, основные вопросы оставались нерешенными или, по крайней мере, не имели видимого решения.

«Но я не теряю времени даром, – убеждал он себя, – а это главное. Действовать зачастую означает не делать ровным счетом ничего. Обстановка проясняется. Мое видение людей и событий становится более четким. Если даже новых фактов пока нет, я в любом случае нахожусь в центре маневров. Накануне сражения, обещающего быть беспощадным, так как на поле боя сойдутся все смертельные враги, стремление помериться силами и необходимость найти более эффективное оружие приведут к нежданному потрясению, и тогда искры полетят во все стороны».

Но искры полетели гораздо раньше, чем Рауль мог предположить, и осветили ту темную сторону, где, по его мнению, не могло случиться ничего серьезного. Однажды утром, прижавшись лбом к оконному стеклу и вперив взор в окна Брежака, он увидел переодетого старьевщиком соумышленника Жодо. В этот раз бандит нес на плече холщовый мешок, куда бросал свою добычу. В какой-то момент, приставив мешок к стене дома, он сел на тротуар и принялся за еду, не переставая при этом ворошить крюком в ближайшем мусорном ящике. Движения его казались случайными, но через несколько минут Рауль понял, что этот тип подтягивал к себе только смятые конверты и порванные письма. Рассеянно проглядывая их, он явно, так сказать, сортировал корреспонденцию, интересуясь перепиской Брежака.

Спустя четверть часа он водрузил свой мешок на спину и ушел. Рауль проследил за ним до Монмартра, где Жодо держал лавку со старьем.

Жодо приходил три дня подряд и каждый раз занимался одним и тем же. Но на третий день, в воскресенье, Рауль с удивлением заметил в окне Брежака: тот внимательно наблюдал за Жодо. Когда Жодо пошел прочь, Брежак с великими предосторожностями последовал за ним. Рауль, держась на некотором расстоянии, тоже двинулся за этими двумя. Неужели он наконец узнает, что связывает Брежака и Жодо?

Так они, один за другим, пересекли квартал Монсо, миновали бывшую заставу и в конце бульвара Бино вышли на берег Сены. Среди пустырей стояло несколько скромных сельских домов. Возле одного из них и расположился Жодо; пристроив рядом с собой мешок, он уселся перекусить.

Так он просидел то ли четыре, то ли пять часов, и все это время за ним наблюдал Брежак, обедавший неподалеку в увитой зеленью беседке скромного ресторана. Рауль же, растянувшись на берегу, курил сигарету за сигаретой.

Когда Жодо опять тронулся в путь, Брежак вышел из беседки, но направился в другую сторону, словно дело потеряло для него всякий интерес. Рауль немедля вступил в беседу с ресторатором и узнал от него, что дом, возле которого сидел Жодо, еще несколько недель назад принадлежал братьям Лубо, убитым в скором марсельском поезде тремя неизвестными. Судебные чиновники опечатали строение, а нести охрану доверили одному из соседей, который каждое воскресенье непременно отправлялся на прогулку.

Услышав имя братьев Лубо, Рауль вздрогнул. Маскарад Жодо начал приобретать значение.

Он стал настойчивее в своих расспросах и выяснил, что братья в доме почти не жили, потому что он в основном служил им складом для хранения шампанского, – оба брата были виноторговцами. Расставшись со своим деловым партнером, они начали заниматься продажами самостоятельно.

– А как звали их партнера? – спросил Рауль.

– Его имя до сих пор значится на медной табличке, прибитой возле двери: «Братья Лубо и Жодо».

Рауль едва не вскрикнул:

– Жодо?!

– Да, краснолицый толстяк, настоящий великан, похожий на тех, что выступают на ярмарках. Прошло уже больше года с тех пор, как его в последний раз видели здесь.

«Очень важные сведения, – подумал Рауль, оставшись один. – Итак, Жодо был компаньоном обоих братьев, которых, похоже, впоследствии и убил. Впрочем, ничего удивительного в том, что полиция его не заподозрила, нет, ведь никто даже не догадывался, что в деле участвовал некий Жодо, а Марескаль так и вовсе убежден, что третьим сообщником был я. Но зачем убийца Жодо возвращается в те места, где когда-то обитали его жертвы? И почему Брежак следит за ним?»

Неделя прошла без происшествий. Жодо больше не появлялся перед особняком Брежака. Тем не менее в субботу вечером Рауль, уверенный, что назавтра Жодо вернется в дом братьев Лубо, перелез через стену, окружавшую сопредельный пустырь, и забрался в окно второго этажа.

Две тамошние комнаты были обставлены мебелью. По некоторым признакам Рауль догадался, что их старательно обыскивали. Кто? Люди из прокуратуры? Брежак? Жодо? Но зачем?

Рауль не стал попусту тратить силы. Того, что искали побывавшие здесь люди, явно больше нет… или не было вовсе. Он устроился в кресле, намереваясь провести в нем ночь. При свете маленького карманного фонарика он взял со стола книгу, и чтение вскоре усыпило его.

Истина открывается только тем, кто вынуждает ее выйти из тени. Зачастую, когда она кажется далекой, случай просто-напросто водворяет ее на подготовленное для нее место, и это награда за качественно проведенную разведку. Проснувшись, Рауль увидел книгу, что едва успел полистать вечером. Картонный переплет ее обтягивал коленкор, посаженный на кусочек той черной ткани, которую обычно используют фотографы, чтобы накрыть свой аппарат.

Он порылся в шкафу, где тряпки лежали вперемешку с бумагами, и отыскал кусок такой материи. Из него кто-то вырезал три круга размером с большую тарелку.

– Наконец-то, – взволнованно проговорил он. – Нашел. Три маски бандитов из скорого поезда изготовили здесь. Этот кусок ткани является неопровержимым доказательством. Он объясняет то, что произошло, и помогает верно истолковать события.

Теперь истина выглядела настолько естественной, настолько соответствующей его интуитивным представлениям, что эта открывшаяся простота показалась ему забавной, и в глубокой тишине дома зазвенел его веселый смех.

«Отлично, великолепно, – говорил он себе. – Судьба сама предоставит мне необходимые для полноты картины подробности. Отныне она поступает ко мне на службу, и все детали этой истории слетятся на мой призыв и выстроятся в ряд на ярком свету».

В восемь часов утра сторож совершил воскресный обход первого этажа и накрепко запер двери. В девять часов Рауль спустился в столовую и, не открывая ставней, отворил окно над тем местом, где должен был усесться Жодо.

Жодо был точен. Он пришел со своим мешком и сгрузил его возле стены, а затем сел и принялся за еду. Он жевал и одновременно бубнил что-то себе под нос, но так тихо, что Рауль ничего не слышал. Трапеза, состоящая из разного рода колбас и сыра, сопровождалась курением трубки, дым которой долетал до Рауля.

За первой трубкой последовала вторая, а потом и третья. Так миновали два часа; Рауль по-прежнему не понимал причину поведения Жодо. Через нижние прорези в ставне были видны две обернутые лохмотьями ноги в рваных ботинках. Через верхние – река. По улице фланировали праздные гуляки.

Брежак наверняка вступил в сговор с владельцем ресторанных беседок.

Наконец, за несколько минут до полудня, Жодо произнес: «Ну, что там? Ничего нового? Давай же ищи, ищи лучше, она же не иголка!»

Создавалось впечатление, что он разговаривает не с самим собой, а с кем-то, кто находится поблизости. Однако к нему никто не подходил, и возле него никого не было видно.

– Ах ты дьявольщина, – ворчал бандит, – говорю тебе, она здесь! Я уже не раз видел ее собственными глазами и даже держал в руках. Ты все правильно сделал, так, как я тебе сказал? Обыскал правую сторону подвала, как прежде левую? Значит, ты просто обязан был найти…

Он надолго замолчал, а затем проговорил:

– Тогда, возможно, стоит попробовать подобраться с другой стороны, с пустыря за домом. Вдруг, еще перед ограблением скорого, они бросили бутылку туда? Тайник под открытым небом ничуть не хуже тайника в подвале. Может, Брежак и обшарил подвал, но поглядеть снаружи он наверняка не догадался. Пойди туда и поищи. Я жду.

Рауль не стал слушать дальше. Как только Жодо заговорил о подвале, он начал понимать. Подвал, похоже, занимал все пространство под домом, и одна отдушина выходила на улицу, а другая – на противоположную сторону дома. Через них легко было общаться с кем-то, кто находился внутри.

Рауль быстро поднялся на второй этаж, где окна одной из комнат смотрели на пустырь, и немедленно убедился в справедливости своей догадки. Посередине незастроенной площадки, где торчала палка с табличкой «Продается», меж груд железного лома, дырявых бочек и разбитых бутылок скользил маленький и невероятно худой человечек лет шести-семи в сером трико, облегавшем тело; шныряя с проворством белки, он что-то сосредоточенно разыскивал.

Круг его поисков, единственной целью которых, несомненно, являлась некая бутылка, казался достаточно узким. Если Жодо не ошибся, то цель скоро будет достигнута. Так и случилось. Через десять минут, разворошив кучу старых коробок, ребенок вскочил и, не теряя времени, помчался к дому, сжимая в руках бутылку с треснувшим горлышком и серую от пыли.

Рауль буквально скатился на первый этаж, стремясь первым добежать до подвала и забрать у ребенка его добычу. Но дверь в подвал, которую он заметил в прихожей, оказалась заперта, и ему пришлось вновь занять свой пост у окна гостиной.

Жодо говорил вполголоса:

– Нашел? Она у тебя? О, отлично! Дружище Брежак больше не сможет морочить мне голову. Давай загружайся, да поживее.

Малыш «загрузился», то есть, протиснувшись между прутьями вентиляционного окошка, заполз, словно хорек, в мешок и там затаился.

Жодо тотчас встал, вскинул свой груз на плечо и удалился.

Рауль без малейших колебаний сорвал полицейские печати, взломал замки и вышел из дома.

Впереди, в трех сотнях метров, шагал по дороге Жодо, унося своего сообщника, который сначала обследовал для него подвал дома Брежака, а потом и погреб братьев Лубо.

Позади мнимого старьевщика, на расстоянии ста метров, прячась за деревьями, шел Брежак.

Мало того, Рауль заметил, что в том же направлении по реке плыла лодка, где изображал рыбака с удочкой – Марескаль.

Итак, Брежак следил за Жодо, Марескаль следил за Жодо и Брежаком, а за всеми ними следил Рауль.

Ну а ставкой в разыгрываемой партии являлась заветная бутылка.

«Однако до чего захватывающе, – говорил себе Рауль. – Жодо заполучил бутылку… правда, он не знает, что ее мечтают немедленно заграбастать и остальные. Так кто же из мошенников окажется самым хитрым? Если бы не было Люпена, я бы поставил на Марескаля. Но Люпен-то есть!»

Жодо остановился. Брежак тоже, как и Марескаль, вскочивший в своей лодке. И, разумеется, как и Рауль.

Жодо положил мешок так, чтобы ребенку внутри было удобно, и, сев на скамью, принялся разглядывать бутылку, трясти ее и смотреть на просвет.

Для Брежака настал момент действовать. Решившись, он бесшумно направился к цели.

Раскрыв зонтик, он понес его перед собой, прячась за ним, словно за щитом. В лодке Марескаль скрыл лицо под огромной соломенной шляпой.

Примерно в трех шагах от скамейки Брежак закрыл зонтик, сделал рывок и, не обращая внимания на прохожих, выхватил у Жодо бутылку. Затем он помчался по широкой аллее, ведущей в сторону бывшей заставы.

Проделано это было ловко и с невероятной скоростью. Ошеломленный, Жодо поначалу застыл, потом выругался, схватился за мешок, но тут же снова положил его, словно осознав, что с таким грузом не сумеет бежать достаточно быстро… короче говоря, Жодо вывели из игры.

Но Марескаль, предвидя это нападение, уже выскочил на берег и бросился в погоню. Рауль последовал его примеру. Теперь соперников осталось лишь трое.

Брежак, чувствуя себя победителем, думал лишь о том, как ускорить бег, и не оборачивался. Марескаль думал лишь о том, как догнать Брежака, и тоже не оборачивался, так что Рауль вполне мог их не опасаться.

Первый из трех бегунов за десять минут достиг заставы Терн. Брежаку стало так жарко, что он даже сбросил с себя пальто. Возле конторы по продаже билетов была остановка трамвая; множество пассажиров ожидало его прибытия, чтобы возвратиться в Париж. Брежак смешался с толпой. Марескаль тоже.

Контролер, продававший билеты, выкрикивал номера. Народу собралось столько, что Марескаль без труда вытащил бутылку из кармана Брежака, да так, что тот ничего не заметил. После этого Марескаль немедля преодолел заставу и бегом припустился прочь.

«Вот нас уже и двое, – усмехнулся Рауль, – мои приятели отпадают сами собой, и каждый работает на меня».

Когда Рауль миновал бывшую заставу, он увидел Брежака, предпринимавшего отчаянные усилия, чтобы, протиснувшись сквозь толпу, выскочить из трамвая и пуститься в погоню за похитителем.

Марескаль бежал по узким и извилистым улочкам, параллельным бульвару Терн. Бежал как сумасшедший. Когда же на бульваре Ваграм он понял, что его силы на исходе, ему пришлось остановиться. По лицу комиссара стекал пот, глаза налились кровью, вены вздулись, и пару минут он вытирал лицо платком. С бегом было покончено.

Он купил газету, завернул в нее бутылку и сунул сверток под мышку. Неверным шагом человека, готового вот-вот упасть, он двинулся дальше. Судя по всему, многоуважаемый Марескаль все еще не пришел в себя. Его пристегнутый воротничок выглядел совершенно измятым и напоминал мокрую тряпку. С обоих кончиков раздвоенной бородки стекали капли пота.

Неподалеку от площади Этуаль он заметил идущего ему навстречу человека в больших темных очках и с зажженной сигаретой во рту. Этот господин преградил ему путь и, не став, разумеется, просить у него огонька, выпустил ему в лицо струю дыма и улыбнулся, обнажив при этом острые, словно у собаки, зубы.

Комиссар вытаращил глаза.

– Кто вы такой? Чего вы от меня хотите? – выдавил он из себя.

Впрочем, к чему этот вопрос? Разве он не знал, что перед ним все тот же мистификатор, тот, кого он полагал третьим сообщником, – возлюбленный Орели и его, Марескаля, заклятый враг?

И этот человек, казавшийся ему дьяволом во плоти, указал пальцем на бутылку и шутливым тоном снисходительно произнес:

– Ну, давай ее сюда… не серди дядюшку… отдавай. Разве пристойно такому важному чину, как ты, прогуливаться с бутылкой? Ну же, Родольф… я жду.

Марескаль мигом сдался. Кричать, звать на помощь, просить прохожих задержать убийцу он был не способен. Его точно заворожили. Это исчадие ада выкачало у него всю энергию, и он тупо, даже не думая сопротивляться, словно вор, который считает вполне естественным вернуть украденную вещь, позволил забрать у себя бутылку: его рука больше не могла ее удерживать.

В этот момент появился Брежак, страшно запыхавшийся и совершенно выбившийся из сил. Он тоже не мог ни броситься на третьего мошенника, ни даже окликнуть Марескаля, так что оба мужчины, стоя на краю тротуара, ошеломленные, лишь смотрели, как господин в круглых очках, подозвав таксомотор, садится в него и через окно машет им шляпой.

Вернувшись домой, Рауль развернул газету и принялся разглядывать свою добычу. Это была обыкновенная литровая бутылка, в каких обычно продают минеральную воду, – старая, без пробки, из непрозрачного темного стекла. На грязной запыленной этикетке, однако защищенной, похоже, от воздействий непогоды, легко читалась надпись, сделанная крупными печатными буквами:

ЭЛИКСИР МОЛОДОСТИ

Внизу ему с трудом удалось разобрать несколько строчек, которые явно содержали формулу этого самого Эликсира Молодости: «Пищевая сода 1349 граммов – поташ 0,435 грамма – известь 1000 граммов – милликюри…» – и так далее.

Но бутыль оказалась не пустой. Внутри что-то виднелось, что-то небольшое, напоминавшее свернутый клочок бумаги. Рауль перевернул бутылку, потряс, но оттуда ничего не выпало. Тогда он опустил внутрь веревочку с тяжелым узелком на конце и, затаив дыхание, извлек очень тонкий бумажный листок, скрученный в трубочку и перевязанный красной ленточкой. Развернув его, он обнаружил, что это всего лишь половинка обычного листа, нижняя часть которого была отрезана или, скорее, оторвана, причем неровно. Текст был написан чернилами, кое-где выцветшими, но оставшихся букв вполне хватило, чтобы сложить несколько фраз:

Обвинение справедливо, а мое признание официально, я один виновен в совершенном преступлении, и не надо возлагать ответственность ни на Жодо, ни на Лубо.

Брежак

Рауль с первого взгляда узнал почерк Брежака, а также понял, что, судя по выцветшим чернилам и состоянию бумаги, письмо было написано лет пятнадцать-двадцать назад. О каком преступлении идет речь? И кто стал его жертвой?

Он долго размышлял, а потом заключил вполголоса:

– Дело это кажется запутанным, потому что оно двойное. В нем слились две истории, две драмы, и вторая является результатом первой. Вторая драма случилась в скором поезде, ее участниками стали два брата Лубо, Гийом, Жодо и Орели. Первая же драма произошла гораздо раньше, но сегодня два ее действующих лица столкнулись лицом к лицу: это Жодо и Брежак.

Для того, кто не может найти ключ к истинному положению вещей, все лишь усложняется, для меня же, наоборот, дело начинает проясняться. Час сражения приближается, и ставкой в нем является Орели или, скорее, секрет, мерцающий в глубине ее прекрасных зеленых глаз. Тот, кто сумеет хотя бы на несколько мгновений – силой, хитростью или любовью – завоевать ее взгляд и ее мысли, станет обладателем тайны, из-за которой уже погибли несколько человек.

И в этот вихрь мщения, ненависти и алчности Марескаль – со всеми его страстями, амбициями и ревностью – вовлекает еще и страшную боевую машину под названием правосудие.

Ну а я…

Рауль подготовился тщательно, употребив всю свою энергию, ибо каждый из противников множил меры предосторожности. Брежак, не имея никаких формальных претензий к сиделке, осведомлявшей Марескаля, и к горничной, подкупленной Раулем, тем не менее уволил обеих. Ставни на окнах, выходивших на улицу, закрыли. Марескаль же, со своей стороны, отправил к дому агентов. И только Жодо не давал о себе знать. Обезоруженный потерей документа с собственноручным признанием Брежака, он наверняка прятался в каком-нибудь укромном и надежном месте.

Такое положение вещей сохранялось на протяжении двух недель. Рауль под чужим именем представился жене министра, открыто покровительствовавшего Марескалю, и ему удалось установить задушевные отношения с этой довольно зрелой дамой, необычайно ревнивой и осведомленной обо всех мужниных секретах. Знаки внимания Рауля наполняли ее радостью. Не отдавая себе отчета в том, какая роль ей отведена, и не зная о страсти Марескаля к Орели, она держала Рауля в курсе всех намерений комиссара, оповещая о его планах относительно Орели и о попытках с помощью министра свалить Брежака и тех, кто его поддерживал.

Рауль даже испугался. Наступление было организовано столь тщательно, что он задался вопросом, не следует ли ему начать действовать на опережение, то есть попросту похитить Орели и тем самым разрушить планы противника.

«Но что потом? – спросил он себя. – К чему меня приблизит этот побег? Противостояние никуда не денется, все начнется сначала».

И он сумел воспротивиться искушению.

Как-то вечером, вернувшись к себе, он нашел послание, прибывшее по пневматической почте. Жена министра сообщала ему о последних принятых решениях и среди прочего об аресте Орели, назначенном на завтра, 12 июля, на три часа дня.

«Бедная барышня с зелеными глазами, – подумал Рауль. – Готова ли она не верить никому, кроме меня, готова ли пойти против всех, как я ее просил? Ведь для нее это означает новые слезы и новые тревоги».

Однако спал Рауль спокойно, как настоящий военачальник накануне битвы. В восемь часов он встал. Начинался решающий день.

…Около полудня, когда его служанка, старая кормилица Виктория, возвращалась по черной лестнице с корзинкой, полной провизии, шесть человек, поджидавшие ее, силой ворвались следом за ней в кухню.

– Хозяин дома? – грубо спросил один из них. – Только давай не ври мне. Я комиссар Марескаль, и у меня постановление о его аресте.

Бледная и трепещущая, старушка прошептала:

– Он у себя в кабинете.

– Веди нас.

Он зажал рукой рот Виктории, чтобы та не смогла предупредить своего хозяина, и заставил ее провести их по длинному коридору, упиравшемуся в дверь.

Человек в комнате даже опомниться не успел, а его уже схватили, кинули на пол, связали и потащили вон, упакованным, словно тюк. Марескаль ничего не объяснил, а лишь бросил:

– Вы главарь банды, совершившей преступления в скором поезде. Ваше имя Рауль де Лимези.

И, обращаясь к своим людям, произнес:

– В камеру его. Вот постановление. И не болтать! Никому ни слова о личности «клиента». Тони, помните, вы за него отвечаете! И вы тоже, Лабонс! Встретимся в три часа возле дома Брежака. Тогда настанет очередь барышни и произойдет разжалование ее отчима.

Четверо агентов увели арестованного. Пятому, Совину, Марескаль велел задержаться.

Он быстро обыскал кабинет и забрал кое-какие бумаги и несколько малозначащих вещиц. Но ни он, ни его приспешник Совину не нашли того, что искали: бутылку, на которой двумя неделями раньше, стоя на тротуаре, Марескаль успел прочесть: «Эликсир Молодости».

Они отправились обедать в соседний ресторан. Потом вернулись в квартиру Лимези. Марескаль пребывал в ярости.

Наконец, в два часа с четвертью, Совину обнаружил под мраморной каминной полкой пресловутую бутылку. Она была заткнута пробкой и аккуратно запечатана красным воском.

Марескаль потряс ее и, поднеся к электрической лампе, посмотрел на просвет: в бутылке лежала свернутая в трубочку бумажка.

Он заколебался. Прочесть ли ему ее прямо сейчас?

– Нет-нет… еще рано!.. В присутствии Брежака!.. Браво, Совину, вы отлично поработали, мой мальчик!

Радость переполняла его, и, уходя, он бормотал себе под нос:

– Наконец-то я у цели. Теперь Брежак у меня в руках, осталось только сомкнуть клещи. А что до малышки, ее больше некому защищать! Ее любовник сошел с дистанции. Так что теперь, дорогуша, мы с тобой вдвоем!

Глава 9

«Сестрица Анна, ты ничего не видишь?»[24]

Около двух часов того же дня старик Валантен, оставшийся в доме единственным за всю прислугу, принес поднос с едой в комнату Орели и предупредил, что Брежак желает говорить с ней.

Она едва оправилась от болезни, но, чтобы скрыть перед ненавистным ей человеком свою слабость, заставила себя держаться прямо, горделиво неся голову. Подкрасив губы и подрумянив щеки, она спустилась вниз.

Брежак ждал ее на втором этаже в своем просторном кабинете с закрытыми ставнями; комнату освещала электрическая лампа.

– Садись, – произнес он.

– Нет.

– Сядь. Ты устала.

– Скажите поскорее все, что вы хотите мне сообщить, и я вернусь к себе.

Брежак заходил по комнате. Он явно волновался и о чем-то беспокоился, украдкой бросая на Орели взгляды, где было столько же ненависти, сколько и страсти. Он понимал, что волю ее не сокрушить. И вопреки всему сострадал ей.

Наконец он подошел к девушке и, положив руку ей на плечо, силой заставил ее сесть.

– Ты права, – произнес он, – беседа будет недолгой. То, что я хочу тебе сообщить, можно передать в нескольких словах. А потом ты примешь решение.

Находясь совсем рядом друг с другом, они были далеки, как могут быть далеки только заклятые враги, и Брежак это чувствовал. И все слова, которые он произносил, лишь расширяли пролегавшую между ними пропасть. Сжав кулаки, он сказал:

– Неужели ты до сих пор не поняла, что мы со всех сторон окружены неприятелями и долго так продолжаться не может?

– О ком это вы? – нехотя ответила она вопросом на вопрос.

– О, – промолвил он, – ты их знаешь. Марескаль… Марескаль ненавидит тебя и хочет отомстить.

И тихим серьезным голосом он принялся объяснять:

– Послушай, Орели, нас преследуют уже довольно долго. В министерстве обыскивают ящики моего стола. Высшее начальство и подчиненные – все объединились против меня. Почему? Да потому, что их в той или иной мере подкупил Марескаль, который, как всем известно, в фаворе у министра. А мы, ты и я, – мы связаны друг с другом, вот хотя бы даже его ненавистью. Мы связаны нашим прошлым, оно у нас одно, хочешь ты того или нет. Я воспитал тебя. Я твой опекун. Мое разорение – это и твое разорение тоже. И я задаюсь вопросом, не сама ли ты этого добиваешься по каким-то неизвестным мне причинам. Впрочем, с некоторых пор мне кажется, что меня могут оставить в покое, а вот угроза, нависшая над тобой, никуда не денется.

Орели была близка к обмороку:

– Что вы имеете в виду?

– Я получил анонимное письмо на бланке министерства… глупое, бессвязное письмо, где меня предупреждают, что преследовать начнут тебя, так что все хуже, чем можно было себе представить, – ответил он.

– Преследовать? – проговорила она, собрав все силы. – Нет, вы ошибаетесь! Из-за какого-то анонимного письма…

– Возможно, возможно… – произнес он. – Какой-нибудь мелкий чиновник, краем уха уловивший дурацкий слух… Однако не надо забывать, что Марескаль способен на любую низость.

– Если вы боитесь, уезжайте.

– Я боюсь за тебя, Орели.

– Мне нечего бояться.

– Ты ошибаешься. Этот человек поклялся погубить тебя.

– Тогда позвольте мне уехать одной.

– А у тебя есть на это силы?

– Я найду в себе силы, чтобы покинуть эту тюрьму, где вы меня держите, и никогда больше вас не видеть.

Он сделал протестующий жест:

– Замолчи… Я бы не смог жить без тебя… Я очень страдал в твое отсутствие. Я готов на все, на все, лишь бы не расставаться с тобой. Моя жизнь зависит от твоего взгляда… от твоей жизни…

Она вскочила, трепеща от негодования:

– Я запрещаю вам так разговаривать со мной. Вы поклялись, что я больше не услышу подобных отвратительных слов…

И она, мгновенно исчерпав все силы, рухнула на стул, а он, шагнув к креслу, упал в него и обхватил голову руками; плечи его сотрясались от рыданий. Он выглядел совершенно сломленным, как человек, для которого жизнь стала невыносимым бременем.

После долгого молчания он глухо продолжил:

– Мы стали еще большими врагами, чем до твоего отъезда. Ты вернулась совершенно иной. Что ты делала, Орели… нет, не в пансионе Святой Марии, а в первые три недели, пока я как безумный метался в поисках тебя, к несчастью позабыв о монастыре? Этот негодяй Гийом! Ты его не любила, я знаю… Однако ты последовала за ним. Почему? И что стало с вами обоими? Что стало с ним? Интуиция мне подсказывает, что произошли какие-то важные события… Ты взволнована. В бреду ты твердила, что тебе надо бежать, все время бежать, ты видела кровь, трупы…

Она вздрогнула:

– Нет-нет, это неправда… Вы ослышались.

– Я не ослышался, – покачал он головой. – И даже сейчас во взгляде твоем читается растерянность… Можно подумать, что кошмар по-прежнему преследует тебя…

Он подошел ближе и медленно проговорил:

– Тебе надо как следует отдохнуть, бедная моя крошка. И именно это я и хотел тебе предложить. Сегодня утром я подал прошение об отпуске, и мы с тобой уедем. Клянусь, я не произнесу ни единого слова, которое могло бы оскорбить тебя. Я даже не стану говорить с тобой о той тайне, которую ты должна была бы мне доверить, потому что она принадлежит не только тебе, но и мне. Не стану пытаться прочесть в твоих глазах то, что ты скрываешь, не стану принуждать тебя, как однажды пытался и в чем теперь раскаиваюсь. И я оставлю твои глаза в покое, Орели. Перестану заглядывать в них, перестану смотреть на тебя. Обещаю. Но пойдем же со мной, мое бедное дитя. Мне жаль тебя. Ты страдаешь. Ждешь неизвестно чего, но только несчастье откликается на твой безмолвный призыв. Так не отталкивай меня.

Но она с ожесточенным упорством продолжала молчать. Разлад между ними был окончательным, бесповоротным, любые слова сулили обиду или наносили оскорбления. Гнусная страсть Брежака разобщила их гораздо больше, чем все прошлые размолвки и те разногласия, что всегда отличали их отношения.

– Ответь же! – произнес он.

– Не хочу, – твердо заявила она. – Я больше не могу выносить ваше присутствие. Не могу жить в одном доме с вами. Я уеду при первой же возможности.

– И разумеется, со спутником, – усмехнулся он, – как и в прошлый раз… с Гийомом, верно?

– Я прогнала Гийома.

– Значит, с другим. С тем, кого ты ждешь, я в этом уверен. Твои глаза постоянно ищут… ты постоянно настороже… Так вот…

В вестибюле хлопнула дверь.

– Ну, что я говорил? – воскликнул Брежак с нехорошим смехом. – Предположение правильное, ты надеешься… что кто-то непременно придет. Нет, Орели, никто не придет, ни Гийом, ни тот, другой. Это Валантен, которого я посылал в министерство забрать мою почту. Ибо теперь я появлюсь там нескоро.

Судя по шагам, слуга поднялся по лестнице на второй этаж, пересек прихожую… И вошел в кабинет.

– Ты исполнил поручение, Валантен?

– Да, месье.

– Были письма, бумаги на подпись?

– Нет, месье.

– Хм, странно. А почта?..

– Всю почту передали господину Марескалю.

– Но по какому праву Марескаль посмел?.. А он там был, этот негодяй?

– Нет, месье. Он пришел и тотчас ушел.

– Ушел?.. В половине третьего? Полагаю, по служебным делам?

– Да, месье.

– А ты попытался разведать?..

– Да, но в канцеляриях ничего не знали.

– Он был один?

– Нет, вместе с Лабонсом, Тони и Совину.

– С Лабонсом и Тони! – воскликнул Брежак. – Но в таком случае речь идет об аресте! Почему же меня не предупредили? Что происходит?

Валантен удалился. Брежак забегал по кабинету, задумчиво повторяя:

– Тони, человек, преданный Марескалю… Лабонс, один из его любимчиков… и все это в обход меня…

Прошло пять минут. Орели смотрела на него с тревогой. Внезапно он бросился к окну и приоткрыл ставень. Из груди его вырвался крик, и он, пошатнувшись, обернулся:

– Они там, в конце улицы… караулят.

– Кто?

– Оба… приспешники Марескаля. Тони и Лабонс.

– И что же? – прошептала она.

– А то, что этих двоих он всегда привлекает, когда речь идет о чем-то важном. Нынче утром он вместе с ними проворачивал какое-то дело в нашем квартале.

– Так они здесь? – произнесла Орели.

– Здесь. Я их видел.

– И появится Марескаль?

– Вне всяких сомнений. Ты слышала, что сказал Валантен.

– Он придет… придет, – слабым голосом повторила она.

– Что с тобой? – спросил Брежак, изумленный ее волнением.

– Ничего, – прошептала она, беря себя в руки. – Иногда нам без всякой причины становится страшно.

Брежак задумался. Стараясь справиться со своими нервами, он повторил:

– И в самом деле… без всякой причины. Чаще всего мы паникуем из-за пустяков. Я пойду расспросить их и уверен, что все объяснится. Да, совершенно уверен. В конце концов, события позволяют предполагать, что под наблюдением находится не наш дом, а дом напротив.

– Какой дом? – вскинула голову Орели.

– Дело, о котором я тебе говорил… тип, которого они арестовали нынче в полдень. Ах, если бы ты видела Марескаля, когда он в одиннадцать часов выходил из своего кабинета! Я встретил его. На лице мерзавца читались одновременно удовлетворение и жгучая ненависть… Это меня и взволновало. Так ненавидеть можно только кого-то одного. И именно так он ненавидит меня или, скорее, нас обоих. Тогда я подумал, что опасность грозит не только мне, но и тебе.

Еще больше побледнев, Орели встала:

– Что вы говорите? Арестовали человека в доме напротив?

– Да, некоего Лимези, выдававшего себя за исследователя… барона де Лимези. В час я получил новости из министерства. Его взяли под стражу и определили в тюрьму при префектуре.

Орели не знала фамилии Рауля, но не сомневалась, что речь идет именно о нем; дрожащим голосом она спросила:

– Что он сделал? Кто он такой, этот Лимези?

– Если верить Марескалю, то, кажется, убийца из скорого поезда, третий сообщник, которого все ищут.

Орели едва не упала. Казалось, ее охватило безумие; у нее закружилась голова, и она, вытянув перед собой руки, пыталась нащупать хоть какую-то опору.

– Что с тобой, Орели? Какое отношение к тебе имеет это дело?..

– Мы пропали, – простонала она.

– Что ты хочешь сказать?

– Вы не поймете…

– Объясни. Ты знаешь этого человека?

– Да… да… он спас меня, спас от Марескаля, а также от Гийома и от Жодо, которого вы принимаете у себя… Он спас бы нас и сегодня.

Он в изумлении смотрел на нее:

– Так это его ты ждала?

– Да, – рассеянно произнесла она. – Он обещал прийти… Я была спокойна… Я видела, на какие немыслимые поступки он способен… он смеялся над Марескалем…

– И что теперь?.. – спросил Брежак.

– Теперь, – ответила она все тем же отрешенным тоном, – наверное, нам лучше где-нибудь укрыться… И вам, и мне… Есть кое-какие неприятные истории, которые вполне можно обернуть против вас… давние истории…

– Ты с ума сошла! – воскликнул потрясенный Брежак. – Ничего не было… Что касается меня, я ничего не боюсь.

И тем не менее он выбежал на лестничную площадку, увлекая за собой девушку. Однако в последний момент она стала сопротивляться:

– Нет-нет, к чему это? Мы будем спасены… Он придет… Прибежит… Почему бы не дождаться его?

– Из камеры префектуры не убегают.

– Вы уверены? Ах боже, как все ужасно!

Она не знала, на что решиться. Пугающие мысли вихрем проносились в ее голове… Страх перед Марескалем… неминуемый арест… полиция, которая набросится на нее и выкрутит руки.

На ее решение повлиял страх отчима. Словно подхваченная грозовым вихрем, она бросилась к себе в комнату и вскоре появилась на пороге с дорожной сумкой в руках. Брежак также уже собрался. Они оба имели вид преступников, которым остается рассчитывать лишь на немедленное бегство. Они спустились по лестнице и прошли через вестибюль.

И тут раздался звонок.

– Слишком поздно, – вздохнул Брежак.

– Нет, не верю, – проговорила она, вновь окрыленная надеждой. – Наверное, это он, он пришел и…

Она думала о своем друге с монастырской террасы. Он поклялся никогда не оставлять ее и спасти пусть даже в самую последнюю минуту. Разве для него существовали препятствия? Разве он не повелевал событиями и людьми?

Снова позвонили.

Из столовой появился старый слуга.

– Открой, – негромко велел ему Брежак.

За дверью слышались перешептывания и топот сапог. Потом раздался стук.

– Открывай же, – повторил Брежак.

На крыльце стоял Марескаль в сопровождении троих мужчин – из тех, в чьей профессии нельзя было сомневаться. Опершись на лестничные перила, девушка простонала, но так тихо, что ее услышал только Брежак:

– О боже, это не он.

Завидев своего подчиненного, Брежак приосанился:

– Что вам угодно, месье? Я запретил вам приходить сюда.

– Я здесь по долгу службы, – осклабившись, ответил Марескаль. – Приказ министра.

– Приказ, относящийся ко мне?

– К вам, равно как и к мадемуазель.

– А кто вам приказал притащить с собой эту троицу?

– Право, никто! – рассмеялся Марескаль. – Случай… Они прогуливались неподалеку… мы поболтали… Но как бы их появление вас ни огорчало, они…

Войдя, он тотчас обратил внимание на две дорожные сумки:

– О-о, собрались отправиться в путешествие?.. Еще минута – и я бы провалил свое задание.

– Господин Марескаль, – твердым голосом произнес Брежак, – если вам надобно выполнить приказ, сделать мне какое-либо сообщение, то покончим с этим, и поскорее, прямо здесь.

Слегка склонив голову, комиссар жестко произнес:

– Обойдемся без скандала, Брежак, не надо глупостей. Никто еще ничего не знает, даже мои люди. Объяснимся у вас в кабинете.

– Никто ничего не знает… о чем, месье?

– О том, что происходит, и у кого тут неприятности. Если даже ваша падчерица ничего вам не сказала, полагаю, она согласится, что объяснение без свидетелей будет гораздо предпочтительнее. Вы согласны, мадемуазель?

Бледная как смерть, Орели не отпускала перил, – казалось, она вот-вот упадет.

Поддержав ее, Брежак произнес:

– Поднимемся.

Она позволила проводить себя; Марескаль немного задержался, чтобы впустить своих людей:

– Вы, все трое, не покидайте вестибюль и никого не впускайте и не выпускайте, понятно? А вы, лакей, ступайте на кухню и оттуда ни шагу. Если сверху донесется шум ссоры и я свистну в свисток, Совину придет мне на помощь. Понятно?

– Да, – ответил Лабонс.

– Не оплошаете?

– Нет, патрон. Вы же знаете, мы не школяры какие-нибудь и всегда готовы выступить вместе с вами.

– Даже против Брежака?

– Еще бы, черт возьми!

– Ах да, бутылка… Давай ее мне, Тони!

Схватив бутылку, а вернее, картонную коробку, куда ее положили, он, покончив с распоряжениями, поднялся по ступенькам и хозяйским шагом вошел в кабинет, откуда его позорно выгнали менее полугода назад. Для такого наглеца, как Марескаль, это была настоящая победа! И он давал это понять, когда важно, стуча каблуками, прохаживался по комнате, разглядывая висевшие на стенах портреты: Орели малышка, Орели маленькая девочка, Орели – юная девушка…

Брежак попытался протестовать, но Марескаль быстро осадил его:

– Бесполезно, Брежак. Понимаете, ваша слабость заключается в том, что вы не знаете, какое оружие у меня есть против мадемуазель и, соответственно, против вас. Когда же вы все узнаете, то, возможно, решите, что вам остается лишь смириться.

Стоя лицом к лицу, враги грозными взглядами разили один другого. Обоих обуревала ненависть, вобравшая в себя противоположные честолюбивые устремления, противоположные побуждения, но главное – соперничество в страсти, до предела обостренное последними событиями. Возле них, застыв в ожидании, сидела на стуле Орели.

Марескаль несказанно удивился, заметив, что она, похоже, снова владела собой. Утомленная и осунувшаяся, девушка тем не менее больше не выглядела слабой и загнанной добычей, как в начале его атаки. Она приняла тот самый строгий вид, какой он видел у нее на скамье в пансионе Святой Марии. Ее широко открытые глаза, мокрые от слез, бежавших по бледным щекам, смотрели прямо перед собой. О чем она думала? Очутившись на дне пропасти, некоторые иногда из нее выбираются. Считала ли она, что Марескаль способен на жалость? Был ли у нее план защиты, который позволил бы ей избежать правосудия и наказания?

Марескаль ударил кулаком по столу:

– Что ж, пора!

И, отойдя от девушки, он так близко подступил к Брежаку, что тот невольно сделал шаг назад.

Помолчав немного, Марескаль начал свою обличительную речь:

– Я буду краток. Факты, и только факты, причем некоторые из них уже вам известны. Вообще-то, они известны всем, Брежак, просто большинство из них никто, кроме меня, не может подтвердить! Не пытайтесь ничего отрицать; я сейчас все вам расскажу. Вот эти факты, они занесены в протокол. Итак, двадцать шестого апреля…

Брежак вздрогнул:

– Двадцать шестого апреля мы встретились с вами на бульваре Османа.

– Да, в тот день, когда ваша падчерица покинула ваш дом.

И Марескаль с нажимом добавил:

– А еще в тот день в скором поезде, идущем в Марсель, было совершено тройное убийство.

– Что? При чем здесь убийство? – спросил озадаченный Брежак.

Комиссар знаком велел ему не торопиться: все, мол, будет разъяснено в свое время, в хронологическом порядке.

– Итак, двадцать шестого апреля в вагоне номер пять скорого поезда ехали всего четыре пассажира. В третьем купе были англичанка мисс Бейкфилд, воровка, и барон де Лимези, так называемый исследователь. В последнем же купе находились двое мужчин, братья Лубо, проживающие в Нейи-сюр-Сен.

Рядом, в четвертом вагоне, помимо множества пассажиров, никакой роли не игравших и ни к чему не причастных, ехал, во-первых, комиссар международной службы розыска преступников, а во-вторых, молодой человек с девушкой. Последние двое занимали одно купе; они быстро погасили свет и опустили шторы, как делают путешественники, намеревающиеся лечь спать, а также те, кто хочет скрыться от чужих глаз, в том числе и от глаз комиссара. Комиссар – это я. Я выслеживал мисс Бейкфилд. Молодой человек – это Гийом Ансивель, подпольный биржевой маклер и грабитель, часто бывавший в этом доме. Он и его подруга уехали тайно.

– Вы лжете! Лжете! – возмущенно воскликнул Брежак. – Орели вне всяких подозрений.

– Я вам не сказал, что этой подругой была именно мадемуазель, – возразил Марескаль.

И холодно продолжил:

– До Лароша ничего не происходило. Еще полчаса… по-прежнему ничего. А потом внезапно разыгрывается страшная драма. Молодой человек и девушка выходят из мрака купе и переходят из четвертого вагона в пятый. Они переодеты. На них длинные серые блузы, картузы и маски. В конце пятого вагона их уже ждет барон де Лимези. Втроем они убивают и грабят мисс Бейкфилд. Затем барон велит сообщникам связать его, и те, выполнив приказ, уходят, чтобы убить и ограбить братьев Лубо. Возвращаясь к себе в вагон, они сталкиваются с контролером. Завязывается драка. Они убегают, а контролер находит барона де Лимези, связанного, в роли жертвы, и якобы также ограбленного. Вот первое действие. Действие второе – это побег, бегство по железнодорожным насыпям и по лесам. Но поиск уже начался. Возглавил его я, быстро отдавший надлежащие распоряжения. Результат: двое беглецов окружены. Одному из них удается ускользнуть. Другой задержан и надежно заперт. Мне сообщают об этом. Я вхожу к нему, в полумрак, где его трудно разглядеть. Но я вижу, что это женщина.

Шатаясь, словно пьяный, Брежак отступал все дальше и дальше, бормоча:

– Вы с ума сошли!.. Быть не может!.. Вы сошли с ума!

Марескаль неуклонно продолжал:

– Завершаю. Благодаря псевдобарону, которого я по ошибке не стал поначалу подозревать, узница спасается и присоединяется к Гийому Ансивелю. Я нападаю на их след в Монте-Карло, но потом теряю его. Мои поиски безрезультатны – вплоть до того дня, когда мне приходит в голову мысль вернуться в Париж и проверить, не повезло ли вам, Брежак, больше моего и не обнаружили ли вы убежище вашей падчерицы. Таким образом, я на несколько часов опередил вас в монастыре Святой Марии и отыскал некую террасу, где мадемуазель как раз вовсю флиртовала. Однако любовника она сменила; место Гийома Ансивеля занял барон де Лимези, то есть третий сообщник.

Брежак с ужасом слушал эти чудовищные обвинения. Судя по всему, рассказ Марескаля он расценил как правдивый, потому что изложенное логически подкрепляло его собственные подозрения и совпадало с полупризнаниями, только что сделанными Орели и касавшимися ее неведомого спасителя. Брежак больше не пытался возражать, а только время от времени поглядывал на девушку, по-прежнему сидевшую молча и недвижно. Казалось, слова Марескаля ее не касались. Можно было подумать, будто она не столько слушает их, сколько ловит звуки, доносившиеся с улицы. Неужели она все еще надеялась на чье-то чудесное появление?

– И что потом?

– А потом, – ответил комиссар, – он снова помог ей ускользнуть. И признаюсь, мне до сих пор смешно, потому что…

Он понизил тон:

– Потому что я взял реванш… и какой реванш, Брежак! Ну, вспоминаете?.. Полгода назад?.. Меня выгнали отсюда, как лакея… можно сказать, пинком… Но теперь малышка у меня в руках… И все кончено.

Он повернул кулак, словно закрывая ключом замок; жест, вполне красноречивый, четко объяснял, каковы его ужасные намерения относительно Орели. Не выдержав, Брежак воскликнул:

– Нет-нет, это ложь, Марескаль… Конечно ложь! И вы не станете выдавать девушку, ведь она еще совсем ребенок!

– Там, в монастыре, – сурово сообщил Марескаль, – я предложил ей мир, но она меня отвергла… что ж, тем хуже для нее! Сегодня уже слишком поздно.

А так как Брежак, умоляюще вскинув руки, направился к нему, он быстро пресек все возможные просьбы:

– Бесполезно! Тем хуже для нее! Тем хуже для вас!.. Она меня отвергла… и она не достанется никому. И это справедливо. Заплатить свой долг за совершенные преступления означает заплатить его мне за то зло, которое она мне причинила. Она должна быть наказана, и, наказывая ее, я мщу за себя. Тем хуже для нее!

Он скандировал слова осуждения, подкрепляя их то постукиванием ногой по полу, то ударами кулака по столу. Повинуясь своей грубой натуре, он сквозь зубы цедил оскорбления в адрес Орели:

– Посмотрите на нее, Брежак! Разве она собирается просить у меня прощения? Если вы склоняете передо мной голову, то разве она смиряется? А знаете, чем объясняются это ее молчание, эта сила, непоколебимая и непреодолимая? Она все еще надеется, Брежак! Да, она надеется, я в этом убежден. Тот, кто трижды вырвал ее из моих когтей, спасет ее и в четвертый раз.

Орели не шелохнулась. Внезапно Марескаль схватил телефонный рожок и попросил соединить его с префектурой полиции.

– Алло, префектура? Соедините меня с месье Филиппом, спрашивает господин Марескаль.

Повернувшись к девушке, он приложил ей к уху свободный рожок.

Орели не шелохнулась.

На другом конце провода ответили. Диалог был коротким.

– Это ты, Филипп?

– Марескаль?

– Да. Послушай. Рядом со мной находится человек, которого мне бы хотелось кое в чем убедить. Отвечай прямо на мой вопрос.

– Говори.

– Где ты был сегодня утром в полдень?

– В тюрьме префектуры, как ты меня и просил. Я оформил субъекта, доставленного мне от твоего имени Лабонсом и Тони.

– Где мы его схватили?

– В квартире, где он живет, на улице Курсель, напротив дома Брежака.

– Его записали в арестантскую книгу?

– В моем присутствии.

– Под каким именем?

– Барон де Лимези.

– В чем его обвиняют?

– Он возглавлял шайку бандитов, напавших на скорый поезд.

– Ты с тех пор видел его?

– Да, и его только что отправили в антропометрическую службу. Он все еще там.

– Спасибо, Филипп. Это все, что я хотел узнать.

Повесив телефонный рожок, он воскликнул:

– Вот так-то, моя прекрасная Орели! Попался твой спаситель! Сидит в тюряге! Арестован!

– Я это знала, – произнесла она.

– Она это знала! – расхохотался он. – Но все же она ждала! Ах, как смешно!

Полиция и правосудие поймали его в капкан! Он же болван, тряпка, фитюлька, мыльный пузырь, а она все ждет! Стены тюрьмы падут сами собой! Сторожа пригонят ему авто! И вот поглядите! Он появляется через камин или через крышу!

Вне себя, Марескаль изо всех сил вцепился в плечо девушки и нещадно затряс ее, но она по-прежнему оставалась бесстрастной и холодной.

– Ничего не поделаешь, Орели! Надежды больше нет! Спаситель сдулся. Барон в кутузке. А через час настанет и твоя очередь, красотка моя! Тебя остригут и отправят в тюрьму Сен-Лазар! И ты предстанешь перед судом присяжных! Ах, мошенница. Довольно я наплакался из-за твоих прекрасных зеленых глаз, ведь именно из-за них…

Он не закончил своей речи. Выросший у него за спиной Брежак дрожащими пальцами схватил его за шею. Поступок был совершенно неожиданным. Сразу же после того, как Марескаль положил руку на плечо девушки, Брежак, возмущенный подобным оскорбительным жестом, потихоньку подобрался к комиссару. Марескаль упал под его натиском, и оба мужчины покатились по полу.

Драка была яростная. И один, и другой вкладывали в нее всю ненависть, обостренную отвратительным соперничеством. Марескаль выглядел крепче и сильнее, но Брежака подстегивал рвущийся наружу гнев, так что развязка долго казалась неопределенной.

Орели с ужасом смотрела на них, но не двигалась с места. Обоих она считала своими врагами, оба были ей ненавистны.

В конце концов Марескаль сумел ослабить хватку врага и разжать душившие его руки, а потом попытался дотянуться до кармана и достать свой браунинг. Но Брежак выкрутил ему руку, так что единственное, что удалось Марескалю, – это дунуть в свисток, висевший на цепочке от часов. Раздался пронзительный свист. Брежак удвоил усилия, пытаясь вновь схватить противника за горло. Дверь отворилась. Кто-то вбежал в комнату и бросился к дерущимся. И почти сразу же Марескаль оказался на свободе, а Брежак в десяти сантиметрах от лица увидел дуло револьвера.

– Браво, Совину! – воскликнул Марескаль. – Этот поступок вам зачтется, друг мой.

Он был так зол, что поступил как трус: плюнул в лицо Брежака:

– Негодяй! Бандит! И ты считаешь, что легко отделаешься? Сначала твоя отставка, а уж потом… Министр ее требует… приказ уже у меня в кармане. Тебе осталось только подписать…

Он предъявил документ:

– Твоя отставка и признания Орели, я заранее составил бумагу… Твоя подпись, Орели… Держи, читай… «Признаю, что стала соучастницей преступления, совершенного в скором поезде двадцать шестого апреля, что стреляла в братьев Лубо… признаю, что…» В общем, вся твоя история, изложенная вкратце… Не трудись читать… Подписывай! Не будем терять времени!

Он обмакнул свое перо в чернила и попробовал вложить его в руку девушки.

Медленно отстранив комиссара, она взяла ручку и, не читая, подписала текст, как того и хотел Марескаль. Подпись поставлена. Рука не дрогнула.

– Ах! – радостно выдохнул полицейский. – Дело сделано! Не думал, что все пройдет так быстро. Хорошее начало, Орели. Ты все поняла. А ты, Брежак?

Брежак замотал головой.

– Что? Месье отказывается? Месье считает, что он останется при своей должности? А, быть может, еще и получит повышение? Повышение для отчима преступницы? Ах, как же хороша эта преступница! Может, ты считаешь, что продолжишь приказывать мне, Марескалю? Ошибаешься. Ну и забавный же ты субъект, приятель. Ты что, полагаешь, будто этого скандала недостаточно, чтобы выгнать тебя с работы, и завтра, когда в газетах прочтут об аресте малышки, тебе не придется…

Пальцы Брежака сжали протянутую ему ручку. Прочитав прошение об отставке, он заколебался.

– Подписывайте, месье, – сказала ему Орели.

Он подписал.

– Дело сделано, – повторил Марескаль, убирая в карман оба документа. – Признание и отставка. Моего начальника больше нет, значит место свободно, и оно обещано мне! А когда малышка отправится в тюрьму, я, возможно, постепенно исцелюсь от этой разъедающей меня любви.

Циничные слова, явившие его истинную сущность, сопровождались мстительным смехом.

– Но это еще не все, Брежак, – с ухмылкой обратился он к противнику, – я никогда не бросаю партию на середине, а всегда довожу ее до конца.

Брежак горько улыбнулся:

– Вы хотите зайти еще дальше? Но стоит ли?

– Да, Брежак, еще дальше. Преступления малышки раскрыты, прекрасно. Но разве я могу остановиться на этом?

И он в упор поглядел на Брежака.

– Что вы хотите сказать? – проговорил тот.

– Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать, а если бы не знал и если бы это не было правдой, ты бы ничего не подписал и не допустил, чтобы я разговаривал с тобой таким тоном. Твое смирение означает признание… и если я смею обращаться к тебе на «ты», Брежак, то только потому, что ты боишься.

– Я не боюсь, – запротестовал Брежак. – Я готов вынести тяжесть поступка, совершенного несчастной в припадке безумия.

– И тяжесть того, что сделал ты сам, Брежак.

– Но ничего другого нет.

– Это сейчас, – зловещим тоном продолжал Марескаль, – но ведь есть еще и прошлое. Оставим в стороне преступления дня сегодняшнего. И поговорим о преступлении в прошлом, согласен, Брежак?

– Преступление в прошлом? Что за преступление? Что это значит?

Марескаль стукнул кулаком по столу; это был его главный аргумент, за которым всегда следовала вспышка гнева.

– Это значит, что я требую объяснений! Что за вылазка была на берега Сены, совсем недавно, в воскресенье утром?.. И зачем ты следил за заброшенным домом… и гнался за человеком с мешком? А может, мне освежить тебе память и напомнить, что тот дом принадлежал братьям, убитым твоей падчерицей, а тип, который там ошивался, – это некий Жодо, которого я сейчас разыскиваю? Жодо, компаньон обоих братьев… Жодо, которого я в свое время видел в твоем доме… Видишь, как все взаимосвязано… и как ясно просматривается общность всех этих происков!..

– Абсурд, – пожав плечами, пробормотал Брежак. – Дурацкие догадки…

– Догадки, согласен, ощущения, на которые я не обращал внимания, когда приходил сюда; однако вскоре, словно хорошая охотничья собака, я учуял какие-то недомолвки, заметил страх и смущение в твоих поступках и словах… и мои предположения превратились в уверенность… да, Брежак, тебе не удастся увернуться… у меня есть бесспорное доказательство, признание, Брежак, которое ты сделаешь, хотя пока и не подозреваешь об этом… сделаешь прямо здесь и сейчас.

Он взял с каминной полки принесенную им коробку и развязал ее. В ней лежал плетеный футляр, служащий для сохранности бутылок. Марескаль достал бутылку и водрузил ее на стол перед Брежаком:

– Вот, приятель. Узнаёшь ее, я не ошибся? Это именно ее ты украл у Жодо, именно ее я забрал у тебя, и именно ее другой человек похитил у меня прежде, чем это успел сделать ты! Кто этот другой? Да всего-навсего барон де Лимези, у которого я ее в полдень и нашел. Теперь ты понимаешь мою радость? Эта бутылка – настоящее сокровище. Вот она, Брежак, с этикеткой и формулой эликсира… эликсира молодости. Вот она, Брежак! Лимези подобрал к ней пробку и запечатал красным воском. Смотри хорошенько… Внутри бумажка, скрученная в трубочку. Это ее ты хотел забрать у Жодо, и я уверен, что это некое признание… компрометирующий тебя документ, написанный твоим почерком… Ах, бедный мой Брежак!..

Марескаль торжествовал.

Отколупывая воск и вытаскивая пробку, он то и дело торжествующе восклицал:

– Всемирно известный Марескаль!.. Арест убийц из скорого!.. Прошлое Брежака!.. Какая неожиданная развязка дела в суде присяжных!.. Совину, у тебя есть наручники для малышки? Зови Лабонса и Тони… О, вот она победа… безоговорочная победа…

Он опрокинул бутылку. Бумажка выскочила из горлышка. Он развернул ее. И, не в состоянии прекратить говорить, точно бегун, которого рывок выносит за финишную ленточку, он, не задумываясь о значении слов, прочел: «Марескаль – дурак».

Глава 10

Слова, которые стоят дела

Наступила тишина, вызванная шоком, но в ней все продолжала звенеть эта поразительная фраза. Ошеломленный, Марескаль напоминал боксера, рухнувшего от удара в солнечное сплетение. Брежак, которому все еще угрожал револьвером Совину, казалось, растерялся не меньше.

И внезапно раздался взрыв смеха, нервного, непроизвольного, однако разрядившего своим весельем тяжелую атмосферу комнаты. Это смеялась Орели: озадаченная физиономия комиссара вызвала у нее приступ бурного хохота. Из-за того, что забавную фразу громко произнес именно тот, кого она выставила посмешищем, у девушки даже слезы из глаз потекли: «Марескаль – дурак!»

Марескаль смотрел на нее с нескрываемым беспокойством. Как могло случиться, что в том ужасном положении, в каком находилась жертва, трепещущая в когтях своего врага, она вдруг разразилась таким радостным смехом?

«Неужели положение дел настолько изменилось? – должен был задаться он вопросом. – Но что могло измениться?»

И без сомнения, ему следовало бы связать смех девушки с ее на удивление спокойным поведением с самого начала поединка. На что она надеялась? Как могла, оказавшись в самом центре событий, вроде бы принуждавших ее встать на колени, сохранять точку опоры?

Все это и впрямь выглядело как-то странно, наводя на мысль о ловко расставленной ловушке. В доме притаилась опасность. Но с какой стороны надобно ждать угрозу? Да и как Марескаль мог предположить, что произойдет нападение, коли он принял все возможные предосторожности?

– Если Брежак попытается бежать, тем хуже для него… сразу пулю между глаз, – приказал он Совину.

Затем он подошел к двери и открыл ее:

– Эй, там, внизу, ничего нового?

– Патрон?

Комиссар перегнулся через перила:

– Тони?.. Лабонс?.. Никто не входил?

– Нет… нет…

Все более тревожась, он быстро вернулся в кабинет. Брежак, Совину и Орели оставались на прежних местах. Вот только… произошло нечто неслыханное, невероятное, невообразимое и фантастическое, от чего у комиссара отнялись ноги и он замер в дверном проеме. Совину держал во рту незажженную сигарету и смотрел на него так, словно хотел попросить огонька!

Кошмарное видение, настолько противоречащее реальности, что Марескаль поначалу отказывался придать ему тот смысл, который оно в себе заключало. Совину – в нарушение всех правил, за что, разумеется, он будет наказан, – захотел покурить и просит у начальника огонька, вот и все. Зачем выдумывать что-то еще? Но тут лицо Совину озарилось насмешливой улыбкой, такой лукавой и дерзкой, что Марескаль не мог больше обманывать самого себя. Совину, его подчиненный Совину, на глазах превращался в другого человека, переставая быть агентом полиции и переходя в противоположный лагерь. Совину оказался…

В обычных обстоятельствах, к каким он был привычен в силу своей профессии, Марескаль вряд ли бы сразу принял такой чудовищный факт. Но самые фантасмагорические события казались ему естественными, когда дело касалось того, кого он называл «человеком из скорого поезда». И хотя Марескаль был не в силах признаться даже самому себе в необходимости целиком и полностью подчиниться ненавистной реальности, спрятаться от очевидного было невозможно. Как невозможно было не понять, что Совину, выдающийся полицейский агент, которого рекомендовал ему неделю назад сам министр, на деле является дьявольским персонажем, арестованным им сегодня утром и находящимся сейчас в тюрьме префектуры, в кабинете антропометрической службы.

– Тони! – завопил комиссар, вновь выскочив на лестницу. – Тони! Лабонс! Поднимайтесь же, черт вас возьми!

Он звал, вопил, он выбивался из сил и бился в перила, как шмель в оконное стекло.

Запыхавшись, его люди подбежали к нему.

– Совину… – проблеял он. – Вы знаете, кто этот Совину? Это же тот самый тип, что утром… тот тип из дома напротив, только переодетый…

Тони и Лабонс были ошеломлены не меньше своего начальника.

Марескаль неистовствовал. Он втолкнул их обоих в кабинет, а потом, вооружившись револьвером, заорал:

– Руки вверх, бандит! Руки вверх! Лабонс, возьми и ты его на мушку!

Пристроив на письменном столе маленькое карманное зеркальце и не делая лишних движений, господин Совину принялся аккуратно разгримировываться. Он даже осмелился положить рядом с собой браунинг, которым несколькими минутами ранее угрожал Брежаку.

Одним прыжком Марескаль оказался возле стола. Схватил оружие и тотчас отступил, вытянув вперед обе руки:

– Сдавайся, или я стреляю! Слышишь, негодяй?

Но негодяй, похоже, нисколько не волновался. И хотя с расстояния всего трех метров в него целилось сразу несколько браунингов, он продолжал методично выщипывать волосяной пушок, с помощью которого были выложены бакенбарды на щеках и придана необычайная густота бровям.

– Я стреляю! Стреляю! Слышишь, каналья? Считаю до трех и стреляю! Один… два… три.

– Ты делаешь глупость, Родольф, – свистящим шепотом произнес Совину.

И Родольф сделал глупость. Он точно обезумел. Выстрелил с двух рук, наугад… он стрелял по камину, по картинам, ведя себя по-дурацки, словно убийца, которого опьяняет запах крови и который, удар за ударом, всаживает кинжал в еще трепещущий труп. Брежак пригнулся, не желая стать мишенью. Орели не двигалась с места. Раз ее спаситель не пытался ее защитить, раз он позволял событиям разворачиваться самим по себе, значит бояться нечего. Она абсолютно доверяла ему и даже пыталась улыбаться. При помощи носового платка с нанесенной на его уголок жирной мазью Совину снимал с лица румяна. И постепенно все больше превращался в Рауля.

Всего прозвучало шесть выстрелов. Потянуло дымом. Разбитые стекла, осколки мрамора, испорченные картины… стало похоже, будто комнату брали штурмом. Марескаль, стыдясь своего приступа безумия, удовольствовался тем, что сказал обоим агентам:

– Ждите меня на лестнице. И как только позову, бегите сюда.

– Послушайте, патрон, – начал Лабонс, – раз Совину больше не Совину, так, может, нам лучше упаковать этого типа? Мне он никогда не нравился, с того самого дня, когда вы неделю назад наняли его. Согласны? Запакуем его все втроем?

– Делай то, что тебе говорят, – приказал Марескаль, которому соотношение три к одному казалось явно недостаточным.

Он вытолкал обоих агентов на лестничную площадку и закрыл за ними дверь.

Совину, завершая свое преображение, вывернул куртку, поправил узел галстука и поднялся. Теперь перед ними предстал совершенно другой человек. Низенький полицейский, тщедушный и даже жалкий, превратился в стройного молодого мужчину, хорошо одетого и изящного, в котором Марескаль обрел своего постоянного преследователя.

– Приветствую вас, мадемуазель, – произнес Рауль. – Позвольте наконец представиться: барон де Лимези, исследователь… и полицейский, вот уже целую неделю. Вы сразу меня узнали, не правда ли? Я догадался об этом еще внизу, в вестибюле… Пожалуйста, мадемуазель, не говорите ни слова, хотя смеяться можете вволю. Ах, ваш смех, только что отзвучавший… как приятно было мне его слышать! И какая это награда для меня!

Он кивнул Брежаку:

– К вашим услугам, месье.

А затем, повернувшись к Марескалю, весело промолвил:

– Привет, старина! Ах, да ты же не узнал меня! И до сих пор задаешься вопросом, как это я смог занять место Совину. Потому что ты до сих пор веришь в Совину! Господь всемогущий! Неужели таки нашелся человек, который поверил в Совину? И этот человек – большая шишка в полицейском мире! Добрейший мой Родольф, Совину никогда не существовал. Совину миф. Вымышленный персонаж, чьи достоинства расхвалили твоему министру, а министр через свою жену протолкнул его на место твоего сотрудника. И таким образом, я уже десять дней нахожусь у тебя на службе и веду тебя в нужную мне сторону, сначала указав жилище барона де Лимези, а затем убедив тебя с моей помощью задержать меня сегодня утром. К тому же я обнаружил там, где я же ее и спрятал, удивительную бутылку, открывшую всем принципиально важную истину: «Марескаль – дурак».

Резонно было предположить, что комиссар сорвется с места и вцепится Раулю в глотку. Но он совладал с собой. И Рауль прежним шутливым тоном, который успокаивал Орели и жег Марескаля, словно удары кнута, продолжал:

– Ты, похоже, чувствуешь себя не в своей тарелке, Родольф? Что тебя так задело? Тебя раздражает, что я здесь, а не в тюремной камере? И ты продолжаешь вопрошать, как мне удалось отправиться в тюрьму под видом Лимези и одновременно сопровождать тебя под видом Совину? Эх, да ты, я вижу, еще дитя! Никчемный сыщик! Старина Родольф, это же так просто! Вторжение в мой дом было мною подготовлено, я заместил барона де Лимези одним субъектом, обладавшим с бароном легким сходством, щедро ему заплатил и предписал смиренно принимать все неприятности, которые могут с ним нынче случиться. Моя старая служанка проводила тебя в кабинет, ты, словно бык, ринулся на этого типа, а я, Совину, тотчас обмотал ему голову платком. И вперед, в тюрьму префектуры!

В итоге, избавившись от грозного Лимези, ты самоуверенно явился арестовывать мадемуазель, чего никогда бы не осмелился сделать, если бы я оставался на свободе. Но надо было, чтобы ты поступил именно так. Ты слышишь, Родольф, так было надо! Требовался сей маленький спектакль с четырьмя участниками. Нужно все и всегда доводить до конца, чтобы больше к этому не возвращаться. И вот теперь все сказано, не так ли? Ах, как же хорошо дышится! Как прекрасно чувствуешь себя, сбросив с плеч тяжесть кошмаров! Как приятно, даже тебе, сознавать, что через десять минут мы с мадемуазель распрощаемся с тобой.

Несмотря на ехидные насмешки, Марескаль обрел прежнее хладнокровие. Ему хотелось казаться таким же спокойным, как и его противник, и он легким движением взялся за телефонный рожок:

– Алло!.. Соедините, пожалуйста, с префектурой полиции… Алло… Префектура?.. Позовите месье Филиппа… Алло… это ты. Филипп?.. Точно?.. Ах, уже! Заметили ошибку?.. Да, я в курсе, и даже больше, чем можешь себе представить… Послушай… Бери с собой двух велосипедистов… из тех, что посильнее… и живо сюда, к Брежаку… Позвонишь в дверь… Все ясно? Не теряй ни секунды!

Повесив трубку, он вызывающе посмотрел на Рауля.

– Ты слишком рано раскрыл себя, малыш, – произнес он со смехом и явно довольный изменившейся ситуацией. – Наступление провалилось… и ответ тебе известен. На лестничной клетке Лабонс и Тони. Здесь Марескаль и Брежак, который, в сущности, с твоим появлением ничего не выигрывает. И это только первый удар, если, конечно, тебя по-прежнему обуревает фантастическое желание освободить Орели. К тому же через двадцать минут сюда прибудут три парня из префектуры. Надеюсь, тебе достаточно?

Рауль сосредоточенно, одну за другой, раскладывал на столе спички. Выложив вереницей семь штук, одну он отложил в сторону.

– Черт возьми, – произнес он. – Да уж… Что же с нами станет?

И робко протянул руку к телефону:

– Ты позволишь?

Марескаль не препятствовал, однако внимательно наблюдал за ним. Рауль взял телефонный рожок:

– Алло… Елисейский дворец, двадцать два двадцать три, мадемуазель… Алло… Это президент республики? Господин президент, срочно пришлите господину Марескалю батальон пехотинцев…

Разъяренный Марескаль вырвал у него рожок:

– Хватит валять дурака! Полагаю, ты явился сюда не шутки шутить. Какова твоя цель? Чего ты хочешь?

Рауль разочарованно развел руками:

– Ты не понимаешь шуток. Однако никогда нельзя упускать возможность немного посмеяться.

– Давай говори, – потребовал комиссар.

– Прошу вас, – молящим голосом произнесла Орели.

Рауль усмехнулся:

– Вы, мадемуазель, боитесь парней из префектуры и хотите уйти, не простившись с ними. Вы правы. Но прежде надо поговорить.

И повторил уже более серьезным голосом:

– Надо поговорить… раз уж ты, Марескаль, на этом настаиваешь. Впрочем, говорить значит действовать, и ничто так не прочно, как подлинность некоторых слов. Я сделался хозяином положения, чему есть свои, пока еще секретные причины, однако если я хочу подвести непоколебимое основание под свою победу, то причины эти надобно изложить… и убедить тебя.

– В чем?

– В полной невиновности мадемуазель, – отчеканил Рауль.

– О-хо-хо! – рассмеялся комиссар. – Так она не убивала?

– Нет.

– Может, и ты тоже?

– И я тоже никого не убивал.

– Тогда кто же убил?

– Другие, но не мы.

– Ложь!

– Правда. Послушай, Марескаль, с самого начала этой истории ты ошибался. Я повторю тебе то же, что сказал в Монте-Карло: насколько я знаю мадемуазель, это невозможно. Я спас ее на вокзале в Бокуре, хотя до этого видел всего один раз, в полдень, в кофейне на бульваре Османа. И только в монастыре Святой Марии мы, я и она, сумели немного поговорить. Во время наших встреч она всегда избегала даже намеков на преступления, совершенные в скором поезде, а я никогда ее об этом не спрашивал. Истина выплыла на свет помимо нее, благодаря моим энергичным усилиям, а главное, благодаря моей инстинктивной уверенности, более прочной, чем любые доводы, и подсказавшей мне, что таких светлых лиц у преступниц не бывает.

Марескаль пожал плечами, но возражать не стал. Несмотря ни на что, ему было любопытно узнать, как этот загадочный человек истолкует известные события.

Взглянув на часы, он улыбнулся. Филипп и верзилы из префектуры уже близко.

Брежак слушал, ничего не понимая, и смотрел на Рауля. Орели, внезапно встревожившись, тоже не спускала с него глаз.

Рауль начал, стараясь использовать те же слова, какие употреблял Марескаль:

– Итак, двадцать шестого апреля в вагоне номер пять скорого поезда, идущего в Марсель, ехали всего четыре пассажира: англичанка мисс Бейкфилд…

Внезапно он прервался и, поразмыслив несколько секунд, решительно заявил:

– Нет, начинать надо иначе. Необходимо вспомнить, что было раньше, отправиться к истокам фактов и изложить по порядку всю историю или, скорее, два периода этой истории. Некоторые детали мне до сих пор неизвестны. Но того, что я знаю, и того, что с уверенностью можно предположить, достаточно, чтобы все прояснить и связать воедино.

И он принялся неспешно рассказывать:

– Примерно восемнадцать лет назад – я повторяю это число, Марескаль: восемнадцать лет… то есть в первый период истории… итак, восемнадцать лет назад в Шербуре четверо молодых людей время от времени встречались в кафе; одного звали Брежак, он работал секретарем в морском комиссариате, другого Жак Ансивель, третьего Лубо, четвертый же звался месье Жодо. Знакомство их было весьма поверхностным, из тех, что быстро забываются, тем более что трое последних имели нелады с правосудием, а должность первого, то есть Брежака, не позволяла ему поддерживать отношения с такого рода личностями. Впрочем, вскоре Брежак женился и уехал в Париж.

Он женился на вдове, матери маленькой девочки по имени Орели д’Асте. Отец его жены, Этьен д’Асте, эксцентричный провинциал изрядного возраста, изобретатель и искатель, находился в вечном поиске: несколько раз он бывал близок к тому, чтобы завладеть огромным богатством или, по крайней мере, открыть великую тайну, позволявшую разбогатеть. Так вот, незадолго до того, как его дочь вышла за Брежака, он, похоже, все же совершил некое открытие, разгадав одну из чудесных тайн. Во всяком случае, сам он считал именно так и по секрету от Брежака сообщил об этом в письме дочери. Желая подтвердить правдивость своих слов, он убедил ее приехать к нему с маленькой Орели. То есть совершить секретное путешествие, о котором бедолага Брежак все же узнал, но не спустя много лет, как считает мадемуазель, а почти сразу. И, узнав, приступил с расспросами к жене. Умолчав о главном, ибо она дала в этом клятву своему отцу, и отказавшись назвать место, куда они ездили, молодая женщина все же кое в чем призналась, что дало Брежаку основания предположить, будто Этьен д’Асте где-то зарыл сокровища. Но где? И почему бы не попользоваться ими уже сейчас? Жизнь супружеской пары превращалась в ад. С каждым днем Брежак становился все раздражительней, он докучал Этьену д’Асте, расспрашивал падчерицу, хотя та была очень мала, не давал покоя жене, угрожал ей – короче говоря, жил в состоянии все нараставшего возбуждения.

И вот, одно за другим, два события переполнили чашу его яростного ожесточения. Сначала от плеврита умерла его жена, а потом он узнал, что тяжело и безнадежно болен и его тесть д’Асте. Брежака обуял страх. Что станет с тайной, если Этьен д’Асте так и не заговорит? Что станет с сокровищем, если Этьен д’Асте завещает его своей внучке Орели «как подарок к совершеннолетию» (выражение взято из письма тестя)? Выходит, Брежак ничего не получит? И все богатства, которые Брежак считал просто сказочными, уплывут от него? Нет, тайну надо выведать любой ценой, любыми способами!

И роковой случай предоставил ему такой способ. Преследуя по долгу службы грабителей, он схватил трех своих бывших приятелей из Шербура – Жодо, Лубо и Ансивеля. Для Брежака искушение оказалось слишком велико. Он не выдержал и заговорил. Торг быстро завершился. Троих преступников немедленно отпустили, и они помчались в Прованс, в тот город, где угасал старик, чтобы добыть у него нужные сведения, – и не важно, сообщит он их добровольно или под принуждением. Однако у них ничего не вышло. Старик, на которого среди ночи напали трое бандитов, силой попытавшихся заставить его говорить, умер, не сказав ни слова. Трое убийц бежали. У Брежака на совести оказалось преступление, не принесшее ему никакой выгоды.

Сделав паузу, Рауль де Лимези взглянул на Брежака. Тот молчал. Неужели он не станет протестовать против столь тяжких обвинений? Или он с ними согласен? Судя по его виду, можно было подумать, будто они ему совершенно безразличны и никакое напоминание о прошлом, даже самом ужасном, не сможет усугубить его теперешнее уныние.

Закрыв лицо руками, Орели молча слушала, также не проявляя своих чувств. Марескаль же постепенно обретал всегдашнюю самоуверенность, без сомнения удивленный тем, что Лимези излагал столь важные факты, изобличая его давнего врага Брежака. И он снова посмотрел на часы.

Рауль продолжил:

– Итак, было совершено бессмысленное преступление, последствия которого со временем дали о себе знать, хотя правосудие никогда им не заинтересовалось. Сначала один из сообщников, Жак Ансивель, испугавшись возмездия, отплыл в Америку. Но перед этим он рассказал обо всем своей жене. Та пришла к Брежаку и заставила его, пригрозив немедленным разоблачением, подписать бумагу, где он брал на себя всю ответственность за преступление, совершенное против Этьена д’Асте, и обелял остальных трех преступников. Брежак испугался и, сглупив, поставил свою подпись. Документ передали Жодо, который положил его в бутылку, найденную им и Жаком под подушкой Этьена д’Асте. Бандиты решили сохранить бумагу. С тех пор они держат Брежака на крючке и могут его шантажировать.

Он у них в руках. Но это умные парни, и они предпочитают не размениваться по мелочам, а позволяют Брежаку достичь высоких ступеней карьерной лестницы. В сущности, их волнует только одно: как отыскать сокровище, о котором Брежак так неосторожно им проговорился? Но Брежак пока ничего не знает. Никто ничего не знает… никто, кроме маленькой девочки, видевшей заветное место, но давшей обет молчания и с тех пор хранящей секрет в таинственных глубинах своей души. Следовательно, надо ждать и наблюдать. Когда она выйдет из монастыря, куда ее упрятал Брежак, можно будет начать действовать…

Наконец она возвращается оттуда, и на следующий же день после ее приезда, два года назад, Брежак получает записку, где Жодо и Лубо сообщают, что они полностью в его распоряжении и готовы заняться поиском сокровищ. Только пусть он заставит малышку заговорить. А иначе…

Для Брежака это словно гром среди ясного неба. Прошло двенадцать лет, и он надеялся, что прошлое окончательно похоронено. То дело его вообще больше не интересует. Оно напоминает ему о преступлении, которое до сих пор приводит его в ужас, а потому он всегда с тревогой думает о давних событиях. А тут – на тебе! Мрачная история снова выползает из мрака! Старые приятели не дают забыть о себе! Записка Жодо опять отбрасывает его в прошлое! Его не оставляют в покое. Что же делать?

Однако размышлять тут не о чем. Хочет он того или нет, но ему придется мучить падчерицу вопросами, чтобы заставить ее говорить. И он идет на это, подталкиваемый не только необходимостью узнать секрет, но и вновь пробудившимся желанием обогатиться. С тех пор не проходит ни дня, чтобы он не терзал ее расспросами и угрозами. Несчастную буквально преследуют, надеясь вытащить на свет ее мысли и воспоминания. В закрытую дверь, за которой она еще в детстве спрятала неясные образы и впечатления, громко колотят и ломятся. Ей хочется просто жить, но этого-то как раз и не позволено. Ей хочется радоваться, и иногда она даже веселится, ходит в гости к подругам, играет в любительском театре, поет… Но стоит девушке вернуться домой, как мучения возобновляются.

К этому добавляется нечто еще… совершенно отвратительное, о чем мне даже неприятно упоминать: любовь Брежака. Не будем говорить о ней, тем более что ты, Марескаль, знаешь об этом столько же, сколько и я, потому что с той минуты, как ты увидел Орели д’Асте, между тобой и Брежаком зародилась жестокая ненависть соперников.

И со временем бегство стало казаться несчастной единственным выходом. Вдобавок такое решение поддерживается субъектом, которого Брежаку приходится против воли терпеть рядом с собой, а именно – Гийомом, сыном его третьего шербурского приятеля. Вдова Ансивель прежде держала его в резерве. Он разыгрывает собственную партию, находясь в тени, однако он очень ловок и вызывает доверие. Руководимый матерью и уверенный, что в тот день, когда Орели д’Асте полюбит, она непременно доверит свою тайну жениху, он делает все, чтобы девушка привязалась к нему. Он предлагает Орели свою помощь. Обещает сопроводить на юг, куда его якобы призывают дела.

И вот настает двадцать шестое апреля.

Марескаль, непременно отметь для себя положение действующих лиц, сложившееся к тому дню, а также то, как оно видится со стороны. Сначала мадемуазель покидает свою домашнюю темницу. Радуясь скорому освобождению, она в последний раз соглашается выпить с отчимом чая в кондитерской на бульваре Османа. И случайно встречает там тебя. Скандал. Брежак увозит ее к себе. Она бежит от него и на вокзале присоединяется к Гийому Ансивелю.

Гийом намерен сделать сразу два дела. Он и соблазнит Орели, и совершит кражу в Ницце под руководством знаменитой мисс Бейкфилд, с шайкой которой он тесно связан. Таким образом, несчастная англичанка оказывается замешанной в драму, где она не играла ни единой, даже самой крошечной роли.

Но есть еще Жодо и два брата Лубо, которые действовали так ловко, что Гийом и его мать даже не догадывались, что они снова в игре и теперь соперничают с ними. Эти трое бандитов следили за всеми шагами Гийома, знали все, что происходило и что только намечалось в доме Брежака, – и двадцать шестого апреля они тут как тут. У них готов план: они похитят Орели и любым способом заставят ее говорить. Надеюсь, пока все ясно?

А теперь о том, как распределились места в поезде согласно купленным билетам. В хвосте вагона номер пять – мисс Бейкфилд и барон де Лимези; в голове вагона – Орели и Гийом Ансивель… Ты понимаешь, куда я клоню, Марескаль? В голове вагона – Орели и Гийом, а не братья Лубо, как считалось до сих пор. И братья, и Жодо едут в вагоне номер четыре, в твоем вагоне, Марескаль! Они выключают свет в своем купе и растворяются в темноте. Ты понял?

– Да, – тихим голосом произнес Марескаль.

– Неплохо придумано! А поезд между тем движется вперед. Проходит два часа. Остановка в Лароше. Поезд едет дальше. И вот – момент настал. Трое мужчин из четвертого вагона, то есть Жодо и братья Лубо, выходят из своего темного купе. Они в масках, на них серые блузы и картузы. Они переходят в пятый вагон. И по левую руку тотчас замечают двух спящих пассажиров – господина и даму с роскошными белокурыми волосами. Жодо и старший из братьев врываются в купе, а младший стоит на стреме в коридоре. Барон оглушен и связан. Англичанка сопротивляется. Жодо хватает ее за горло и только тогда замечает ошибку: это не Орели, а другая женщина, тоже блондинка с золотистыми волосами. В это время появляется младший брат и отводит обоих сообщников в самый конец коридора, где в купе действительно расположились Гийом и Орели. Но тут все меняется. Гийом слышал шум. Он начеку. У него револьвер, и исход сражения решается двумя выстрелами; братья падают мертвыми, а Жодо убегает.

Пока мы во всем согласны, правда, Марескаль? Твоя ошибка, моя тогдашняя ошибка, ошибка представителей судебного ведомства – наша общая ошибка заключалась в том, что факты мы истолковали на основании того, что увидели, а в соответствии с таким подходом, впрочем весьма логичным, когда совершено преступление, убитые обыкновенно являются жертвами, а беглецы преступниками. Никто не подумал, что может быть наоборот, что убиты нападавшие, а сбежали как раз те, на кого напали. Гийом сразу подумал о бегстве. Ведь если бы он замешкался, он бы проиграл.

Гийом-грабитель не может допустить, чтобы правосудие сунуло нос в его дела. При первом же допросе сомнительная изнанка его жизни предстанет во всем своем неприглядном виде. Так неужели он безропотно сдастся властям? Это было бы слишком глупо, тем более что он уже отыскал выход из положения. И он начинает убеждать свою спутницу, объясняя ей скандальный характер случившегося и уверяя, что это позор и для нее, и для Брежака. Слабая, со спутанными мыслями, напуганная происшествием и видом двух трупов, она позволяет уговорить себя. Гийом насильно надевает на нее блузу и маску младшего из братьев Лубо. Также переодевшись, он тащит ее за собой, унося при этом оба чемодана, чтобы не оставлять следов. И они вдвоем бегут по коридору, где натыкаются на контролера, и спрыгивают с поезда.

Через час, после ужасного бега по лесу, Орели схвачена, арестована и, можно сказать, брошена под ноги своему неумолимому врагу Марескалю. Неужто для нее все кончено?

Однако тут дело принимает неожиданный оборот. На сцену выхожу я…

Ничто – ни серьезность обстановки, ни горестная поза девушки, расплакавшейся при воспоминании о той проклятой ночи, – ничто не помешало Раулю выразительно изобразить актера, выходящего на сцену. Он встал, величественной походкой прошелся до двери, вернулся и сел, исполненный уверенности, что выступление его произвело умопомрачительное впечатление.

– Итак, на сцену выхожу я, – повторил он, удовлетворенно улыбаясь. – Удачнее момента было не придумать. Уверен, что ты, Марескаль, тоже обрадовался, увидев среди подонков, бездельников и дураков честного человека, который, ничего пока не зная, вступается за мадемуазель только потому, что у нее прекрасные зеленые глаза, и становится защитником преследуемой невинности. Наконец-то твердая воля, проницательный взгляд, руки, готовые оказать помощь, и великодушное сердце! Таков барон де Лимези. Как только он появляется, все идет на лад. События ведут себя как послушные мальчики, и драма, ко всеобщему удовлетворению, завершается смехом.

Он снова прошелся по комнате, а потом наклонился к девушке:

– Почему вы плачете, Орели, разве все неприятности не позади, разве даже сам Марескаль не поверил в вашу невиновность? Не плачьте, Орели. Я всегда являюсь на сцену в решающую минуту. Это привычка, и я никогда не пропускаю свой выход. Вы же сами видели: Марескаль ночью арестовывает вас – а я вас спасаю. Через два дня, в Ницце, появляется Жодо – а я вас спасаю. В Монте-Карло, в монастыре Святой Марии, снова объявляется Марескаль – и снова я вас спасаю. А сейчас – разве я не пришел вам на помощь? Так чего же вы боитесь? Все кончено, и нам остается лишь спокойно уйти, прежде чем приедут два здоровяка, а полицейские окружат дом. Ведь я же прав, Родольф? Ты не станешь чинить препятствий и мадемуазель свободна?.. Разве ты сам не в восторге от такой развязки, которая потешит твою галантность и твое стремление осуществлять правосудие? Вы идете, Орели?

Она робко встала; чувства подсказывали ей, что битва еще не выиграна. И в самом деле, на пороге высился с безжалостным видом Марескаль. К нему присоединился и Брежак. Против торжествующего противника оба мужчины действовали заодно…

Глава 11

Родственные узы

Рауль подошел к комиссару и, не обращая внимания на Брежака, примиряющим тоном обратился к нему:

– Жизнь кажется очень сложной, потому что мы видим лишь ее фрагменты, высвеченные неожиданными вспышками. Так же обстоит и с делом об убийстве в скором поезде. В нем все запутано, как в романе-фельетоне. Факты всплывают, когда их никто не ждет, бестолково, словно петарды, взрывающиеся не в том порядке, в каком их разложили. Но прозорливый ум размещает их по полочкам, и все становится логичным, простым, гармоничным, естественным, словно страница в учебнике истории. И сейчас, Марескаль, я прочел тебе эту страницу. Теперь тебе известно истинное положение дел, и ты знаешь, что Орели д’Асте невиновна. Так позволь ей уйти.

Марескаль пожал плечами:

– Нет.

– Не упрямься, Марескаль. Видишь, я больше не шучу, я совершенно серьезен. И прошу тебя признать свою ошибку.

– Мою ошибку?

– Разумеется, потому что она не убивала и была не сообщницей, а жертвой.

Комиссар усмехнулся:

– Если она не убивала, то почему сбежала? Согласен, Гийом имел причины бежать. Но она? К чему ей это? И почему с самого ареста она не проронила ни слова? За исключением нескольких жалобных просьб в самом начале, когда она умоляла жандармов: «Я хочу говорить с судьей, хочу рассказать ему…» И все – ничего, кроме этого.

– Молодец, Марескаль, – признал Рауль. – Замечание существенное. Согласен, меня это молчание тоже часто приводило в замешательство… упорное молчание, которое она хранила даже наедине со мной, с тем, кто был на ее стороне, хотя ее признание сильно помогло бы в моих поисках. Но губы ее оставались сжаты. И только здесь, в этом доме, я смог решить задачу. Да простит она меня за то, что во время болезни я обыскал ее секретер. Но мне пришлось так поступить. Марескаль, прочти эту фразу, она взята из распоряжения, которое ее мать, умирая и не питая никаких иллюзий относительно Брежака, оставила ей: «Орели, что бы ни случилось и как бы ни повел себя твой отчим, никогда не обвиняй его. Защищай его, даже если тебе придется пострадать за него, даже если он окажется виновен. Я носила его имя».

– Но она не знала о преступлении Брежака! – запротестовал Марескаль. – А если бы и знала, то это давнее преступление не имеет никакого отношения к нападению в поезде. Брежак не мог быть в него замешан!

– Мог.

– Каким образом?

– Через Жодо…

– Кто это подтвердит?

– Мать Гийома, признавшаяся мне во всем; вдова Ансивель живет в Париже, я разыскал ее и очень дорого заплатил за письменное изложение всего, что ей известно о событиях прошлого и настоящего. Так вот, ее сын сказал ей, что в купе скорого поезда, стоя подле мадемуазель и двух мертвых тел, Жодо, сорвав с себя маску и подняв руку, поклялся: «Орели, если ты кому-нибудь шепнешь хоть слово, если проговоришься обо мне, если меня арестуют, то я расскажу об одном давнем преступлении. Это Брежак убил твоего деда д’Асте». Эта угроза, еще раз повторенная в Ницце, потрясла Орели д’Асте и вынудила ее хранить молчание. Я ведь сказал чистую правду, мадемуазель?

– Чистую правду, – прошептала она.

– Значит, сам видишь, Марескаль, препятствия больше нет. Молчание жертвы, молчание, из-за которого ты подозревал ее, становится, напротив, свидетельством в ее пользу. Второй раз прошу тебя выпустить ее.

– Нет, – ответил Марескаль, топнув ногой.

– Почему?

И тут Марескаля обуял гнев.

– Потому что я хочу отомстить! Хочу скандала, хочу, чтобы все знали про ее бегство с Гийомом, про арест, про преступление Брежака! Хочу обесчестить его, и тогда позор падет и на нее. Она меня отвергла. Так пусть заплатит за это! И Брежак тоже заплатит! Ты глупец, раз дал мне недостающие сведения… Теперь Брежак у меня в руках, а малышка тем более, я даже не надеялся на такую удачу… И Жодо! И Ансивели! Вся банда! Ни один не ускользнет от меня, как и Орели!

Неистовствуя в гневе, он, крупный и высокорослый, полностью загораживал дверь. С лестничной клетки доносились голоса Лабонса и Тони.

Рауль взял со стола извлеченный из бутылки листок бумаги с надписью «Марескаль – дурак». Небрежно свернул и протянул комиссару:

– Держи, старина, закажи рамочку и повесь в изножье кровати.

– Да-да, смейся, – промолвил Марескаль, – смейся сколько угодно, мне это не мешает, ведь ты тоже у меня в руках! Ты мне с самого начала показался подозрительным! А этот спектакль с сигаретой? Огонька, видите ли, не найдется?! Ничего, я еще дам тебе прикурить! Всю оставшуюся жизнь будешь курить на каторге! Да, на каторге, откуда ты явился и куда снова отправишься. Да, на каторге, повторяю, на каторге! Или ты считаешь, что раз я боролся с тобой, то у меня не было времени разобраться, кто ты на самом деле? Неужели ты думаешь, что я не знаю, кто ты, что у меня нет нужных доказательств против тебя? Посмотри на него, Орели, посмотри на своего любовничка, и, если хочешь узнать, кто он такой, вспомни о короле мошенников, об изысканном джентльмене-грабителе, о ловкаче из ловкачей и уясни наконец, что барон де Лимези, фальшивый дворянин и фальшивый исследователь, – это не кто иной, как…

Он осекся. Внизу раздался звонок. Наверняка прибыли Филипп и двое его верзил. Это могли быть только они.

Марескаль потер руки и глубоко вздохнул:

– Думаю, что тебе каюк, Люпен… Что ты на это скажешь?

Рауль окинул взглядом Орели. Имя Люпена, похоже, не удивило ее; она с тревогой прислушивалась к долетавшим снизу звукам.

– Бедная барышня с зелеными глазами, – произнес он, – вы еще не тверды в вере. Ну почему, черт возьми, некий Филипп так вас волнует?

Приоткрыв окно, он обратился к одному из тех, кто топтался на тротуаре:

– Вы же Филипп из префектуры, правильно? Скажите, приятель… пару слов, без этих ваших трех верзил (дьявольщина, да их целых трое!)… вы меня не узнаете? Барон де Лимези. Живо поднимайтесь! Марескаль ждет вас.

И он закрыл окно.

– Марескаль, теперь все сосчитаны. Четверо с одной стороны… и трое – с другой, Брежака я из общего числа исключаю, ему, похоже, уже надоела эта история, так что всего семеро здоровенных храбрецов, готовых проглотить меня за один присест. Я дрожу от страха! И барышня с зелеными глазами тоже.

Орели вымученно улыбнулась и пробормотала что-то невразумительное.

Марескаль ждал на лестничной площадке. Дверь в вестибюль открылась. Прозвучали быстрые шаги. Вскоре Марескаль уже располагал шестеркой человек, готовых, словно свора гончих, по его приказу броситься на кого угодно. Он что-то негромко сказал им, а потом с довольной физиономией вернулся в кабинет.

– Вы же не станете устраивать бессмысленную драку, правда, барон?

– Никаких драк, маркиз. Мысль о том, чтобы убить вас всех, всех семерых, как жен Синей Бороды, мне глубоко противна.

– Значит, ты пойдешь со мной?

– Даже на край света.

– И безо всяких условий?

– Нет, с одним условием; предложи мне закусить.

– Согласен. Черствый хлеб, собачьи галеты и вода, – шутливо ответил Марескаль.

– Нет, – отказался Рауль.

– А какое бы меню предложил ты?

– Ты, Родольф, ты! Меренги из Шантийи, ромовые бабы и вино из Аликанте.

– Что ты такое говоришь? – с удивлением и легкой тревогой спросил Марескаль.

– Все очень просто. Ты приглашаешь меня на чашку чая. Я без всяких церемоний соглашаюсь. Разве ты не назначил свидание на пять часов?

– Свидание? – еще более смутившись, проговорил Марескаль.

– Ну да… разве не помнишь? У тебя… Или, точнее, в твоей холостяцкой квартирке… на улице Дюплан… уютное пристанище… с окнами на улицу… Разве не там ты проводишь каждый вечер? Не там закармливаешь меренгами и подливаешь аликанте жене твоего…

– Тише! – прошептал, побледнев, Марескаль.

Вся его самоуверенность мгновенно исчезла. У него пропала охота шутить.

– Почему тебе хочется, чтобы я замолчал? – невинным тоном спросил Рауль. – Что, ты больше меня не приглашаешь? Не хочешь представить меня…

– Да тише ты, черт побери! – повторил Марескаль.

Он снова направился к своим людям и отвел в сторону Филиппа:

– Минуточку, Филипп. Надо кое-что уладить, прежде чем покончить с делом. Уведи своих парней, чтобы они не смогли услышать того, что не предназначено для их ушей.

Прикрыв дверь, он вернулся к Раулю и, глядя ему прямо в глаза, глухим голосом проговорил, недоверчиво поглядывая в сторону Брежака и Орели:

– Что это значит? К чему ты клонишь?

– Да ни к чему.

– Тогда зачем эти намеки?.. Откуда ты знаешь?..

– …адрес твоей холостяцкой квартирки и имя твоей прекрасной подружки? Да я попросту собрал сведения о тебе, как я собрал их о Брежаке и Жодо с его присными, а потом провел небольшое расследование о твоей личной жизни, и это расследование довело меня до таинственных и уютно обставленных апартаментов первого этажа, где ты принимаешь прекрасных дам. Полумрак, ароматы, цветы, сладкие вина, диваны глубокие, как могилы. Прямо-таки «Фоли-Марескаль»![25]

– Продолжай! – пробормотал комиссар. – Разве я не вправе знать? Какая связь между моими апартаментами и твоим арестом?

– Разумеется, никакой… но ты, к несчастью, совершил промах (что обычно для дураков), когда избрал сей маленький храм Купидона хранилищем писем от этих дам.

– Лжешь! Ты лжешь!

– Если бы я лгал, ты не был бы сейчас цвета свеклы.

– Убеди меня!

– В стенном шкафу стоит секретный сундучок. В сундучке шкатулочка. В шкатулочке – очаровательные дамские послания, перевязанные цветными ленточками. Есть чем скомпрометировать пару дюжин светских женщин и актрис, воспылавших безграничной страстью к прекрасному Марескалю. Мне назвать их? Жена прокурора Б., мадемуазель И. из «Комеди Франсез»… но главное, главное – почтенная супруга, несколько перезрелая, но еще очень даже соблазнительная…

– Заткнись, негодяй!

– Негодяем, – миролюбиво объяснил Рауль, – называется тот, кто пользуется своей выигрышной внешностью, чтобы получить протекцию и добиться повышения.

Опустив голову, Марескаль нетвердым шагом дважды или трижды обошел комнату, а потом вернулся к Раулю и спросил:

– Сколько?

– Сколько чего?

– Сколько ты хочешь за эти письма?

– Тридцать сребреников, как Иуда.

– Прекрати валять дурака. Сколько?

– Тридцать миллионов.

Марескаль дрожал от ярости и нетерпения. Рауль сказал со смехом:

– Не переживай, Родольф. Я хороший парень, и ты мне симпатичен. Я не потребую у тебя ни су за эту комично-амурную литературу. Она мне слишком дорога. Будет чем позабавиться несколько месяцев. Но я требую…

– Чего?

– Чтобы ты сложил оружие, Марескаль. Требую оставить в покое Орели и Брежака, да даже и Жодо с Ансивелями, которые мне еще пригодятся. В общем-то, это дело с полицейской точки зрения сводится только к твоим измышлениям, ибо нет ни одного реального доказательства, ни одной серьезной улики, а потому брось его: оно будет сдано в архив.

– И ты вернешь мне письма?

– Ну уж нет… Это залог. Я сохраню его. Если ты начнешь вилять, я обнародую несколько посланий, немедленно и без предупреждения. Тогда тебе и твоим прекрасным подружкам не поздоровится.

По лбу комиссара катились капли пота.

– Меня предали, – произнес он.

– Возможно.

– Да-да, она предала меня. Уже некоторое время я чувствовал, что она шпионит за мной. С ее помощью ты провернул это дело и преуспел: она убедила мужа рекомендовать тебя мне.

– Что тут скажешь, – весело отозвался Рауль, – на войне как на войне. Если ты в сражении используешь столь низкопробные методы, то разве мог я поступить иначе, когда речь шла о защите Орели от твоей отвратительной ненависти? Вдобавок ты оказался слишком наивным, Родольф. Неужели ты полагал, что такой человек, как я, будет целый месяц бездействовать и просто ждать, как повернутся события и что именно взбредет тебе в голову? Ты же видел, как я вел себя в Бокуре, в Монте-Карло, в пансионе Святой Марии, видел, как я заполучил бутылку с запиской. Почему же ты ничего не предпринял?

И Марескаль пожал плечами.

– Полно, Марескаль, не стоит склоняться перед грозой. Конечно, партию ты проиграл. Но у тебя в кармане отставка Брежака, а так как ты в курсе всех дел и его место тебе обещано, то это весьма серьезный шаг наверх. Прекрасные дни еще настанут, Марескаль, будь уверен. Однако при одном условии: не доверяй женщинам. Не используй их для карьерного продвижения и не злоупотребляй своим положением, чтобы преуспеть в их глазах. Влюбляйся, если тебе это нравится, будь полицейским, если хочешь, но не будь ни влюбленным полицейским, ни полицейским в любви. И в заключение добрый совет: если ты когда-нибудь встретишь на своем пути Арсена Люпена, то сверни в сторону. Для полицейского это основа мудрости. Я все сказал. Давай приказывай. И прощай.

Марескаль пребывал в смятении. Он кружил по комнате, крутя пальцами один из кончиков своей бороды. Уступит ли он? Или бросится на противника, призывая своих верзил? «Какие же бури бушуют у него в голове, – думал Рауль. – Бедняга Родольф, к чему такие страсти?»

Впрочем, Родольф боролся недолго. У него хватило проницательности понять, что любое сопротивление лишь усугубит ситуацию. И он подчинился, как человек, признающий, что не подчиниться он не может. Призвав Филиппа, он переговорил с ним. И Филипп ушел, уведя не только всех своих людей, но даже Тони и Лабонс. Дверь вестибюля открылась и закрылась. Марескаль проиграл сражение.

Рауль подошел к Орели:

– Все в порядке, мадемуазель, и нам остается лишь уехать. Ваш чемодан внизу, не так ли?

Словно просыпаясь после кошмарного сна, она прошептала:

– Неужели все кончено?.. Больше никакой тюрьмы?.. Как вы этого добились?..

– О! – весело воскликнул он. – От Марескаля можно получить все, что хочешь, если действовать кротостью и убеждением. Он отличный парень. Протяните ему руку, мадемуазель.

Но Орели не протянула руку и молча прошла мимо. Марескаль, отвернувшись, стоял, опершись о каминную полку и обхватив голову руками.

Подойдя к Брежаку, Орели приостановилась. Однако Брежак казался совершенно равнодушным и имел какой-то странный вид, о чем Раулю пришлось вскоре вспомнить.

– Еще одно слово, – произнес Рауль, останавливаясь на пороге. – В присутствии Марескаля и вашего отчима я обязуюсь доставить вас в спокойное место, где не потревожу вас на протяжении целого месяца.

Через месяц я явлюсь спросить, как вы намерены распорядиться своей жизнью. Надеюсь, мы пришли к согласию?

– Да, – ответила она.

– Тогда едем.

Они вышли. На лестнице ему пришлось поддерживать ее.

– Мой автомобиль стоит неподалеку, – сказал Рауль. – У вас хватит сил ехать всю ночь?

– Да, – уверенно произнесла она. – Для меня так радостно чувствовать себя свободной!.. И так страшно… – добавила она совсем тихо.

В ту минуту, когда они выходили из дома, на верхнем этаже прозвучал выстрел. Рауль вздрогнул и обратился к Орели, которая ничего не услышала:

– Автомобиль стоит справа… Посмотрите. Его видно даже отсюда… в нем сидит почтенная дама, о которой я вам говорил. Это моя старая кормилица. Пожалуйста, идите к ней. А я должен подняться наверх. Скажу всего несколько слов и догоню вас.

Она пошла к авто, а он взбежал по лестнице.

В комнате, упав с револьвером в руке на канапе, умирал Брежак; рядом с ним хлопотали комиссар и слуга. Изо рта Брежака фонтаном била кровь. Последние конвульсии… он больше не шевелился.

– Я должен был это предположить, – вполголоса произнес Рауль. – Его подавленное состояние, отъезд Орели… Бедняга! Он заплатил свой долг. Уладь дело со слугой, – обратился он к Марескалю, – и телефонируй, чтобы тебе прислали врача. Неожиданно открылось кровотечение, понятно? Главное – не упоминать о самоубийстве. Ни под каким видом. Орели ничего не знает. Ты скажешь, что она заболела и уехала к подруге в провинцию.

Марескаль схватил его за запястье:

– Отвечай, кто ты? Ты ведь Люпен, точно?

– Как скажете, – ответил Рауль. – Что, вновь проснулось профессиональное любопытство?

Он повернулся к комиссару лицом, затем в профиль и в полупрофиль и усмехнулся:

– Ты сам это сказал, напыщенный дурак.

Он быстро спустился по лестнице и присоединился к Орели, которую почтенная дама устроила в глубине комфортабельного лимузина. По привычке окинув взором улицу, Рауль обратился к старушке:

– Никто не ходил вокруг автомобиля, ты никого не видела?

– Никто, – уверенно ответила она.

– Ты уверена? Довольно полный мужчина в сопровождении человека с рукой на перевязи?

– Ах да! Они ходили туда и сюда по тротуару, но значительно ниже по улице.

Рауль устремился к церкви Святого Филиппа и в узком проходе, ее огибающем, нагнал двух субъектов; у одного из них рука висела на перевязи.

Одновременно хлопнув обоих по плечу, он весело произнес:

– Подумать только! Так вы знакомы? Как твои дела, Жодо? А твои, Гийом Ансивель?

Они обернулись. Жодо, одетый как средней руки горожанин, широкоплечий, небритый и напомнивший Раулю злющего бульдога, ничуть не удивился:

– А, вы тот тип из Ниццы! Я же говорил, что это вы сейчас сопровождали малышку.

– А еще тип из Тулузы, – пояснил Рауль Гийому.

И продолжил:

– Чего это вы тут ошиваетесь, ребята? Следите за домом Брежака?

– Уже добрых два часа, – надменно произнес Жодо. – Появление Марескаля, полицейская суета, уход Орели – мы все видели.

– И что?

– И то, что я думаю, будто вы замешаны во всей этой истории и ловите рыбку в мутной воде, так что теперь Орели бежит с вами, пока Брежак бодается с Марескалем. Ну конечно, отставка… Арест…

– Брежак только что застрелился, – произнес Рауль.

Жодо даже подскочил:

– Ого! Брежак… Брежак умер!

Рауль увлек их поближе к церкви.

– Слушайте меня, вы оба. Я запретил вам вмешиваться в это дело. Ты, Жодо, убил старика д’Асте, убил мисс Бейкфилд и стал свидетелем гибели братьев Лубо, твоих друзей, компаньонов и сообщников. Не выдать ли мне тебя Марескалю?.. А ты, Гийом, должен знать, что матушка твоя за внушительную сумму продала мне все свои секреты при условии, что тебя оставят в покое. Я пообещал, но обещание мое относится к прошлому. Если ты снова пойдешь по кривой дорожке, мое обещание потеряет силу. Так что, мне сломать тебе другую руку и выдать Марескалю?

Озадаченный, Гийом хотел было пойти на попятную. Но Жодо заартачился:

– То есть вам достается сокровище, я правильно понял?

Рауль пожал плечами:

– Ты все еще веришь в сокровище, приятель?

– Верю, как и вы. Вот уже двадцать лет, как я жду его, и сколько бы вы ни старались, я не позволю стащить его у меня.

– Стащить у тебя! Сначала ты должен узнать, где оно находится.

– Я не знаю… но и вы не знаете, равно как и Брежак. А вот крошка знает. И поэтому…

– Хочешь, мы его поделим? – со смехом промолвил Рауль.

– Не трудитесь. Я прекрасно смогу и сам забрать свою долю, причем немалую. И пускай берегутся те, кто попытается мне помешать. У меня на руках больше козырей, чем вы можете себе представить. До скорого, я вас предупредил.

Рауль смотрел им вслед. Разговор оставил неприятный осадок. Какого черта этот зловещий хищник сюда заявился?

– Ладно, – махнул он наконец рукой, – если он хочет бежать за авто все четыреста километров, то пускай прокатится на одном из тех маленьких экскурсионных паровозиков!..

На следующее утро Орели проснулась в светлой комнате; в окне, возвышаясь над садами и огородами, виднелся темный и величественный силуэт собора Клермон-Феррана. Бывший пансион, расположенный на пригорке и превращенный в санаторий для выздоравливающих, предоставил ей укромное и наиболее подходящее для восстановления сил убежище.

Недели протекали в мире и спокойствии. Орели не разговаривала ни с кем, кроме старой кормилицы Рауля, гуляла в парке и часами предавалась мечтам, глядя в сторону города или холмов Руайя, нижних отрогов горной вершины Пюи-де-Дом.

Рауль ни разу не приехал навестить ее. У себя в комнате она находила цветы и фрукты, которые приносила туда кормилица, а также книги и журналы. Рауль же прятался на узких тропках, извивавшихся среди виноградников, что раскинулись на соседних холмах. Он издалека наблюдал за девушкой и мысленно обращал к ней речи, дышавшие возраставшей с каждым днем страстью.

По движениям девушки, по ее плавной походке он догадывался, что жизненные силы возвращаются к ней, подобно тому как поток свежей воды устремляется в пересохший источник. Ужасные часы, зловещие лица, трупы и преступления постепенно погружались во мрак, и поверх забвения расцветало спокойное счастье, безмятежное, инстинктивное, не зависящее ни от прошлого, ни от будущего.

– Ты счастлива, барышня с зелеными глазами, – говорил Рауль. – Счастье – это состояние души, позволяющее жить настоящим. Горе питается дурными воспоминаниями и надеждами, но Орели уже не станет жертвой их обмана, а счастье – оно здесь, сегодня, в мелочах повседневной жизни, и оно превращает их в повод для радости и покоя. Значит, ты счастлива, Орели. Когда ты собираешь цветы или отдыхаешь в шезлонге, у тебя довольный вид.

На двадцатый день Рауль в письме предложил ей на следующей неделе совершить утреннюю прогулку на автомобиле. Ему необходимо было сообщить ей нечто важное.

Она без колебаний согласилась.

И вот однажды утром она зашагала по каменистым тропинкам, которые вывели ее на проезжую дорогу, где ее ждал Рауль. Завидев его, она внезапно остановилась, смущенная и встревоженная, словно женщина, которая в некую торжественную минуту спрашивает себя, куда она идет и куда влекут ее обстоятельства. Рауль подошел к ней и знаком велел молчать. Он намеревался говорить сам.

– Я не сомневался, что вы придете. Вы знали, что нам необходимо увидеться, потому что трагическая история еще не окончена и некоторые вопросы пока остаются без ответа. Какие? Для вас это не столь важно, не так ли? Вы поручили мне все уладить, все привести в порядок, все решить и все сделать. Так что вы просто подчинитесь мне. Позволите вести вас за руку и, что бы ни случилось, не испугаетесь. Со страхом покончено, с тем страхом, который тревожит вас и воскрешает дьявольские видения. Я прав? Вы улыбнетесь грядущим событиям и встретите их как друзей.

Он протянул ей руку. Она позволила ему пожать свою. Она хотела что-то сказать, поблагодарить его, подтвердить, что доверяет ему… Но сразу поняла всю суетность таких слов и промолчала.

Они тронулись в путь… проехали курорт с горячими источниками и старинную деревушку Руайя.

Часы на церкви показывали половину девятого. Суббота, 15 августа. Под ярким небом высились горы.

Они не обменялись ни единым словом. Но про себя Рауль непрестанно ласково обращался к ней: «Ну как, барышня с зелеными глазами, вы уже перестали меня ненавидеть? Забыли нанесенное вам оскорбление в первые часы нашего знакомства? А сам я настолько уважаю вас, что, находясь совсем рядом, не хочу даже вспоминать об этом. Ну же, улыбнитесь, ведь вы уже привыкли думать обо мне как о вашем добром гении. А доброму гению надо улыбаться».

Она не улыбалась. Но он чувствовал ее близость, ее дружеское расположение.

Автомобиль ехал не более часа. Они обогнули гору Дом и двинулись по довольно узкой тропе на юг, то поднимаясь на холмы, то спускаясь или петляя среди зеленых равнин и темных лесов.

Затем тропа стала совсем узкой и неровной, а местность вокруг сделалась пустынной и засушливой; внезапно тропа оборвалась, и ее сменила дорога, выстланная плитами из вулканической лавы, неровными и растрескавшимися.

– Древняя римская дорога, – пояснил Рауль. – Во Франции нет ни одного старинного уголка, где бы не осталось следов римского владычества, не осталось какой-нибудь дороги Цезаря.

Она не ответила. Неожиданно она стала задумчивой и рассеянной.

Древняя римская дорога постепенно перешла в козью тропу. Подъем оказался трудным. Наконец они выехали на небольшое плато, где расположилась деревенька, выглядевшая заброшенной; на табличке Орели прочла ее название: Жювен. Затем начался лес… потом равнина, неожиданно зеленая и приятная на вид. Потом снова потянулась римская дорога, карабкавшаяся напрямик через холмы, поросшие густой травой. У подножия одного такого высокого холма они остановились. Орели выглядела все более задумчивой. Рауль внимательно наблюдал за девушкой, не спуская с нее глаз.

Преодолев уложенные ступеньками плиты, они добрались до широкой круговой полоски земли, пленявшей свежей растительностью, что подобралась вплотную к высокой каменной стене, которую непогода так и не сумела разрушить; стена уходила вдаль, как вправо, так и влево. В ней виднелась дверь, от которой у Рауля нашелся ключ. Они вошли в нее; поросший яркой зеленой травой холм манил их вверх. Когда они наконец достигли самой вершины, то чуть ниже, в долине, увенчанной короной из скал, увидели озеро, недвижное, словно бы затянутое льдом.

И тут Орели задала вопрос, свидетельствовавший о происходившей в ее головке работе мысли:

– Могу я вас спросить, почему вы привезли меня сюда, а не в какое-нибудь иное место? У вас имеются на то причины? Или это вышло совершенно случайно?

– Да, действительно, зрелище не самое веселое, – произнес Рауль, уходя от прямого ответа, – но все же здесь есть какое-то суровое, ни с чем не сравнимое дикое очарование. Мне сказали, что сюда никогда не заходят туристы. Однако же, как видите, тут можно прокатиться на лодке.

Он подвел ее к старому суденышку, привязанному цепью к колышку. Не говоря ни слова, она ступила внутрь. Рауль взялся за весла, и они медленно поплыли. Вода аспидного цвета отражала не голубизну неба, а скорее мрачную окраску невидимых туч. На концах весел блестели капли, казавшиеся тяжелыми, словно ртуть, и оставалось только удивляться, как лодка могла двигаться по этой воде, так напоминавшей металл. Орели решила окунуть в озеро руку, но тотчас выдернула ее, настолько неприятной и холодной оказалась вода.

– Ох! – сдавленно воскликнула она.

– Что? Что с вами? – спросил Рауль.

– Ничего… вернее… я не знаю…

– Вы встревожены… обеспокоены…

– Обеспокоена, да… меня охватывают какие-то смутные чувства, и они волнуют меня… сбивают с толку. Мне кажется…

– Вам кажется?..

– Я теряюсь с ответом… мне кажется, словно это не я, а кто-то другой… и что рядом со мной не вы, а другой человек. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – сказал он, улыбаясь.

– Только не надо мне ничего объяснять, – тихо промолвила она. – От того чувства, что я сейчас испытываю, мне становится дурно, однако же ни за что на свете я бы не хотела, чтобы оно улетучилось.

На дне скального амфитеатра, огороженного высокой стеной, которая имела в окружности пятьсот-шестьсот метров, была впадина, где брал начало узкий канал, скрытый от солнечного света двумя рядами гигантских скал. Путники направились туда. Вокруг становилось все темнее и печальнее. С замиранием сердца Орели разглядывала странного вида камни вокруг: одни походили на присевших на задние лапы львов, другие – на массивные трубы, третьи – на огромных горгулий.

Внезапно, когда они достигли середины этой фантастической теснины, вместе с порывом ветра до них издалека донеслись неясные звуки, прилетевшие тем же самым путем, который прошли они, из мест, покинутых ими чуть более часа назад.

То гудели малые церковные колокола, исполняя песни меди, вызванивая веселые и радостные мелодии божественных сфер, и к ним время от времени присоединялся торжественно басивший большой соборный колокол.

Молодая девушка совершенно изнемогла, но она уже понимала причины этого упадка сил. Голоса прошлого, того таинственного прошлого, которое она так старалась не забыть, эхом звучали внутри и вокруг нее. Мелодия ударялась о прочные стены, соединившие в себе гранит и лаву древних вулканов. Звуки перепрыгивали со скалы на скалу, с горгульи на горгулью, скользили по тверди воды, взлетали к голубой полоске неба, брызгами пены падали вниз, на самое дно ущелья, и опять рвались вверх, торопясь к противоположному концу теснины, где блестел свет яркого дня.

Испуганная, трепещущая от воспоминаний, Орели попыталась справиться с собой, но не преуспела и замерла недвижно, чтобы не сомлеть от избытка чувств. Силы ее иссякли. Прошлое согнуло ее, словно ветку, и она, склонившись, сквозь рыдания произнесла:

– Боже мой! Господи, да кто же вы?

Ее изумлению не было предела. Происходящее казалось ей чудом. Никогда и никому не открыв секрета, доверенного ей, с самого детства ревниво оберегая благоговейно сохраненное памятью сокровище воспоминаний, которое она, согласно воле матушки, могла передать только тому, кого полюбит, Орели чувствовала себя совсем слабой перед этим удивительным человеком, заглянувшим в сокровенный тайник ее души.

– Значит, я не ошибся? И это точно здесь? – спросил Рауль, которого очень трогала беспомощность девушки, придававшая ей еще большее очарование.

– Это здесь, – прошептала Орели. – Уже по пути сюда мне показалось, что я и прежде видела ту тропу… и те деревья… и вымощенную плитами дорогу между двумя откосами… что я помню озеро, скалы, необычный цвет ледяной воды… а главное, помню колокольный звон… О! Все такое же, как в тот день… звуки настигли нас в том же месте, где когда-то настигли мою матушку, отца моей матушки и маленькую девочку, какой я была тогда. И мы, как и нынче, выплыли из мрака, чтобы попасть в другое озеро, под тем же солнцем…

Она подняла голову и огляделась. Действительно, перед ними открылось еще одно озеро, поменьше, но более величественное, окруженное навевающими чувство одиночества отвесными скалами, от которых веяло враждебностью и дикостью.

Одно за другим воспоминания просыпались в ее памяти. Она проговаривала их вслух негромко, обращаясь к Раулю, словно делала признания другу. Сидя перед ним, она рассказывала о счастливой маленькой девочке – беззаботной, забавлявшейся зрелищем причудливых скал и красок природы, которые сегодня она созерцала со слезами на глазах.

– Вы словно приглашаете меня в путешествие по вашей жизни, – взволнованно сказал Рауль, – и мне так же нравится представлять, как вы прожили тот день, как вам нравится вернуться в него.

Она продолжала:

– Матушка сидела на вашем месте, а ее отец – напротив. Я держала матушку за руку. Смотрите, вон то одинокое дерево в расселине, оно и тогда росло здесь… мне знакомы и те яркие солнечные блики, что играют на этой скале… А канал, как и сейчас, все более сужался… Озеро вот-вот закончится. Оно вытянутое и изогнутое, точно круассан… Скоро покажется кусочек отлогого берега… Смотрите, вон он… а слева водопад, срывающийся со скалы… И справа еще один, такой же… Вы увидите песок… Он блестит, как слюда… а потом будет грот… Да, я в этом уверена… А у входа в грот…

– У входа в грот?..

– Стоял человек и ждал нас… странный человек с длинной седой бородой, одетый в блузу из коричневой шерсти… Мы заметили его уже отсюда; он казался необычайно высоким. А сейчас мы его увидим?

– Надеюсь, что увидим, – ответил Рауль. – И я очень удивлен тому, что его до сих пор нет. Сейчас почти двенадцать, а наше свидание назначено на полдень.

Глава 12

Вода поднимается

Они высадились на узенькую полоску берега, где песок блестел на солнце, словно слюда. Скала справа и скала слева, смыкаясь, образовывали острый угол, внизу которого в береговые скалы врезалась небольшая расщелина, защищенная от непогоды черепичной крышей.

Под крышей стоял накрытый скатертью столик, на котором разместились тарелки, всяческие молочные продукты и фрукты.

Возле одной из тарелок лежала визитная карточка с надписью: «Маркиз де Талансе, друг Вашего деда д’Асте, приветствует вас, Орели. Он будет с минуты на минуту и просит извинить его за то, что он может засвидетельствовать Вам свое почтение лишь в это время».

– Значит, он ждал моего приезда? – спросила Орели.

– Да, – ответил Рауль. – Четыре дня назад у нас с ним состоялся долгий разговор, и я пообещал привезти вас сюда сегодня в полдень.

Она осмотрелась. У стены, под широкой полкой, стоял мольберт; сама же полка была завалена листами ватмана, муляжами и коробками с красками; еще там лежала старая одежда. В углу висел гамак. В глубине помещения два больших камня исполняли роль очага: между ними явно разводили огонь, потому что стены вокруг покрывала черная копоть, а из трещины в скале торчала, подобно каминному дымоходу, отводная труба.

– Он здесь живет? – спросила Орели.

– Не постоянно, а лишь в это время года. Вообще-то, он обитает в деревне Жювен, где я его и нашел. Но каждый день он непременно приходит сюда. Как и ваш покойный дед, этот старик большой оригинал, очень образованный и очень артистичный… хотя рисует он плохо. Он живет один, почти отшельником, охотится, рубит и пилит деревья, следит за пастухами, что пасут его стада, и дает работу всем беднякам на принадлежащих ему землях, которые простираются на два лье вокруг. И вот уже пятнадцать лет, как он ждет вас, Орели.

– Или ждет моего совершеннолетия.

– Да, согласно обещанию, данному им его другу д’Асте. Я пробовал расспрашивать маркиза об этой договоренности, но он готов отвечать только вам. Мне пришлось рассказать ему всю вашу жизнь, все события последних месяцев, а так как я обязался привезти вас, то он одолжил мне ключ от своих владений. Увидеть вас для него безмерная радость.

– Тогда почему его здесь нет?

Отсутствие маркиза де Талансе удивляло Рауля все больше, хотя пока он не видел причины относиться к этому серьезно. Но так или иначе он, опасаясь встревожить девушку, не пожалел красноречия и остроумия во время их первой совместной трапезы, которую они вкушали при столь необычных обстоятельствах и в столь необычной обстановке.

Стараясь не смущать ее проявлениями нежности, он тем не менее замечал, что подле него она чувствует себя в полной безопасности. Она и сама должна была уже понять, что он ей больше не враг, от которого она бежала при первом их знакомстве, а друг, желающий только добра. Он столько раз спасал ее! И как часто она с удивлением ловила себя на мысли, что положиться можно только на него, что ее жизнь теснейшим образом связана с этим человеком, а ее счастье выстраивается по его воле!

– Я хотела бы поблагодарить вас, – тихо промолвила она. – Но не нахожу слов. Я слишком много вам должна и вряд ли сумею когда-либо рассчитаться.

– Улыбнитесь, барышня с зелеными глазами, – ответил он, – и посмотрите на меня.

Она улыбнулась и посмотрела на него.

– Вот мы и в расчете, – произнес он.

Без четверти три вновь зазвучала колокольная музыка и загудел главный соборный колокол, наполняя скалы мощным гулом.

– Все логично, – объяснил Рауль, – это явление известно жителям здешних мест. Когда ветер дует с северо-востока, то есть со стороны Клермон-Феррана, то по законам акустики воздушное течение подхватывает все звуки и влечет их путем, что петляет между горными отрогами и завершается на поверхности этого озера. Так происходит всегда, это наука. Колокола церквей Клермон-Феррана и главный соборный колокол исполняют свою песнь именно так, как они поют ее сейчас…

Она вскинула голову.

– Нет, – произнесла она, – это нечто другое. Ваше объяснение меня не устраивает.

– У вас есть другое?

– Да. Настоящее.

– И каково же оно?

– Таково, что колокольный звон вы доставили сюда специально ради меня, чтобы воскресить мои впечатления детства.

– Значит, я все могу?

– Да, вы можете все, – решительно ответила она.

– А еще я все вижу, – шутливо произнес Рауль. – Здесь, в этот же час, пятнадцать лет назад вы заснули.

– Это означает?..

– Что ваши веки отяжелели и вы погружаетесь в сон, ибо ваша жизнь пятнадцатилетней давности начинается заново.

Перестав бороться с дремотой, она устроилась в гамаке.

Некоторое время Рауль стоял на пороге грота, а потом, взглянув на часы, раздраженно махнул рукой. Три часа с четвертью, но маркиза де Талансе нет как нет.

«Ну и что? – раздраженно произнес он про себя. – Что с того? Это совершенно не важно».

Однако же нет, очень важно. И он это знал. Бывают моменты, когда важным становится абсолютно все.

Рауль вернулся в грот, посмотрел на находящуюся под его защитой спящую девушку, захотел было снова мысленно поговорить с ней и поблагодарить за доверие. Но не смог. В нем стремительно нарастало беспокойство.

Де Лимези отправился к озеру и обнаружил, что лодка, которую он вытащил на песок, теперь колыхалась в паре метров от берега. Подтянув ее с помощью шеста, он столкнулся с другой неприятностью: суденышко, где на дне за время их плавания скопилось совсем немного воды, теперь заполнилось ею сантиметров на тридцать-сорок.

Ему удалось вытащить лодку на песок.

«Черт возьми, – подумал он, – да мы просто чудом не утонули!»

Вода часто просачивается через щели между рассохшимися досками или заплескивается внутрь от сильных ударов весла, и это совершенно в порядке вещей, но он увидел длинную гнилую доску, вставленную совсем недавно и посаженную на четыре гвоздика.

Кто это сделал? Прежде всего Рауль подумал о маркизе де Талансе. Но зачем бы старику так поступать? Зачем другу д’Асте топить лодку в тот самый момент, когда к нему привезли девушку?

И вот еще что: каким образом попадал сюда Талансе, если у него нет лодки? На чем он добирался? Или есть еще путь по суше, скрытый за близкой грядой скал и выводивший прямиком на песчаный бережок?

Рауль начал поиски. Слева – никакого прохода; мало того, к преградам из гранита добавлялись еще и два бурных ручья. Но справа, прямо перед тем местом, где скала уходила под воду, замыкая полоску берега, он заметил десятка два выбитых в камне ступеней, ведущих наверх, туда, где по откосу крепостной стены поднималась тропинка… или, скорее, естественный выступ, своего рода карниз, такой узкий, что местами тому, кто воспользуется этим путем, придется цепляться за неровности камня.

Рауль решил попробовать подняться по этой опасной лестнице. Кое-где ему даже пришлось вкручивать железный костыль, чтобы удержаться и не свалиться в пропасть. С трудом вскарабкавшись на самый верх, он убедился, что тропинка огибала озеро и шла к каналу. Вокруг простирались зеленые луга; кое-где из земли выступали шишковатые спины каменных глыб. Вдали два пастуха гнали свои стада к высокой стене, окружавшей обширные владения маркиза. Но сухощавой фигуры Талансе нигде не было видно.

Потратив час на обследование местности, Рауль вернулся к гроту. И с досадой обнаружил, что за время его отсутствия вода поднялась и закрыла первые ступени. Ему пришлось прыгать.

– Странно, – озабоченно проговорил он.

Орели, похоже, услышала его. Проскользнув мимо него, она выбежала на берег и в изумлении остановилась.

– Что такое? – спросил Рауль.

– Вода… – произнесла она. – Как высоко она поднялась! Когда мы приехали, она была гораздо ниже, разве нет?.. Заметно ниже…

– Вы правы.

– Как вы это объясните?

– Явление вполне естественное, как и музыка колоколов.

И, стараясь говорить шутливым тоном, добавил:

– Озеро подчиняется законам приливов и отливов, которые, как вам известно, заключаются в чередовании прилива и отлива.

– А когда вода перестанет прибывать?

– Через час или два.

– То есть когда заполнит половину грота?

– Да. Иногда грот даже заливает, о чем свидетельствует черная отметина на граните, очевидно показывающая высший уровень прилива.

Голос Рауля звучал приглушенно. Над этой черной отметиной, почти под самым потолком, он увидел еще одну. А она что означает? Неужели надобно предположить, что когда-то вода достигала потолка? Но в результате какой игры природы, каких стихийных бедствий?

«Нет-нет, – думал он с тревогой. – Предполагать такое глупо. Стихийное бедствие? Да они бывают раз в тысячу лет! Колебания приливов и отливов? Фантазии, в которые я не верю. Это лишь не стоящая внимания случайность…»

Хорошо. Но что, если у этой случайности есть причина?

Он против воли продолжил цепь своих рассуждений. Задумался о необъяснимом отсутствии Талансе. О том, нет ли связи между пропажей маркиза и глухой, пока еще не слишком ему понятной угрозой. Вспомнил о прохудившейся лодке.

– Что с вами? – спросила Орели. – У вас рассеянный взгляд.

– Право, – отозвался он, – я начинаю думать, что мы здесь зря теряем время. Раз друг вашего деда не приходит, так пойдемте к нему сами. Мы вполне можем поговорить с ним в его доме в Жювене.

– Но как выбраться отсюда? На лодке, похоже, уже не удастся.

– Справа есть тропа, очень сложная для женщины, но тем не менее пройти по ней можно. Надо только принять мою помощь и позволить нести вас.

– А почему я не смогу пройти там?

– Зачем вам мочить ноги? – произнес он. – А так в воду войду только я.

Он предложил это без всякой задней мысли. Но заметил, как она покраснела. Похоже, одно лишь его намерение взять ее на руки, как на дороге в Бокуре, было для нее непереносимо.

Озадаченные, они оба замолчали.

Затем девушка, по-прежнему стоявшая на берегу озера, опустила руку в воду и тотчас произнесла:

– Нет… нет… я не выдержу такой холодной воды, я не смогу…

Они вернулась в грот, где промолчали еще с четверть часа; Раулю это время показалось вечностью.

– Прошу вас, – наконец сказал он, – идемте отсюда. Здесь становится опасно.

Она подчинилась, и они вышли из грота. Но в тот момент, когда она обняла его за шею, что-то просвистело рядом с ними, и от камня отскочил осколок. Вдалеке прозвучало эхо выстрела.

Рауль резко поставил Орели на землю. Просвистела вторая пуля, отбив кусочек скалы. Рауль стремительно схватил девушку, втолкнул ее в грот и бросился наружу, словно намереваясь атаковать врага.

– Рауль! Рауль! Я запрещаю вам… Вас убьют…

Он снова схватил ее и силой вернул в укрытие. Но на этот раз ему не удалось высвободиться; крепко вцепившись в него, она не дала ему выйти:

– Умоляю вас, останьтесь…

– Нет, вы не правы, – запротестовал Рауль, – надо действовать.

– Я не хочу… не хочу..

Дрожащими руками она удерживала его; та, кто несколькими минутами раньше испугалась, что он понесет ее на руках, теперь с неукротимой энергией льнула к нему.

– Ничего не бойтесь, – ласково произнес он.

– Я и не боюсь, – тихо ответила она, – но мы должны держаться вместе… Нам грозит одна и та же опасность. Нам нельзя расставаться.

– Вы правы. Я вас не покину, – пообещал Рауль.

И он высунул голову, чтобы обозреть окрестности.

Третья пуля пробила черепицу на крыше.

Итак, они в осаде и не могут оставить грот. Двое врагов, вооруженные дальнобойными ружьями, пресекали любую их попытку выйти. По медленно тающим облачкам дыма, что поднимались вдалеке, Рауль сумел засечь местонахождение стрелков. Они находились рядом друг с другом, на правом берегу, над каналом, то есть примерно в двухстах пятидесяти метрах, прямо напротив входа в грот. Таким образом, они держали под контролем озеро, простреливали берег и могли достать почти до любого уголка грота. Тот лежал перед ними как на ладони, за исключением ниши справа, куда можно было пробраться, только присев на корточки, а также самого отдаленного участка, скрытого под скатом крыши, позади каменного очага.

Рауль, сделав над собой усилие, рассмеялся.

– Забавно, – промолвил он.

Его веселость выглядела так неожиданно, что Орели сразу успокоилась. И тогда Рауль продолжил:

– Мы в осаде. При малейшем нашем движении прилетает пуля, а линия огня такова, что мы вынуждены прятаться чуть ли не в мышиной норе. Согласитесь, придумано все чертовски ловко.

– Но кем?

– Я было подумал о старом маркизе. Но нет, это не он, не может быть он…

– А тогда – что же с ним случилось?

– Возможно, его где-то заперли. Он попал в ловушку, наверняка расставленную теми же, кто препятствует нам.

– И кто эти люди?

– Двое жестоких врагов, от которых мы не можем ждать пощады. Гийом Ансивель и Жодо.

Он произнес это с подчеркнуто суровой искренностью, чтобы отвлечь Орели от мысли об угрожавшей им куда большей опасности. Жодо и Гийом, выстрелы – все это казалось мелочью в сравнении с упорно прибывавшей откуда-то водой, из которой бандиты сделали своего жуткого союзника.

– Но зачем эта ловушка? – спросила она.

– Сокровище, – уверенно произнес Рауль, который не столько для Орели, сколько для себя самого подыскал наиболее правдоподобное объяснение. – Я вывел из игры Марескаля, но знал, что настанет день, когда придется покончить и с Жодо и Гийомом. Однако они опередили меня. Проведав каким-то образом о моих планах, они напали на друга вашего деда, украли у него бумаги и документы, которые он хотел вам передать, и с самого утра поджидают нас тут.

Если они не стреляли в нас, когда мы плыли по каналу, то исключительно потому, что на лугу пастухи пасли свои стада. Да и чего им торопиться? Ведь ясно, что мы, увидев визитку маркиза и прочитав те несколько слов, что наверняка нацарапал один из бандитов, будем дожидаться Талансе. И они устроили засаду. Едва мы прошли канал, как тяжелый шлюзовой затвор закрылся и уровень воды в озере, куда сбегают два водопада, стал подниматься, чего несколько часов назад мы, естественно, заметить не могли. Но как только пастухи вернулись в деревню, озеро превратилось в пустынное и удобное стрельбище. Лодка испорчена, а пули не дадут осажденным покинуть грот, значит они никуда не денутся. Вот так Рауль де Лимези позволил провести себя как последний Марескаль.

Это было сказано беспечным тоном человека, готового первым оценить сыгранную над ним удачную шутку. Орели даже захотелось рассмеяться.

Рауль закурил сигарету и, держа в пальцах горящую спичку, высунул руку из грота. Прозвучали два выстрела. И сразу следом – третий и четвертый. Но ни один не достиг цели.

Тем временем озеро наступало. Берег превратился в своеобразную кювету, вода в ней перелилась через край и теперь мелкими барашками скользила по гладкому полу. Вход в грот стал недоступным.

– Если встать на камни очага, то вода еще не скоро доберется до нас.

Они без промедления забрались на камни. Рауль устроил Орели в гамаке, а затем подбежал к столу, завернул в салфетку остатки завтрака и положил сверток на полку с рисунками. Снова засвистели пули.

– Опоздали, мерзавцы! – произнес он. – Нам больше нечего бояться. Немного терпения, и мы отсюда выйдем. Мой план? Отдохнуть и подкрепиться. А там и ночь настанет. И я немедленно вынесу вас на тропинку в скалах. Сила наших врагов заключается в свете дня, благодаря которому они могут не выпускать нас. А тьма подарит нам спасение.

– Да, но тем временем вода будет подниматься, – отозвалась Орели, – а до темноты остается не меньше часа.

– И что же? Значит, вместо ножной ванны я приму ванну по пояс.

На словах все звучало просто. Но Рауль прекрасно понимал недостатки своего плана. Во-первых, солнце только начало опускаться за вершины гор, а это означало, что светло будет еще часа полтора, а то и два. К тому же враг постепенно приближался, занимая позицию на тропе; как тогда Рауль с девушкой на руках сможет выбраться и достичь каменной лестницы?

Орели колебалась, не зная, чему ей верить. Против собственной воли она высматривала метки на стене, определяя уровень подъема воды, и ее охватывала дрожь. И все-таки спокойствие Рауля вселяло в нее уверенность – хотя и слабую.

– Вы нас спасете, – прошептала она, – я знаю.

– Отлично, – отозвался он прежним веселым тоном, – хорошо, что вы мне верите.

– Да, верю. Однажды вы мне сказали… помните… читая линии моей руки, что я должна опасаться угрозы, исходящей от воды. Ваше предсказание сбылось. Но я ничего не боюсь, потому что вы можете все… вы творите чудеса…

– Чудеса? – переспросил Рауль, пытавшийся при каждом удобном случае беспечностью своих речей вселить в нее бодрость духа. – Нет никаких чудес. Просто я рассуждаю и действую по обстоятельствам. Вы смотрите на меня как на чародея, оттого что я, никогда не расспрашивая вас о ваших детских воспоминаниях, все же привел вас сюда, где вы увидели знакомые пейзажи. Заблуждение. Все это результат рассуждений и размышлений, а фактов у меня было не больше, чем у остальных. Жодо и его сообщники также видели бутылку и, как и я, прочли формулу, написанную под названием «Источник Молодости».

Но какие сведения они извлекли из нее? Никаких. А я провел изыскания и понял, что формула почти полностью, кроме одной строчки, воспроизводит состав вод Руайя, одного из главных горячих источников Оверни. Я внимательно изучил карту Оверни и нашел деревню и озеро Жювен (название Жювен, судя по всему, произошло от латинского слова Juventia, что означает Молодость). Я навел справки. Погуляв часик по деревне и поболтав с жителями, выяснил, что старый господин де Талансе, этот местный маркиз де Карабас, наверняка должен быть в курсе всей истории, и представился ему как ваш посланец. Как только он сообщил мне, что вы с матерью и дедом приезжали сюда в воскресенье и понедельник, в праздник Успения Девы Марии, то есть четырнадцатого и пятнадцатого августа, я сразу назначил нашу экспедицию именно на сегодняшний день. И, как и тогда, ветер дует с севера. Откуда и доносится колокольный звон. Вот и все чудо, барышня с зелеными глазами.

Но чтобы отвлечь внимание девушки, его слов оказалось недостаточно. Через минуту Орели зашептала:

– Вода поднимается… поднимается все выше… покрывает камни очага и уже намочила вашу обувь.

Он поднял один камень и положил его на другой.

Перебравшись повыше, он оперся локтем на веревку гамака и с веселым видом продолжил болтать, ибо боялся, что тишина удручит девушку. Однако, утешая ее, он боролся с одолевавшими его мыслями о неумолимой реальности и со страхом замечал все возраставшую угрозу.

Что происходит? Каково их нынешнее положение? В результате маневров, произведенных Жодо и Гийомом, вода неуклонно поднимается, и этот очевидный факт приходится признать. Но оба бандита явно воспользовались для своих действий неким механизмом, созданным, скорее всего, очень давно. И вполне логично предположить, что те, кто некогда по каким-то загадочным причинам соорудил этот механизм (причем, разумеется, не для того, чтобы не выпускать людей из грота и топить их в нем), могли и понижать уровень воды. А возможность закрыть затвор шлюза неизбежно должна сочетаться с наличием сливной трубы, скрытого устройства, с помощью которого можно избежать перелива и даже, в случае необходимости, опустошить озеро. Но где искать это сливное устройство? Где найти механизм, управляющий уровнем воды?

Рауль был не из тех, кто покорно ждет смерти. Он размышлял, что лучше: невзирая на все препятствия, броситься на врага – или же доплыть до шлюза. Но если в него попадет пуля, если ледяная вода парализует его, то что станет с Орели?

Как бы он ни старался развеять тревожные мысли Орели, девушка не могла не заметить и перемены в его тоне, и повисавшие паузы, наполненные такой же тревогой, какую испытывала она сама. Внезапно, словно мучительное смятение переполнило ее окончательно, она проговорила:

– Прошу вас, пожалуйста, ответьте мне! Я бы хотела знать правду. Надежды больше нет, не так ли?

– Что вы! День завершается…

– Но не так быстро, как хотелось бы… А когда настанет ночь, мы уже не сможем выйти отсюда.

– Почему?

– Не знаю. Но интуиция подсказывает мне, что все кончено и что вы это знаете.

– Нет-нет, – уверенно ответил он. – Опасность велика, но она еще далеко. И мы ускользнем от нее, если, конечно, ни на секунду не утратим спокойствия. Надо размышлять, разбираться. И делать это здесь. Когда я все пойму, у нас наверняка останется время, чтобы действовать. Только…

– Только?..

– Мне надо помочь. Чтобы все как следует понять, мне нужны ваши воспоминания, все ваши воспоминания.

И Рауль заговорил торопливо, с возрастающим жаром:

– Да, я знаю, вы обещали матушке поведать их только человеку, которого полюбите. Но смерть – это веская причина рассказать все, она сильнее любви… а если вы даже меня не любите, то я люблю вас так, как ваша матушка могла бы только желать, чтобы вас любили! Простите, что я говорю это, несмотря на данную вам клятву… Я люблю вас и хочу спасти… Я люблю вас… И не приму вашего молчания, которое станет преступлением против вас. Отвечайте же. Вполне возможно, мне хватит нескольких слов, чтобы все понять.

– Спрашивайте, – прошептала она.

И он тотчас задал первый вопрос:

– Что произошло тогда, после вашего прибытия сюда? Что вы здесь увидели? Куда ваш дед и его друг повели вас?

– Никуда, – уверенно ответила она. – Я помню, что спала здесь, в гамаке, как сегодня… Рядом со мной разговаривали. Оба мужчины курили. Это воспоминание из тех, что ушли от меня, а теперь вернулись. Я помню запах табака и шум откупоренной бутылки. А потом… потом… я уже не сплю… мне дают поесть… Светит солнце…

– Солнце?

– Да. Должно быть, уже наступил следующий день.

– Следующий день? Вы уверены? Говорите все, вспоминайте все подробности.

– Да, я уверена. Я проснулась здесь утром, и снаружи светило солнце. Только вот… все изменилось… я снова вижу себя здесь, но одновременно и в ином месте. Я вижу скалы, но они уже не там, где были раньше.

– Как это?.. Они уже не в том месте?

– Их больше не омывает вода.

– Вода их больше не омывает, однако вы вышли из грота?

– Да, я вышла из грота. Впереди нас идет мой дед. Матушка держит меня за руку. Под ногами скользко. Вокруг какие-то строения… похожие на руины… А потом снова звенят колокола… те самые колокола, которые я все время слышу…

– Все так… именно так, – медленно произнес Рауль. – Все совпадает с моими предположениями. Никаких сомнений.

Тяжелая тишина навалилась на них. Со зловещим шумом плескалась вода. По гроту плавали стол, мольберт, книги и стулья.

Снаружи темнота постепенно вытесняла дневной свет. Но к чему им темнота, какой бы густой она ни была? В какую сторону двигаться?

Он напрасно напрягал мысль, заставляя ее отыскать решение. Орели привстала, он догадался, что она кротко и ласково смотрит на него. Она взяла его руку и, наклонившись, поцеловала.

– Боже, боже! – в растерянности воскликнул он. – Что вы делаете?

– Я люблю вас, – проговорила она.

В полумраке блестели зеленые глаза. Он слышал, как бьется сердце девушки, и понимал, что никогда еще не испытывал такой радости.

Нежно обвив руками его шею, Орели продолжала:

– Я люблю вас. Знайте, Рауль, это мой самый большой и единственный секрет. Другой, давний меня не интересует. И в нем вся моя жизнь! Вся моя душа! Я полюбила вас сразу, еще не зная и даже не видя вас… Я любила вас во мраке, и именно за это я вас ненавидела… Да, мне было стыдно… Там, на дороге в Бокуре, ваши губы завоевали меня. Меня охватило чувство, неведомое мне прежде, и оно испугало меня. Столько радости, столько счастья в ту жуткую ночь, и эту радость доставил мне человек, которого я не знала! Все мое существо полнилось сладостными чувствами, и одновременно я возмущалась тем, что принадлежу вам… что стоит вам только захотеть, и я стану вашей рабой. И если я постоянно убегала от вас, Рауль, то только из-за этого – не потому, что я вас ненавидела, а потому, что слишком сильно вас любила и боялась своего чувства. Мое волнение смущало меня… я не хотела больше вас видеть и вместе с тем только и мечтала о том, чтобы встретиться с вами… Если я смогла пережить ужас той ночи и всех кошмаров, последовавших за ней, то только благодаря вам. Из-за вас я все время сбегала, из-за вас, всегда приходившего мне на помощь в часы опасности. Я всеми силами хотела ненавидеть вас, но только все сильнее любила. Рауль, Рауль, обнимите меня крепче. Рауль, я люблю вас!

С болезненной страстью он сжал ее в объятиях. В глубине души он никогда не сомневался в ее любви, о которой ему поведал еще жар первого поцелуя. При каждой их встрече смятение девушки, истинную причину которого он давно разгадал, говорило ему о ее любви. Но он тоже боялся счастья, которое сулила эта любовь. Нежные слова девушки, аромат ее свежего дыхания лишали его энергии. Воля к борьбе слабела.

Она интуитивно почувствовала его тайную апатию и еще крепче прижалась к нему:

– Смиримся, Рауль. Примем неизбежное. Я не боюсь умереть вместе с вами. Но я хочу умереть в ваших объятиях… прижав свои губы к вашим. Жизнь никогда больше не подарит нам такого счастья.

Ее руки, словно ожерелье, обвили его шею, и он не смог разжать их. Ее лицо было совсем близко…

Однако он сопротивлялся. Поцеловать тянущиеся к нему губы означало принять поражение, перестать бороться, покориться неизбежному. А он этого не хотел. Все его существо восставало против подобной трусости. Однако Орели умоляла, говорила слова, обезоруживавшие и ослаблявшие его:

– Я люблю вас… не отвергайте то, что должно случиться… я люблю вас… люблю…

Уста их соединились. Рауль чувствовал, что в пьянящем вкусе поцелуя слились яркий огонь жизни и жуткая нега смерти. Предавшись сладостному любовному оцепенению, они не сразу заметили, как их окутала ночь. А вода все прибывала…

Внезапно Рауль поспешно отпрянул, надеясь справиться с опасной слабостью. Мысль о том, что очаровательному созданию, которое он столько раз спасал, суждено претерпеть страшные мучения утопающего, которого медленно душит и убивает вода, поразила его и заставила содрогнуться от ужаса.

– Нет, ни за что! – воскликнул он. – Этому не бывать… Вам – и умереть?.. Нет… я сумею этому помешать.

Она хотела удержать его. Он схватил ее за запястья, а она жалобным голосом продолжала умолять:

– Прошу вас, прошу… Что вы хотите делать?

– Спасти вас… и спастись самому.

– Слишком поздно!

– Слишком поздно? Но настала ночь! Я уже не вижу ваши милые глаза… не вижу ваши губы… так неужели я буду продолжать бездействовать?

– Но действовать – как?

– Разве я знаю? Главное – что-то делать! К тому же у меня есть некая уверенность… Здесь непременно должны быть предусмотрены средства для того, чтобы открыть шлюз. Должны быть вентили, позволяющие быстро выпустить воду. Мне надо их найти…

Орели не слушала.

– Прошу вас, – молила она, – неужели вы оставите меня одну в такую ужасную ночь? Я боюсь, милый Рауль!

– Нет, раз вы не боитесь умереть, значит вы тем более не боитесь жить… прожить без меня всего два часа, не больше. Вода достигнет вас не ранее чем через два часа. К тому времени я уже вернусь… Клянусь вам, Орели, я вернусь, что бы ни случилось… и скажу вам, что вы спасены… или же мы умрем вместе.

Он бережно, но решительно высвободился из пылких объятий девушки. Наклонился к ней и прошептал:

– Доверяй мне, любимая. Вы же знаете, я всегда со всем справлялся. Как только у меня все получится, я подам сигнал… два свистка… два выстрела… Даже когда вы почувствуете холод воды, продолжайте слепо верить мне.

Без сил, она откинулась назад.

– Идите, – произнесла она, – раз вы этого хотите.

– Вы не будете бояться?

– Нет, раз вы этого не хотите.

Он избавился от пиджака, жилета и ботинок, бросил взгляд на светящийся циферблат своих часов, пристегнул их к воротничку и прыгнул.

Вокруг царила темнота. У него – ни оружия, ни каких-либо подсказок.

Было восемь вечера…

Глава 13

Во мраке

Первое впечатление едва не отвратило Рауля от его замысла. Беззвездная ночь – тяжелая, безжалостная, сотканная из густого тумана – застыла над невидимым озером и смутно черневшими вокруг скалами. Глаза служили ему не больше, чем служат слепому. Его уши слышали только тишину. Ниспадавшие со скалы водопады перестали журчать: озеро поглотило их. И в этой бездонной пропасти надо было смотреть, слушать, выбирать направление и достигать цели.

Переливной клапан? Он ни секунды не думал о нем как о чем-то реальном. Это безумие – играть в смертельную игру под названием «поиск механизма управления водой». Нет, его главная цель – добраться до двух бандитов. Но они спрятались. Опасаясь, без сомнения, атаки такого противника, как он, мерзавцы благоразумно скрылись в каком-то убежище, вооруженные ружьями и будучи начеку. Где их найти?

Ступив на берег, он сразу по самую грудь погрузился в ледяную воду, причинившую ему такие страдания, что у него и мысли не возникло попробовать добраться до шлюза вплавь. Впрочем, как смог бы он управлять шлюзом, не зная, где находится механизм?

Он на ощупь двинулся вдоль обрывистого берега, достиг частично ушедших под воду ступеней и по ним забрался на тропинку, ведущую к стене.

Путь был крайне тяжел… Внезапно он остановился. Вдалеке, в тумане, заблестел слабый огонек.

Где именно? Понять толком невозможно. Над озером? На вершинах скал? Во всяком случае, мигал он в окрестностях канала, а значит, в том месте, откуда бандиты стреляли и где, вполне возможно, расположились лагерем. Причем огонек не был виден из грота, что свидетельствовало об их осторожности и предусмотрительности.

Рауль колебался. Не должен ли он выбрать более надежную дорогу по суше? И огибать все острые камни и уступы, и карабкаться по скалам, и спускаться в трещины… чтобы в конце концов потерять бесценный огонек из виду? Решение пришло, когда он вспомнил об Орели, запертой в глубине страшного гранитного саркофага. Стремительно скатившись с тропинки, он стремглав бросился в воду и поплыл.

Ему показалось, что он сейчас задохнется. Мука, причиненная ему холодом, казалась невыносимой. И хотя проплыть ему предстояло не более двухсот или двухсот пятидесяти метров, он уже готов был отказаться от своей затеи, ибо ему подумалось, что осуществить ее выше человеческих сил. Но мысль об Орели не покидала его. Он видел ее под безжалостными сводами. Вода продолжала делать свое страшное дело, и ничто не могло ни замедлить, ни тем более остановить ее продвижение. Орели слышала ее дьявольский плеск, ощущала ее ледяное дыхание. Какой кошмар!

Он удвоил усилия. Словно путеводная звезда, огонек указывал ему дорогу, и он жадно вглядывался в него, словно боясь, что тот внезапно исчезнет, не выдержав натиска сил тьмы. Но, с другой стороны, разве он не доказывал, что Гийом и Жодо настороже, что бросавший блики на гладь озера фонарь помогал им высматривать направление, откуда могло произойти нападение?

Приближаясь к цели, Рауль ощутил некоторое тепло в мышцах, возникшее, без сомнения, благодаря их активной работе. Путеводная звезда становилась все больше, удвоенная зеркалом озера.

Он свернул в сторону от освещенного пространства. Насколько он мог судить, наблюдательный пункт бандитов находился на высоком отроге, нависавшем над входом в канал. Наткнувшись на камни, храбрец проплыл чуть дальше, туда, где берег устилала мелкая галька, и выбрался из воды.

У него над головой, чуть левее, звучали голоса.

Какое расстояние отделяло его от Жодо и Гийома? Какие препятствия предстоит преодолеть? Крутой обрыв или пологий склон? Непонятно. Придется карабкаться наугад.

Прежде всего он набрал в руки мелких камешков и принялся энергично растирать ноги и торс, а затем выжал намокшую одежду, снова натянул ее на себя и, завершив приготовления, рискнул начать подъем.

Его не ожидали ни крутой обрыв, ни пологий склон. Над ним высились расположенные друг над другом слои скальных пород, напоминавшие цоколь какого-то циклопического сооружения. Вскарабкаться можно, но только приложив невообразимые усилия и вооружившись немыслимой отвагой и невероятной ловкостью! Да, вскарабкаться можно… правда, камешки, в которые крепкие пальцы вцеплялись, как когти, выскакивали из своих лунок, а растения выдирались с корнем… однако же голоса наверху звучали все громче и громче.

При дневном свете Рауль ни за что бы не решился на такое предприятие. Но непрерывное тиканье часов с неумолимой силой подталкивало его вперед; каждая секунда, отсчитанная возле его уха, казалась капелькой жизни, отнимаемой у Орели. Значит, надо преодолеть эту высоту. И он ее преодолел. Подъем кончился.

Последний этаж гигантского сооружения был покрыт травой. В воздухе трепетал рассеянный свет, напоминавший белесое облако.

Перед ним открылась напоминавшая чашу низина, в центре которой стояла полуразрушенная хижина. На стволе дерева висел дымивший фонарь.

На противоположном краю, спиной к нему и вглядываясь в озеро, растянулись ничком двое мужчин, обложенные ружьями и револьверами. Рядом с ними находился еще один источник света – электрический фонарь, та самая путеводная звезда Рауля.

Посмотрев на циферблат, он вздрогнул. Его экспедиция заняла пятьдесят минут, гораздо больше, чем он предполагал.

«У меня всего час, чтобы остановить наводнение, – подумал он. – Если через час я не вырву у Жодо секрет управления сливом, мне останется только, как я и обещал, вернуться к Орели и умереть вместе с ней».

Скрываясь в высокой густой траве, он пополз к хижине. Примерно в дюжине метров от нее Жодо и Гийом, не помышляя об опасности, о чем-то разговаривали – достаточно громко, чтобы он узнал их голоса, но недостаточно для того, чтобы разобрать слова. Что же предпринять?

У Рауля не было четкого плана, он надеялся действовать по обстоятельствам. Не имея никакого оружия, он посчитал опасным вступать в борьбу, могущую в итоге завершиться не в его пользу. С другой стороны, спрашивал он себя, даже в случае его победы удастся ли принуждениями и угрозами заставить такого противника, как Жодо, признать себя проигравшим и выдать секрет, добытый им с таким трудом?

Тем не менее Рауль, с бесконечными предосторожностями, пополз вперед – в надежде уловить какое-нибудь слово, способное навести его на верную мысль. Он продвинулся на два метра, потом еще на три. Не слыша даже трения собственного тела о траву, он наконец достиг той точки, где к нему стали прилетать отчетливые фразы.

Жодо говорил:

– Да не нервничай ты, черт возьми! Когда мы спустились в шлюз, уровень воды был на пятой отметке, что соответствует потолку грота, а так как выйти они не могли, то с ними уже покончено. Это точно, как дважды два четыре.

– И все же, – заметил Гийом, – вам следовало бы устроиться поближе к гроту и следить за ними оттуда.

– А почему бы тебе самому этого не сделать, малыш?

– Мне, с моей негнущейся рукой? Хорошо еще, что я хоть стрелять уже могу.

– И все же ты боишься того типа…

– И вы тоже, Жодо.

– А я и не спорю. Поэтому предпочитаю пулю… И трюк с наводнением, раз уж нам попались записи Талансе.

– О! Жодо, не произносите этого имени…

Голос Гийома зазвучал тише. Жодо усмехнулся:

– Да ладно тебе, мокрая курица!

– Вспомните, Жодо. Когда я вернулся в больницу, куда вы потом пришли за мной, матушка сказала вам: «Хорошо. Вы знаете, где находится этот чертов Лимези, знаете, что он спрятал Орели, и считаете, что если станете следить за ним, то выйдете на сокровище. Согласна, пусть мой мальчик поможет вам. Но чтобы никакой уголовщины! Никакой крови…»

– Вот уж крови-то точно и капли не прольется, – насмешливо заметил Жодо.

– Вы же понимаете, к чему я клоню. К тому, что случилось с этим бедолагой. Если есть труп, есть и преступление… А Лимези и Орели? Или вы скажете, что это не преступление?

– И что с того? Значит, надо бросить всю нашу затею? Неужто ты считаешь, что такой тип, как Лимези, уступил бы тебе просто так, за красивые глаза? Ты же знаешь этого чертяку. Он сломал тебе руку… а в конце концов сломал бы и шею. Он или мы, тут уж приходится выбирать.

– Но Орели?

– Их же водой не разольешь. Невозможно устранить одного, не устранив другую.

– Несчастная…

– И что? Ты хочешь получить сокровище или нет? Покуривая на диване, такие дела не делаются.

– Однако…

– Ты что, не видел завещания маркиза? Орели наследует все поместье Жювен… И что бы ты стал делать? Может, женился бы на ней? Чтобы жениться, нужно согласие обеих сторон, мой мальчик, а мне кажется, что месье Гийом…

– Так что же тогда?

– А вот что, малыш. Завтра озеро Жювен вновь войдет в свои берега, ни выше ни ниже. Послезавтра, никак не раньше, потому что маркиз им это запретил, сюда вернутся пастухи. Они найдут маркиза, скончавшегося от падения в овраг, но никто не заподозрит, что чья-то рука немножко помогла ему и подтолкнула, чтобы он потерял равновесие. Следовательно, наследство ничейно. Завещания нет, потому что оно у меня. Наследников нет, потому что у него не было семьи. В итоге домен на законных основаниях отходит государству. А через полгода торги. И мы его покупаем.

– На какие деньги?

– У нас полгода, чтобы их найти, этого достаточно, – зловеще произнес Жодо. – Да и сколько может стоить такое поместье, если не знать, что оно в себе таит?

– А вдруг откроют дело?

– Против кого?

– Против нас.

– С чего бы это?

– Из-за Лимези и Орели.

– Лимези? Орели? Утонули, исчезли, испарились.

– Исчезли! Да их же найдут в гроте.

– Не найдут, потому что завтра утром, когда мы с тобой отправимся туда, два хороших булыжника, привязанные к ногам, утащат их на дно озера. Никто ничего не видел и не слышал…

– А авто Лимези?

– После полудня мы уедем на нем, так что никто даже не узнает, что они на нем приехали. Решат, что девчонку выкрал из санатория ее любовник и они отправились в путешествие, а куда – никто не знает. Вот мой план. Что ты на это скажешь?

– Превосходно, старый мерзавец, – раздался рядом чей-то голос. – Вот только есть одна загвоздка.

Они испуганно обернулись и обнаружили неподалеку человека, который сидел на земле, скрестив ноги на восточный манер.

– Одна очень большая загвоздка, – повторил пришелец. – Весь этот план построен на поступках, как бы уже совершенных. Но что, если дама и месье решат сбежать?

Бандиты шарили вокруг, пытаясь нащупать ружья и револьверы. Ничего!

– Никак оружие ищете?.. А зачем? – произнес насмешливый голос. – Разве у меня оно есть? Брюки промокли, рубашка промокла, на мне ни единой сухой нитки не осталось. Оружие… к чему оно таким бравым молодцам, как мы!

Изумленные, Жодо и Гийом словно оцепенели. Для Жодо возникший ниоткуда человек был субъектом из Ниццы. Для Гийома – человеком из Тулузы. Но главное, это был грозный враг, от которого они уже считали себя избавленными и чей труп…

– Да жив я, жив, – со смехом проговорил Рауль, изображая полную беспечность. – Отметка номер пять не соответствует уровню потолка в гроте. И неужели вы и впрямь считали, что со мной можно справиться с помощью таких простеньких трюков? Да, я жив, старина Жодо! И Орели тоже. Она сейчас в безопасности, далеко от грота, и на ней нет ни капли воды. Значит, мы можем побеседовать. Впрочем, разговор будет коротким. Пять минут, и ни секундой больше. Ты готов?

Жодо, остолбеневший и озадаченный, молчал. Рауль посмотрел на часы и небрежно, словно бы сердце, сжимаемое запредельной тревогой, не рвалось у него из груди, произнес:

– Итак, твой план никуда не годится. Он рушится в тот момент, когда выясняется, что Орели жива, наследует все и торгов не будет. Если же ты ее убьешь и торги все-таки состоятся, имение куплю я. То есть тебе придется убить и меня. Но это невозможно. Я неуязвим. Значит, ты загнан в угол. Выход только один.

Он сделал паузу. Жодо вытянул шею:

– Так выход есть?

– Да, только один, – повторил Рауль. – Договориться со мной. Ты согласен?

Жодо не ответил. Он сидел на корточках в двух шагах от Рауля и буравил его взглядом своих лихорадочно сверкающих глаз.

– Молчишь. Однако глаза твои оживились. Я вижу, как они горят, словно у дикого зверя. Может, думаешь, раз я тебе что-то предлагаю, ты мне нужен? Нисколько. Мне никогда никто не нужен. Однако вот уже пятнадцать или даже восемнадцать лет ты преследуешь некую цель и уже подобрался к ней совсем близко. Это дало тебе определенные права – права, которые ты готов защищать всеми способами, включая убийство.

Так вот, я покупаю у тебя эти права, ибо хочу быть спокоен сам и спокоен за Орели. Иначе ты когда-нибудь найдешь способ нанести нам удар, а я этого не желаю. Сколько ты просишь?

Жодо, похоже, расслабился.

– Предлагайте, – пробурчал он.

– Что ж, – начал Рауль, – как тебе известно, речь идет не о сокровище, из которого каждый может забрать свою долю, а о деле, которое надо поднимать, которым надо заниматься и доход от которого…

– Будет весьма значителен, – вставил Жодо.

– Я дарю его тебе. Дарю тебе этот доход. Пять тысяч франков в месяц.

Изумленный такой цифрой, бандит даже подскочил:

– На двоих?

– Пять тысяч тебе… Две Гийому.

Тот торопливо согласился:

– Не возражаю.

– А ты, Жодо?

– Возможно, – ответил тот. – Но нужен залог, аванс.

– Сумма за три месяца тебя устроит? Завтра, в три часа, в Клермон-Ферране, на площади Жод, ты получишь чек.

– Ладно… – недоверчиво произнес Жодо. – Но какая гарантия, что завтра барон де Лимези не велит меня арестовать?

– Ее нет. Разве что… меня-то ведь арестуют вместе с тобой.

– Вас?

– Черт возьми! Да мой арест обрадует их гораздо больше, чем ты можешь предположить!

– Кто же вы?

– Арсен Люпен.

Это имя произвело на Жодо поистине чудесное действие. Теперь он мог объяснить себе, почему все его планы рушились и почему этот человек имел на него такое огромное влияние.

– Арсен Люпен, – повторил Рауль, – разыскиваемый всеми полициями мира. Больше пяти сотен знаменитых краж, более сотни приговоров. Ты видишь, мы с тобой прямо-таки созданы для того, чтобы договориться. Ты у меня в руках. Но и я в руках у тебя, и я уверен, что мы уже пришли к согласию. Только что у меня была возможность свернуть тебе шею. Но я отказался от этой мысли, ибо предпочел сделку. К тому же я, возможно, еще прибегну к твоей помощи. У тебя масса недостатков, но есть и первоклассные достоинства. То, как ты проследил меня до Клермон-Феррана, говорит о твоем мастерстве, тем более что я до сих пор так и не понял, как тебе это удалось. Итак, у тебя есть мое слово, а слово Арсена Люпена… стоит золота. Договорились?

Шепотом посоветовавшись с Гийомом, Жодо ответил:

– Да, мы согласны. Чего вы хотите?

– Я? Да ничего особенного, старина, – по-прежнему беспечно произнес Рауль. – Я из тех, кто любит решать дела миром и готов за это платить. Так и становятся… компаньонами… да, вот правильное слово. Если ты хочешь уже сегодня внести свой вклад в фонд нашего товарищества, я не возражаю. У тебя есть необходимые документы?

– В достатке. Указания маркиза относительно озера…

– Разумеется, раз ты смог закрыть шлюз. А эти указания подробны?

– Еще бы! Пять тетрадей мелким почерком.

– И они у тебя с собой?

– Да. У меня также есть завещание… в пользу Орели.

– Давай его сюда.

– Завтра, в обмен на чеки, – твердо заявил Жодо.

– Договорились, завтра, в обмен на чеки. Пожмем друг другу руки. В знак того, что соглашение достигнуто. И расстанемся.

Состоялся обмен рукопожатиями.

– Прощайте, – кивнул им Рауль.

Встреча завершилась, однако настоящее сражение только предстояло, ибо нужные слова еще сказаны не были. Все, что говорилось до сих пор, все обещания и прочая болтовня имели единственную цель: сбить с толку Жодо. Главное – узнать местонахождение сливного устройства. Заговорит ли Жодо? Поймет ли, каково истинное положение вещей, разгадает ли тайную причину поступка Рауля?

Никогда еще Рауль не испытывал такой мучительной тревоги.

– Прежде чем уйти, – небрежно бросил он, – мне бы хотелось взглянуть на эту штуку. Не мог бы ты при мне открыть сливной клапан?

– Согласно записям маркиза, – проговорил Жодо, – нужно от семи до восьми часов, чтобы клапан полностью сработал.

– Отлично, вот и открой его. И тогда завтра утром ты отсюда, а Орели и я оттуда увидим сокровища. Ведь сливной механизм расположен где-то рядом? Под нами? Возле шлюза?

– Да.

– И туда ведет прямая тропа?

– Да.

– Знаешь, как его открыть?

– Все просто. Об этом рассказано в тетради.

– Давайте спустимся, – предложил Рауль, – и я тебе помогу.

Жодо встал и взял электрический фонарь. Он не почуял подвоха. Гийом последовал за ним. По дороге они увидели ружья, которые Рауль в самом начале подтянул к себе, а потом отбросил подальше. Жодо схватил ружье и перекинул его через плечо. Гийом поступил так же.

Рауль с фонарем в руке шагал за обоими бандитами.

«Наконец-то я у цели, – говорил он себе, и радость была написана на его лице. – Ну, может, еще несколько усилий. Но великая битва выиграна».

Они спустились на берег озера. Жодо направился к насыпи из песка и гальки, обнимавшей подножие скалы, обогнул утес, за которым скрывалась довольно глубокая расселина, где была привязана лодка, встал на колени, сдвинул несколько больших камней – и взорам мужчин предстал ряд из четырех железных рукоятей, закрепленных на четырех цепях, уходящих вглубь глиняных труб.

– Это здесь, совсем рядом со штурвалом управления шлюзом, – произнес Жодо. – Цепи поднимают чугунные плиты, размещенные на глубине и регулирующие приток воды.

Он потянул за одну из ручек. Рауль сделал то же самое и почувствовал, как команда немедленно передалась на другой конец цепи и плита сдвинулась вперед. Две другие рукояти тоже сделали свое дело. В озере, на некотором расстоянии от берега, раздалось несколько всплесков.

Часы Рауля показывали девять часов двадцать пять минут. Орели спасена.

– Одолжи мне твое ружье, – попросил Рауль. – А впрочем, нет. Выстрели сам… дважды.

– Зачем?

– Это знак.

– Знак?

– Да. Я оставил Орели в гроте, почти полностью залитом водой, и ты понимаешь, как она испугана. Так вот, перед уходом я обещал непременно предупредить ее о том, что опасность миновала.

Жодо был поражен. И дерзость Рауля, и признание, что Орели все это время грозила гибель, сбивали его с толку и одновременно укрепляли в его глазах авторитет бывшего противника. Ни на секунду ему не пришло в голову воспользоваться ситуацией. Среди скал и отрогов прозвучали два выстрела. И тотчас Жодо проговорил:

– Держите, теперь вы тут главный, а нам остается только беспрекословно подчиняться. Вот тетради, а вот завещание маркиза.

– Отличное начало, – воскликнул Рауль, засовывая в карман документы. – Я что-нибудь из тебя сделаю. Честного человека вряд ли, а вот ловкого мошенника – пожалуй. Тебе нужна эта лодка?

– Да нет.

– В ней я с удобством доберусь до Орели. Да, еще один совет: больше не показывайтесь в здешних окрестностях. На вашем месте я бы еще сегодня ночью отправился в Клермон-Ферран. До завтра, приятели.

Садясь в лодку, он дал им еще ряд наставлений. Потом Жодо отвязал швартовый канат, и Рауль отплыл.

«Что за милейшие люди! – говорил он себе, усиленно работая веслами. – Стоит только обратиться к их доброму сердцу, к их природному великодушию, как они уже готовы работать со всем усердием. Разумеется, приятели, вы получите оба ваших чека. Хоть я и не гарантирую, что на счете Лимези еще что-нибудь осталось, вы их непременно получите, выписанные по всем правилам, как я и обещал».

Проплыть двести пятьдесят метров с хорошими веслами и после столь удачной экспедиции было для Рауля сущим пустяком. За несколько минут он добрался до грота и заплыл прямо внутрь; на носу лодки сиял фонарь.

– Победа! – воскликнул он. – Вы слышали мой сигнал, Орели? Победа!

Радостный свет наполнил тесный закуток, где они едва не встретили смерть. В гамаке, протянутом от стены к стене, мирно спала Орели. Доверяя обещанию своего друга, убежденная, что для него нет ничего невозможного, избежав опасности и тревог, вырвавшись из лап почти желанной ею смерти, она не справилась с усталостью. Возможно, она и слышала те два выстрела, но сейчас уже ничто не могло ее разбудить…

Когда Орели открыла глаза, грот заливал дневной свет, смешанный с тусклым светом фонаря. Она с удивлением увидела, что вода полностью ушла, а возле стены стоит лодка, где, в широком пастушьем плаще и холщовых штанах, найденных, скорее всего, на полке среди вещей старого маркиза, глубоким сном, таким же как спала недавно она сама, спит Рауль.

На протяжении долгих минут она смотрела на него влюбленным взглядом, в котором, наряду с нежностью, читалось с трудом сдерживаемое любопытство. Кто этот необыкновенный человек, чья воля противостояла решениям судьбы и чьи поступки всегда приобретали смысл и вид чудес? Она совершенно равнодушно выслушала обвинение Марескаля – впрочем, какое ей дело до Марескаля? – и прозвучавшее из уст комиссара имя Арсена Люпена. Неужели она должна поверить, что Рауль – это не кто иной, как Арсен Люпен?

«Кто ты, тот, кого я люблю больше жизни? – спрашивала себя Орели. – Кто ты, мой вечный спаситель, словно бы сделавший целью всей своей жизни мою охрану? Кто ты?»

– Синяя птица.

Проснувшийся Рауль без колебаний ответил на немой, но такой очевидный вопрос Орели.

– Синяя птица, которой поручено делать счастливыми маленьких послушных и доверчивых девочек, защищать их от людоедов и злых фей и возвращать в принадлежащее им королевство.

– Значит, у меня есть королевство, милый Рауль?

– Да. В шестилетнем возрасте вы гуляли в нем, а сегодня оно ваше. Такова воля старого маркиза.

– О Рауль, скорее, скорее, я хочу его видеть… точнее, увидеть вновь.

– Сначала поедим, – заявил он. – Я умираю с голоду. Ну а визит наш не будет долгим, да он и не должен быть таковым. То, что таилось на протяжении веков, должно явиться на белый свет только тогда, когда вы станете повелительницей вашего королевства.

Она, по своему обыкновению, решила не задавать вопросов и не выяснять, что он делал прошлой ночью, что случилось с Жодо и Гийомом и есть ли новости от маркиза де Талансе. Она предпочитала ничего не знать и позволяла руководить собой.

Спустя несколько минут они вместе вышли из грота, и Орели, под властью вновь нахлынувших чувств, опустила голову на плечо Рауля и прошептала:

– О Рауль, это именно то… то, что я увидела тогда, на второй день… вместе с матушкой…

Глава 14

Источник молодости

Удивительное зрелище! Глубоко под ними, там, откуда ушла уже почти вся вода, словно на овальной арене, окруженной короной из скал и острых камней, простирались руины. Повсюду виднелись разрушенные памятники и храмы, изуродованные колонны, рассыпавшиеся лестницы, усыпанные кусками гранита перистили, дома без крыш, фронтонов и карнизов… все это напоминало лес, обезглавленный молниями, где мертвые деревья по-прежнему хранят свою благородную осанку и красоту прежней кипучей жизни. Среди развалин пролегала римская триумфальная дорога. Вдоль нее когда-то высились статуи, превращенные временем в обломки, и симметрично располагались храмы; дорога проходила между пилонами разрушенных арок и устремлялась к берегу, к пещере, где совершались жертвоприношения.

Мокрые блестящие камни, местами окутанные плащом из ила, отягощенные сталактитами и причудливыми окаменелостями, сияли на солнце вкраплениями мрамора и золота. Справа и слева змеились две длинные серебряные ленты водопадов, нашедших свои прежние рукотворные русла.

– Форум… – произнес Рауль, бледный более обычного; голос выдавал его волнение. – Форум… примерно те же размеры и то же расположение. Бумаги старого маркиза содержат план и объяснения, которые я изучал сегодня ночью. Город Жювен располагался ниже большого озера. Там были термы и храмы, посвященные божествам Здоровья и Силы, они строились вокруг храма Молодости, круглую колоннаду коего вы можете видеть.

Рауль и Орели, которую он поддерживал за талию, зашагали по сакральной дороге. Ноги их скользили по большим каменным плитам. Мхи и водяные растения чередовались с участками мелкой гальки, где среди камешков иногда мелькали монетки. Рауль подобрал парочку: на них был изображен Константин.

Они подошли к маленькому зданию, посвященному Молодости. Его величественных руин было вполне достаточно для того, чтобы воображение могло восстановить гармоничную ротонду с лестницей из нескольких ступеней и с водоемом, где стояла неглубокая чаша, поддерживаемая четырьмя пухленькими щекастыми малышами, над которой возвышалась некогда статуя Молодости. Теперь же от нее остались только две очаровательные изящные ступни, мокнущие в чаше, куда четверо шалунишек когда-то направляли струи воды. На дне водоема виднелись толстые свинцовые трубы, прежде, без сомнения, скрытые и выходившие откуда-то из-под скалы, где, судя по всему, был исток ручья. К концу одной трубы недавно приделали кран. Рауль повернул его. Брызнула теплая струя, и вышло немного пара.

– Эликсир Молодости, – произнес Рауль. – Именно эта вода находилась в бутылке, лежавшей в изголовье у вашего деда, а на этикетке был написан ее состав.

Два часа бродили они по сказочному городу. Орели вспоминала свои детские, давно позабытые ощущения, внезапно извлеченные на поверхность. Она уже когда-то видела и эти погребальные урны, и эту изуродованную богиню, и эту улицу, вымощенную разномастными камнями, и эту аркаду, покрытую густой, шевелящейся от ветерка растительностью… и еще столько всего, пробуждавшего в ней грустно-мечтательную радость.

– Мой любимый, – говорила она, – любимый, вам я обязана этим счастьем. Без вас меня бы сопровождала только скорбь. Но рядом с вами все становится прекрасным и сладостным. Я люблю вас.

В десять часов зазвонили колокола Клермон-Феррана, исполняя молитвенные распевы. Орели и Рауль добрались до входа в канал. Туда сбегали два водопада, струи которых текли вдоль триумфальной дороги и ниспадали в четыре зияющих отверстия.

Чудесная прогулка завершилась. Как еще раз напомнил Рауль, то, что на протяжении веков оставалось скрытым от глаз, не должно пока еще являться на свет. Никто не должен увидеть этот город, прежде чем девушка станет его признанной владелицей.

И он закрыл сливные клапаны и медленно повернул рукоятку управления шлюзовым затвором, чтобы поднять его и впустить воду. И тотчас уровень воды начал постепенно подниматься, вода широко разлилась по улочкам сказочного города, и оба водопада устремились ей навстречу.

Обратно они пошли тропинкой, по которой накануне вечером Рауль спускался вместе с двумя бандитами; остановившись на середине пути, они увидели, как мелкие завихрения, возникающие на поверхности поднимающейся воды, обступали основания храмов, стремясь достигнуть волшебного источника.

– Да, волшебного, – произнес Рауль. – Именно это слово использовал старый маркиз. Помимо тех элементов, что имеются в водах Руайя, здешняя вода, по его мнению, содержит состав, дающий энергию и силу, что превращает ее в настоящий эликсир молодости; этот состав обладает поразительной радиоактивностью, измеряемой, выражаясь техническим языком, в милликюри. Богатые римляне в третьем и четвертом веках приезжали сюда окунуться в источник. После смерти Феодосия и падения империи последний проконсул галльской провинции захотел спрятать источник от глаз варваров-захватчиков и защитить от них чудеса Жювена. Помимо прочих свидетельств, это подтверждает и скрытая от любопытных глаз надпись: «По воле Фабия Аралла, проконсула, и в предвидении нашествия скифов и пруссов воды озера скрыли богов, которых я любил, и храмы, где я воздавал им почести».

С тех пор, однако, миновало пятнадцать веков! Пятнадцать веков, на протяжении которых шедевры из камня и мрамора изрядно искрошились… Пятнадцать веков могли бы смениться еще сотней последующих, и разрушение славного прошлого было бы довершено, если бы ваш дед, прогуливаясь в заброшенном поместье своего друга Талансе, случайно не обнаружил шлюзовой механизм. И тотчас друзья стали искать, пробовать, наблюдать, изобретать. Ремонтировать. Приводить в действие старый шлюзовой затвор, некогда поддерживавший уровень воды в малом озере, что позволяло скрыть под водой верхушки римских построек.

Вот и вся история, Орели, вот где вы побывали в возрасте шести лет. Когда ваш дед умер, маркиз больше не покидал поместья в Жювене и с головой ушел в восстановление невидимого города. С помощью двух пастухов он копал, чистил, укреплял, восстанавливал то, что с таким тщанием соорудили мастера прошлого, и этот подарок он преподносит вам. Чудесный подарок, приняв который вы не только получите неисчислимое богатство от использования минерального источника, гораздо более ценного, нежели источники Руайя и Виши, но еще и обретете целый комплекс величественных сооружений и памятников, каковых более нет нигде.

Рауль был в восторге. Так прошел еще час, на протяжении которого он непрестанно восхищался прекрасным затопленным городом. Рука в руке, они стояли и смотрели, как поднималась вода, постепенно затопляя колонны и статуи.

Однако Орели хранила молчание. В конце концов, удивленный тем, что он не чувствует сопричастности мыслей Орели его собственным мыслям, Рауль спросил, отчего так происходит.

– А вы не знаете, что случилось с маркизом де Талансе?

– Нет, – ответил Рауль, не желавший омрачать ей настроения, – но, думаю, он вернулся к себе в деревню и, возможно, заболел… так серьезно, что забыл о нашей встрече.

Плохое оправдание. И Орели, похоже, им не удовлетворилась. Он догадался, что после пережитых волнений и страхов она не могла не размышлять о том, что осталось в тени, и волновалась оттого, что многое ей по-прежнему было неясно.

– Уйдем отсюда, – промолвила она.

Они дошли до разрушенной хижины, где ночью располагался лагерь бандитов. Оттуда Рауль хотел подняться к стене и дойти до выхода, через который поместье покинули пастухи.

Но когда они огибали ближайшую скалу, девушка обратила внимание Рауля на довольно объемистый холщовый мешок, оставленный кем-то на ее краю.

– Мне показалось, что он шевелится, – произнесла она.

Рауль взглянул в ту сторону, попросил Орели обождать и побежал к утесу. Внезапно ему в голову пришла одна мысль.

Добравшись до мешка, он сунул в него руку и потянул. Через несколько секунд показалась голова, а затем и все тело ребенка. Рауль тотчас узнал маленького сообщника Жодо – того, кого бандит носил с собой, как хорька, и запускал на охоту в подвалы и сквозь решетчатые ограды.

Ребенок спал и явно не хотел просыпаться. Рауль в ярости встряхнул его, ибо внезапно разгадал долго мучившую его загадку:

– Ах ты сорванец! Так это ты нас выследил от самой улицы Курсель? Точно ты! Жодо удалось затолкать тебя в чемодан, лежавший в багажнике автомобиля, в нем ты доехал до Клермон-Феррана, а оттуда отправил ему открытку? Признавайся… или я тебя отшлепаю.

Ребенок толком не понимал, что происходит, и его бледное порочное личико приняло испуганное выражение. Он забормотал:

– Да, это Тонтон, он хотел…

– Тонтон?

– Да, мой дядя Жодо.

– И где сейчас твой дядя?

– Мы ушли сегодня ночью, все трое. А потом вернулись.

– И что произошло?

– Сегодня утром они спустились туда, вниз, когда вода ушла, они рыскали повсюду и собирали какие-то вещи.

– До меня?

– Да, до вас и мадемуазель. Когда вы вышли из грота, они спрятались за стеной, там, где глубокая вода, но тогда воды там не было. Отсюда я все видел, Тонтон велел мне ждать его здесь.

– И где эти двое теперь?

– Не знаю. Было жарко, я заснул. А когда один раз проснулся, они дрались.

– Дрались?

– Да, за какую-то вещь, которую они нашли, вещь, блестевшую, словно золото. Я видел, как оба упали… Тонтон взмахнул ножом… а потом… потом я не знаю… наверное, я снова заснул… и вроде как увидел, что стена рухнула и придавила их обоих.

– Что?.. Что ты такое говоришь? – запинаясь, в страхе произнес Рауль. – Отвечай… Где это случилось? Когда?

– Когда звонили колокола… вон в том конце… в самом конце… смотрите. Вон там.

Выглянув со скалы, ребенок с удивлением воскликнул:

– Ого! Вода вернулась!

Подумал немного, а потом расплакался, закричал, запричитал:

– Значит… значит… если вода вернулась… Они не могли уйти, значит они на дне… и Тонтон…

Рауль зажал ему рот:

– Замолчи…

Перед ними стояла взволнованная Орели. Она все слышала. Жодо и Гийома, раненых, потерявших сознание, не способных пошевелиться и позвать на помощь, накрыло волной, и они захлебнулись, погибли. Камни рухнувшей на них стены не позволили трупам всплыть.

– Это ужасно, – прошептала Орели. – Какие муки претерпели эти двое!

Тем временем рыдания ребенка усилились. Рауль протянул ему деньги и визитную карточку:

– Держи, вот сто франков. Купишь билет до Парижа и пойдешь по написанному тут адресу. Там о тебе позаботятся.

Возвращались влюбленные молча; неподалеку от санатория, куда направлялась девушка, они распрощались; прощание вышло печальным. Случившееся ранило их сердца.

– Расстанемся на несколько дней, – промолвила Орели. – Я напишу вам.

– Расстанемся?! – запротестовал Рауль. – Когда любят, не расстаются.

– Те, кто любит, не должны бояться расставаний. Жизнь всегда соединит их.

Он опечалился, но уступил, понимая, насколько она расстроена.

Спустя неделю он получил коротенькое письмо:

Друг мой,

я потрясена. Я узнала о смерти моего отчима Брежака. Самоубийство, не так ли? Кроме того, я знаю, что тело маркиза де Талансе нашли на дне ущелья, куда он упал, как говорят, оступившись. Но ведь это преступление, правильно? Убийство?.. А ужасная смерть Жодо и Гийома… А сколько еще смертей! Мисс Бейкфилд… два брата… а годы назад еще и мой дед д’Асте…

Я уезжаю, Рауль. Не пытайтесь узнать куда. Я и сама пока этого не знаю. Мне надо поразмышлять, обдумать всю свою жизнь, принять решения.

Я люблю вас, друг мой. Ждите меня и – простите.

Но Рауль не стал ждать. Неуверенность, которой дышало письмо, свидетельствовала о душевных страданиях и удрученности Орели; ее терзания и тревоги побуждали его к действию.

Но все его старания ни к чему не привели. Он было решил, что она уехала в монастырь Святой Марии, но там ее не оказалось. Он расспрашивал повсюду. Привлек к поискам всех друзей. Напрасные усилия. Так, в отчаянии, опасаясь, как бы девушка не стала жертвой неведомых врагов, он провел два мучительных месяца. Но однажды Рауль получил телеграмму. Орели просила его на следующий день приехать в Брюссель и назначала встречу в Камбрском лесу.

Когда Рауль увидел, как она идет к нему навстречу, его охватила безграничная радость; девушка шла уверенно, улыбаясь, и ее сиявшее нежностью лицо не омрачало ни одно дурное воспоминание.

Она протянула ему руку:

– Вы простите меня, Рауль?

Они шли рядом, совсем близко друг к другу, словно бы никогда и не расставались. Потом она объяснила:

– Когда-то вы мне сказали, Рауль, что во мне уживаются две противоположные судьбы, они сталкиваются, и от этого мне становится плохо. Одна судьба сулит тихое счастье и радость, и она соответствует моей натуре. Другая же бурная, в ней есть место смерти и трауру, катастрофам и полчищам врагов, преследующих меня с самого детства и пытающихся увлечь меня в пропасть, куда я бы уже упала раз десять… да, именно так… если бы вы меня не спасали.

Так вот, после двух дней в Жювене, несмотря на нашу любовь, Рауль, я так устала, что жизнь казалась мне ужасной. История, которую вы считаете чудесной и феерической, для меня стала кошмаром. И разве это не правильно, Рауль? Только вспомните, что мне пришлось вытерпеть!

И вспомните обо всем, что довелось мне увидеть! «Вот ваше королевство», говорили вы. Я не хочу его, Рауль. Не хочу, чтобы между прошлым и мной оставалась хотя бы одна связующая нить. Я прожила несколько недель в уединении, смутно сознавая, что хочу избежать погружения в эту историю, где я являюсь последней выжившей. После стольких лет, стольких веков она завершилась на мне, и моя задача – извлечь на свет то, что находилось во тьме, и достойно воспользоваться необыкновенным даром маркиза. Но я отказываюсь от него. Я унаследовала богатства и сокровища, но одновременно стала наследницей преступлений и злодеяний, тяжесть которых вынести не в силах.

– А как же завещание де Талансе? – спросил Рауль, вынимая из кармана бумагу и протягивая ей.

Орели взяла листок и разорвала его на мелкие кусочки, а потом пустила их по ветру:

– Повторяю вам, Рауль, с прошлым покончено. Я не стану продолжать эту историю. Я очень боюсь, что она может повлечь за собой новые злодеяния. Роль героини не для меня.

– А кто же вы тогда?

– Влюбленная, Рауль… влюбленная, переосмыслившая свою жизнь… переосмыслившая ради любви, и только ради любви.

– Ах, барышня с зелеными глазами, – произнес он, – это очень серьезно – взять на себя такое обязательство!

– Серьезно для меня, но не для вас. Уверяю вас, что, предлагая вам свою жизнь, я не требую взамен вашу, а всего лишь то, что вы сможете мне дать. Вы по-прежнему будете окружать себя ореолом тайны, коль это вам по нраву. Но вам никогда не придется защищать эту тайну от меня. Я принимаю вас таким, какой вы есть, а вы самый благородный и самый обворожительный из всех, кого я только знала. И я прошу у вас только одного: любите меня так долго, как только сможете.

– Всегда, Орели!

– Нет, Рауль, вы не из тех мужчин, что любят вечно и даже – увы! – долго. Но какой бы короткой ни оказалась ваша любовь, я буду счастлива и не посмею жаловаться. Итак, до вечера. Приходите в Королевский театр. Вас ждет ложа бенуара.

Они расстались.

Вечером Рауль отправился в Королевский театр. Давали «Богему» с молодой певицей, недавно принятой в труппу, Люси Готье.

Люси Готье – это была Орели.

Рауль понял. Независимая жизнь артистки позволяет отбросить некоторые условности. Орели была свободна.

Когда представление окончилось – под шквал оваций! – он попросил провести его в гримерную героини вечера. Белокурая головка повернулась к нему… Их губы встретились.

Так закончилась загадочная и пугающая история Жювена – пятнадцатилетняя история преступлений и разочарований. Рауль попытался вырвать из когтей зла маленького сообщника Жодо. Он поместил его к вдове Ансивель. Но мать Гийома, которой он сообщил о смерти сына, пристрастилась к спиртному. Ребенок, испорченный с самых ранних лет, не смог встать на путь исправления. Его отправили в тюрьму Санте, но он бежал оттуда, разыскал вдову Ансивель, и они вместе уехали в Америку.

Марескаль образумился и, продолжая усиленно завоевывать женские сердца, получил повышение в чине. Однажды он попросил аудиенции у господина Ленормана, знаменитого начальника криминальной полиции. Когда беседа завершилась, господин Ленорман подошел к своему подчиненному и, держа во рту незажженную сигарету, поинтересовался: «Огонька не найдется, сударь?»; услышав эти слова, Марескаль вздрогнул. Он тотчас узнал Люпена.

Он встречал его и под другими личинами – всегда насмешливого и с хитрым прищуром. И каждый раз Марескаля била наотмашь коротенькая фраза – хлесткая, резкая, язвительная и при всем том ужасно забавная из-за производимого ею эффекта:

– Огонька не найдется, сударь?

Рауль купил поместье Жювен, но из уважения к барышне с зелеными глазами не стал разглашать его чудесную тайну. Озеро Жювен и Источник Молодости войдут в собрание чудес и сказочных сокровищ, которое Франция унаследует от Арсена Люпена.

Зуб Эркюля Петигри

Предисловие первого издателя

Новелла «Зуб Эркюля Петигри»[26] вышла во Франции в 1924 году. Два года спустя, 7 октября 1926 года, Морис Леблан опубликовал в американском журнале «The Popular Magazine» ту же новеллу под другим названием – «The overcoat of Arsène Lupin» («Пальто Арсена Люпена»). Большая часть публикуемой здесь новеллы идентична вышеназванной («Зуб Эркюля Петигри»), но развязка иная, поскольку героем этой истории оказывается Арсен Люпен. Морис Леблан хотел выпустить эту новеллу вместе с «Человеком в овчинной бекеше» и другими в сборнике под общим названием «Изумрудный кабошон» в издательстве «Ашетт» в начале 1930-х годов, но проект не был осуществлен. Нам удалось восстановить этот текст на французском языке.

Заложив руки за спину, спрятав подбородок в высоком вороте визитки и задумчиво сморщив брюзгливое лицо, Жан Руксваль мерил энергичными шагами свой министерский кабинет, на пороге которого секретарь ожидал распоряжений своего шефа. Лоб министра бороздила морщина озабоченности, а резкие движения выдавали сильную тревогу, какая настигает людей в самые драматические моменты их жизни.

Наконец Руксваль остановился и решительно сказал:

– Сегодня ко мне придут двое – дама и господин среднего возраста. Вы проведете их в красную гостиную. Затем придет еще один человек, помоложе, – его вы отправите в большой зал. Запомните: те двое ни в коем случае не должны встретиться и поговорить с ним, вы поняли? И как только все трое явятся, сейчас же доложите мне.

– Будет сделано, господин министр.

Политический авторитет Жана Руксваля зиждился на его сильном характере, энергии и остром проницательном уме. Война, в которой он участвовал, чтобы отомстить за гибель обоих своих сыновей и за смерть жены, не перенесшей этого горя, воспитала в нем, иногда даже с избытком, приверженность к дисциплине, власти и долгу. Во всех делах, которые в силу обстоятельств выпадали на его долю, он неизменно брал на себя полную ответственность за результат, для чего использовал все права своего высокого поста. Он любил родину со сдержанным пылом, который часто подводил его, заставляя истолковывать некоторые весьма спорные действия как законные и справедливые. Эти качества вызывали у его коллег уважение, но вместе с тем и скрытое недоверие – в тех случаях, когда он злоупотреблял своим влиянием. Окружающие всегда боялись, что он навлечет на кабинет ненужные осложнения.

Министр взглянул на часы. Без двадцати пять. Он еще успеет просмотреть досье этого темного дела, которое внушало ему такую тревогу. Но тут зазвонил телефон. Он схватил трубку. С ним желали говорить напрямую из кабинета президента Франции.

Руксваль ждал. Это длилось довольно долго. Наконец связь установилась, и министр отрапортовал:

– Да, это я, дорогой господин президент.

Выслушав звонившего, он поморщился и произнес с легким недовольством:

– О да, господин президент, разумеется, я приму агента, которого вы ко мне послали. Но не кажется ли вам, что я и один мог бы добиться искомых сведений?.. Ну что ж, дорогой господин президент, поскольку вы настаиваете и этот Эркюль Петигри, по вашим словам, опытный специалист по части расследований, то он будет присутствовать на очной ставке, которую я спланировал… Алло?..

Да-да, вы правы, дорогой господин президент, все это чрезвычайно серьезно, особенно принимая во внимание некие слухи, которые уже начали циркулировать… Если я не приму срочного решения и наши опасения оправдаются, это будет чудовищный скандал и катастрофа для страны… Алло… Да-да, вы можете быть совершенно спокойны, дорогой господин президент, я сделаю все от меня зависящее, чтобы добиться успеха… И добьюсь… Иначе и быть не может…

Обменявшись с президентом еще несколькими словами, Руксваль положил трубку и повторил сквозь зубы:

– Да… Это необходимо… необходимо. Такой скандал…

Он было призадумался, перебирая способы, которые помогли бы его успеху, как вдруг у него возникло ощущение, что рядом с ним находится некто, желающий остаться незамеченным. Обернувшись, он застыл в изумлении. В четырех шагах от него стоял какой-то субъект довольно жалкого вида, из тех, кого зовут «бедолагами», и этот бедолага держал в руке шляпу с приниженным видом нищего, который клянчит мелочь у прохожих.

– Что вам здесь нужно? Как вы сюда вошли?

– Через дверь, мсье минисс… Там ваш сектарь сортировал посетителей – кого направо, кого налево. А я взял да и проскочил прямо.

С этими словами он отдал министру почтительный поклон и представился:

– Эркюль Петигри… специалисс, которого господин президент обещали вам прислать, мсье минисс…

– Ах так? Значит, вы подслушивали? – гневно воскликнул Руксваль.

– А что бы вы сделали на моем месте, мсье минисс?

Это был тощий, жалкий человечек с унылой физиономией, на которой всё – волосы, нос, усы, впалые щеки и уголки рта – выглядело печально сникшим. Его руки бессильно свисали вдоль тела; зеленоватое вытертое пальто, казалось, вот-вот соскользнет к ногам. Он говорил грустным тоном – правда, довольно грамотно, но временами глотая или искажая некоторые слова, как это свойственно простонародью, например: «Мсье минисс… ваш сектарь..».

– Я тут даже услыхал, мсье минисс, – продолжал он, – будто вы говорили обо мне: он, мол, агент. Ошибочка! Никакой я не агент, меня выгнали из префектуры за «скверный характер, пьянство и лень» – вот точно так и было написано в бумаге об увольнении.

Руксваль не мог сдержать изумления:

– Я ничего не понимаю! Президент рекомендовал мне вас как способного человека, наделенного редкой проницательностью.

– Редкой, мсье минисс, – что верно, то верно, потому-то эти важные господа и решили меня привлекать в таких случаях, где никому другому не справиться, – за это самое мне и прощают мои мелкие недостатки. Что вы хотите, вот не люблю я работать, и все тут. Выпить вволю – это по мне, а еще очень я уважаю манильские сигары, когда их можно купить по дешевке. Ну а характер мой – это уж сущие пустяки. Вот меня попрекают, что я, мол, люблю похваляться и со своими нанимателями нагло разговариваю. Ну и что? Когда они завязнут в деле, а я возьму да и разберусь, разве я не имею права сказать им в лицо, кто они такие есть, да посмеяться?! Вот я вам честно признаюсь, мсье минисс: сколько раз я отказывался от ихних денег, лишь бы посмеяться вволю! До чего ж у них тогда вид дурацкий – хорохорятся из последних сил!..

И тут левый уголок рта на его отечном лице под уныло повисшими усами вдруг ощерился от беззвучной усмешки, обнажив огромный клык – настоящий клык хищника. Секунду или две эта усмешка придавала ему выражение сардонической радости. Таким зубом ему ничего не стоило перекусить кому-нибудь горло.

Руксваль не боялся укусов. Однако слова его собеседника не сулили ничего хорошего, и он без колебаний избавился бы от него, если бы президент не навязывал его так настойчиво.

– Садитесь, – ворчливо сказал он. – Я собираюсь устроить перекрестный допрос трех вызванных сюда людей. Если вы заметите что-либо любопытное, сразу дайте мне знать.

– Прямо вам, мсье минисс, и потихоньку – такая уж у меня привычка, когда начальство дает промашку…

Руксваль грозно нахмурился. Во-первых, он терпеть не мог фамильярности со стороны подчиненных. Во-вторых, он, как большинство деятельных людей, очень боялся показаться смешным. Поэтому выражение «дать промашку», когда речь шла о его персоне, казалось ему одновременно недопустимым оскорблением и скрытой угрозой.

Однако он нажал на звонок, и секретарь тут же вошел в кабинет. Министр приказал впустить к нему троих вызванных. Эркюль Петигри снял свое зеленоватое пальтишко, аккуратно сложил его и уселся.

Первыми появились один из мужчин и дама. Оба носили траур и выглядели знатными господами: она – высокая, моложавая, очень красивая, с седеющими волосами и строгим бледным лицом; он – ниже ее ростом, тщедушный, но элегантно одетый, с почти седыми усами.

Жан Руксваль спросил его:

– Граф де Буа-Верне, если не ошибаюсь?

– Да, господин министр. Мы с супругой получили ваше приглашение, которое, признаюсь, нас немного удивило. Но мы надеемся, что оно не сулит нам ничего печального. Моя супруга и так достаточно настрадалась.

Говоря это, он смотрел на жену с любовью и тревогой. Руксваль попросил их сесть и ответил:

– Я убежден, что все благополучно разъяснится и госпожа графиня простит мне это маленькое беспокойство.

Дверь снова отворилась, и вошел человек лет двадцати пяти – тридцати. Он был одет куда скромнее двух первых посетителей, выглядел далеко не таким холеным, как те, и его лицо, хотя и открытое и приятное, выражало уныние и усталость, довольно странные для такого бравого молодца.

– Вас зовут Максим Лерьо, не так ли?

– Точно так, господин министр.

– Вы знаете этого господина и эту даму?

– Нет, господин министр, – уверенно ответил вновь пришедший, взглянув на графа и графиню.

– Мы тоже не знаем этого господина, – сказал граф де Буа-Верне в ответ на вопрос Руксваля.

Тот усмехнулся:

– Очень жаль, что наша встреча начинается с заявления, которое я вынужден оспорить. Но это мелкое недоразумение выяснится само собой… в нужный момент. А пока не будем ни спешить, ни задерживаться на несущественных подробностях и начнем с самого начала…

Министр заглянул в раскрытую папку, лежавшую на столе, и, обернувшись к Максиму Лерьо, продолжил со скрытой неприязнью:

– …а именно – с вас, месье. Вы родились в Доленкуре, в департаменте Эр-э-Луар, в семье работящего крестьянина, который из кожи вон лез, чтобы дать вам приличное воспитание.

Должен сказать, что вы с лихвой оправдали его старания. Усердные занятия, примерное поведение, любовь и забота по отношению к отцу – словом, вы выказали себя хорошим сыном и примерным учеником. Но тут началась мобилизация, и вы очутились на фронте – простым солдатом, пехотным стрелком. Четыре года спустя вы получили звание аджюдана[27], военный крест и пять благодарностей в приказе. И продолжили военную службу.

К концу тысяча девятьсот двадцатого года вы оказываетесь в Вердене. Поведение ваше по-прежнему безукоризненное. Аттестации свидетельствуют о том, что из вас выйдет хороший офицер, вы даже подумываете о сдаче экзамена на офицерское звание. Однако в середине ноября нынешнего года происходит нечто неожиданное.

Как-то вечером, в одном третьеразрядном дансинге, вы с приятелями осушили несколько бутылок шампанского, потеряли голову и, затеяв бессмысленную ссору, разбушевались вовсю. Вас арестовали, привели в полицию, обыскали и нашли сто тысяч франков банковскими купюрами. Откуда у вас такие деньги? Этого вы так и не объяснили.

Максим Лерьо возразил:

– Извините, господин министр, я сказал, что эти деньги мне вручил на сохранение один человек, имени которого я не хотел называть.

– Неубедительное объяснение. Как бы то ни было, военные власти начали расследование. Оно не увенчалось успехом. Однако полгода спустя вы, уже демобилизовавшись, стали героем другого скандала. На сей раз в вашем бумажнике обнаружили сорок тысяч франков бонами Министерства обороны. И снова – молчание и тайна.

Лерьо не дал себе труда ответить. Казалось, он считал эти события пустяшными и его ничуть не смутило упоминание о двух других происшествиях, точно того же рода, когда ему снова пришлось иметь дело с правосудием.

– Так что же, – продолжал Руксваль, – вам не угодно объясниться? Вы не желаете рассказать нам, как погрузились в пучину разврата и на какие средства ведете эту разгульную жизнь? У вас нет ни положения в обществе, ни состояния, однако вы сорите деньгами так, словно берете их из неисчерпаемого источника.

– У меня есть друзья… – пробормотал Максим Лерьо.

– Да какие там друзья! Насколько мне известно, у вас их нет. Та компания, с которой вы слоняетесь по злачным местам, постоянно обновляется и состоит из босяков, живущих за ваш счет. Спецагенты, которые следили за вами в те времена, ничего не обнаружили, но вы продолжали катиться вниз по наклонной плоскости. Любая случайность или неосторожность с вашей стороны могла обернуться против вас. И это произошло! Однажды под Триумфальной аркой, рядом с Могилой Неизвестного Солдата, некий человек подошел к даме, которая приходила сюда каждое утро, чтобы помолиться, и сказал ей: «Завтра я жду весточки от вашего супруга. Предупредите его, а не то…» Он говорил угрожающим тоном, и вся его повадка свидетельствовала о низкой злобе. Дама пришла в смятение и поспешила сесть в свой автомобиль. Излишне уточнять, что мужчину этого звали Максим Лерьо, а даму – графиня де Буа-Верне и что до настоящей минуты вы, все трое, делали вид, будто незнакомы.

Неожиданно Руксваль поднял руку, обратившись к графу, который собрался возразить:

– Умоляю вас, месье, не пытайтесь отрицать очевидное! Мои утверждения не гипотезы, не сплетни, не логические выводы – это короткое изложение фактов, которые мне известны и мною проверены. Вы потеряли сына на войне, и если мадам де Буа-Верне ежедневно молится на этой святой могиле, то сам я лишился двоих сыновей, и не проходит недели, чтобы я не подошел к арке и мысленно не поговорил с ними. Так вот, вышеописанная сцена произошла прямо рядом со мной. И это я сам услышал ту угрожающую фразу. Тогда я еще ничего не знал из того, что рассказал вам сейчас, но решил, просто из личного интереса, выяснить, кто это осмелился так говорить с дамой и кем была эта особа, которая показалась мне жертвой шантажа.

Граф молчал. Его жена даже не шевельнулась. Сидевший в уголке бывший полицейский агент Эркюль Петигри кивал, слушая министра, – казалось, он одобряет манеру, в которой велся допрос.

Жан Руксваль, следивший за ним уголком глаза, почувствовал себя увереннее. Сейчас клык во рту «специалиста» уже не поблескивал. Следовательно, все шло успешно, и потому министр продолжал, все ближе и ближе подбираясь к сути своего допроса:

– Итак, начиная с того момента обстоятельства продиктовали мне линию поведения в данном деле; позже она несколько изменилась, представив ситуацию в ином свете. Сознательно или невольно, но я непрерывно вспоминал об этом инциденте; он занимал все мои мысли и наконец убедил в необходимости расследования, которое я предпринял, руководясь лишь интуицией, к которой не мог не прислушаться.

В результате вместо того, чтобы увидеть в Максиме Лерьо нынешнего человека, я увидел бывшего солдата. И его прошлое заинтересовало меня куда больше настоящего. Так вот, просматривая его досье, я с первого же взгляда заметил две вещи, которые меня поразили, – название некоего места и дата. Максим Лерьо находился в Вердене, и находился он там в ноябре тысяча девятьсот двадцатого года. Для отца, оплакивающего своих погибших сыновей, это название и эта дата имеют особое значение. А в их сближении есть еще одна важная особенность.

Если мадам де Буа-Верне ежедневно молится под сводами Триумфальной арки и если я прихожу туда, преисполненный того же горького экстаза, то это потому, что накануне 11 ноября тысяча девятьсот двадцатого года, в годовщину перемирия, в подземелье под этим святым памятником прошла самая торжественная из всех траурных церемоний.

Принимая во внимание этот факт, я задумался: чем же объясняется появление под Триумфальной аркой Максима Лерьо, аджюдана стрелков в ноябре тысяча девятьсот двадцатого года? Я тут же навел справки. Это было нетрудно и не заняло много времени. Я расспросил его бывшего батальонного командира, и он предъявил мне текст постановления, подписанного им в указанный период; этот документ пролил свет на события того времени. Водителем одного из восьми похоронных фургонов, которые вывезли с поля боя, с восьми разных участков сражения, восемь неопознанных трупов, один из которых должен был стать Неизвестным Солдатом, был не кто иной, как аджюдан Лерьо.

Жан Руксваль ударил кулаком по папке; его лицо исказилось, и он, с ненавистью глядя на обвиняемого, глухо, раздельно произнес:

– Этим водителем были вы, Максим Лерьо! И в почетном карауле внутри склепа, где произошла эта историческая церемония, опять-таки стояли вы – Максим Лерьо. Ваш героизм, ваша военная доблесть выдвинули вас в число тех, кто удостоился чести находиться там, между оружием и трехцветными знаменами, украшавшими стены подземной часовни. Да, вы были там и, следовательно…

Волнение на миг прервало обвинительную речь Руксваля. Впрочем, нужно ли было объяснять то, что и так уже легко угадывалось? Слушая его, Эркюль Петигри одобрительно кивал, и это подогревало пыл и убежденность министра.

Бывший аджюдан упорно молчал. Подобно тому как войска берут в клещи осажденного врага, слова Руксваля, сперва неуверенные, а затем все более убедительные и непреложные, сразили его противника; такого обвинения он не ожидал. Граф слушая министра, не отводя тревожного взгляда от жены.

Руксваль тихо сказал:

– Доселе я даже самому себе не признавался в смутных сомнениях, которые никогда не смел ясно сформулировать. Мне было страшно, я ничего не хотел знать… и все же искал доказательства. Увы, они оказалась неопровержимыми. Сейчас я оглашу их – в хронологическом порядке и коротко, без комментариев. Они сами скажут за себя при их простом перечислении – все эти факты и деяния, которые имели место. Вот первое: в День Всех Святых[28], а затем третьего, четвертого и пятого ноября аджюдан Лерьо, чью повседневную жизнь мне удалось восстановить день за днем, приходил в уединенный кабачок, где встречался с некими господином и дамой и беседовал с ними до самого ужина.

Этот господин и эта дама приезжали туда на автомобиле – видимо, из ближайшего большого города, где останавливались в отеле; мне дали и его адрес. Я отправился туда и попросил показать мне журнал постояльцев. С первого по одиннадцатое ноября тысяча девятьсот двадцатого года в этом отеле останавливались граф и графиня де Буа-Верне.

Настала мертвая тишина. Бледное лицо графини горестно исказилось. Руксваль вынул из своей папки два листка и развернул их:

– А вот два свидетельства о рождении. Первое: Максим Лерьо, место рождения – Доленкур, департамент Эр-э-Луар, дата рождения – тысяча восемьсот девяносто пятый год. Это ваше свидетельство, Максим Лерьо. Второе – свидетельство о рождении Жюльена де Буа-Верне, место рождения – Доленкур, департамент Эр-э-Луар, дата рождения – тысяча восемьсот девяносто пятый год. Это документ вашего сына, господин граф. Итак, одно и то же место рождения и тот же возраст. В этом пункте у нас полная ясность. А теперь взглянем на письмо от мэра Доленкура. У обоих мальчиков была одна и та же кормилица. В юношеском возрасте они были товарищами. И вместе, одновременно, пошли в армию. Это очередное непреложное свидетельство.

Руксваль продолжал листать бумаги в своей папке, излагая все новые и новые факты:

– Вот свидетельство о смерти Жюльена де Буа-Верне, погибшего в тысяча девятьсот шестнадцатом году в Вердене. Вот копия свидетельства о захоронении на кладбище Дуомона. Вот выдержка из рапорта аджюдана Лерьо, который, по его словам, «подобрал в траншее у дороги, ведущей из Флери в Бра, рядом с бывшим санитарным постом, иссохшие, но не истлевшие останки неизвестного пехотинца». И наконец, вот топографический план местности данного района. Этот пост находится в пятистах метрах от кладбища, где был похоронен Жюльен де Буа-Верне. Я побывал в обоих этих местах. Приказал вскрыть могилу. Она оказалась пустой. Так что же стало с гробом Жюльена де Буа-Верне? Кто забрал его с кладбища Дуомона? Кто мог это сделать, кроме вас, Максим Лерьо, вас – друга Жюльена, вас – друга графа и графини де Буа-Верне?!

Каждая фраза Руксваля выявляла истину, казавшуюся бесспорной. И все они клеймили преступника неопровержимыми аргументами. Ему оставалось только смириться с очевидным.

Руксваль подошел к Лерьо и спросил, пристально глядя ему в глаза:

– Некоторые подробности так и остались невыясненными. Нужно ли расследовать их и устанавливать час за часом то, что происходило скрытно, в ходе миссии, которую на вас возложили? Скорее всего, это излишне, не правда ли? Оставим мрачную сторону данного дела на страницах книги судеб. Нам известно, что останки вашего молочного брата были отправлены в Дуомон, где их погребли в обычной могиле, но находились они там лишь до тех пор, пока вас не направили в траншеи на поиски погибшего, но безымянного солдата. Мы знаем, что вы забрали гроб Жюльена. Знаем, что вы доставили его, вместе с другими, в каземат Вердена. Пока я верно излагал факты, не правда ли? Ну а теперь… теперь мы подходим к моменту отбора среди восьми неизвестных…

Однако Руксваль не договорил. Он вытер лоб, покрытый испариной, и несколько минут молчал, пытаясь овладеть собой. Затем продолжил, все так же глухо и скорбно:

– Поверьте, мне очень трудно описывать эту сцену… Каждое неверное слово прозвучит кощунственно. И все-таки… не лучше ли уверенность, чем сомнение? Ах, как все это ужасно!.. Я помню инструкции, которые были даны солдату почетного караула: «Рядовой такой-то, вот букет цветов, собранных на поле сражения; вы возложите его на один из этих гробов, где покоится солдат, которого народ Франции проводит в последний пусть, к Триумфальной арке…» Вы наверняка их слышали, эти слова. И, слушая их, наверняка плакали, как и все остальные. Но все же пошли на это чудовищное предательство…

Как же оно могло произойти?! Как вам удался этот позорный обман?! Возможно ли, чтобы случайно выбранный солдат почетного караула уступил вам за деньги свою роль? Или же что рука, возложившая цветы на гроб, была подкуплена?! Но может, я ошибаюсь?.. Ну, говорите же! Говорите!

Жан Руксваль задал этот вопрос, однако же было видно, как он боится услышать признание. В его приказе угадывался страх. Наступила долгая тишина, отягощенная сомнением и страхом. Мадам де Буа-Верне вдыхала запах солей из флакона, который держал ее муж. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

В конце концов Максим Лерьо несмело пробормотал:

– Ну, на самом деле… может, вас ввели в заблуждение, господин министр… Бывают такие ошибки… недоразумения…

Бессильный опровергнуть эти «ошибки» и развеять «недоразумения», он повернулся к графу, ожидая помощи с его стороны.

Тот взглянул на жену – как человек, который боится вступать в опасный поединок и прикидывает, чью сторону он должен взять. Потом он встал и сказал:

– Господин министр, вы позволите задать вам вопрос?

– Разумеется.

– Мне кажется, что разговор, для которого вы нас, всех троих, вызвали сюда, принял характер обвинения. Перед тем как его опровергнуть, я хотел бы узнать, в качестве кого нас допрашивают и от чьего имени вы принуждаете нас отвечать?

– От имени власти, месье, – ответил Руксваль, – власти, которая стремится погасить скандал, ибо этот скандал, став публичным, угрожает моей родине неотвратимыми последствиями.

– Но если это дело и впрямь таково, каким вы его изложили, господин министр, то нет никаких оснований его обнародовать.

– Есть, месье! Максим Лерьо, охмелев от возлияний, произнес несколько слов, которые, не будучи понятыми его собутыльниками, все же дали пищу слухам и различным предположениям…

– Ложным слухам, господин министр.

– Не важно! Я хочу положить этому конец.

– Каким образом?

– Максим Лерьо должен покинуть Францию. Его ждет служба на юге Алжира. И я уверен, что вы согласитесь предоставить ему для этого необходимые средства.

– А что же будет с нами, господин министр? – спросила графиня.

– Вы также уедете, мадам. Вдали от Франции вы будете вдали от всякого шантажа.

– Значит, это ссылка? – спросил граф.

– Да, месье, на несколько лет.

Граф снова взглянул на супругу. Несмотря на бледность и хрупкое сложение, она производила впечатление энергичной и упорной женщины. Подавшись вперед, она решительно заявила:

– Господин министр, я ни на один час, ни на один день не покину Париж!

– Почему же, мадам?

– Потому что здесь, в могиле, лежит он.

Эта короткая фраза стала формальным и самым ужасным признанием, за которым последовала испуганная тишина; всем почудилось, будто ее повторяло, слог за слогом, отдаленное эхо, послание смерти и скорби. В словах мадам де Буа-Верне звучала не только непреклонная воля – в них звучал вызов, готовность к битве, в исходе которой она не сомневалась. Ничто не должно было препятствовать тому, чтобы ее сын покоился в этой священной могиле, чтобы он спал в ней вечным сном, который не может нарушить никакая сила в мире.

Руксваль в отчаянии схватился за голову. До этой минуты он еще надеялся, невзирая на все доказательства, сохранить какие-то иллюзии и получить опровержение – увы, невозможное. Но откровенное признание графини сразило его наповал.

– Стало быть, это правда, – прошептал он, – я все же не думал… не допускал… это превосходит всякое понимание…

Господин де Буа-Верне обратился к жене, умоляя ее успокоиться. Но она отмахнулась от него, готовая повторить свой вызов и упрямо биться до конца. Графиня и министр походили на смертельных врагов, возненавидевших друг друга с первого взгляда. Граф и Максим Лерьо – эти двое сообщников – отошли на второй план. Подобные сцены, когда напряжение достигает предела, не могут длиться долго – так же, как поединок на шпагах, где каждый из противников вкладывает в первый же выпад всю свою силу. Трагизм этой дуэли состоял в том, что она проходила сперва в спокойствии и даже, в некотором роде, в неподвижности. Ни одного звука. Ни одного гневного жеста. Простые слова, но отягощенные такими бурными чувствами… Простые, не пафосные фразы, но выдававшие весь ужас и возмущение Руксваля…

– Как вы посмели?!. Как вы можете жить с сознанием того, что сделали?! Я согласился бы претерпеть самые страшные пытки, но не совершил бы такого ради одного из моих сыновей… Мне казалось бы, что я приношу ему несчастье даже в смерти!.. Обречь своего ребенка на могилу, которая ему не принадлежит! Отдать ему молитвы других близких, их слезы, их тайные мысли, обращенные к этому гробу!.. Какое страшное преступление! Неужели вы этого не понимаете?!

Он смотрел на смертельно бледную графиню, сидевшую перед ним, и повторял, все более гневно:

– Тысячи, многие тысячи матерей и вдов могут верить, что их сын или муж покоится в этой священной могиле. Эти люди, такие же убитые горем, как вы, мадам, обладают такими же правами на своих погибших – а вы их предали, лишили этой иллюзии, обокрали… да-да, обокрали, и притом трусливо, скрытно!

Графиня молча слушала это презрительное обвинение. Она, конечно, никогда не рассматривала свой поступок в таком свете, не сознавала всей его моральной жестокости. Ею руководила нестерпимая боль матери, которая стремится хотя бы так вернуть себе сына, отнятого судьбой; остальное ее ничуть не волновало.

Она прошептала:

– Он ни у кого не отнял этого места… Он тоже Неизвестный Солдат… Олицетворяет собой остальных… олицетворяет всех…

Руксваль схватил ее за плечо. Эти слова привели его в ярость. Он думал о своих погибших сыновьях, чьи останки, казалось ему, он нашел в день торжественного открытия Могилы под Триумфальной аркой, – теперь они снова канули в бездонную пропасть неизвестности. Где ему теперь молиться? В каком месте встречаться с их бедными, исчезнувшими душами?

Но графиня только улыбалась; ее лицо сияло от экстаза, согревавшего ее сердце.

– Так уж сложилось, что его выбрали среди других. Все, что я сделала, чтобы он оказался там, не удалось бы, если бы ему не помогала высшая сила, куда более могущественная, чем моя. Случай мог указать на другого солдата, который не заслуживал бы такой чести ни своей жизнью, ни своей смертью. А мой сын оказался достойным этой славы!

– Ее были достойны все солдаты! – гневно возразил Руксваль. – И пусть даже кто-то из них вел до этого самую темную, самую презренную жизнь – в тот момент, когда судьба указала на него, он сравнялся благородством со своими товарищами по оружию.

Графиня упрямо покачала головой. В ее глазах отражалась гордость с толикой пренебрежения. Вероятно, сейчас она думала о целой череде своих героических предков, которые сделали ее сына избранным существом, непохожим на других, особо достойным славы и почестей.

– Все хорошо так, как оно есть, поверьте мне, господин министр, – сказала она. – Вы можете быть уверены, что я не краду у других ни слез, ни молитв. Каждая мать, которая преклоняет колени и плачет над этой могилой, молится за своего погибшего сына. И какая разница, чей он – ее или мой?! Главное, чтобы она об этом не знала.

– Но я-то знаю! – вскричал Руксваль. – И они могут это узнать! Что тогда? Понимаете ли вы, какую ярость, какую ненависть возбудит в народе этот поступок? Ни одна подмена в мире не вызовет столько гнева и возмущения. Вы это понимаете?!

Министр мало-помалу терял самообладание. Он ненавидел эту женщину. Она должна уехать, покинуть Париж – это единственное, что поможет избежать опасной развязки и умерить его личную боль. И он твердил ей – грубо, бесцеремонно, забыв о приличиях:

– Вы должны уехать, мадам. Ваше присутствие у Могилы оскорбительно для других женщин. Убирайтесь подальше.

– Нет! – выкрикнула графиня.

– Это необходимо. Когда вы уедете, они будут с полным правом оплакивать своих сыновей, и тот, кто покоится там, в Могиле, вновь станет Неизвестным Солдатом.

– Нет, нет, нет! То, что вы требуете, невозможно! Я никогда не соглашусь расстаться с сыном! Если я до сих пор жива, то лишь потому, что он – здесь и я каждый день прихожу к нему, и говорю с ним, и слышу, как он отзывается. О, вы не знаете, что я испытываю, когда стою в этой толпе! Со всех сторон Франции люди приходят туда с цветами и молитвенно складывают руки. Это моему сыну они воздают почести! Вся страна проходит мимо его могилы. В нем вся война и вся победа. Ах, месье, бывают минуты, когда меня подхватывает такой вихрь счастья и гордости, что я забываю о его смерти. Я вижу перед собой моего сына, стоящего под сводами арки, героя, перед которым я преклоняю колени. И не просите меня отказаться от всего этого! Иначе вы еще раз убьете моего обожаемого сына!

Руксваль судорожно сжал кулаки. Он был готов раздавить эту непокорную противницу и, чувствуя, что она берет над ним верх, перешел к угрозам:

– Я все-таки выполню свой долг до конца… Если вы не уедете, то клянусь Богом… клянусь Богом, что разоблачу вас… Да, я пойду даже на это! Лучше уж так, чем оставить безнаказанным это чудовищное кощунство…

В ответ графиня усмехнулась:

– Разоблачите меня? Да разве это возможно?! Вы не осмелитесь выдать меня и пойти на публичный скандал, хотя мое «кощунство» повергает вас в дрожь!

– Нет, я выполню свой долг до конца! – вскричал министр. – Ничто меня не остановит… Я не смогу жить дальше с этой мыслью… Если вы не уедете, мадам, то он заговорит… Я имею в виду труп вашего сына…

Графиня содрогнулась, пораженная в самое сердце этой безжалостной угрозой. Жуткое видение – труп, изгнанный из могилы и выброшенный в какой-то угол безымянного кладбища, – было невыносимо. Ее лицо исказилось, и она с горестным стоном прижала руку к сердцу. Граф де Буа-Верне кинулся к жене, чтобы подхватить, но опоздал: она медленно наклонилась и рухнула на пол.

Схватка была окончена. Граф с помощью Лерьо и Эркюля Петигри уложил супругу на диван – обессиленную, измученную, но непобежденную: она так и не уступила. Графиня задыхалась, судорожно стискивала зубы.

– Ах, господин министр, что вы наделали?! – пробормотал граф.

Но Руксваль и не подумал извиниться. Характер, толкавший его на отчаянные решения, когда он слишком долго сдерживался, не позволял ему терпеть и размышлять. Как говорится в таких случаях, «его обуяло бешенство». Положение казалось ему катастрофическим, и он был готов на крайние меры, на самые абсурдные действия, какие только мог измыслить. Сейчас он видел только один путь к выходу из этой ситуации и двинулся по нему немедленно, каким бы сложным он ни казался. Нужно обратиться к президенту республики, ибо дело не терпит отлагательства! Необходимо принять решение, сделать хоть что-нибудь, не важно что: это уже будет началом реванша. Итак, министр снял трубку, назвал номер и, как только его соединили, торопливо, сбивчиво заговорил:

– Да, это я, дорогой президент… мне нужно срочно проконсультироваться с вами… Алло?.. Ах, вы освободитесь только через полчаса?.. Да, хорошо… значит, через полчаса я буду у вас… Благодарю… Увы, ситуация сложная… требует срочных решений…

Тем временем остальные суетились вокруг графини. Видимо, она была и прежде подвержена подобным обморокам, так как у ее мужа оказался при себе маленький медицинский саквояж с лекарствами. Он торопливо скинул пальто, опустился на колени и начал приводить жену в чувство, задавая ей с тоскливым страхом, от которого у него самого перехватывало горло, несвязные вопросы, словно она могла его слышать:

– Это твое бедное сердце, не правда ли, моя дорогая… твое бедное сердце?.. Ну да ничего, я вижу, тебе уже полегчало… Вот и щеки чуть порозовели… Все хорошо, уверяю тебя… Не правда ли, милая?

Приступ длился несколько минут. Когда мадам де Буа-Верне пришла в себя и увидела Руксваля, ее первыми словами была мольба, обращенная к мужу:

– Увези меня… Уедем… Я не хочу здесь оставаться…

– Но послушай, моя дорогая, это неразумно… тебе нужно оправиться…

– Нет… уедем… я не хочу здесь оставаться, – твердила она.

Началась суматоха. По просьбе графа Максим Лерьо взял графиню на руки и унес из комнаты. Потрясенный до глубины души граф де Буа-Верне шел за ним, с помощью Эркюля Петигри надевая на ходу пальто.

Руксваль не двинулся с места. Ему чудилось, что вся эта сцена происходит где-то вдали от него. Люди, способные на такой гнусный подлог, внушали ему только отвращение; он даже не подумал оказать помощь графине или хотя бы проявить к ней сочувствие. Стоя у окна, он, упершись лбом в стекло, пытался овладеть собой и найти линию поведения, сообразную с обстоятельствами. Нужно ли переговорить с президентом? Или лучше покончить с этим делом, перепоручив его судебным органам?

«Спокойствие! – сказал он себе. – Иначе я наделаю глупостей. Что бы ни случилось, прежде всего – спокойствие!»

И он решил пройти пешком до резиденции главы государства. Свежий воздух и ходьба успокоят его. Достав шляпу из стенного шкафа, он направился к двери.

Но тут, к великому своему изумлению, он опять столкнулся с этим Петигри, сидевшим на стуле у двери. Бывший полицейский так и не покинул комнату.

– Как, это вы? – раздраженно сказал Руксваль. – Вы еще здесь?

– Да, мсье минисс… надеюсь, вы не рассердитесь, если я попрошу вас составить мне компанию?

Руксваль покривился и уже было решил дать должный отпор этой бесцеремонной фамильярности, как вдруг содрогнулся от гадливости: он заметил тот самый зуб, торчавший слева, над отвисшей губой Петигри. Ничто другое не могло шокировать его сильнее, чем это отвратительное зрелище. Вид ощеренного острого клыка, белоснежного и длинного, как у дикого зверя, ясно свидетельствовал об иронии и наглости этого субъекта.

«Черт побери, я ведь, кажется, нигде не дал промашки», – подумал Руксваль, прибегнув к выражению из лексикона Петигри.

И он приосанился. Министр, привыкший, подобно ему, вершить людскими судьбами и делами, никогда не дает промашки. Он привык трезво и точно оценивать факты. Дорога, которую он выбирал, неизменно вела прямо к цели, минуя всякие мелкие ловушки. И все-таки вид этого зуба смущал его. Зачем он – этот зуб? Что означает эта ухмылка?

И министр, стараясь сохранить свое достоинство, подумал: «Если кто-то из нас двоих и дал промашку, то наверняка этот прощелыга. Ситуация достаточно ясна – тут даже школьник не ошибется».

Однако, как ни ясна была ситуация, он решил продолжить разговор и сердито сказал:

– Я тороплюсь. Ну, что там у вас? Говорите.

– Говорить? Но мне нечего вам сказать, мсье минисс…

– Как это «нечего сказать»?! Я надеюсь, вы не собираетесь ночевать тут?

– О, конечно нет, мсье минисс…

– Тогда в чем дело?

– Да вот – жду.

– Ждете? Чего же?

– Кое-чего, что должно случиться.

– Кое-чего?..

– Потерпите, мсье минисс… Для вас это «кое-что» будет даже поинтересней, чем для меня. Да вы не беспокойтесь, ждать уже недолго. Всего несколько минут. Самое большее десять. Да, только десять, всего-то…

– Но что такого может еще случиться?! – вскричал Руксваль. – Признания этих людей вполне недвусмысленны.

– Какие признания? – спросил бывший агент.

– Что значит «какие»? Признания Лерьо, графа и его супруги.

– Супруги… может быть. Но граф-то ни в чем не признался, и Лерьо тоже.

– Что вы болтаете?

– Это не болтовня, мсье минисс, это факт. Ни тот ни другой слова не сказали. Вообще-то, больше всех говорили вы сами, мсье минисс…

И Петигри, словно не замечая грозного взгляда Руксваля, продолжал:

– Ох, какую распрекрасную речь вы произнесли, я прямо заслушался. Вот это красноречие! Произнеси вы ее с трибуны палаты, успех был бы что надо! Овация, статьи в газетах и все прочее. Да только это совсем не то, что требовалось! Когда речь идет о закулисных делах, перед обвиняемым речей не произносят, – совсем наоборот! Его допрашивают, голубчика. Из него выбивают показания. Их внимательно выслушивают. Вот что такое настоящее следствие. А вы, небось, думали, что мсье Петигри сидел да подремывал в своем уголке? Нет, черт возьми! Мсье Петигри глаз не спускал с обоих господ, особенно с этого Буа-Верне. Вот почему, мсье минисс, я вас и предупреждаю: скоро кое-кто вернется сюда и здесь кое-что произойдет – теперь уже через восемь минут… Хотя нет – уже через семь с половиной…

Руксваль был побежден. Он и не думал верить предсказаниям этого субъекта о том, будто что-то должно произойти. Однако упорство Петигри укротило его. А главное, этот зуб, этот свирепый клык, страшный, беспощадный, загадочный… И он смирился.

Вернувшись к своему креслу, он сел и начал раздраженно постукивать по столу деревянной вставочкой, то и дело поглядывая на стенные часы или косясь на этого Петигри.

Тот пошевелился всего один раз, когда вырвал из блокнота листок и торопливо набросал на нем несколько строк той самой ручкой, которую держал Руксваль и которую он нахально взял у него, не спросив разрешения. Этот листок он сложил вчетверо и сунул в конверт, а конверт затем спрятал под телефонным справочником, лежавшим на краю стола. После чего снова уселся. Что всё это означало? И по какой непонятной причине отвратительный клык упорно высовывался из насмешливо ощеренного рта?

Три минуты… Две минуты…

Внезапно Руксваль пришел в ярость и, вскочив с кресла, начал метаться по кабинету, наталкиваясь на стулья и опрокидывая безделушки на мебели. Боже, какая гнусная история! И вдобавок этот отвратительный Петигри со своим чертовым зубом, который выводил его из себя…

– Тише, мсье минисс, – прошептал экс-полицейский, подняв руку. – Слушайте!

– Слушать… что?

– Шаги. Ну вот, уже стучатся в дверь…

В дверь и в самом деле постучали. Руксваль узнал этот осторожный звук – так стучал его секретарь.

– Он там не один, – шепнул Петигри.

– Откуда вы знаете?

– Он не может быть один, поскольку то, что я предсказал, сейчас произойдет, но это должно произойти только в присутствии третьего лица.

– Да говорите же, черт подери, что вы имеете в виду?

– Истину, мсье минисс. Наступают иногда такие минуты, когда истине нельзя помешать выйти наружу. Запри перед ней дверь, она войдет через окно. Но вот эта дверь совсем рядом со мной, и вы же не запретите мне открыть ее, верно, мсье минисс?

Разъяренный Руксваль сам приоткрыл дверь. В проеме показалась голова секретаря.

– Простите, господин министр, тот человек, который недавно вышел отсюда, хочет забрать свое пальто.

– Какое пальто?

– Господин министр, тот человек забыл его… или, вернее, ошибся и взял чужое…

Но тут вмешался Эркюль Петигри:

– В самом деле, мсье минисс, я и сам вижу, что вышла ошибка. Этот месье ушел в моем пальто, а мне оставил свое. Может, мы его впустим, этого человека?

Руксваль кивнул. Секретарь исчез, и почти сразу в кабинет шагнул граф де Буа-Верне. Состоялся обмен пальто. Граф поклонился Руксвалю, который демонстративно отвернулся от него, подошел к выходу и взялся за дверную ручку. Однако уже на пороге он помедлил, прошептав несколько слов, которые никто не расслышал. Потом де Буа-Верне внезапно вернулся на середину кабинета.

– Десять минут прошли, мсье минисс, – шепнул Петигри. – Значит, сейчас это произойдет.

Руксваль ждал. События, кажется, развивались согласно предсказаниям бывшего полицейского.

– Что вам угодно, месье?

После долгой нерешительной паузы граф де Буа-Верне спросил:

– Господин министр, вы действительно намерены выдать нас?.. Последствия такого поступка будут настолько тяжелыми, что я позволю себе привлечь к ним ваше внимание… Подумайте только – какой скандал… как будет возмущаться народ…

Руксваль гневно вскричал:

– А разве я могу поступить иначе?

– Да, можете… Более того, обязаны… Нужно, чтобы все это закончилось между вами и мной, притом абсолютно мирно… Мы должны прийти к согласию, иного выхода нет…

– К согласию? Я предложил вам достойный выход, но мадам де Буа-Верне его отвергла.

– Она – да, но не я…

Руксваль был поражен: только что Петигри предсказал это разногласие между мужем и женой.

– Объяснитесь.

Граф колебался. Наконец он заговорил – неуверенно, делая паузы после каждой фразы:

– Господин министр, я питаю к моей супруге безграничную привязанность… которая иногда толкает меня на уступки… как бы это сказать… на опасные уступки. Именно это и произошло в данном случае. Смерть нашего бедного сына потрясла мою жену до такой степени, что она, несмотря на свои религиозные убеждения, дважды пыталась покончить с собой. Это стало для нее истинным наваждением. Я пристально следил за каждым ее шагом, но боялся, что рано или поздно она осуществит свое ужасное намерение. Именно в то время ко мне явился Максим Лерьо, и вот тогда-то, в ходе нашего разговора, мне и пришла в голову мысль устроить это… эту…

Граф запнулся, не решаясь произнести ужасные слова. Руксваль, вконец раздраженный, прервал его:

– Мы напрасно теряем время. Мне уже известно, к чему привели ваши махинации. И это единственное, что имеет значение.

– Вы правы – это единственное, что имеет значение, – сказал граф, – и именно потому я настаиваю, чтобы вы меня выслушали. Вы узнали о подготовке этого… деяния и поспешили заключить – в основном из страха перед скандалом, – что оно имело место. Но все было совершенно иначе.

Руксваль не понимал, куда клонит граф:

– Как это – совершенно иначе? Но вы же это не опровергли.

– Я не мог.

– Почему?

– Потому что это услышала бы моя жена.

– Однако мадам де Буа-Верне сама призналась…

– Она – да, я – нет. С моей стороны это было ложью.

– Ложью?! Но факты говорят сами за себя, месье! Неужели мне придется зачитывать вам материалы досье, протокол, свидетельства, которые описывают похищение тела и ваши встречи с Лерьо?!

– Повторяю, господин министр, эти факты свидетельствуют о наших планах, но не об их осуществлении.

– Что это значит?

– Это значит, что между нами и Максимом велись переговоры и что похищение тела действительно имело место. Но я никогда в жизни не совершил бы того, что считал отвратительным, кощунственным поступком, да и Максим никогда не пошел бы на такое.

– Тогда что же это было?

– Просто намерение создать у моей жены…

– Создать – что?

– Иллюзию, господин министр.

– Иллюзию? – повторил Руксваль, начиная понимать истинную подоплеку случившегося.

– Да, иллюзию, которая могла поддержать ее, вернуть к жизни… И которая действительно поддерживала ее до сих пор. Она верит, господин министр! Вы понимаете, что это значит для нее? Она верит, что ее сын покоится в священной могиле, и эта вера придает ей сил.

Руксваль опустил голову и прикрыл глаза ладонью: ему не хотелось, чтобы остальные увидели отразившиеся на его лице радость и облегчение.

И он ответил, стараясь говорить бесстрастно:

– Так вот что случилось. Вы устроили инсценировку?.. Однако все доказательства…

– Я специально подбирал их так, чтобы у моей супруги не возникло никаких сомнений. Она все видела, господин министр, она пожелала присутствовать при эксгумации тела и его переносе в фургон. Но как она могла заподозрить, что этот фургон направился вовсе не к каземату Вердена и что на самом деле наш несчастный сын был погребен там же, совсем недалеко, на деревенском кладбище, куда я иногда езжу, чтобы поклониться его могиле, от своего имени и от имени его матери?!

Он говорил правду – Руксваль был в этом уверен. Да и можно ли было усомниться в словах, непреложно подтвержденных фактами?! Руксваль спросил:

– Какова же роль Максима Лерьо?

– Максим Лерьо во всем подчинялся мне.

– А его дальнейшее поведение?

– Увы, деньги, которые я ему давал, способствовали его падению в бездну разврата. Не могу себе простить этого! Чем больше я платил, тем больше он требовал, а иначе грозил все рассказать моей супруге. Однако я ручаюсь, что по натуре своей он честный малый. И он обещал мне уехать.

– Вы готовы поручиться в абсолютной правдивости вашего заявления? – спросил Руксваль.

– Я готов на всё, лишь бы моя жена ничего не узнала и продолжала верить…

– Итак, мы договорились, месье. Тайна останется тайной, в этом я вам ручаюсь.

Министр достал листок бумаги и попросил графа написать признание.

Но в этот момент Эркюль Петигри, ткнув пальцем в телефонный справочник, шепнул Руксвалю:

– Вон там, мсье минисс, под книгой… Вытащите его, и вы увидите…

– Увижу… что?

– Признание… Я его только что составил.

– Так вы знали?!.

– Еще бы мне не знать, черт возьми! Графу осталось только поставить свою подпись.

Пораженный Руксваль сдвинул справочник, схватил листок и прочитал:

Я, нижеподписавшийся граф де Буа-Верне, признаю, что при пособничестве господина Лерьо предпринял некоторые действия с целью внушить моей супруге убеждение, будто наш погибший сын погребен в Могиле Неизвестного Солдата под Триумфальной аркой. Однако клянусь честью, что таковая попытка занять место Неизвестного Солдата не была осуществлена ни мною, ни господином Лерьо.

Руксваль молчал; граф, который выглядел таким же удивленным, как министр, тем не менее прочел текст вслух громко и размеренно, словно взвешивая каждое слово.

– Что ж, все изложено вполне ясно, мне нечего прибавить или исправить, – сказал он. – Если бы я сам писал это заявление, я не смог бы лучше изложить факты.

И граф без колебаний поставил свою подпись, добавив:

– Я полагаюсь на вас, господин министр. Малейший намек на правду станет причиной смерти матери, которая виновата лишь в одном – в безграничной любви к своему сыну. Итак, вы можете мне обещать?..

– Я всегда верен своему слову, месье. Раз я обещал, то сдержу его.

Он рассеянно пожал руку графу де Буа-Верне, молча проводил его до двери, закрыл ее и, подойдя к окну, снова уткнулся лбом в стекло.

Значит, Петигри разглядел правду! Во мраке неизвестности, в путанице препятствий и уловок какой-то Петигри сумел различить еле видимую тропинку, ведущую к истине! Руксваль был одновременно и растерян, и разозлен; вся его радость оттого, что дело окончилось так благополучно, сильно померкла от этой мысли.

Он услышал у себя за спиной тихое хихиканье, несомненно исходившее от бывшего полицейского, праздновавшего свою победу, и с содроганием вспомнил тот ужасный острый клык.

«Он смеется надо мной, – подумал Руксваль, – и смеялся с самого начала. Но предоставил мне барахтаться во всем этом просто забавы ради. А ведь мог бы меня предупредить, но не сделал этого. Вот же скотина!» Однако высокий статус министра не позволял ему долее оставаться в этом унизительном положении. Он решительно обернулся и резко сказал:

– Ну что ж… Вам повезло, только и всего! Вы, вероятно, случайно напали на какую-то улику…

– Да какие там улики! – хихикнув, бросил Петигри, явно не желавший давать спуску своему собеседнику. – Что в них толку?! Достаточно просто пораскинуть мозгами и призвать на помощь каплю здравого смысла.

И он произнес, с убийственным добродушием, целую речь:

– Видите ли, мсье минисс, ваша история с самого начала выглядела сомнительной. От нее за сто верст несло враньем и нелепостью. Противоречия, умолчания, фантазии… да чего в ней только не было! И затея эта дурацкая… Ну, то, что графиня в нее уверовала, – это еще можно понять. Но вы – министр, государственный деятель!.. Прикиньте сами: легко ли это – жонглировать трупами, в наше-то время?! Разве такое возможно? Ведь власти задумали, что Неизвестный Солдат должен быть именно неизвестным; для этой церемонии готовят специальные фургоны, привлекают важных людей – чиновников, генералов, маршалов, министров, чёрта, дьявола с его свитой, и вы – наивный человек – поверили, будто какой-то господин с толстой мошной может позволить себе роскошь обмишурить весь свет и купить под Триумфальной аркой бессрочное владение для своего сына?! Ну знаете, я много чего повидал в жизни, но чтоб такое!..

Руксваль прервал его:

– Да, но доказательства говорили…

– Доказательства – это всё детские игрушки. Я же, Петигри, сразу спросил себя: «А если граф не мог оплатить Триумфальную арку? Тогда что же он измыслил вместе с этим субъектом – Лерьо?» Но стоило мне увидеть, как он обхаживает свою супругу, – и я сразу понял, где собака зарыта. И подумал про него: «Э-э-э, парень, да ты хитрец! Ты затеял всю эту катавасию, чтобы спасти свою половину, и внушил ей, что дело выгорело. Правда, храбрости тебе не хватает, и стоит моему патрону рассердиться и пригрозить тебе, как ты мигом подожмешь хвост!» Вот и все дела, мсье минисс… Ваш праведный гнев. Угрозы. И Буа-Верне поджал хвост.

– Хорошо, пусть так, – сказал Руксваль, – но откуда вы знали, что он вернется сюда и что все это произойдет именно таким образом?

– Вот тебе на! А пальто?

– Какое пальто?

– О господи, да если б не мое пальто, разве бы он вернулся сюда? Ему нужен был предлог, чтобы отойти от своей мадам и признаться во всем, пока правосудие не сунуло нос в это дело.

– И что же?..

– А то, что, когда он уходил, я подсунул ему свое пальто заместо его собственного. Он же был как помешанный, ничего не видел. И только когда он вышел и сел в машину, то заметил мою хламиду и воспользовался этим предлогом, чтобы вернуться! Ну как, недурно сработано, верно? Конечно, я в своей жизни проделывал фортели и покруче, иногда даже куда круче… Но хитрее этого, кажись, не было. Выиграть, ничего не делая!.. Это все равно что сбить с ног противника, не вынимая рук из карманов! Классная работенка, верно?

Руксваль молчал. Смекалка и хитроумие, с которыми действовал Эркюль Петигри, обескуражили его. Сидя один в своем уголке, не вмешиваясь в общий разговор, не задавая никаких вопросов, зная об этой истории только то малое, что Руксваль счел нужным ему сообщить, этот Петигри на самом деле руководил всей операцией, подкидывал нужные вопросы, выводил эту интригу на свет божий и, наконец, незаметно, но с потрясающей ловкостью подсказал нужное решение. Слов нет – он мастер своего дела. Оставалось только снять перед ним шляпу.

Руксваль схватил свой бумажник и вынул из него крупную купюру. Но его рука замерла в воздухе, остановленная властной фразой:

– Спрячьте это, мсье минисс, я свое и так получу.

Клык блеснул во рту, откуда вырвался приглушенный смешок.

Но лицо тут же приняло хищное выражение. Как тут не вспомнить насмешливые слова: «Разве я не имею права позабавиться, когда кто-нибудь из моих начальников дает промашку?! Ну и злятся же они тогда! Вот это и есть моя награда!»

Руксваль случайно увидел себя в зеркале. И убедился, что последние слова Петигри не были преувеличением. Он действительно был вне себя.

– Да ладно, не переживайте вы так, мсье минисс, – снисходительно сказал экс-полицейский. – Я разбирался еще и не с такими мудреными делами. Ваша ошибка в том, что вы действовали по логике, а логика того, что видишь, и того, что слышишь, – это такая вредная штука, что ее надо бояться как огня. Настоящая-то – она вроде подземного ручья: бывают такие источники, вот их-то и нельзя упускать из виду! А вы нынче его проглядели. Вместо того чтобы вникнуть в церемонию погребения, проверить восьмерых мертвых солдатиков, доставленных в каземат Вердена, вы устранились! «Такие сцены не обсуждают! Каждое сказанное здесь слово – кощунственно!» Ан нет, мсье минисс… нужно было смотреть во все глаза – смотреть и думать! И тогда вы уразумели бы, что подмены тут быть не могло. И Эркюлю Петигри не пришлось бы сегодня учить вас уму-разуму в вашем шикарном кабинете!

Он встал и сунул под мышку свое зеленоватое пальто.

Острый клык во рту сверкнул еще ярче, и министру безумно захотелось схватить его обладателя за шиворот и придушить.

Он открыл дверь и сказал:

– Ладно, пусть будет так. Я сообщу президенту о вашей услуге…

– Не трудитесь, – прервал его собеседник. – Я это сделаю сам, так будет лучше.

– Месье! – оскорбленно выкрикнул Руксваль.

– Да чего там, мсье минисс, – президент и сам дал промашку в этом деле. Вы думаете, я упущу такой случай пошутить и над ним тоже? Нет, ей-богу, жизнь – интересная штука!

Он ликовал, и его огромный клык неумолимо сверкал во рту. Руксваль указал ему на дверь, ведущую в приемную. Эркюль Петигри прошел мимо него бочком, как человек, опасающийся пинка в зад.

– До свиданьица, мсье минисс… И примите мой добрый совет: не пытайтесь играть на чужом поле. У каждого свое ремесло. Издавайте законы. Разбирайтесь со своим правительством. А в наши полицейские дела лучше не влезайте, с ними уж как-нибудь разберутся такие парни, как я.

И он прошмыгнул к выходу. Неужели ушел? Нет! Ему хватило наглости вернуться, подойти к Руксвалю и сказать ему – на сей раз вполне серьезным тоном:

– Но вообще-то, может, вы и правы… а я, может, и оплошал. Ведь если рассуждать здраво, то где доказательства, что граф остановился на полдороге и не совершил эту подмену? Все возможно, а его задумка была очень даже хороша! Лично я ни в чем не уверен. Ну так до свиданьица, мсье минисс…

Было видно, что теперь ему и впрямь больше нечего сказать. Он поправил шляпу, поблагодарил секретаря, который проводил его к выходу, и покинул приемную, еще раз хихикнув напоследок.

Руксваль тяжелой походкой прошелся по кабинету, раздумывая над последними словами Петигри, – они привели его в смятение. Слова этого отталкивающего субъекта были точно новый укус его сатанинского зуба, причем особенно болезненный, будто он впрыснул в него отраву. Министр понимал, что это дело навсегда останется в его памяти мрачной загадкой, источающей яд сомнения. Как ни абсурдно, но он ясно сознавал это. И все же… все же… как быть с доказательствами?!. Этот эксгумированный труп… этот фургон…

– Проклятье! – вскричал он в приступе ярости. – Ну и гнусный же тип! Ох, попадись он мне в руки!..

Увы, Руксваль прекрасно знал, что Петигри не из тех, кто попадается…

Человек в овчинной бекеше

Деревня застыла в ужасе.

Было воскресенье. Крестьяне из деревни Сен-Никола и ее окрестностей, выйдя из церкви, разбредались по площади, как вдруг женщины, которые, опередив мужчин, уже сворачивали на проселочную дорогу, с испуганными воплями кинулись назад.

И миг спустя все увидели огромное устрашающее железное чудовище – автомобиль, мчавшийся с безумной скоростью прямо на них.

Под вопли перепуганных людей, бежавших в разные стороны, машина устремилась к церкви, круто свернула за миг до того, как врезаться в ее ступени, задела боком стену дома священника, выехала на дорогу, ведущую к Национальному шоссе, и пропала из виду, даже не сбив каким-то чудом, при этих сумасшедших виражах, ни одного человека из толпы, заполонявшей площадь. Однако все увидели!.. Да, все успели заметить на водительском месте мужчину в овчинной бекеше[29], меховой шапке и огромных черных очках, а рядом с ним бессильно поникшую женщину; с ее головы ручьями стекала кровь.

И все услышали… Услышали стоны этой женщины – стоны ужаса, предсмертного ужаса… Это зрелище адской, безжалостной бойни было так страшно, что люди буквально оцепенели, не понимая, что случилось и что делать.

– Кровь! – закричал кто-то.

Да, кровь была повсюду – на булыжниках площади, на земле, застывшей от первых осенних заморозков, – и, когда мальчишки, а за ними мужчины бросились в погоню за автомобилем, эти кровавые следы указали им путь. Они обагряли и шоссе, но каким-то странным образом: в виде зигзагов, идущих от одной обочины к другой; это жуткое зрелище вызывало дрожь.

Каким образом автомобиль не столкнулся с деревом? Как удалось его выровнять за миг до того, как он врезался в пригорок? Какой новичок, или пьяница, или, скорее всего, преступник вел машину, бросая ее из стороны в сторону?

Один из крестьян закричал:

– Им никогда не одолеть поворот у леса!

Второй добавил:

– Черт подери! Там они точно разобьются!

В полукилометре от Сен-Никола начинался лес Морг; в этом месте дорога, прежде прямая, если не считать небольшого поворота на выезде из деревни, делала резкий вираж и петляла между скалами и деревьями.

Такой маршрут не мог одолеть на полной скорости ни один автомобиль; для этого следовало заранее притормозить. Указатели на дорожных столбах предупреждали водителей об опасности. Запыхавшиеся крестьяне подбежали к буковой рощице на лесной опушке.

И один из них тут же закричал:

– Ну вот, готово дело!

– Что там?

– Авария.

И в самом деле, автомобиль – лимузин – лежал вверх колесами, изуродованный, превратившийся в груду железа. Рядом с ним они увидели мертвую женщину.

Но самое ужасное, самое отталкивающее заключалось в том, что голова этой женщины была разбита, раздавлена и почти невидима под огромной каменной глыбой, сброшенной на нее какой-то неведомой, но могучей силой.

Что же касается мужчины в бекеше, его так и не нашли. Не нашли на месте аварии. Не нашли в окрестностях. Мало того – рабочие, которые спускались с холма Морг, заявили, что никого по пути не встретили.

Значит, водитель скрылся в лесу. Этот лес, не очень большой, но со старыми могучими деревьями, славился своей красотой. Жандармы, оповещенные крестьянами, обыскали с их помощью все до последнего кустика. И ничего не нашли. Так же безрезультатно окончилась многодневная скрупулезная работа полицейских, которая не пролила свет на эту необъяснимую трагедию. Более того, чем дальше продвигалось расследование, тем больше загадок и непонятных фактов возникало перед сыщиками. Так, например, они установили, что тяжелая глыба, раздавившая голову женщины, была взята из каменной осыпи, расположенной метрах в сорока, не меньше, от найденного трупа. Получалось, что убийца за несколько минут успел донести ее до лужайки и сбросить на голову жертвы.

С другой стороны, этот убийца, который наверняка не прятался в лесу – иначе его, конечно, обнаружили бы, – этот убийца осмелился спустя какое-то время вернуться к месту трагедии и оставить там свою бекешу.

Зачем? С какой целью? Кроме штопора и салфетки, в ее карманах ничего не обнаружили. Тогда что же им руководило? Обратились к хозяину автомобильной фабрики, и тот узнал злополучный лимузин: три года назад он продал его какому-то русскому, который, по утверждениям фабриканта, тотчас переуступил эту машину кому-то другому. Кому же? Автомобиль нигде не был зарегистрирован.

Такая же неудача постигла следователей при попытке установить личность погибшей женщины. На ее одежде и белье не нашли никаких меток. Что же касается лица, оно было неузнаваемо. Тем не менее следователи Сюрте добросовестно проделали обратный путь по Национальному шоссе, где проехали участники этой таинственной драмы. Но кто мог доказать, что предыдущей ночью автомобиль ехал именно таким маршрутом?

Стали опрашивать местных жителей. И наконец удалось выяснить, что накануне вечером, в трехстах километрах от места трагедии, какой-то лимузин проехал по дороге, которая вела к Национальному шоссе, и остановился у бензоколонки.

Водитель, заправив машину, сначала купил моторное масло и сменные канистры, а потом, в бакалее, кое-какие продукты – ветчину, фрукты, печенье, вино и поллитровую бутылку коньяка «Три звездочки». На пассажирском месте сидела женщина. Она так и не вышла из машины. Боковые окна были зашторены. Правда, одна шторка все время дергалась, и приказчик из бакалеи утверждал, что на заднем сиденье тоже кто-то был.

Если показания парня были верны, то дело осложнялось, ибо до сих пор ничто не указывало на присутствие в машине кого-то третьего.

Ну а пока было установлено одно: путешественники запаслись снедью; теперь оставалось только гадать, как они ею распорядились и куда делась несъеденная провизия.

Полицейские двинулись в обратный путь. И на перекрестке двух дорог, иными словами, в восемнадцати километрах от Сен-Никола, какой-то пастух в ответ на их расспросы указал близлежащую лужайку, скрытую за кустами, где он видел пустую бутылку. При первом же осмотре полицейские убедились, что автомобиль действительно останавливался здесь, а его неизвестные пассажиры провели в нем ночь и утром поехали дальше. Нашли и убедительное доказательство – поллитровую бутылку из-под коньяка «Три звездочки», купленную у бакалейщика. У бутылки было отбито горлышко.

Здесь же обнаружили камень, которым его отбили, а также само горлышко с запечатанной пробкой. На металлическом ободке виднелись следы тщетных попыток откупорить бутылку как положено. Полицейские продолжили поиски в канаве, которая шла по краю лужайки, перпендикулярно дороге. Она привела к небольшому источнику, скрытому в колючих зарослях, откуда доносился отвратительный запах.

Раздвинув кусты, они обнаружили труп мужчины; его безжалостно разбитая голова представляла собой кровавое месиво, в котором уже копошились насекомые. На погибшем были брюки и кожаная коричневая куртка. В карманах ничего не обнаружили. Ни бумажника, ни документов, ни часов.

На следующий день бакалейщик и его подручный, срочно вызванные в полицию, уверенно признали по одежде и росту того самого путешественника, который накануне преступления покупал у них продукты и бензин. Таким образом, на основании новых улик все это дело перешло в иной разряд. Теперь речь велась не о двойном трагическом убийстве мужчины и женщины, из коих один убил другого, а о драме с тремя участниками и двумя жертвами, причем одна из них была именно тем мужчиной, которого прежде обвиняли в убийстве своей спутницы!

Что же касается убийцы, его вина не оставляла никаких сомнений. Это был третий субъект, который ехал в том же автомобиле, но из осторожности скрывался за шторками. Сперва он избавился от водителя, спрятав его труп, затем ранил женщину, посадил ее в машину и пустился вместе с ней в безумную гонку за смертью.

Увы, дальше – никаких новостей, никаких неожиданных находок или свидетельств… Оставалось надеяться, что тайна раскроется сама собой или, по крайней мере, что следствие хоть как-то продвинется на пути к правде. Но ничего такого не произошло. Труп мужчины присоединили к первому, женскому. К прежним загадкам добавились новые. Обвинение в убийстве перешло в разряд двойных убийств. Вот и все. А кроме этих явных, но мало что дающих фактов – полный мрак. Имена убитых мужчины и женщины, имя убийцы – сплошная загадка. И главное, куда он подевался, этот злодей? Если бы ему удалось где-то спрятаться на короткое время, это уже было бы весьма любопытно. Однако преступник скрылся совершенно бесследно, а это граничило с чудом! Ведь он должен был находиться где-то поблизости!

Ибо он возвращался на место трагедии! Кроме бекеши, полицейские позднее обнаружили меховую шапку, а затем – совсем уж необъяснимая история! – как-то утром, после ночи, проведенной ими в засаде среди утесов, возле печально знаменитого поворота нашлись еще и шоферские очки – изломанные, грязные, свирепо скрученные чьей-то могучей рукой и ни на что уже не годные. Каким образом убийца смог принести эти очки на место преступления, оставшись незамеченным? И главное, зачем он их принес? Но и этим дело не кончилось. На следующую ночь одному крестьянину понадобилось пройти через лес; из предосторожности он взял с собой двустволку и пару собак. По пути он остановился передохнуть и сел, прислонясь к дереву. Но вдруг его псы – мощные полудикие волкодавы – вскочили и бросились за кем-то в погоню.

Она длилась недолго. Почти сразу же крестьянин услышал, как обе собаки свирепо зарычали… однако эти звуки тут же перешли в предсмертный визг. Потом настала тишина, мертвая тишина. Крестьянин в ужасе бросил ружье и пустился наутек.

Но на следующее утро собак нигде не обнаружили. Исчез также приклад от ружья крестьянина. Что же касается обоих стволов, то они были вертикально всажены в землю, и в одном из них торчал осенний цветочек под названием «безвременник», сорванный в полусотне шагов отсюда!

Что же все это означало? К чему этот цветочек?! И к чему эти ухищрения в таком деле, как убийство?! Кому понадобились эти нелепые поступки?! Нормальный человеческий разум пасовал перед такими аномалиями. И люди, расследовавшие это непостижимое злодейство, испытывали непонятный страх. Казалось, вокруг них сгущается жуткая, удушливая атмосфера, застившая глаза и сбивавшая с толку самых проницательных сыщиков.

Следователь, ведущий это дело, заболел. Четыре дня спустя другой – заменивший его – объявил, что считает это дело безнадежным. Полиция арестовала двоих бродяг, которых, впрочем, тут же отпустили. Затем она пустилась в погоню за третьим, но поймать не смогла, да и предъявить ему было абсолютно нечего. Короче говоря, полная неразбериха, неизвестность и сплошные противоречия.

Но тут в дело вмешался случай, определивший совокупность обстоятельств, которые помогли разрешить эту загадку. Простой случай. Репортер одной из главных парижских газет, посланный на место преступления, закончил свою статью следующими словами:

Итак, я повторяю: нам осталось ждать только милостивой подсказки судьбы. Иначе мы просто попусту теряем время. Улики, коими располагает полиция, недостаточны для того, чтобы выдвинуть хотя бы мало-мальски правдоподобную версию преступления. Вместо нее – полный мрак, абсолютный и пугающий. Все Шерлоки Холмсы на свете не в силах раскрыть правду, и даже сам Арсен Люпен – да простится мне эта вольность – молчит, будто язык проглотил.

И уже назавтра после появления этой статьи газета опубликовала следующую телеграмму:

Несколько раз глотал язык, но не ради таких глупостей. Трагедия в Сен-Никола – тайна, понятная даже грудным младенцам. Арсен Люпен

Телеграмма наделала много шуму. Ее помнят до сих пор, как помнят и бурную полемику, вызванную вмешательством знаменитого авантюриста.

Но было ли оно реальным – это вмешательство? Многие сомневались в подлинности депеши. В том числе и сами газетчики, которые отнеслись к данному заявлению весьма скептически.

Мы публикуем эту телеграмму, – писали они, – хотя она, несомненно, является сочинением какого-нибудь шутника. Арсен Люпен, даже если считать его признанным мастером мистификаций, никогда не позволил бы себе подобную ребяческую выходку.

Прошло несколько дней. Каждое утро любопытство читателей, обманутое накануне, вспыхивало с новой силой. Может, сегодня они наконец-то узнают правду? И вскоре настал день, когда газета опубликовала то самое знаменитое письмо, предельно точное и ясное, в котором Арсен Люпен дал читателям ключ к разгадке. Вот оно – от первой до последней строчки:

Господин главный редактор,

Вы затронули мое самолюбие, бросив мне вызов.

И я считаю своим долгом ответить на него.

Первое: я снова и снова утверждаю, что драма в Сен-Никола – тайна, которую легко разгадал бы любой младенец. Я не знаю ничего равного ей по простоте, и доказательством этой простоты будет именно лаконичность моего резюме, сводящегося к нескольким словам, а именно:

когда кажется, что мотив преступления не укладывается в обычные рамки, когда оно выглядит нелепым, нелогичным, нечеловеческим, его объяснение чаще всего таится в каких-нибудь необычных, неестественных, нечеловеческих причинах. Я полагаю это вполне возможным: нужно всегда учитывать некую долю абсурда даже в самых логичных и самых заурядных событиях. Однако в данном случае я спрашиваю: как не увидеть того, что буквально бросается в глаза, а именно – всю абсурдную, несоразмерную жестокость действий убийцы?!

С самого начала меня поразила ярко выраженная неадекватность поведения преступника. Во-первых, беспорядочные зигзаги автомобиля, то есть явное неумение им управлять, свойственное водителю-новичку. Все предположили, что это был либо пьяный, либо сумасшедший. Вполне допустимый вариант. Однако ни безумие, ни опьянение не могут объяснить ту нечеловеческую ярость и фантастическую силу, с которой убийца за такое короткое время сумел приволочь и сбросить с утеса огромный камень, размозживший голову несчастной женщины.

Для этого требуется такая физическая мощь, которая неизбежно наводит мысль о втором признаке неадекватности, довлеющей над этой драмой. Зачем понадобилось использовать такую громадную глыбу, когда достаточно было схватить обычный булыжник, чтобы прикончить жертву? Кроме того, как случилось, что убийца, сидевший в машине, мчавшейся такими безумными зигзагами, остался жив и даже, по-видимому, избежал тяжелых травм? И каким образом ему удалось скрыться? И почему, уже скрывшись, он вернулся на место происшествия? И зачем бросил там свою бекешу, на следующий день – свою шапку, а на третий день – водительские очки?

Ненормальные, бесполезные и бессмысленные поступки.

Далее:

зачем понадобилось втаскивать несчастную умирающую женщину на переднее сиденье автомобиля, где ее все могли увидеть? Ведь куда умнее было бы скрыть ее в глубине машины или где-нибудь бросить мертвой, как поступили с мужчиной, спрятав его в колючих зарослях у реки. Аномалия? Или недомыслие?

В этом деле все нелепо. Все свидетельствует либо о безумии, либо о детской глупости, либо – что более возможно – о дикой, звериной ярости. Взять хотя бы обнаруженную бутылку из-под коньяка. Там ведь имелся штопор, его нашли в кармане бекеши. Держал ли его в руках убийца? Да, на ручке остались отпечатки. Но он явно не умел им пользоваться, а потому отбил горлышко камнем. Опять-таки камнем – обращаю ваше внимание на эту подробность. Очевидно, камень – единственное орудие убийства, которым он превосходно владеет.

Итак, я повторяю: это бешеный зверь, дикарь, неожиданно впавший в ярость.

Он убивает мужчину камнем, женщину – камнем и отбивает горлышко бутылки тоже камнем.

Кто же это – зверь? Я повторяю вопрос: зверь или свирепый дикарь, внезапно пришедший в бешенство? Из-за чего, черт возьми?! Да именно из-за этого коньяка, который он выпил одним махом, пока водитель и его спутница завтракали на лужайке. Он выбрался из автомобиля, где сидел в бекеше и в фуражке, схватил бутылку, отбил горлышко и осушил ее. Вот и вся история. Выпив, он пришел в исступление и беспричинно набросился на своих спутников. Затем, охваченный инстинктивным страхом, испугался неотвратимого наказания и спрятал в кустах труп мужчины. А потом – что совсем уж глупо – схватил раненую женщину и сбежал с места преступления. Помчался к автомобилю и сел в него, не умея водить, – ибо видел в этом единственное средство спастись от преследования.

– Да, но деньги… что вы скажете об этом? Ведь бумажник мужчины украден!

– А кто вам сказал, что его украл именно убийца? Кто поручится, что это не сделал какой-нибудь дорожный рабочий или крестьянин, почуявший трупный запах?

– Ну, предположим, что вы опять правы, но этот зверь… его непременно нашли бы, если он прячется где-нибудь здесь, в окрестностях; кроме того, ему ведь нужно есть и пить… Так что же вы имеете в виду?

– А вы не догадываетесь?

– Нет! Но вы и впрямь уверены, что это чудовище все еще скрывается где-то поблизости?

– Абсолютно уверен. И доказательство налицо: его рычание слышал один крестьянин. Добавлю к этому факт исчезновения двух волкодавов, громадных псов, которых этот зверь растерзал, словно пару болонок.

– Ну а как вы объясните этот брошенный ружейный ствол с воткнутым в него дурацким цветочком? Что это – глупость, издевательство, насмешка?

– А вы еще не догадались? Ничто не подсказывает вам причину? Нет? Ну что ж, тогда самое простое средство получить ответ на ваши вопросы – это пойти прямо к цели. Хватит с нас бесплодных рассуждений…

Итак, наши действия. Пускай господа полицейские и жандармы идут на поиски, коль их это не страшит. Пускай захватят с собой ружья. Пускай обшарят весь лес – на двести-триста метров в округе, не более. Только вместо того, чтобы рыть землю носом и искать следы, они должны смотреть вверх, да-да, вверх, на кроны самых высоких и самых неприступных дубов и буков. И поверьте мне, они его увидят. Он там. Да, он там – растерянный, жалкий, не знающий, куда подевались те, кого он убил; он ищет их, ждет их, и не смеет удаляться отсюда, и ничего не понимает…

Что касается меня, то в данный момент я, к сожалению, не могу покинуть Париж из-за крайне сложных дел, иначе я с большим удовольствием довел бы до конца это довольно любопытное расследование.

Благоволите извиниться за меня, господин главный редактор, перед моими добрыми друзьями – представителями правосудия – и позвольте заверить Вас в моих самых добрых чувствах.

Арсен Люпен

Развязка этого дела всем известна. Работники прокуратуры и жандармерии только пожали плечами и не придали никакого значения этим «досужим вымыслам». Однако четверо местных помещиков взяли ружья и отправились на охоту, глядя вверх, словно решили поохотиться на ворон.

Не прошло и получаса, как они заметили убийцу. Прогремели два выстрела, и он рухнул наземь, пересчитав по пути все ветви.

Оказалось, он не убит, а только ранен. Его арестовали.

Тем же вечером одна парижская газета, еще не знавшая об этой поимке, опубликовала следующую статью:

Нам до сих пор неизвестна судьба месье и мадам Брагофф, которые полтора месяца назад прибыли пароходом в Марсель, где арендовали автомобиль.

Многие годы супруги прожили в Австралии и впервые приехали в Европу, известив перед этим директора Зоологического сада, с которым состояли в переписке, о том, что привезут с собой странное существо абсолютно неизвестного вида, которое является то ли человеком, то ли обезьяной.

Согласно мнению господина Брагоффа, опытного археолога, речь шла о человекообразной обезьяне или, вернее, о человекообезьяне, чье существование доселе находилось под вопросом. По своему строению это существо очень напоминало так называемого Pithécanthrope Rectus (питекантроп прямостоящий), открытого на Яве в 1891 году доктором Дюбуа; некоторые физические особенности этого создания подтверждают теории аргентинского натуралиста г-на Амегино, который сумел по фрагментам черепа, найденным во время раскопок в районе порта Буэнос-Айреса, восстановить облик так называемого человека доисторического.

Это особое существо – умное, наблюдательное – служило своим хозяевам в их австралийском поместье, в частности мыло их автомобиль и даже пыталось водить его. Так что же произошло с супругами Брагофф? И что стало со странным приматом, который их сопровождал?..

Теперь ответить на этот вопрос было уже нетрудно. Благодаря указаниям Арсена Люпена все части этой драматической головоломки сложились воедино. И виновный, опять-таки благодаря Люпену, находится в руках правосудия.

Его можно увидеть в Зоологическом саду, где он значится под кличкой «Три звездочки». Это и в самом деле обезьяна. Но также и человек. Его отличают ум и кротость домашних животных и грусть, которую они испытывают после смерти хозяина. Однако это существо обладает многими другими характерными чертами, сближающими его с человеком. Он упрям, раздражителен, ленив, прожорлив, а главное, питает неумеренную страсть к спиртному.

За исключением этого он, несомненно, является обезьяной.

Или все же нет?..

Через несколько дней после… ареста… виновного (если так можно выразиться) автор статьи, знакомый с Люпеном, заметил его в Зоологическом саду, у клетки этого существа. Вот что он пишет:

Судя по всему, прославленный авантюрист как раз размышлял над этой интересной проблемой. Я сразу напрямик сказал ему, поскольку это не давало мне покоя:

– Знаете, Люпен… ваше участие в этом деле, ваши доводы и, наконец, ваше письмо в газету не очень-то меня впечатлили.

– Вот как, – спокойно ответил он, – а почему же?

– Почему? Да потому, что такое происшествие уже имело место семьдесят или восемьдесят лет назад. Эдгар По сделал его сюжетом одной из самых интересных своих новелл[30]. Если ее знать, то разгадка напрашивается сама собой.

– Так когда же вы об этом догадались?

Я признался:

– Прочитав ваше письмо.

– И какое именно место в моем письме?

– Самый конец.

– Самый конец… ну ясно: после того, как я расставил все точки над «i».

Итак, вот вам преступление, которое повторил его величество Случай, – разумеется, совершенно в иных обстоятельствах, но все-таки примерно с таким же героем; однако мне пришлось разжевывать вам – как, впрочем, и всем остальным – суть происшедшего.

Вот почему и понадобилось мое письмо, в котором я, забавы ради, но при этом опираясь на реальные факты, был вынужден прибегнуть к приемам демонстрации, а иногда и к терминологии, которыми пользовался великий американский писатель. Как видите, мое послание оказалось не совсем уж бесполезным: его следовало бы напомнить некоторым людям, которые узнают новое лишь для того, чтобы тотчас же его забыть.

С этими словами Люпен обернулся к клетке и рассмеялся в глаза старой обезьяне, которая сидела и размышляла с глубокомысленным видом философа…

Агентство «Барнетт и Ко»

Кесарю кесарево…

Предлагаем читателю ряд историй, которые за несколько лет до начала войны[31] взбудоражили общество, тем более что о них знали только по отрывочным и крайне бессвязным пересказам. Их герой – весьма любопытный персонаж, носивший имя Джима Барнетта, – оказался замешанным при довольно забавных обстоятельствах в самые что ни на есть невероятные приключения. Так что же происходило в загадочном частном агентстве «Барнетт и Ко», которое, судя по всему, привлекало клиентов лишь с одной целью – обчистить их как можно основательнее?

Нынче, когда обстоятельства позволяют нам изложить эту историю во всех подробностях, мы постараемся «воздать кесарю кесарево», приписав совершенные злодеяния истинному виновнику – Джиму Барнетту, иными словами, его alter ego[32] – неисправимому Арсену Люпену. Поверьте – ему от этого хуже не станет…

Глава 1

Падают капли…

У ворот величественного особняка в Сен-Жерменском предместье, где жила баронесса Ассерман, раздался звонок.

Почти тотчас же горничная принесла хозяйке конверт:

– Там пришел господин, которого мадам вызвала к четырем часам.

Госпожа Ассерман раскрыла конверт и прочла слова, отпечатанные на визитной карточке: «Агентство „Барнетт и Ко“. Бесплатные консультации».

– Проводите этого господина в мой будуар.

Валери – прекрасная Валери, как ее называли вот уже тридцать лет (увы!), – была корпулентной зрелой особой, элегантно одетой, тщательно накрашенной и сохранившей величественные манеры светской дамы. Ее лицо отражало гордый, а иногда и жесткий нрав, часто прикрываемый выражением наивности, сообщавшим ему еще большее очарование. Будучи супругой банкира Ассермана, она кичилась своим роскошным образом жизни, своими знакомствами, своим особняком – словом, всем, что ее окружало. Светская хроника приписывала ей несколько довольно скандальных любовных связей.

Поговаривали даже, что супруг намеревался развестись с ней.

Сначала баронесса прошла на половину мужа – пожилого больного человека, которого неделями удерживали в постели сердечные приступы. Она расспросила барона о самочувствии и рассеянно поправила подушки у него за спиной. Он прошептал:

– Кажется, кто-то звонил?

– Да, – ответила она. – Это детектив, которого мне рекомендовали для нашего дела. И, говорят, превосходный.

– Тем лучше, – ответил банкир. – Эта история не дает мне покоя; сколько я ни раздумывал, она так и осталась для меня загадкой.

Валери, озабоченная не меньше супруга, вышла из спальни и направилась в свой будуар. Там стоял человек странного облика – рослый, широкоплечий, ладного сложения и солидного вида, но одетый в вытертый черный редингот, вернее сказать, в черный с зеленоватым отливом, лоснящийся, как зонтичная ткань. Энергичное, грубоватое лицо посетителя выглядело молодым, хотя его несколько портила шершавая кожа кирпичного цвета. В холодном насмешливом взгляде за стеклом монокля, который он небрежно вставлял то в правую, то в левую глазницу, временами вспыхивали искорки юношеского веселья.

– Господин Барнетт? – спросила хозяйка.

Гость поклонился и стремительно – баронесса и опомниться не успела – поцеловал ей руку, да еще и языком слегка прищелкнул, словно оценивая сладкий аромат ее кожи.

– Джим Барнетт, к вашим услугам, госпожа баронесса. Как только мне доставили ваше письмо, я спешно отряхнул пыль с моего редингота и прибыл сюда…

Шокированная хозяйка дома уже подумала: а не выставить ли за дверь этого наглеца? Однако гость держался с такой непринужденной уверенностью вельможи, знакомого с правилами светского обхождения, что она сдержалась и всего лишь промолвила:

– Мне говорили, будто вы привыкли распутывать всякие сложные дела…

Гость самодовольно усмехнулся:

– Это не привычка, а скорее дар Божий, способность ясно видеть и прозревать суть событий.

Его голос звучал мягко, но тон был непререкаемым, а в манере держаться угадывались скрытая ирония и легкая насмешка. Он выглядел настолько уверенным в себе, в своих способностях, что и окружающим трудно было в них усомниться, и даже Валери почувствовала, что готова подчиниться, поддаться превосходству и гипнотическому влиянию этого незнакомца – даром что простого детектива, владельца какого-то частного агентства. Решив тем не менее поставить его на место, она спросила:

– Вероятно, нам следует заключить между собой какое-то соглашение… оговорить условия?..

– Абсолютно исключено! – отрезал Барнетт.

Баронесса с улыбкой возразила:

– Но все-таки… вы ведь работаете не только ради славы?

И продолжила:

– Я предпочла бы, чтобы наш договор предусматривал хоть какое-то вознаграждение… компенсацию за труды…

– То есть чаевые? – с усмешкой бросил он.

Однако баронесса настаивала:

– Но я же не могу…

– Быть мне обязанной? Красивая женщина никогда и никому не обязана.

И тут же добавил, несомненно желая смягчить дерзость своего заявления:

– Впрочем, вам нечего опасаться, мадам баронесса. Каковы бы ни были мои услуги, оказанные вам, поверьте: я все устрою к нашей обоюдной выгоде.

Что означали эти неясные слова? Может быть, сыщик рассчитывал взять плату за свой труд самолично? И в чем будет выражаться его вознаграждение?

Валери покраснела и невольно вздрогнула. Этот субъект внушал ей странную, неясную тревогу, близкую к страху, который испытывают, столкнувшись с грабителем. А еще она подумала… ну да, именно так: «Боже мой, неужели это влюбленный, избравший такой оригинальный способ проникнуть к предмету своей страсти?!»

Но как же узнать наверняка? И как себя вести в том или ином случае? Баронесса была слегка напугана, но в то же время и покорена; она уже решилась смириться, к чему бы это ни привело. В результате, когда детектив спросил, что ее побудило обратиться в агентство «Барнетт и Ко», она заговорила с ним прямо, без обиняков, как он и потребовал. Объяснение было недолгим: Барнетт явно спешил.

– Это случилось в предпоследнее воскресенье, – сказала она. – Я пригласила на бридж нескольких друзей. Потом я довольно рано легла спать и заснула как обычно. Около четырех часов утра – а если точнее, в десять минут пятого – меня разбудил какой-то шум; такой звук обычно бывает, когда закрывают дверь. Он шел со стороны моего будуара…

– То есть из этой комнаты? – прервал ее визитер.

– Да, она примыкает с одной стороны к моей спальне, – тут Барнетт отдал почтительный поклон, – а с другой – к коридору и черному ходу. Вообще-то, я не боязлива, так что, подождав с минуту, встала.

Новый почтительный поклон, который господин Барнетт отдал этому видению – баронессе, вставшей с постели.

– Итак, вы поднялись…

– Да, я поднялась, вошла в будуар и включила свет. Там никого не было, однако маленький шкафчик с застекленной дверцей, где стояли всякие безделушки и статуэтки, упал, и некоторые из них разбились. Я заглянула в спальню мужа: он читал в постели и ничего не слышал. Сильно обеспокоившись, он вызвал звонком дворецкого, и тот сразу же начал осматривать дом, а утром этот осмотр продолжился уже в присутствии комиссара полиции.

– И каков же был результат? – спросил Барнетт.

– Вот каков: во-первых, непонятно, как этот человек проник в дом. И как он из него вышел. Загадка! Но потом мы обнаружили под пуфом, среди осколков фарфора, половинку свечи и какой-то стальной инструмент с деревянной, очень грязной рукояткой. Однако мы вспомнили, что позавчера к нам приходил водопроводчик, чтобы починить краны раковины в туалетной моего мужа. Расспросили хозяина мастерской, и он признал инструмент; у него же нашли и вторую половину свечи…

– Следовательно, – прервал ее Джим Барнетт, – с этой стороны никаких подозрений?

– Да, но есть одно довольно странное обстоятельство. При расследовании выяснилось, что тот водопроводчик в шесть часов вечера сел в скорый поезд, идущий в Брюссель, и прибыл туда в полночь – иными словами, за три часа до этого происшествия.

– Черт возьми! И этот рабочий так и не вернулся?

– Нет. Его следы затерялись в Антверпене, где он без счету сорил деньгами.

– И это все?

– Абсолютно все.

– Кто расследовал дело?

– Инспектор Бешу.

Барнетт страшно обрадовался:

– Ах, Бешу? Превосходный человек этот Бешу, один из моих ближайших друзей, госпожа баронесса! Мы частенько работали с ним вместе.

– Да, в самом деле, это именно он указал мне агентство «Барнетт и Ко».

– Вероятно, потому, что сам потерпел фиаско?

– Именно так.

– Ах, славный Бешу! Я буду счастлив помочь ему в этом деле… так же как и вам, мадам, не сомневайтесь… Особенно вам!..

С этими словами Барнетт подошел к окну и, приникнув к нему лбом, несколько минут простоял в размышлениях. При этом он барабанил пальцами по стеклу, насвистывая какой-то танцевальный мотивчик. Наконец он обернулся и спросил хозяйку дома:

– Итак, вы оба – и Бешу, и вы, мадам, – полагаете, что это была попытка ограбления, не так ли?

– Да, но попытка неудачная, поскольку ничего не пропало.

– Допустим. Однако эта попытка имела точную цель, и вам должно быть известно, какую именно. Итак?

– Но… я не знаю… – ответила Валери после секундного замешательства.

Детектив улыбнулся:

– Госпожа баронесса, позвольте мне, при всем моем почтении, не поверить вам.

Не дожидаясь ответа, он с иронической усмешкой ткнул пальцем в одну из стенных панелей будуара, расположенных над плинтусом, и спросил, как у ребенка, спрятавшего какую-то вещь:

– А ну-ка, что у нас там, за этой панелью?

– Да ровно ничего, – изумленно ответила она. – Что означает ваш вопрос?

На это Барнетт ответил уже вполне серьезно:

– Это означает, мадам, что даже самый поверхностный обыск позволит обнаружить несколько вытертые края обивки в тех местах, где панель примыкает к деревянной раме, и щель между ними; иными словами, нетрудно догадаться, что эта панель скрывает за собой тайник, где спрятан сейф.

Валери вздрогнула. Каким образом этот Барнетт смог разгадать секрет по таким ничтожным признакам?!. И она резким движением сдвинула злополучную панель вбок. За ней обнаружилась маленькая стальная дверца с кодовым замком, который она открыла, лихорадочно нажав три кнопки этого замка. И хотя ее страх был лишен всяких оснований, она в панике спрашивала себя: уж не ограбил ли ее этот странный субъект за те несколько минут, что находился здесь один?

Затем баронесса вынула из кармана ключ, отперла сейф и радостно улыбнулась. Внутри находился единственный предмет – роскошное жемчужное ожерелье, которое она жадно схватила и обмотала в три ряда вокруг запястья.

Господин Барнетт рассмеялся:

– Ну вот, можете жить спокойно, мадам. Ах, как же ловки и дерзки нынешние воры! Вы должны быть очень осторожны – это колье действительно прекрасно… я понимаю, почему его у вас украли.

Однако баронесса возразила:

– Но ведь никакой кражи не было! Даже если воры за ним охотились, их попытка не удалась.

– Вы так полагаете?

– Да я в этом уверена! Смотрите сами – вот оно, это ожерелье! Я держу его в руках! Украденная вещь исчезает из дома. А эта – здесь.

Однако сыщик безмятежно возразил:

– Да, колье здесь. Но уверены ли вы, что это именно ваше колье? И что оно обладает хоть какой-нибудь ценностью?

– Какой вздор! – возмущенно ответила она. – Еще две недели назад мой ювелир оценил его в полмиллиона франков!

– Две недели… иными словами, за пять дней до этой ночи… Но в настоящее время?.. Впрочем, я ничего не утверждаю… Я ведь не эксперт, могу только предполагать… И потому спрашиваю: вы ничего худого не подозреваете?

Валери оцепенела при этих словах. О каких подозрениях он говорит? И что имеет в виду? Ее охватил смутный страх, порожденный мрачными намеками собеседника. Она взвешивала на ладонях эти нитки жемчуга, и ей чудилось, будто они становятся все легче и легче. Она разглядывала их, и ее глаза уже различали новые оттенки, непривычные отблески, подозрительную ровность бусин, вульгарное совершенство – словом, целый ансамбль сомнительных признаков. И в ее смятенном рассудке начинала рождаться ужасная истина.

Барнетт испустил короткий веселый смешок:

– Прекрасно! Я вижу, вы поняли, мадам баронесса! Вы на правильном пути!.. Ну-с, еще одно небольшое усилие, и вы окончательно прозреете. Все это в высшей степени логично! Злодей не крадет – он подменивает. Таким образом, ничто не исчезает, и не будь этого неудачного звона разбитой стеклянной дверцы, похищение так и осталось бы незамеченным. А вы до поры до времени так и не узнали бы, что настоящее ожерелье исчезло и что вы носите на вашей белоснежной шейке фальшивые жемчуга.

Это фамильярное заявление даже не шокировало баронессу: сейчас ей было не до того. Барнетт поклонился ей и, не оставив времени на размышления, объявил:

– Итак, пункт первый: подлинное колье бесследно исчезло. Но не будем задерживаться на этом бесспорном выводе и теперь, когда мы знаем, что оно похищено, давайте подумаем, кто мог его украсть. Такова неоспоримая логика хорошо организованного расследования. Как только мы узнаем имя нашего вора, мы постараемся отнять у него похищенное сокровище. И это будет третьим этапом нашего сотрудничества.

С этими словами он сердечно похлопал Валери по руке:

– Доверьтесь мне, баронесса! Мы уже чуточку продвинулись вперед. И для начала позвольте мне высказать одну скромную гипотезу. Работа с гипотезами – вообще прекрасный способ расследований! Итак, давайте представим себе, что ваш супруг, даром что больной, смог подняться прошлой ночью и дойти из своей спальни до этой комнаты, запасшись свечой, а заодно прихватив инструмент, забытый водопроводчиком; что он отпер сейф, что он по неловкости опрокинул шкафчик и сбежал, побоявшись, что вы услышали шум; в этом случае становится предельно ясно, отчего полиция не нашла никаких следов проникновения в дом и бегства из него! И отчего сейф был отперт, а не взломан: ведь барон Ассерман много лет имел беспрепятственный допуск в ваши покои, каждый вечер входил сюда вместе с вами, наблюдал за тем, как вы открываете сейф, запоминал число поворотов ключа, интервалы между щелчками и, в конце концов определил все три цифры секретного шифра.

Эта «скромная» – по выражению Джима Барнетта – гипотеза все больше ужасала прекрасную Валери по мере того, как сыщик перечислял все фазы означенной операции. Теперь баронессе казалось, что она явственно видит и вспоминает всю эту процедуру. И она в ужасе пролепетала:

– Вы с ума сошли! Мой муж не способен… Если кто-то и проник сюда прошлой ночью, то, уж конечно, не он… Это совершенно невозможно…

Но тут сыщик спросил:

– А имеется ли у вас копия этого колье?

– Да… Когда мы купили его, муж из осторожности заказал одну такую. Это было четыре года тому назад.

– И где же она находилась?

– У моего мужа! – прошептала баронесса.

И тут Джим Барнетт радостно заявил:

– Значит, именно эту копию вы и держите сейчас в руках! Она заменила ваш настоящий жемчуг. А подлинное ожерелье ваш супруг взял себе. По какой же причине? А вот по какой: богатство барона Ассермана не позволяет обвинить его в краже, следовательно мы должны рассматривать причины иного порядка, более деликатного… например, месть… или желание помучить, причинить зло, наказать? Не правда ли? Молодая красивая женщина может изредка позволить себе… скажем так, неосмотрительные поступки – о, разумеется, вполне законные, но такие, к которым любой муж может отнестись с определенной строгостью… Прошу меня извинить, баронесса. Я вовсе не намерен проникать в тайны вашего брака, я должен всего лишь определить с вашей помощью, где может находиться похищенное колье.

– Нет! – вскричала Валери, отшатнувшись от сыщика. – Нет, нет!

Она уже ненавидела этого наглого субъекта, который за несколько минут беседы – почти шуточной и противоречащей всем правилам сыска – с дьявольской легкостью раскрыл тайны, доселе тщательно скрываемые, и с наглой усмешкой разверз перед нею пропасть, в которую увлекала ее судьба. Валери больше не в силах была слышать этот саркастической голос. И упрямо твердила: «Нет, нет!»

Сыщик учтиво поклонился:

– Как вам будет угодно, мадам. Я был далек от намерения оскорбить вас.

Здесь я для того, чтобы оказать вам услугу в той мере, в какой вас это устроит.

Но признаю, что в данной ситуации вы можете обойтись без моей помощи, тем более что ваш супруг, прикованный к постели, разумеется, не будет настолько неосторожен, чтобы доверить этот ценный жемчуг третьему лицу, – он наверняка припрятал его в каком-нибудь укромном уголке на своей половине. И тщательные поиски несомненно помогут вам разыскать это сокровище. Кстати, мой друг, инспектор Бешу, кажется мне наиболее подходящим человеком для такой несложной профессиональной работы. Да, и еще одно: в том случае, если я вам понадоблюсь, позвоните мне в агентство нынче вечером, между девятью и десятью часами. Засим, дорогая баронесса, позвольте откланяться.

Он снова поцеловал руку баронессы, которая даже не посмела воспротивиться этому. После чего ушел с довольным видом – танцующей походкой, покачивая бедрами. Через несколько секунд во дворе со стуком затворилась дверца в воротах.

Тем же вечером Валери вызвала к себе инспектора Бешу, чье постоянное присутствие в особняке Ассерманов выглядело вполне естественным; начались поиски. Бешу – опытный полицейский, ученик знаменитого Ганимара – работал согласно общепринятой методике: разделил спальню, кабинет и туалетную комнату банкира на секторы, которые поочередно обследовал самым тщательным образом. Колье, состоящее из трех рядов жемчужин, представляет собой довольно крупный предмет, который трудно скрыть от постороннего взгляда, особенно если это зоркий взгляд полицейского. Увы, после скрупулезных недельных розысков, проводимых как днем, так и ночью (барон Ассерман спал плохо и прибегал к помощи снотворного, что позволило инспектору обследовать и саму его кровать, и то, что было под ней), Бешу признал себя побежденным: колье в особняке не нашлось.

Несмотря на свое отвращение к агенту Барнетту, Валери начала было подумывать, не стоит ли еще раз связаться с агентством «Барнетт и Ко», чтобы все же попросить о помощи того несносного субъекта. Правда, «субъект» нагло целовал ей руку и величал «дорогой баронессой», но какое это имеет значение – главное, чтобы он добился успеха.

Однако произошло событие, которое предрекала болезнь барона, хотя беды и не ждали так скоро. Однажды после полудня баронессу спешно вызвали к супругу: у него случился тяжелый приступ. Распростертый на диване у двери, ведущей в туалетную, барон задыхался. Его искаженное лицо выражало невыносимое страдание.

Перепуганная Валери бросилась звонить врачу. Но барон прошептал:

– Слишком поздно… слишком поздно…

– Да нет же, – возразила она, – уверяю тебя, все будет хорошо.

Барон попытался приподняться.

– Пить… – прошептал он и направился к туалетной комнате, с трудом переставляя ноги.

– Но, друг мой, вот графин с водой.

– Нет… нет… только не эту воду…

– Что еще за каприз?

– Я хочу другую… вон ту…

И он бессильно рухнул на пол. Валери торопливо отвернула кран над раковиной, на который указывал ей супруг, побежала за стаканом и наполнила его водой, но барон оттолкнул его.

Настала долгая тишина. Вода с тихим журчанием текла из крана. Лицо умирающего истаивало, покрывалось смертельной бледностью.

Наконец барон знаком показал, что хочет говорить. Жена нагнулась к нему. Очевидно, он боялся, что его услышат слуги, и потому шептал:

– Ближе… еще ближе…

Баронесса колебалась, – похоже, ей было страшно услышать слова умирающего. Однако взгляд мужа был таким властным, что она покорно опустилась на колени и приложила ухо к его губам. Он с трудом, еле слышным, невнятным шепотом выговаривал слова, и она едва могла угадать их смысл.

– Жемчуг… колье… Ты должна узнать, пока я жив… Так вот… ты никогда меня не любила… Вышла за меня… ради моего богатства…

Баронесса возмущенно запротестовала, отвергая это обвинение, столь безжалостно звучащее в этот роковой час. Но банкир, вцепившись в ее руку, несвязно твердил:

– Да… ради моего богатства… ты это доказала всем своим поведением… Ты… была мне скверной женой… вот я и решил тебя наказать… И теперь я ликую… Но назначенное должно свершиться… и я готов умереть – сейчас, именно сейчас, когда жемчужины исчезают… Разве ты не слышишь, как они падают, одна за другой, в поток воды, как они уплывают… уплывают во мрак? Ах, Валери, какое наказание – эти падающие капли… падающие капли…

Он совсем обессилел. Слуги перенесли его на кровать. Вскоре приехал врач; прибыли также две старые кузины барона, которых известили о несчастье. Они не выходили из спальни умирающего, пристально следили за каждым жестом Валери и, казалось, были готовы оборонять от ее посягательств все ящики комодов.

Агония была долгой. Барон Ассерман скончался только на рассвете, не сказав больше ни слова. По строгому распоряжению обеих родственниц вся мебель спальни была опечатана. И начались долгие часы бдения у смертного одра покойного. Через два дня после похорон баронессе нанес визит нотариус, попросивший ее о приватной беседе. Его лицо выражало уныние и скорбь; он без предисловий заговорил о деле:

– Мадам, миссия, которую на меня возложили, весьма печальна, и я хотел бы выполнить ее как можно скорее, заранее предупредив вас, что я ее не одобряю, поскольку ее результат нанесет вам большой ущерб. Однако я вынужден был подчиниться непреклонной воле покойного. Вы знали, как был упрям месье Ассерман, и вот, несмотря на все мои усилия…

– Прошу вас, объяснитесь же наконец! – умоляюще произнесла Валери.

– Итак, мадам, дело обстоит следующим образом. У меня в руках первое завещание вашего супруга, составленное двадцать лет назад; согласно этому документу вы объявлялись его единственной законной наследницей. Однако я должен вам сообщить, что месяц назад барон конфиденциально сообщил мне, что составил другое завещание… по которому все состояние отходит двум его кузинам.

– И оно у вас есть – это второе завещание?

– Нет. Прочитав мне означенный документ, барон запер его вот в этот секретер. Он пожелал, чтобы завещание было оглашено через неделю после его кончины. Только в этот день с него разрешается снять печати.

Теперь баронессе Ассерман стало ясно, почему супруг посоветовал ей, несколькими годами раньше, в пору ожесточенных ссор между ними, продать все ее драгоценности и купить на вырученные деньги жемчужное ожерелье. Но оно оказалось поддельным, и нынче Валери была разорена; не имея никакого личного состояния, она осталась без гроша.

За день до оглашения завещания некий автомобиль затормозил на улице Лаборда перед скромным строением с вывеской:

АГЕНТСТВО «БАРНЕТТ И Ко»

Открыто с 14 до 15 часов

Бесплатные консультации

Дама в глубоком трауре вышла из авто и постучала в дверь.

– Входите, открыто! – крикнули изнутри.

Она вошла.

– Кто там? – раздался тот же голос, который она узнала; он шел из заднего помещения, отделенного шторой от приемной.

– Баронесса Ассерман, – сказала она.

– Ах, прошу меня извинить, мадам. Благоволите присесть, я приду сию же минуту.

В ожидании агента Валери Ассерман оглядывала помещение. Оно практически пустовало: стол, пара старых кресел, голые стены, никаких папок с делами, ни единой бумажки. Единственным украшением и рабочим инструментом конторы был телефонный аппарат. Однако в пепельнице лежало несколько окурков самых дорогих сигарет, оставивших в помещении приятный изысканный аромат.

Штора в глубине комнаты приподнялась, и показался Джим Барнетт, бодрый и улыбающийся. Все тот же потертый редингот, тот же пошлый галстук. И монокль, болтающийся на черном шнурке.

Устремившись к руке баронессы, он поцеловал ее перчатку.

– Как вы поживаете, мадам? Ваш визит для меня – подлинное удовольствие… Но что это с вами? Вы в трауре? Надеюсь, ничего серьезного? Хотя… о боже мой, до чего же я глуп! Теперь вспоминаю… Барон Ассерман, не правда ли? Какое несчастье! Очаровательный был человек, а как он вас любил! Но… на чем мы с вами расстались?

Он вынул из кармана миниатюрный блокнот и перелистал его:

– Ага, вспоминаю… Барон Ассерман… Прекрасно… Поддельный жемчуг… Муж-взломщик… Красивая женщина… Очень красивая… Которая должна была мне позвонить…

Итак, дорогая мадам, – завершил он с преувеличенной фамильярностью, – я так и не дождался вашего звонка.

Валери пришла в полную растерянность от слов этого субъекта. Она вовсе не собиралась изображать убитую горем вдову, но все-таки испытывала гнетущее чувство потери, к которому примешивался страх перед будущим, перед грозившей нищетой. Она провела несколько кошмарных дней в предвидении грядущих несчастий, в угрызениях совести, страхе и отчаянии, следы которых уже легли печатью на ее поблекшее лицо… И вот теперь она смотрела на этого человека – жизнерадостного, непринужденного, говорливого, который словно и не понимал сложившейся ситуации.

Стараясь придать их беседе более приличный тон, она со скорбным достоинством рассказала ему о последних событиях, воздержавшись, впрочем, от обвинений в адрес мужа, и посвятила его в сообщение нотариуса.

– Прекрасно! Просто замечательно! – воскликнул детектив с радостной улыбкой. – Великолепно!.. Все это идеально укладывается в мою схему. Одно удовольствие – видеть, в каком порядке разворачивается эта волнующая драма!

– Удовольствие?! – переспросила Валери, совсем сбитая с толку.

– Ну да, именно удовольствие, которое должен испытывать мой друг, инспектор Бешу… Полагаю, он все вам разъяснил?

– Что «все»?

– Ну, как же – весь смысл этой интриги, все тайные пружины этого дела! Не правда ли, забавная история? Представляю, как потешался Бешу!

И Джим Барнетт сам расхохотался от души.

– Вот это да, каков фокус с раковиной! Ай да находка! Это скорее водевиль, нежели драма! Но до чего умело срежиссированный водевиль! Признаюсь, я сразу же почуял смысл этого трюка и, когда вы рассказали мне о водопроводчике, моментально установил связь между починкой раковины и замыслом барона Ассермана. И сказал себе: «Ага, вот оно как, черт возьми! Барон мало того, что затеял подмену колье, он еще и подыскал надежный тайник для настоящего жемчуга!» Для него это было важнее всего, не так ли? Если бы он просто надул вас, подсунув фальшивые жемчуга, и вы бросили бы их в Сену, как жалкую подделку, от которой хочется избавиться, это была бы еще неполная месть. Но для того, чтобы она стала поистине ужасной, сокрушительной, он решил хранить настоящий жемчуг у себя под рукой, иными словами – держать его в самом близком, но притом недоступном тайнике.

Джим Барнетт развеселился вовсю и продолжал, смеясь:

– Вот все это и было проделано согласно указаниям хозяина дома; нетрудно представить себе беседу между умельцем-водопроводчиком и банкиром: «А ну-ка, дружок, осмотрите как следует вот эту сливную трубу под моим умывальником. Она спускается к плинтусу и идет из моего кабинета к туалетной с почти незаметным наклоном, верно? Так вот, приподнимите слегка трубу так, чтобы в ней мог задержаться какой-нибудь предмет – до тех пор, пока не потечет вода. А когда кран откроют, вода мигом заполнит этот тайник и смоет находящуюся там вещь. Вам понятно? Тогда приступайте, устройте этот тайник в трубе, со стороны стены, чтобы он был невидим, и просверлите в ней отверстие диаметром примерно в один сантиметр…

Да-да, именно в этом месте… Превосходно! А теперь заткните дырочку вот этой каучуковой пробкой. Готово? Прекрасно, дружок! Мне остается только поблагодарить вас и завершить нашу маленькую сделку. Мы ведь договорились, не правда ли? И никому ни слова! Молчание! Вот, держите-ка – на это вы купите билет в Брюссель, поезд отходит в шесть часов вечера. А вот три чека, по которым вы получите там вознаграждение, обналичивая их по одному в месяц. Ну а через три месяца вы вольны вернуться назад. Прощайте, друг мой…» Далее следует рукопожатие. И тем же вечером – тем самым, когда вы услышали шум в вашем будуаре, – произошла подмена жемчуга и закладка настоящего колье в подготовленный тайник – иными словами, в углубление трубы! Ну а вообразить дальнейшее и вовсе не трудно. Чувствуя приближение смерти, барон зовет вас и просит: «Стакан воды, пожалуйста. Нет, не из графина… из-под крана». Вы подчиняетесь. И вот оно – возмездие, жестокое возмездие, осуществленное вашей собственной рукой, повернувшей кран. Из него течет вода, которая смывает жемчуг, и барон торжествующе бормочет: «Разве ты не слышишь, как они падают, одна за другой, в поток воды, как они уплывают… уплывают во мрак? Ах, Валери, какое наказание – эти падающие капли… падающие капли…»

Потрясенная баронесса молча выслушала эту речь, однако ее поразила не столько сама эта история, свидетельствующая о беспощадной ненависти мужа, сколько другое – та пугающая точность, с которой этот человек описывал все случившееся.

– Стало быть, вы знали?.. – прошептала она. – Знали всю правду?

– Конечно, черт возьми, – бросил сыщик, – это же мое ремесло.

– И вы ничего мне не сказали!

– Как это – не сказал?! Простите, баронесса, но это вы помешали мне сказать то, что я знал или уже почти разведал; это вы отослали меня – притом довольно-таки бесцеремонно. Я человек маленький и решил не настаивать. Кроме того, мне ведь нужно было во всем удостовериться.

– И вы… удостоверились? – пролепетала Валери.

– О, из чистого любопытства.

– Когда? В какой день?

– Да той же ночью.

– Той же?.. Но как вы проникли в дом… в мои покои? Я ничего не слышала!..

– Да, я привык действовать без шума… Барон Ассерман тоже ничего тогда не услышал… И все-таки я…

– Все-таки вы?..

– …для большей уверенности расширил отверстие в трубе – ну, то самое, помните? Через которое туда заложили ожерелье.

Баронесса содрогнулась:

– И что?.. Что же?.. Вы его видели?

– Видел.

– Мое ожерелье?..

– Да, ожерелье было там, на месте.

Валери прошептала сдавленным голосом:

– Но тогда, если вы его видели… вы же могли его взять…

На что ее собеседник простодушно ответил:

– О господи, я думаю, что без меня, Джима Барнетта, эти жемчуга постигла бы та участь, которую уготовил им господин Ассерман в предвиденье своей скорой кончины; он так красочно описал ее… Вспомните: «Они падают… эти капли… уплывают во мрак…» И его месть осуществилась бы, а это было бы весьма прискорбно. Такое прекрасное колье… редкая вещица!

Валери была не той женщиной, которая поддается внезапным приступам гнева и жестокости, – они нарушили бы величавую гармонию ее натуры. Но сейчас ее охватила такая неистовая ярость, что она набросилась на Барнетта и даже попыталась схватить его за воротник.

– Вы вор! Вы гнусный авантюрист!.. Я так и знала… Мошенник! Прохвост!

Слово «прохвост» развеселило молодого человека.

– Прохвост? Какая прелесть! – прошептал он.

А Валери все не унималась. Дрожа от ярости, она металась по комнате, выкрикивая:

– Я это так не оставлю! Вы мне сейчас же вернете колье, сейчас же! Иначе я обращусь в полицию!

– О, как это жестоко! – воскликнул он. – Кто бы мог подумать, что такая красивая женщина способна столь неделикатно обойтись с человеком, который помогал ей с искренней преданностью и чистыми помыслами?!

Баронесса пожала плечами и приказала:

– Мое колье!

– Но оно и так в вашем распоряжении, черт возьми! Неужто вы полагаете, будто Джим Барнетт обкрадывает людей, которые оказывают ему честь, прибегая к его услугам?! Разрази меня гром! Во что тогда превратилось бы агентство «Барнетт и Ко», чья репутация зиждется на честности и абсолютном бескорыстии?! Я не беру со своих клиентов ни гроша. Если бы я захотел оставить себе ваши жемчуга, я был бы вором, проходимцем. А я честный человек. Вот оно – ваше колье, дорогая баронесса!

С этими словами он вынул из кармана холщовый мешочек с собранными жемчужинами и положил его перед ней на стол.

«Дорогая баронесса» жадно схватила трясущимися руками драгоценное колье. Она не верила своим глазам. Неужто этот субъект взял и вот так запросто вернул его ей?.. Внезапно ей пришло в голову, что он действовал в порыве жалости, и она кинулась к двери, ни словом не поблагодарив сыщика.

– Как вы спешите! – со смехом сказал тот. – Вы их даже не сосчитали! Триста сорок пять жемчужин, все как одна… И на сей раз подлинные.

– Да-да… – пролепетала Валери. – Я знаю…

– И вы в этом уверены, не так ли? Это точно те самые, которые ваш ювелир оценил в полмиллиона?

– Да… те самые.

– Вы это гарантируете?

– Да! – упрямо повторила она.

– В таком случае я их у вас покупаю.

– Вы… покупаете? Что это значит?

– Это значит, что, оставшись без денег, вы будете вынуждены их продать. И в таком случае вам стоит обратиться ко мне, поскольку я предложу вам больше, чем кто-либо на свете… двадцатикратную их стоимость. Вместо пятисот тысяч франков я вам уплачу десять миллионов. Ха-ха! Я вижу, вы изумлены! Еще бы, десять миллионов – весьма внушительная сумма.

– Десять миллионов!

– Да, именно в этой сумме исчисляется наследство, оставленное господином Ассерманом.

Валери остановилась у порога.

– Наследство моего супруга? – сказала она. – Но я не вижу никакой связи. Объяснитесь же!

Джим Барнетт мягко ответил:

– Объяснение простое: вы должны выбрать – либо жемчужное колье, либо наследство.

– Жемчужное колье… наследство?.. – недоуменно повторила она.

– Господи, ну конечно! Это наследство, как вы мне сказали, оговорено в двух завещаниях. Первое составлено в вашу пользу, второе – в пользу двух старых кузин вашего мужа, богатых, как Крёз, и, похоже, злобных, как гарпии. Если второе завещание почему-либо не отыщется, то в силу вступит первое.

Баронесса глухо сказала:

– Завтра будут снимать печати с секретера, где хранится завещание.

– То ли хранится, то ли уже нет, – с усмешкой ответил Барнетт. – По моему скромному разумению, оно там уже не хранится.

– Возможно ли, что?..

– Очень даже возможно… да почти наверняка… Помнится мне, что тем вечером, когда после нашего с вами разговора мне удалось нанести короткий визит вашему супругу и обследовать трубу умывальника… господин барон так крепко спал…

– И вы похитили завещание? – спросила она дрожащим голосом.

– Похоже что да. Это ведь его почерк, не правда ли?

Он развернул перед баронессой лист гербовой бумаги с печатями, и она тотчас узнала руку покойного мужа. Ее взгляд упал на начальные строки, и она прочитала вслух: «Я, нижеподписавшийся Ассерман Леон-Жозеф, банкир, принимая во внимание некоторые обстоятельства, хорошо известные моей супруге, объявляю, что она никоим образом не может претендовать на мое состояние, которое исчисляется…»

Баронесса запнулась, у нее сдавило горло, и она в полуобмороке упала в кресло, невнятно лепеча:

– Вы похитили этот документ!.. Я не хочу быть сообщницей… Пускай воля моего бедного супруга будет исполнена… Если так суждено…

Джим Барнетт восторженно взмахнул рукой:

– Ах, как это благородно с вашей стороны, дорогая моя! Вы готовы на самопожертвование, и я полностью одобряю ваше решение… хоть оно и дается вам нелегко. Однако, если подумать, эта парочка старых кузин недостойна наследства, тогда как вы стали жертвой неприязни господина Ассермана. И из-за чего?! Из-за нескольких грешков молодости? Стоит ли терпеть такую несправедливость? Прекрасная Валери будет лишена роскоши, на которую имеет полное право, и обречена на тяжкую нужду! Подумайте хорошенько, баронесса, умоляю вас! Взвесьте хладнокровно ваше решение и оцените всю его важность. Если вы выберете колье – я уточняю, чтобы избежать недопонимания: если колье сейчас покинет эту комнату, – то завтра нотариус, как и положено, огласит второе завещание, и вы будете разорены.

– А если не покинет?

– А если не покинет, то ни одна живая душа ничего не узнает и вы станете законной наследницей. Десять миллионов – ваши, и все благодаря Джиму.

В его голосе звучал сарказм. И Валери почувствовала себя беспомощной добычей в руках этого беса-искусителя, взявшего ее за горло. Сопротивляться было невозможно. Если она не отдаст ему жемчуг, завещание банкира будет обнародовано. Умолять такого противника бесполезно. Он не уступит.

Джим Барнетт ненадолго вышел в заднее помещение агентства, скрытое за портьерой, а затем вернулся; теперь его лицо было намазано кремом, который он постепенно стирал, – так актер разгримировывается после спектакля. И из-под этого грима выступило другое лицо – более молодое, со свежей, здоровой кожей. Старенький галстук сменился новым, модным. А залоснившийся редингот уступил место отлично скроенному пиджаку. Сейчас он держался спокойно, как человек, не боящийся ни доноса, ни предательства. Ибо он был твердо уверен, что Валери никогда и никому не признается в своем деянии, даже инспектору Бешу. Эту тайну она унесет с собой в могилу. Барнетт наклонился к баронессе и со смехом сказал:

– Ну-ну, мне кажется, вы теперь вполне ясно оценили ситуацию. Тем лучше! Подумайте сами: кому может прийти в голову, что богатая мадам Ассерман носит фальшивые жемчуга?! Ни одной из ваших подруг. Ни одному из ваших друзей. Таким образом, это станет двойной вашей победой: вы вполне законно сохраняете за собой мужнее состояние, ну а колье все окружающие будут считать подлинным. Очаровательно, не правда ли? Разве жизнь не кажется вам теперь такой же прекрасной, как прежде, – бурной, разнообразной, забавной, благосклонной… короче говоря, той, где можно позволять себе все те очаровательные безумства, на которые женщина ваших лет имеет полное право?!

Но в данный момент Валери не имела никакого желания пускаться в эти «очаровательные безумства». Она испепелила Джима Барнетта яростным, ненавидящим взглядом, встала, выпрямилась с достоинством великосветской дамы, вынужденной покинуть чужую, враждебную гостиную, и удалилась.

Мешочек с жемчугом она оставила на столе.

– Так вот каковы порядочные женщины! – промолвил Барнетт с благочестивым возмущением, скрестив руки на груди. – Супруг лишает ее наследства в наказание за измены… а она нарушает его последнюю волю! Супруг составляет завещание не в ее пользу… а она его подменяет! Нотариус… ну, с ним она справится шутя! Старые кузины… этих она обездолит! Какая мерзость! И какая прекрасная роль отведена тому, кто восстанавливает справедливость, наказывает виновных и всё расставляет по своим местам!

С этими словами Джим Барнетт вернул жемчужное колье на законное место, иначе говоря, на дно своего кармана. Потом, завершив туалет, сунул в зубы сигарету, вставил в глазницу монокль и покинул агентство «Барнетт и Ко».

Глава 2

Любовное письмо короля Георга

В дверь постучали. Господин Барнетт (агентство «Барнетт и Ко»), дремавший в кресле в ожидании клиентов, крикнул:

– Входите!

И, едва увидев пришедшего, сердечно воскликнул:

– А, инспектор Бешу! Очень мило с вашей стороны, что вы нанесли мне визит! Как поживаете, дорогой друг?

Инспектор Бешу ни обликом, ни манерами не походил на типичного агента Сюрте. Он стремился выглядеть как можно элегантнее: его брючные складки были отглажены до остроты ножа, галстук повязан в высшей степени тщательно, а накрахмаленный пристежной воротник стоял колом. Он был бледен, долговяз и худощав, зато его длинные руки с бугристыми мускулами казались позаимствованными у чемпиона по боксу и выглядели весьма неуместно при этом тщедушном теле боксера веса пера. Он очень ими гордился, и с его моложавого лица никогда не сходило самодовольное выражение. Но взгляд у него при этом был острый, недоверчивый.

– Я тут проходил мимо, – сказал он, – вспомнил ваши неизменные привычки и подумал: «Ага, в это время Джим Барнетт должен быть у себя. Так не зайти ли мне…»

– …чтобы спросить у него совета? – закончил Джим Барнетт.

– Э-э-э… можно и так сказать, – признался инспектор, которого неизменно поражала проницательность Барнетта.

Однако он все еще колебался, и Барнетт ему помог:

– Ну, что там у вас? Похоже, сегодня дело очень уж сложное?

Бешу в сердцах стукнул кулаком по столу (а сила его удара вполне соответствовала мощи того сокрушительного рычага, коим являлась его ручища):

– В общем, да… хотя я еще не решаюсь… Барнетт, нам с вами уже трижды довелось распутывать сложные дела – вам в качестве частного детектива, мне как инспектору полиции, и все эти три раза я констатировал, что люди, прибегавшие к вашей помощи, – как, например, баронесса Ассерман – расставались с вами с некоторой… э-э-э… неприязнью…

– Так, словно я пользовался удобным случаем, чтобы шантажировать их? – прервал его Барнетт.

– Да нет… я вовсе не то имел в виду…

Но Барнетт хлопнул его по плечу:

– Инспектор Бешу, вам хорошо известен девиз моего агентства: «Бесплатные консультации». Так вот, даю вам честное слово, что я никогда – вы слышите? – никогда не требую с моих клиентов ни сантима и вообще ничего не принимаю из их рук.

Бешу облегченно вздохнул.

– Ну ладно, – сказал он. – Вы же понимаете, что моя профессиональная совесть позволяет мне сотрудничать с кем бы то ни было только на определенных условиях. Но скажите честно (надеюсь, вы простите мне такую нескромность) – кто же тогда финансирует агентство «Барнетт и Ко»?

– Мне помогают несколько филантропов, но они хотят сохранять инкогнито.

Бешу не посмел настаивать. А Барнетт спросил:

– Так что же, Бешу, – где совершено преступление?

– Недалеко от Марли. Там убит некий человек по фамилии Вошрель. Да вы, наверно, уже слышали об этом?

– О, почти ничего.

– Это меня не удивляет. Газеты пока мало интересуются этим случаем, хотя дело-то крайне любопытное.

– Удар ножом, не так ли?

– Да, прямо в спину.

– На ноже остались отпечатки пальцев?

– Нет. Похоже, рукоять была обернута бумагой, которую затем сожгли; мы обнаружили пепел.

– Словом, никаких улик?

– Никаких. Только полный кавардак – опрокинутая мебель, взломанный ящик одного из столов, – но невозможно установить, почему взломали именно этот и что оттуда похитили.

– Так на какой же стадии сейчас следствие?

– В настоящее время мы допрашиваем некоего Лебока, чиновника в отставке, и троих братьев Годю, отъявленных негодяев, браконьеров и воров. Улик против них нет, и они валят вину за убийство друг на друга. Хотите, поедем туда на автомобиле, чтобы посмотреть на эту троицу? Лучше всего вам лично поприсутствовать на допросе.

– Ладно, поехали.

– И еще одно слово, Барнетт. Следователь Формери, ведущий дело, из кожи вон лезет, чтобы обратить на себя внимание начальства и получить должность в Париже; он человек исполнительный, но обидчивый, и ему могут не понравиться ваши ехидные усмешки, которыми вы иногда сопровождаете свои разговоры с представителями правосудия.

– Обещаю вам, Бешу, обходиться с этим господином так учтиво, как он того заслуживает.

На полпути между селением Фонтин и лесом Марли, на заросшей полосе, отделенной от леса тропинкой, стоял двухэтажный домик с небольшим палисадником, окруженный невысокой стеной. Назывался он «Шомьер» («Хижина»). Еще неделю назад в нем жил бывший книготорговец, некий Вошрель, который покидал свое маленькое садово-огородное владение лишь изредка, для того чтобы покопаться в старых книгах на парижских развалах. Он был крайне скуп и слыл богачом, хотя жил очень скромно и не принимал гостей, делая исключение лишь для одного своего друга – господина Лебока, обитавшего в самом Фонтине.

Реконструкция преступления и допрос господина Лебока уже состоялись, и, когда инспектор и Джим Барнетт вышли из автомобиля, судебные чиновники осматривали сад. Бешу представился полицейским, охранявшим вход в «Шомьер», и подошел, в сопровождении Барнетта, к следователю и его помощнику, которые в этот момент стояли в углу сада, у стены. Трое братьев Годю только что начали рассказывать им о случившемся. Это были крестьяне примерно одного возраста, но ничем друг на друга не похожие, если не считать выражения одинакового тупого упрямства на их топорных физиономиях. Старший подтверждал:

– Верно, господин следователь, вот тут мы перелезли через стену, чтоб, значит, прийти на помощь.

– А откуда вы явились – из Фонтина?

– Ну да, из Фонтина; мы возвращались с работы, часов этак около двух, а по пути еще поболтали с мамашей Денизой, недалече отсюда, на лужайке, как вдруг заслышали крики. Я и говорю: «Вроде на помощь зовут оттуда, из „Шомьера“». Понимаете, мы-то его отлично знали, этого Вошреля! Вот и побежали в ту сторону. Перелезли через стену… Нелегкое это было дело – верхушка-то утыкана бутылочными осколками… Ну, потом прошли через сад…

– Покажите точно: где вы были в тот момент, когда открылась дверь дома?

– Вот тут, – ответил старший Годю, подводя всю группу к цветочной клумбе.

– Иными словами, метрах в пятнадцати от крыльца, – отметил следователь, показав на две ступеньки, ведущие к передней. – Значит, отсюда вы его и увидели?

– Ну да… господина Лебока, его сáмого… Я его видел, как вот вас сейчас… Он выскочил из двери, будто спасался от кого-то, а как нас увидел, сразу кинулся назад, в дом.

– Вы уверены, что это был именно он?

– Да Богом клянусь, что он!

– А вы подтверждаете? – спросил следователь двух остальных.

Те кивнули.

– Верно, как Бог свят!

– Вы не могли обознаться?

– Да он уж пять лет как живет рядом с нами, на околице Фонтина, – заявил старший, – я даже молоко ему носил.

Следователь отдал приказ. Дверь прихожей отворилась, и оттуда вышел человек лет шестидесяти, с румяным добродушным лицом, в тиковой блузе и соломенной шляпе.

– Это господин Лебок… – хором сказали все трое братьев.

Помощник следователя заметил вполголоса:

– Совершенно ясно, что на таком близком расстоянии ошибка невозможна и братья Годю не могли обознаться, заметив убегавшего – иными словами, убийцу.

– Разумеется, – подтвердил следователь. – Вот только говорят ли они правду? И действительно ли они видели именно Лебока? Но давайте продолжим…

Все прошли в переднюю, а оттуда в просторную комнату, сплошь заставленную книжными полками. Кроме них, мебели здесь было совсем немного. Один из ящиков большого письменного стола был взломан. У стены стоял портрет господина Вошреля в полный рост – картина без рамы напоминала скорее цветной эскиз, намалеванный неумелой рукой; казалось, художник старался в первую очередь запечатлеть силуэт модели. На полу лежал манекен, изображавший жертву.

Следователь продолжил допрос:

– Итак, когда вы входили в дом, вы уже не застали господина Вошреля в живых?

– Нет. Мы услыхали стоны из этой комнаты и сразу вошли.

– Ага, значит, хозяин был еще жив?

– Да не сказать, чтоб очень. Он лежал на животе, а в спине у него торчал нож… Мы встали на колени… Бедный старик бормотал какие-то слова…

– Вы их расслышали?

– Да нет… вообще-то, он твердил одно только слово – Лебок; он его повторял раз за разом: «Лебок… Лебок…» А потом как-то съежился весь да и помер. Тогда мы стали обшаривать дом. Но господина Лебока нигде не было. Небось выпрыгнул из кухонного окна – оно было растворено – и сбежал вон по той каменистой дорожке, что ведет через опушку прямиком к нему… Ну, тогда мы втроем пошли в жандармерию да там все и рассказали…

Следователь задал еще несколько вопросов, снова уточнил подробности убийства, в котором братья обвиняли Лебока, и повернулся к этому последнему.

Господин Лебок слушал показания братьев с полнейшим спокойствием, не прерывая их и не выказывая ни малейшего возмущения. Похоже, рассказ Годю казался ему настолько глупым, что он не сомневался в способности правосудия оценить эту глупость так же, как и он сам. Ну кто может поверить в подобные бредни?!

– Вам нечего сказать, господин Лебок?

– Я уже все сказал.

– И вы по-прежнему утверждаете?..

– Я по-прежнему утверждаю, господин следователь, что сказал вам чистую правду. Все жители Фонтина, коих вы опросили, засвидетельствовали одно и то же, а именно: «Господин Лебок никогда не выходит из дому в дневное время. В полдень ему приносят обед из ресторации. С часу дня до четырех он сидит у окна, читает и курит трубку». Так вот, нынче погода была хорошая, мое окно было распахнуто настежь, и пять человек – я подчеркиваю: пять! – видели меня там, на обычном месте, сквозь решетку моего сада, как и всякий день после полудня.

– Я уже вызвал этих людей к концу дня.

– Ну и тем лучше: они подтвердят свои показания, и, поскольку я не умею раздваиваться, а следовательно, не могу быть разом здесь и у себя дома, вы убедитесь, что никто из них не видел меня выходившим из «Шомьера» и что мой друг Вошрель никак не мог произнести перед смертью мое имя. Откуда вывод: вся эта троица Годю – отъявленные лгуны.

– И вы, стало быть, обвиняете в убийстве именно их?

– О нет, это просто гипотеза…

– Тем не менее одна старуха – мамаша Дениза, которая в момент убийства собирала поблизости хворост, – уверяет, что она разговаривала с братьями именно тогда, когда из дома донеслись крики.

– Да, она разговаривала, но с двумя из них. А где в это время был третий?

– Он немного отстал.

– А она его видела?

– Ей кажется, что да… но она не вполне уверена.

– Так вот, господин следователь: где доказательство, что третий из братьев Годю не мог совершить убийство именно в этот момент? Давайте предположим, что двое других, находившиеся поблизости, перелезли через садовую ограду – но не для того, чтобы помочь жертве, а чтобы заглушить ее стоны и прикончить!

– Предположим… однако по какой же причине они обвиняют вас, именно вас?

– У меня есть небольшой охотничий участок. А братья Годю безнаказанно браконьерствуют там. По моей жалобе их дважды заставали на месте преступления и наказывали. И вот сегодня им нужно во что бы то ни стало приписать мне это убийство, чтобы отомстить, а самим избежать кары.

– Но это, как вы выразились, просто гипотеза. С какой стати они стали бы его убивать?

– Чего не знаю, того не знаю.

– А вы не могли бы определить, что похищено из взломанного ящика?

– Нет, господин следователь. Мой друг Вошрель был небогат, что бы там ни говорили; он хранил свои скромные сбережения у биржевого маклера и ничего ценного в доме не держал.

– Может, какая-нибудь дорогая вещь?..

– Исключено.

– А книги?

– Они ничего не стоят, да вы и сами можете в этом убедиться. Это его очень огорчало. Ему так хотелось раздобыть какие-нибудь редкие издания, старинные инкунабулы. Но у него не было на них денег.

– А он никогда не говорил с вами о братьях Годю?

– Никогда. Как бы мне ни хотелось отомстить за смерть моего бедного друга, я никого не стану обвинять без убедительных доказательств.

Допрос продолжился. Следователь засыпал вопросами троих братьев. Однако это не дало никаких результатов. И следственная группа, так и не выяснив ничего, кроме нескольких пустяковых подробностей, отправилась в Фонтин. Дом господина Лебока, расположенный на околице деревни, был так же невелик, как «Шомьер». Сад скрывался за высоченной, аккуратно подстриженной живой изгородью. Сквозь решетчатую калитку можно было разглядеть небольшую круглую лужайку, за которой стоял кирпичный домик, покрашенный в белый цвет. Расстояние от калитки до дома составляло пятнадцать-двадцать метров – примерно так же, как в «Шомьере».

Следователь попросил Лебока сесть туда же, где он сидел в день преступления. И тот расположился у окна, с книгой на коленях и трубкой в зубах.

Увы, здесь также ошибка была невозможна. Любой, кто проходил вдоль ограды и бросал взгляд на дом, явственно видел месье Лебока в окне. Пятеро вызванных свидетелей – крестьян и лавочников из Фонтина – подтвердили свои прежние показания, причем настолько уверенно, что присутствие Лебока дома в день преступления, между полуднем и четырьмя часами, выглядело таким же неоспоримым, как его присутствие в данный момент рядом с судебными чиновниками.

Эти последние не скрывали своего замешательства перед инспектором и следователем, которому Бешу представил своего друга Барнетта как детектива, известного необычайной проницательностью. И тот не преминул спросить:

– Сложнейшее дело, месье, – и что вы о нем думаете?

– Да, что вы о нем думаете? – подхватил Бешу, напомнив Барнетту знáком о почтительном обращении с инспектором.

До сих пор Джим Барнетт наблюдал за ходом расследования в «Шомьере», не говоря ни слова, и Бешу тщетно пытался узнать его мнение. Сыщик всего лишь качал головой и что-то неразборчиво бурчал себе под нос.

Но сейчас он учтиво ответил:

– Сложное дело, господин следователь, крайне запутанное.

– Не правда ли?! Если вдуматься, чаша весов не склоняется ни в ту, ни в другую сторону. У Лебока есть неопровержимое алиби: он не мог покинуть свой дом в первой половине дня. С другой стороны, свидетельство трех братьев кажется мне вполне правдоподобным.

– Правдоподобным… да, действительно. Однако, если вдуматься, кто-то из них – либо тот, либо эта троица – несомненно, играет гнусную комедию. Но кто же именно?! И кто невиновен – трое братьев Годю, эти весьма подозрительные субъекты с бандитскими физиономиями, или же улыбчивый господин Лебок – воплощение невинности и простодушия? А может быть, личности всех участников этой драмы соответствуют ролям, которые они исполнили? Иными словами, Лебок невиновен, а братья Годю – убийцы.

– Да неужели?! Я вижу, вы продвинулись в расследовании не дальше, чем мы! – с удовлетворением констатировал Формери.

– О нет, значительно дальше, – поправил его Джим Барнетт.

Формери обиженно поморщился:

– Но в таком случае поделитесь же с нами вашими… открытиями!

– Я не премину это сделать… в нужный момент. Но сегодня, господин следователь, я попрошу вас вызвать еще одного свидетеля.

– Нового свидетеля?

– Да.

– А его имя… его адрес? – растерянно спросил Формери.

– Я не знаю.

– Как это… не знаете? Что вы такое говорите?!

Господин Формери уже начал спрашивать себя, не насмехается ли над ним этот «необыкновенный» детектив. Бешу был готов сгореть со стыда.

В конце концов Барнетт нагнулся к Формери, указал пальцем на Лебока, который безмятежно покуривал трубочку на своем балконе, в десяти шагах от них, и шепнул ему на ухо:

– В потайном отделении бумажника господина Лебока лежит визитная карточка с четырьмя маленькими дырочками, расположенными ромбом. Вот она-то и назовет вам желаемое имя и желаемый адрес.

Это сомнительное сообщение отнюдь не добавило Формери уверенности, но зато инспектор Бешу долго не раздумывал. Не тратя лишних слов, он потребовал передать ему бумажник Лебока, открыл его и вынул визитную карточку с четырьмя дырочками ромбом, на которой было обозначено имя: мисс Элизабет Ловендейл – и написан карандашом адрес: «Гранд-отель Вандом, Париж».

Следователи изумленно переглянулись. Бешу просиял, а Лебок, ничуть не смутившись, воскликнул:

– Ну, слава богу, карточка нашлась, а я уж прямо обыскался! Ах, бедный мой друг Вошрель!

– А по какой причине Вошрель искал ее?

– О, на этот вопрос я не могу вам ответить, господин следователь. Думаю, ему был нужен этот адрес.

– А что означают эти четыре дырочки?

– Они проколоты шилом, чтобы обозначить четыре очка, выигранные мной в экарте. Мы с ним часто играли в экарте, и я, вероятно по рассеянности, сунул эту визитную карточку в свой бумажник.

Объяснение прозвучало вполне убедительно, – во всяком случае, Формери принял его благосклонно. Оставалось только узнать, каким образом Джим Барнетт сумел догадаться о нахождении этой визитной карточки в потайном отделении бумажника человека, которого прежде никогда не видел. Но об этом он умалчивал, а только любезно улыбался и настойчиво требовал разрешения вызвать для объяснений Элизабет Ловендейл. Это было ему позволено.

Мисс Ловендейл была в отлучке и вернулась в Париж только через неделю. За эту неделю расследование не продвинулось ни на шаг, хотя Формери продолжал поиски виновных с усердием, которое подстегивали неприятные воспоминания о Джиме Барнетте.

– Вы задели его самолюбие в тот день, когда мы все собрались в «Шомьере», – объяснил Барнетту инспектор Бешу. – Да так сильно задели, что он уже собрался было отказаться от вашей помощи.

– Так, может, мне устраниться?

– Нет. Там есть новости.

– В каком смысле?

– Кажется, у Формери появилась версия.

– Ну что ж, тем лучше. Хотя это наверняка ложная версия. Вот уж посмеемся!

– Прошу вас, Барнетт, проявите к нему уважение.

– Уважение и бескорыстие. Обещаю вам, Бешу. Мое агентство работает бесплатно. Ни гроша в руки, ни гроша в карманы. Но признаюсь вам честно: этот ваш Формери действует мне на нервы.

Господин Лебок ждал уже полчаса. Наконец мисс Ловендейл вышла из автомобиля. Следом приехал Формери, явно повеселевший, и, увидев Барнетта, воскликнул:

– Добрый день, господин Барнетт! У вас есть для нас хорошие новости?

– Возможно, господин следователь.

– Ну что ж… и у меня тоже… у меня тоже! Но сперва давайте разделаемся с нашим свидетелем, и побыстрее. Никакого интереса он не представляет – это будет потерянное время. Итак, к делу!

Элизабет Ловендейл оказалась пожилой англичанкой, безвкусно одетой, с полуседыми всклокоченными волосами и эксцентрическими манерами. Она говорила по-французски без акцента, но так бурно и многословно, что ее трудно было понять.

А говорить она начала еще с порога, притом с необыкновенным пылом:

– Ах, бедный господин Вошрель! Подумать только – убит! Такой славный господин и такой интересный! Вы, верно, желаете услышать, хорошо ли мы были знакомы? О, не слишком. Я приезжала к нему всего один раз, и то по делу. Мне хотелось купить у него одну вещь. Однако мы не сошлись в цене. И мне нужно было встретиться с ним еще раз, после того как я посоветовалась со своими братьями. А мои братья – люди известные. Самые крупные… как это у вас называется… кажется, бакалейщики? Так вот, они самые крупные бакалейщики Лондона…

Формери попытался направить этот поток слов в нужное русло:

– И что же вы собирались купить, мадемуазель?

– О, простой клочок бумаги… совсем крошечный – нынче такой стоит не дороже луковой шелухи.

– Но вы, вероятно, цените его намного дороже?

– Увы, слишком дорого для меня. И я совершила большую глупость, сказав ему: «Мой дорогой господин Вошрель, знаете ли вы, что матушка моей бабушки, прекрасная леди Дороти, была предметом любви cамогó короля Георга Четвертого и хранила восемнадцать его писем в восемнадцати томах сочинений Ричардсона в переплетах из телячьей кожи, по одному в каждом томе? Так вот, после ее кончины наша семья разыскала эти тома – все, кроме четырнадцатого, который бесследно исчез вместе с хранившимся в нем письмом за номером четырнадцать, самым ценным из всех, поскольку оно непреложно свидетельствовало о том, что прекрасная Дороти изменила своему супругу ровно за девять месяцев до рождения своего старшего сына. Теперь вы понимаете, дорогой господин Вошрель, как мы были бы счастливы разыскать это письмо! Подумать только: Ловендейлы – наследники самогó короля Георга! Потомки нынешнего короля! Вы представляете, какую славу, какие титулы сулил нам этот факт?!»

Элизабет Ловендейл перевела дух и продолжила рассказ о розысках письма и о знакомстве со стариком Вошрелем:

– Я сказала ему: «Дорогой господин Вошрель, после тридцатилетних поисков и объявлений я узнала, что на публичных торгах было продано собрание старинных книг, в том числе и четырнадцатый том сочинений Ричардсона. Я разыскала покупателя – это был букинист с набережной Вольтера, – и тот отослал меня к вам, поскольку со вчерашнего вы – владелец этого тома».

– «Совершенно верно», – ответил милейший господин Вошрель и показал мне четырнадцатый том сочинений Ричардсона.

– «Посмотрите, – говорю я ему, – нет ли сзади, внутри переплета этого тома, письма номер четырнадцать?»

Он смотрит, бледнеет как смерть и спрашивает: «Сколько вы за него заплатите?»

– И вот тут-то я и совершила глупость. Не заговори я о письме, мне удалось бы перекупить у него этот том за какие-нибудь полсотни франков. Я же предложила ему тысячу! Милейший господин Вошрель затрясся и потребовал… десять тысяч. И я согласилась. Он пришел в полное исступление! И я тоже. Знаете, эта сцена напоминала публичный аукцион. Двадцать тысяч… Тридцать тысяч… В конечном счете он потребовал пятьдесят и при этом вопил как помешанный, с горящими глазами:

– «Пятьдесят тысяч!.. И ни франка меньше! Вот когда я накуплю себе все книги, о которых мечтал!.. Самые распрекрасные!.. Пятьдесят тысяч франков!»

Он требовал выдачи векселя или чека. Я обещала, что вернусь назавтра. Он бросил книгу в ящик вот этого стола, запер его на ключ и выпустил меня из дома.

Элизабет Ловендейл сопровождала свой рассказ массой ненужных подробностей, которые, впрочем, все пропускали мимо ушей. Но тут внимание Джима Барнетта и инспектора Бешу привлекло кое-что интересное, а именно – искаженное лицо господина Формери. Сомневаться не приходилось: он был глубоко взволнован, его переполняла какая-то безумная, исступленная радость. В конце концов он глухо выговорил напыщенным тоном:

– Итак, мадемуазель, вы требуете выдать вам том номер четырнадцать сочинений Ричардсона?

– Да, месье.

– Вот он! – сказал Формери, театральным жестом вынув из кармана маленький томик в кожаном переплете.

– Не может быть! – восторженно вскричала англичанка.

– Вот он, – повторил Формери. – Но любовного письма короля Георга в нем нет. Иначе я обнаружил бы его там. Однако я уверен, что отыщу его, поскольку мне удалось найти сам этот том, который разыскивают уже сто лет, – ведь похититель книги неизбежно должен быть похитителем письма!

И Формери прошелся по комнате, заложив руки за спину и наслаждаясь произведенным эффектом.

Потом он неожиданно остановился возле стола, постучал по нему и заключил:

– Наконец-то мы знаем мотив убийства. Некто подслушал разговор Вошреля и мисс Ловендейл и заприметил место, куда Вошрель спрятал книгу. А потом этот человек убил обладателя книги, чтобы похитить ее и позже продать письмо номер четырнадцать. Так кто же этот злодей? Годю, работник фермы, в котором я сразу заподозрил виновного! Вчера в ходе обыска я заметил подозрительную щель между расшатавшимися кирпичами камина. И велел расширить ее. Там лежала книга, несомненно принадлежавшая к библиотеке господина Вошреля. И неожиданные показания мисс Ловендейл доказывают верность моего вывода. Я прикажу арестовать троих братьев Годю, этих отъявленных негодяев, убийц достойного господина Вошреля и гнусных обвинителей господина Лебока!

Сделав это торжественное заявление, Формери почтительно пожал руку Лебоку, который горячо поблагодарил его. Затем он, как галантный кавалер, сопроводил Элизабет Ловендейл до автомобиля, вернулся в комнату и воскликнул, довольно потирая руки:

– Итак, это дело, я полагаю, станет сенсацией и мне – Формери – достанутся ее приятные отзвуки. Что вы хотите: я – человек амбициозный, меня влечет столица.

Все направились к дому братьев Годю, где следователь отдал приказ доставить к нему, под надежной охраной, всю троицу. Погода была прекрасная. Формери шагал впереди; за ним шел Лебок в сопровождении Джима Барнетта и инспектора Бешу. Формери, не в силах сдержать ликование, насмешливо приговаривал:

– Ну как, господин Барнетт, ловко я распутал это дело? И притом, заметьте, совершенно наперекор вашим гипотезам! Вы ведь с самого начала подозревали Лебока!

– Должен признать, месье, что меня сбила с толку эта чертова визитка, – ответил Барнетт. – Но давайте представим себе, что она упала на пол в «Шомьере» в момент убийства. А во время обыска Лебок подошел, незаметно наступил на нее, она прилипла к его подошве, и он таким образом вынес ее из дома, отлепил от башмака и сунул в свой бумажник. Так вот, на отпечатке его правой подошвы, оставленном на влажной земле, я различил следы четырех дырочек, расположенных ромбом. Откуда вывод: Лебок заметил эту визитку на полу и, не желая, чтобы мы узнали имя и адрес Элизабет Ловендейл, прибег к этому невинному фокусу. В результате благодаря этой карточке…

Формери расхохотался.

– Ну что за ребяческие выдумки, дорогой Барнетт! Вот уж совершенно нелепые рассуждения! Можно ли так заблуждаться?! Один из моих принципов гласит: не усложняйте себе жизнь! Довольствуйтесь реальными фактами и не пытайтесь истолковывать их с помощью ложных гипотез.

Вся группа уже приблизилась к дому Лебока, мимо которого нужно было пройти, чтобы попасть к жилищу братьев Годю. Формери, взяв Барнетта под руку, продолжал излагать ему свои принципы полицейской психологии:

– Ваш главный недостаток, Барнетт, состоит в том, что вы не желаете принять несомненную и, главное, простую истину, а именно: нельзя одновременно находиться в двух разных местах. А ведь все элементарно: господин Лебок, куривший у окна, никак не мог в это же время совершить убийство в «Шомьере». Ну вот, смотрите: Лебок идет следом за нами, не правда ли? А вот ограда его дома, в десяти шагах от нас, вы согласны? А теперь скажите: можно ли вообразить, каким чудом господин Лебок способен идти следом за нами и в то же время сидеть у своего окна?..

Внезапно Формери подпрыгнул и издал вопль.

– Что случилось? – спросил его Бешу.

Формери ткнул пальцем в сторону дома:

– Там… там…

И они увидели двадцатью метрами далее, через садовую решетку, по другую сторону газона… Лебока, который сидел у окна и мирно покуривал свою трубку. Формери круто обернулся. Позади стоял Лебок – еще минуту назад благодушный, улыбчивый, румяный, а теперь сникший и совершенно убитый; он плакал и бессвязно твердил:

– Я потерял голову… постучал в дверь, сам того не желая… надеялся разделить с ним… а он отказался… и я совсем обезумел… и ударил его, но я этого не хотел…

И он смолк. В наступившей тишине раздался голос Джима Барнетта – резкий, беспощадный, язвительный:

– Ну-с, что вы об этом скажете, господин следователь? Хорош гусь – ваш милейший протеже Лебок! И до чего же искусно он подготовил свое алиби! Так искусно, что всегдашние не очень внимательные прохожие сочли, будто видят настоящего, живого Лебока! Лично я с первого же дня заподозрил истину, увидев старика Вошреля на картине в его доме. И подумал: а не мог ли тот же художник изобразить фигуру его друга Лебока? Тогда я начал розыски, которые, впрочем, не заняли много времени: Лебок был абсолютно уверен, что мы слишком глупы и не разгадаем его проделку, а потому спрятал свой портрет, свернутый в трубку, в углу сарая, под кучей старой утвари. Так что мне оставалось только проникнуть в его дом, когда он отправился на встречу с вами, и прибить этот портрет к оконной раме. Вот таким образом и стало возможным одновременно совершить убийство в «Шомьере» и покуривать трубочку у себя дома!

Джим Барнетт был беспощаден. Его пронзительный голос буквально терзал злополучного господина Формери.

– Подумать только: честный человек совершает такое преступление! Взять хоть эту выдумку с визиткой и четырьмя дырочками в ней, якобы означающими очки в экарте! А книга, которую он спрятал (я в это время следил за ним) в щели над камином Годю! А письмо – анонимное письмо, которое он вам послал?! Ибо я сильно подозреваю, что именно это и ввело вас в заблуждение, господин следователь! Ну ты и ловкач, чертов Лебок: тебе удалось здорово развлечь меня своей невинной физиономией почтенного старичка! Ай да каналья!

Формери, бледный как смерть, едва сдерживался. Он пристально смотрел на Лебока. И наконец пробормотал:

– Ничего удивительного… такой ласковый взгляд… такие церемонные манеры. А на деле – бандит!

И тут он внезапно пришел в ярость:

– Да, настоящий бандит! Ну ничего, я вам покажу, где раки зимуют… Но письмо… прежде всего письмо номер четырнадцать – где оно?

Лебок, совершенно убитый, пролепетал:

– В чашечке трубки, которая висит на стене комнаты, той, что слева… Из этой трубки не выбит пепел… Письмо там…

Все поспешили войти в комнату. Бешу первым заметил трубку и вытряс из нее пепел. Но никакого письма в ней не оказалось, что крайне удивило Лебока и привело в ярость господина Формери.

– Лжец! Обманщик! Негодяй! Ты у меня заговоришь, прохвост несчастный, ты мне отдашь это письмо!

В этот момент Бешу и Барнетт встретились глазами. Барнетт усмехался, и Бешу злобно сжал кулаки. Теперь-то он наконец уразумел, почему агентство «Барнетт и Ко», работавшее якобы совершенно бесплатно и не бравшее со своих клиентов ни сантима, процветает, позволяя своему хозяину вести вполне благополучное существование частного детектива.

Подойдя к Джиму, он шепнул:

– Ну вы и ловкач! Вполне достойно Арсена Люпена!

– А в чем дело? – с невинным видом спросил Барнетт.

– Слямзили письмо!

– Ах вот как! Вы догадались?

– Еще бы, черт возьми!

– Что вы хотите – я коллекционирую автографы английских королей.

Прошло три месяца, и к Элизабет Ловендейл, находившейся в Лондоне, явился с визитом некий весьма аристократичный джентльмен, объявивший, что он раздобыл для нее любовное письмо короля Георга. Он просил за него сущий пустяк – всего сто тысяч франков.

Переговоры длились долго. Элизабет советовалась с братьями – самыми крупными бакалейщиками Лондона. Те долго спорили, отказывались от сделки, но в конечном счете уступили.

В результате аристократичный джентльмен получил сто тысяч франков, а сверх того целый вагон бакалейных товаров высшего качества, судьба которых так и осталась неизвестной.

Глава 3

Партия в баккара[33]

У выхода из здания вокзала Джим Барнетт увидел инспектора Бешу, который схватил его за плечо и потащил за собой со словами:

– Время не терпит! Ситуация может осложниться с минуты на минуту!

– Если бы я знал, о какой ситуации идет речь, то отнесся бы к ней значительно серьезнее, – ответил Джим Барнетт со свойственной ему логикой. – Я прибыл сюда, прочитав вашу телеграмму, но не получив никаких разъяснений.

– Так нужно было, – сказал инспектор.

– Стало быть, вы мне больше не доверяете, Бешу?

– Я давно уже не доверяю вам, Барнетт, – вам и вашей манере рассчитываться с клиентами агентства «Барнетт и Ко». Но в данном случае нам обоим тут ничего не светит, милый мой. На сей раз придется работать даром.

Джим Барнетт весело присвистнул. Похоже, его не слишком огорчила такая перспектива. Бешу покосился на Джима с легкой тревогой, словно хотел сказать: «Делать нечего, мой милый; если бы я мог обойтись без твоей помощи…»

Они въехали во двор какого-то дома. Там стоял автомобиль – верно, хозяйский, – и в нем Барнетт увидел даму с красивым, но трагическим, неестественно бледным лицом. Ее глаза были полны слез, губы скорбно сжаты. Увидев прибывших, дама тотчас распахнула дверцу машины, и Бешу объявил:

– Мадам, это Джим Барнетт, о котором я вам говорил как о единственном человеке, способном оказать помощь в вашем деле. А это мадам Фужере, супруга инженера Фужере, которому грозит тяжкое обвинение.

– Обвинение в чем?

– В убийстве.

Джим Барнетт прищелкнул языком. Бешу был шокирован:

– Простите моего друга, мадам, – чем больше запутано дело, тем больше оно ему нравится.

Автомобиль уже мчался к набережным Руана. Он свернул налево и затормозил перед домом, в четвертом этаже которого размещался Нормандский центр.

– В этом клубе, – сказал Бешу, – собираются для переговоров крупные негоцианты и промышленники Руана и его окрестностей – беседуют, читают газеты, играют в бридж или покер… главным образом, по пятницам, в дни открытия биржи. Поскольку до полудня здесь бывает только обслуга, я спокойно расскажу вам о произошедшей драме и введу в курс дела.

Внутри здания, по фасаду, шли анфиладой три большие комнаты с комфортной обстановкой и коврами. Последняя из них сообщалась с помещением поменьше, круглым, в форме ротонды, с застекленной дверью и просторным балконом, выходившим на набережную Сены.

Они сели – мужчины рядом, а мадам Фужере поодаль, у окна, и Бешу изложил суть дела:

– Итак, несколько недель тому назад, в одну из пятниц, четверо членов Центра после обильного ужина сели играть в покер. Это были давние друзья, владельцы прядильных фабрик и мануфактур Маромма – крупного промышленного центра близ Руана. Трое из них женаты, отцы семейств, имеют награды – это Альфред Овар, Рауль Дюпен и Луи Батине. Четвертого – помоложе и холостого – зовут Максим Тюилье. Ближе к полуночи, когда все другие комнаты уже начали пустеть, к этим господам присоединился еще один их знакомый – молодой человек по имени Поль Эрстен, очень богатый рантье, – и все пятеро решили сыграть в баккара. Банк держал Поль Эрстен, страстно любивший эту игру.

Бешу указал на один из столов и продолжил:

– Они играли вот за этим столом. Поначалу партия шла вполне спокойно, да они и затеяли ее скорее от скуки и не очень-то вникали в ход игры; однако после того, как Поль Эрстен велел подать две бутылки шампанского, атмосфера стала постепенно накаляться. Ибо с этого момента удача неожиданно перешла на сторону банкира[34]– внезапная, необъяснимая, безжалостная и раздражающая. Поль Эрстен открывал девятку в нужный момент[35], давал взятку, когда считал необходимым. Остальные игроки кипели от ярости, усиливали свои атаки, но тщетно: их дела шли все хуже и хуже. И вот результат этой безумной партии, где каждый игрок стоял на своем, вопреки здравому смыслу: к четырем часам утра фабриканты из Маромма проиграли все деньги, полученные в Руане, чтобы выдать жалованье своим рабочим. Мало того – Максим Тюилье остался должен Полю Эрстену восемьдесят тысяч франков, которых у него с собой не было, и тот поверил ему на слово.

Инспектор Бешу замолчал, перевел дух и продолжил:

– Но развязка стала полной неожиданностью, таким сюрпризом, которому Поль Эрстен, нужно признать, поспособствовал своим бескорыстием и необыкновенной снисходительностью. Он разделил свой выигрыш на четыре пачки, в соответствии с проигрышами партнеров, затем каждую из них – на три части, после чего предложил своим партнерам три финальные партии. Иными словами, он хотел разыграть каждую из трех пачек на квит или на дубль. Те согласились. И Поль Эрстен… проиграл все три партии. Удача перешла на сторону его противников. Таким образом, на исходе этой бурной ночи за игорным столом не осталось ни победителей, ни побежден- ных.

«Что ж, тем лучше, – сказал Поль Эрстен, встав из-за стола. – Мне было как-то неловко разорять вас. Но, черт возьми, как у меня разболелась голова! Никто не хочет выкурить со мной сигаретку на воздухе?»

И он вышел на балкон. Его партнеры, остававшиеся за столом еще несколько минут, весело вспоминали перипетии этой карточной баталии. Потом было решено расходиться. Перед тем как покинуть помещение, они предупредили лакея, дремавшего в передней: «Жозеф, господин Эрстен все еще там. Но он тоже скоро уйдет».

Когда игроки вышли на улицу, было ровно четыре часа тридцать пять минут утра. Автомобиль одного из них – Альфреда Овара – должен был доставить их в Маромм, как это обычно и бывало по пятничным вечерам. Лакей Жозеф подождал в передней еще час. Затем, утомленный своим ночным бдением, он пошел разыскивать Поля Эрстена и обнаружил его лежащим на балконе – недвижным, скорченным и… мертвым.

Инспектор Бешу сделал долгую паузу. Мадам Фужере понурилась. Джим Барнетт прошел вместе с инспектором на балкон, осмотрел его и спросил:

– Давайте прямо к делу, Бешу. Что показало вскрытие?

– Оно показало, – ответил Бешу, – что Поля Эрстена убили тяжелым тупым предметом, с одного удара в висок. Никаких признаков борьбы, кроме разбитых часов жертвы, остановившихся в четыре часа пятьдесят пять минут, иными словами – через двадцать минут после ухода игроков. Никаких признаков кражи: перстень и банковские билеты на месте, ничего не пропало. Но главное, непонятно, куда подевался убийца: никто не входил и не выходил через переднюю, по свидетельству Жозефа, который ни на минуту не покидал свой пост.

– Значит, никаких следов… – повторил Барнетт.

– Да нет, один есть, и даже вполне серьезный. Днем один из моих коллег, прибывших из Руана, доложил следователю, что балкон этой ротонды находится на очень близком расстоянии от балкона четвертого этажа соседнего дома. Прокурор направил своих людей в этот дом, и выяснилось, что квартиру на четвертом этаже занимает инженер Фужере. В то утро его не было дома, но мадам Фужере провела работников прокуратуры в комнату своего мужа. Балкон этой комнаты расположен очень близко от балкона ротонды. Да вы взгляните сами, Барнетт.

Тот подошел к перилам и сказал:

– Примерно метр двадцать. Да, перепрыгнуть с одного на другой нетрудно. Правда, у вас нет доказательств, что это было именно так.

– О нет, доказательство есть, – возразил Бешу. – Видите вдоль перил эти деревянные цветочные ящики? Там с прошлого лета сохранилась земля. Мы их обшарили. И в одном из ящиков, самом близком к нашему балкону, нашли под свежевскопанной землей американский стальной кастет. Судмедэксперт определил, что рана на виске жертвы в точности соответствует форме этого предмета. На металле не обнаружилось никаких отпечатков, поскольку в тот день с самого утра непрерывно шел дождь. Но улика выглядит неопровержимой. Видимо, инженер Фужере заметил на освещенном балконе Поля Эрстена, перемахнул через перила и, совершив убийство, спрятал кастет в земле.

– Но чем объясняется это преступление? Разве он знал Поля Эрстена?

– Нет.

– Тогда что же?

Бешу развел руками. Мадам Фужере стояла рядом и слушала вопросы Барнетта. Ее лицо горестно исказилось, веки покраснели от бессонной ночи. Она с трудом сдерживала слезы. И сказала дрожащим голосом:

– На этот вопрос отвечу я, месье. И отвечу в нескольких словах, с полной откровенностью, – тогда вы поймете весь ужас моего положения. Нет, мой муж не знал господина Эрстена. Но я… я была с ним знакома. Впервые я встретила его в Париже, у одной из моих близких подруг, и он сразу же начал за мной ухаживать. Я отношусь к моему мужу с искренней любовью и прекрасно сознаю свой супружеский долг. Поэтому я долго сопротивлялась влечению к Полю Эрстену. И согласилась увидеться с ним только несколько раз, за городом, в деревне.

– Вы ему писали?

– Да.

– И очевидно, теперь ваши письма находятся в руках его родни?

– Да. В руках его отца.

– Его отца, который хочет вам отомстить и угрожает передать эти письма в полицию?

– Да. Эти письма свидетельствуют о полной невинности наших встреч. Но все-таки они доказывают, что я виделась с ним втайне от мужа. И в одном из них есть такие слова: «Умоляю вас, Поль, будьте благоразумны. Мой муж ужасно ревнив и нетерпим. Если он заподозрит меня в неверности, то способен на все». Такое письмо послужит непреложным доказательством его вины, не правда ли?.. Ревность – вот мотив, который ищут в первую очередь; она объясняет убийство и обнаружение орудия убийства на балконе комнаты моего мужа.

– Но вы сами, мадам, – уверены ли вы, что господин Фужере не питал никаких подозрений на ваш счет?

– Никаких!

– Стало быть, вы считаете, что он невиновен?

– Да, несомненно! – горячо воскликнула она.

Барнетт пристально посмотрел ей в глаза и понял, почему убежденность этой женщины произвела на Бешу такое сильное впечатление; видно было, что инспектор, невзирая на факты, на мнение судейских и на профессиональную подозрительность, готов прийти ей на помощь.

Барнетт задал еще несколько вопросов, поразмыслил и наконец сказал:

– Я никак не могу обнадежить вас, мадам. По всей логике событий, ваш супруг, скорее всего, виновен. Тем не менее я попытаюсь пойти наперекор логике.

– Прошу вас, поговорите с моим мужем! – взмолилась госпожа Фужере. – Его объяснения помогут вам…

– Бесполезно, мадам. Моя помощь будет уместна лишь в том случае, если мне удастся a priori[36]исключить вашего супруга из числа подозреваемых и направить следствие по иному пути, соответственно вашему убеждению в его невиновности.

На этом встреча и закончилась. Барнетт без промедления взялся за дело и отправился в сопровождении инспектора Бешу, к отцу убитого, которому без обиняков объявил:

– Месье, мадам Фужере поручила мне защищать ее интересы. Вы, разумеется, передадите следователю ее письма, адресованные вашему сыну?

– Да, и сегодня же!

– И вы твердо намерены погубить женщину, которую он любил больше всего на свете?

– Если муж этой женщины убил моего сына, я могу только посочувствовать ей, но мой сын должен быть отомщен.

– Я прошу вас подождать пять дней, месье. К следующему вторнику убийца будет разоблачен.

Означенные пять дней Джим Барнетт провел в своей обычной манере, неизменно приводившей инспектора Бешу в недоумение. Он совершил – и заставил инспектора совершить – весьма необычные действия, провел допросы, вовлек в расследование целую кучу низших полицейских чинов и растратил кучу денег. Однако все это, видимо, его не удовлетворило: он явно пребывал в скверном настроении и был как никогда молчалив.

Во вторник утром он встретился с мадам Фужере и сказал ей:

– Инспектор Бешу добился у следователя разрешения немедленно провести реконструкцию событий того вечера. Вашего супруга вызовут на эту процедуру. Вас тоже. Я умоляю вас держаться спокойно, что бы ни случилось, – так, будто вам это безразлично.

Она прошептала: «Могу ли я надеяться?..»

– Сам не знаю. Я вам уже сказал, что полагаюсь на вашу убежденность, – иными словами, уверен в невиновности господина Фужере. И я постараюсь доказать эту невиновность с помощью одной гипотезы. Но эта процедура будет крайне тягостной. Даже с учетом того, что я, как мне кажется, установил истину, она может скрываться от нас до последней минуты.

Прокурор республики и следователь, занимавшиеся этим делом, были добросовестными чиновниками: они верили только фактам и не стремились истолковывать их, полагаясь на предварительные впечатления.

– С этими господами, – сказал Бешу, – можно иметь дело; надеюсь, что вы не войдете с ними в конфликт; только не вздумайте иронизировать, Барнетт, – этот номер не пройдет. Не забывайте, что они любезно предоставили мне полную свободу действий… и вам также.

– Инспектор Бешу, – ответил Барнетт, – я иронизирую только тогда, когда абсолютно уверен в победе. К сожалению, нынче не тот случай.

Третья комната Нормандского центра была битком набита людьми. Судейские вышли в ротонду, посовещались там с минуту, а затем вернулись туда, где их ожидала группа промышленников. Полицейские и инспектора сновали взад-вперед. Отец Поля Эрстена стоял в стороне от всех, как и лакей Жозеф. Супруги Фужере забились в угол; муж выглядел мрачным и встревоженным, жена была бледнее прежнего; прошел слух, что арест инженера уже предрешен.

Наконец один из судейских объявил, обратившись к четырем игрокам:

– Господа, следствие проводит реконструкцию пятничного вечера. Будьте любезны занять свои места за столом, дабы восстановить ход партии в баккара, состоявшейся в тот день. Инспектор Бешу, вы будете исполнять роль банкира. Вы попросили этих господ принести те же суммы денег, которые были при них в тот вечер?

Бешу ответил утвердительно и сел во главе стола. Альфред Овар и Рауль Дюпен заняли места слева от него, Луи Батине и Максим Тюилье расположились справа. На столе лежали шесть карточных колод. Бешу распечатал их и перетасовал. Странная вещь: с первой же минуты успех – как и в тот трагический вечер – сопутствовал банкиру. Притом настолько точно, что Бешу выиграл первую партию с не меньшим успехом, чем Поль Эрстен в своей роли банкира.

Эта необъяснимая удача походила на волшебство, тем более невероятное, что она упорно благоволила «Полю Эрстену», приводя в изумление его партнеров. Максим Тюилье, вконец растерянный, дважды ошибся. Тут уж Джим Барнетт потерял терпение и бесцеремонно уселся за стол справа от Бешу, потеснив Максима Тюилье.

Не прошло и десяти минут (ибо события развивались невероятно быстро), как более половины банковских билетов, извлеченных из бумажников четырех игроков, загромоздили покрытый зеленым сукном стол перед Бешу. Максим Тюилье, которого заменял сейчас Джим Барнетт, уже играл под честное слово.

Скорость игры все возрастала, партия уже подходила к завершению. Внезапно Бешу – точно так же, как это сделал Поль Эрстен, – разделил свой выигрыш на четыре пачки, пропорционально проигрышам своих партнеров, и предложил им трижды сыграть на квит или дубль, чтобы закончить партию.

Участники игры не спускали с него глаз, глубоко взволнованные воспоминанием о том трагическом вечере.

И тут случилось неожиданное: вместо того чтобы проиграть, как Поль Эрстен, Бешу выиграл три раза подряд!

Присутствующие были потрясены. Почему удача, которая должна была изменить банкиру, сейчас упорно благоволила к нему?! Если отрешиться от прошлой, реальной ситуации и вернуться к нынешней, то не следовало ли считать эту вторую реальность подлинной?

– Очень сожалею, – сказал Бешу, все еще продолжая исполнять роль банкира, после чего встал и рассовал по карманам четыре пачки банкнот.

Потом – так же, как Поль Эрстен, – он пожаловался на мигрень и спросил, не пойдет ли кто-нибудь с ним на балкон. Там он закурил сигарету. Остальные игроки видели его через распахнутую дверь.

Затем, в свою очередь, встал Джим Барнетт. Каким чудом ему удалось придать своему лицу, всей своей фигуре точное сходство с Максимом Тюилье, которого он заменял в игре?! Максим Тюилье был человеком лет тридцати, в узком пиджаке, с бритым подбородком, в пенсне с золотой оправой; выглядел он болезненным и встревоженным. И Джим Барнетт сейчас стал именно таким. Он медленно направился к балкону какой-то механической поступью, и его лицо попеременно выражало то непреклонную жестокость, то испуг и нерешительность – словом, колебания того, кто намерен совершить ужасное преступление, но может и трусливо сбежать в последний момент. Остальные игроки не видели выражения его лица. Однако сейчас его видели судебные чиновники. И они начисто забыли, что перед ними Джим Барнетт, талантливо играющий роль неудачливого игрока, который идет следом за победившим партнером. С какими намерениями? Его лицо, которому он пытался придать обычное выражение, все-таки выдавало внутреннюю напряженность. Что же он намеревался делать – просить, требовать, угрожать? Достоверно одно: когда он выходил на балкон, он был внешне спокоен.

И он прикрыл за собой дверь…

Картина этой драмы – воображаемой или восстановленной – была настолько правдоподобной, что зрители затаили дыхание. Трое остальных игроков взволнованно ждали развязки, не спуская глаз с этой закрытой двери, за которой повторялась сцена, произошедшая в тот трагический вечер, – как будто сейчас там находились не Барнетт и Бешу, игравшие роли убийцы и жертвы, а реальные участники – Максим Тюилье и Поль Эрстен.

Прошло несколько долгих томительных минут, и «убийца» – можно ли назвать его иначе? – вернулся в комнату. Шатаясь, глядя в пустоту, он повернулся к своим друзьям. В руках он держал четыре пачки банкнот, которые сначала бросил на стол, а потом принялся распихивать по карманам троих игроков со словами:

– Я объяснился с Полем Эрстеном, и он поручил мне вернуть вам эти деньги.

Он не желает их брать. Пойдемте отсюда.

Максим Тюилье – подлинный Максим Тюилье – стоял в четырех шагах от него, бледный, с искаженным лицом, судорожно вцепившись в спинку стула.

Джим Барнетт сказал ему: «Все именно так и было, верно, господин Тюилье? Мы неплохо разыграли эту сцену, не правда ли? И я довольно точно восстановил подробности преступления… вашего преступления!»

Казалось, Максим Тюилье не слышит его. Понурившись, уронив руки, он стоял, как шаткий манекен; казалось, дунь на него – и упадет. Внезапно он закачался, точно пьяный, колени его подогнулись, и он рухнул на стул.

Одним прыжком Джим Барнетт бросился к нему и схватил за шиворот:

– Вы признаётесь? Впрочем, это уже лишнее, у меня есть твердые доказательства. Например, удар кастетом – я уже знаю, что вы постоянно носили его с собой. Кроме того, проигрыш грозил вам полным крахом. Да-да, мое расследование выявило, что дела у вас шли крайне скверно. В конце месяца ваша касса была пуста. Вам грозило разорение. И вот тогда… тогда вы и решились нанести удар, а потом, не зная, где спрятать орудие убийства, перебрались на соседний балкон и засунули его в цветочный ящик.

Барнетт старался напрасно: Максим Тюилье и не думал сопротивляться. Подавленный своим преступлением, слишком тяжким для него, терзавшим его рассудок все прошедшие дни, он бессвязно бормотал страшные слова признания, больше похожего на бред умирающего.

А в помещении стоял гомон. Следователь, нагнувшись к обвиняемому, записывал его сбивчивую исповедь. Отец Поля Эрстена рвался к убийце, грозя задушить. Инженер Фужере что-то яростно выкрикивал. Но громче всех бушевали друзья Максима Тюилье, особенно один из них, самый старший и самый почтенный, – Альфред Овар, осыпавший его проклятиями:

– Жалкий негодяй! Ты убедил нас в том, что этот несчастный вернул нам проигрыш, а сам убил его и взял деньги!..

И он швырнул пачку банкнот в лицо Максиму Тюилье. Двое других его партнеров, также возмущенные до глубины души, гневно топтали купюры, внушавшие им ужас.

Мало-помалу в комнате восстановилось спокойствие. Максима Тюилье, стонущего, в полуобмороке, увели в соседнюю комнату. Инспектор собрал разбросанные деньги и передал их следователям. Те попросили удалиться супругов Фужере и отца Поля Эрстена. Затем они поздравили с успехом Джима Барнетта, расхвалив его за проницательность.

– Преступление Максима Тюилье, – сказал Барнетт, – можно было бы расценивать как часть банальной драмы. Однако особенность этой драмы состоит в том, что она глубоко таинственна и берет свои истоки совсем в другом деле. И хотя это меня уже не касается, но все же, если мне будет позволено…

И тут Джим Барнетт повернулся к троим фабрикантам, которые тихо переговаривались, подошел к ним и тронул за плечо господина Овара:

– Прошу вас на одно слово. Мне кажется, что вы могли бы внести некоторую ясность в это дело, пока еще довольно темное.

– А именно? – спросил Альфред Овар.

– Это по поводу роли, которую сыграли вы и ваши друзья, месье.

– Но мы не играли никакой роли.

– О, разумеется, никакой активной роли. Однако во всем этом есть некие подозрительные противоречия, на которые мне достаточно будет указать вам. Например, уже на следующее утро вы объявили, что партия в баккара трижды заканчивалась в вашу пользу, и это утверждение покрывало ваши проигрыши, предоставляя вам нечто вроде алиби. Однако ваше заявление противоречит фактам.

Овар покачал головой и ответил:

– Да, тут действительно есть несоответствие. На самом деле три последние сдачи только увеличили сумму наших проигрышей. Поль Эрстен встал из-за стола, чтобы выкурить сигарету, и Максим, с виду вполне владевший собой, пошел следом за ним в ротонду, тогда как мы, все трое, продолжали беседовать. Минут через семь-восемь Максим вернулся в комнату и сообщил нам, что Поль Эрстен не рассматривал эту партию всерьез, что она не в счет, поскольку проходила под воздействием хмеля, и что он намерен вернуть нам проигранные деньги – с условием, что об этом никто не узнает. Конец же игры будет проходить уже всерьез, на тот случай, если кто-то из нас проговорится, – и это станет компенсацией за потерянный выигрыш.

– И вы согласились с таким предложением?! С таким нежданным подарком судьбы?! – вскричал Барнетт. – Вы его приняли, даже не поблагодарив Поля Эрстена?! Вы сочли нормальным, что Поль Эрстен, известный как опытный игрок, привыкший и выигрывать и проигрывать, на сей раз не воспользовался своей удачей?! Да это просто уму непостижимо!

– Но было уже четыре часа утра, и все мы плохо соображали. Максим Тюилье не дал нам времени на размышления. Да и с чего бы нам не поверить ему, ведь мы же не подозревали, что он убийца и вор?!

– Однако назавтра вы уже знали, что Поль Эрстен был убит.

– Да, убит… но уже после нашего ухода, а это ничего не меняло в его предложении.

– И вы ни на минуту не заподозрили в преступлении Максима Тюилье?

– Да с какой же стати?! Он один из нас. Я знаю его с детства. Его отец – мой друг. Конечно, мы ничего не заподозрили.

– Вы твердо уверены в этом?

Джим Барнетт задал этот вопрос с нескрываемой иронией. Альфред Овар поколебался несколько секунд и высокомерно заявил:

– Ваши расспросы очень смахивают на допрос. По какому праву нас сюда вызвали?

– Вас вызвали как свидетелей в ходе следствия. Однако я считаю…

– Вы считаете?..

– Сейчас я вам все объясню, господа.

И Барнетт невозмутимо изложил свою версию события:

– Главное во всем этом деле – психологический фактор, а именно доверие, которое вы внушаете. Если вдуматься, преступление могло быть совершено убийцей, находившимся как вне вашего круга, так и внутри его. Следствие же сразу, a priori, заподозрило в убийстве кого-то, явившегося извне, по той простой причине, что в нем невозможно обвинить четырех богатых почтенных фабрикантов с безупречной репутацией. Вот если бы кто-то из вас – например, Максим Тюилье – играл с Полем Эрстеном один на один, его, разумеется, тут же заподозрили бы в убийстве. Но игроков было четверо, и репутация Максима была сразу спасена благодаря молчанию трех остальных. Кто посмел бы заподозрить, что трое таких почтенных господ могут стать сообщниками убийцы?! Однако же они ими стали, и я сразу же заподозрил вас.

Альфред Овар возмущенно вскинулся:

– Да вы с ума сошли! Мы – пособники убийцы?!

– О нет, конечно нет. Вы, разумеется, не знали, что он собирался сделать на балконе, когда пошел следом за Полем Эрстеном. Но вам было известно, что он отправился туда с особой целью. И когда он вернулся в комнату, вы также знали, что на балконе произошло нечто необычное…

– Да нет же, как мы могли знать?!

– Знали! И притом не просто необычное, а ужасное! Может, и не убийство, но уж никак не мирное объяснение, а то, что позволило Максиму Тюилье вернуть вам проигранные деньги.

– Что за вздор!

– Нет, не вздор! Именно так! Трусливый человек – такой, как ваш приятель, – не способен убить хладнокровно: на его лице непременно отразились бы ужас и безумие. И вы не могли не увидеть это, когда он вернулся к вам, совершив убийство.

– А я утверждаю, что мы ничего не заметили!

– Или не пожелали заметить.

– Да почему же?

– Потому что он вернул вам проигранные суммы. О, я знаю, что вы, все трое, богаты. Но, как все непрофессиональные игроки, вы сочли, что вас ограбили, и, когда вам вернули потерянные деньги, вы приняли их, даже не спросив, каким образом они попали к вашему другу. Вы трусливо положились на его молчание. Вот почему той ночью, сидя в автомобиле, увозившем вас в Маромм, вы не обменялись ни единым словом, хотя вам было что обсудить – например, как изобразить этот вечер вполне ординарным; нет, вы все молчали – я узнал это от шофера, который сидел за рулем. И назавтра, и во все последующие дни, когда преступление уже стало известным, вы избегали друг друга, ибо каждый из вас очень боялся разгадать мысли двух остальных.

– Ну, это всего лишь ваши домыслы!

– Нет, уверенность! Ибо я провел тщательное расследование в вашем окружении. Вы не могли обвинить вашего друга: это бросило бы тень на вас самих, на ваши семьи, на вашу прочную репутацию честных, порядочных граждан. Иными словами, это грозило вам громким скандалом. И вы решили хранить молчание, вводя таким образом в заблуждение правосудие и ограждая от него вашего дружка Максима.

Это обвинение было брошено им в лицо с таким презрением, с такой горячностью и поразило их так безжалостно, что господин Овар на миг утратил дар речи. Однако, как ни странно, Джим Барнетт не воспользовался своей победой. Он рассмеялся и сказал:

– Успокойтесь, господа. Мне удалось сразить вашего друга Максима, потому что он жалкий трус, замученный угрызениями совести, а еще потому, что я подтасовал карты в вашей сегодняшней игре – так, чтобы они легли в пользу банкира и чтобы Максима потрясла картина его преступления. Но у меня больше не было никаких улик против него, как и против вас, а ведь вы так просто не сдадитесь. Тем более что ваше соучастие в убийстве, увы, недоказуемо: оно лежит в области, неподвластной правосудию. И стало быть, вам нечего опасаться. Вот только…

И он подступил вплотную к своим собеседникам, глядя им прямо в глаза:

– …только я решил не давать вам спать спокойно. Благодаря молчанию и ловкости вам, всем троим, удалось остаться в сторонке и предать забвению свое сообщничество, вольное или невольное. Но нет – я этого не допущу. Я не хочу, чтобы вы усыпили свою совесть и постарались забыть о своем вольном или невольном участии в этом черном деле, забыть о том, что вы не помешали своему дружку Максиму Тюилье пойти в ротонду следом за Полем Эрстеном. Ну а теперь выпутывайтесь сами, как сумеете, господа, – впрочем, мне кажется, правосудие будет к вам более чем снисходительно. Засим прощайте.

Джим Барнетт взял шляпу и вышел из комнаты, не слушая протестов своих оппонентов. Позже он сказал следователю:

– Я обещал мадам Фужере посодействовать ее мужу и помочь отцу Поля Эрстена разоблачить убийцу его сына. И то и другое сделано. Моя задача выполнена.

Судебные приставы распрощались с Барнеттом весьма холодно. Возможно, обвинительная речь сыщика удовлетворила их лишь наполовину и они отнюдь не горели желанием следовать его примеру.

Когда инспектор Бешу нагнал Барнетта на лестнице, тот сказал:

– Эти трое господ неуязвимы. Никто и никогда не позволит мне обвинить их. Еще бы, черт возьми! Эти важные фабриканты, с прочной репутацией и тугой мошной, – столпы общества, и где уж мне, с моей убогой дедукцией, бороться с ними! По правде говоря, я даже не верю, что правосудие осмелится их тронуть. Ну да ладно, я свое дело сделал.

– И притом честно! – одобрительно сказал Бешу.

– Честно?

– Черт возьми! Вам же ничего не стоило подцепить мимоходом все эти банковские билеты. Я даже на минутку побоялся, что вы так и поступите.

– За кого вы меня принимаете, инспектор Бешу?! – с оскорбленным достоинством парировал Барнетт.

Распрощавшись с Бешу, он вышел из дома и поднялся по лестнице соседнего здания в квартиру супругов Фужере, которые горячо поблагодарили его за помощь. Как обычно, он гордо отказался от вознаграждения, а затем выказал такое же бескорыстие во время своего визита к отцу Поля Эрстена.

– Агентство «Барнетт и Ко» работает бесплатно! – объявил он. – В этом его сила и гордость. Мы трудимся ради славы.

Потом Джим Барнетт заплатил по счету в гостинице и приказал, чтобы его чемодан доставили на вокзал. Поскольку он предполагал, что инспектор Бешу вернется в Париж вместе с ним, то прошел по набережным до здания Центра. Поднимаясь на второй этаж, он остановился: навстречу ему спускался инспектор.

Тот явно спешил и, увидев Барнетта, яростно вскричал:

– Ага, вот и вы, наконец!

Затем, перепрыгнув через несколько ступеней, он схватил Джима за лацканы пиджака с криком:

– Куда вы подевали деньги?

– Какие деньги? – с невинным видом спросил Барнетт.

– Те, которые держали в руках на балконе, когда изображали Максима Тюилье!

– Как?! Но я же вернул потом все четыре пачки! Вспомните: вы еще меня похвалили, дорогой друг.

– Да, но тогда я не знал того, что знаю сейчас! – воскликнул Бешу.

– А что вы знаете?

– Что купюры, которые вы вернули, оказались фальшивыми!

И Бешу, вне себя от гнева, заорал:

– Вы просто жулик! И не надейтесь, что вам это сойдет с рук! Вы сейчас же вернете мне настоящие купюры! Те, другие – обыкновенная подделка, и вам это прекрасно известно!

У него перехватило горло; он яростно тряс Джима Барнетта, который весело смеялся, приговаривая:

– Ну и мошенники… Хотя – чему тут удивляться… Стало быть, купюры, которые они швырнули в лицо Максиму, были фальшивками? Ай да канальи! Им велели прийти с настоящими деньгами, а они принесли поддельные!

– Да неужели ты не понимаешь, – гневно взревел Бешу, – что эти деньги по праву принадлежат детям убитого! Поль Эрстен честно выиграл их, и эти воры обязаны всё вернуть!

Однако веселье Джима Барнетта уже не знало границ.

– Ну и скандал! Стало быть, их тоже надули, да притом дважды! Какое наказание для воров!

– Ты лжешь… лжешь! – зарычал Бешу. – Это ты подменил деньги… И прикарманил настоящие… Негодяй!.. Прохвост!..

Когда судейские вышли из Центра, они увидели Бешу в полном исступлении: инспектор, вконец обезголосив, яростно жестикулировал, а напротив него стоял, прислонившись к стене, Джим Барнетт и, держась за бока, хохотал… хохотал… хохотал до слез.

Глава 4

Человек с золотыми зубами

Джим Барнетт приподнял оконную штору, закрывавшую вид на улицу, где находилось его агентство, и разразился звонким хохотом, таким неудержимым, что ему пришлось сесть: из-за этого приступа веселья его не держали ноги.

– Вот это да! Ну и умора, такого я не ожидал… Сам инспектор Бешу наносит мне визит! Смех, да и только!

– С чего это ты так развеселился? – спросил инспектор Бешу еще с порога.

Он смотрел на этого человека, который хохотал, издавая при этом какие-то невнятные возгласы, и повторял с жалким видом:

– Ну, так что тебя так развеселило?

– Да твой визит, черт возьми! Надо же – после истории с карточным клубом Руана ты все-таки посмел явиться сюда. Ну, ты и молодец, Бешу!

Бешу выглядел таким пристыженным, что Барнетт и рад был бы сдержаться, но никак не мог и потому продолжал веселиться, давясь от хохота:

– Ну, извини меня, старина Бешу, – просто это очень уж потешно! Надо же – ты, официальный представитель правосудия, принес мне еще одну птичку, которую нужно ощипать! Может, это какой-нибудь миллионер? Или министр? Как это мило с твоей стороны! Кстати, обрати внимание: я перешел с тобой на «ты»! Мы ведь теперь приятели, верно? Ну-ну, не стой с такой похоронной миной, рассказывай, что стряслось. В чем дело? Кому-то опять понадобилась помощь?

Бешу постарался приосаниться и наконец выговорил:

– Да… тут один почтенный кюре в пригороде Парижа…

– Ну и кого же он укокошил, твой почтенный кюре? Одну из овечек своего стада?

– Да нет, напротив…

– Вот как? Значит, это овечка его прикончила? Так чем же я могу помочь?

– Нет… все не так… вот только…

– Черт возьми, ты сегодня не очень-то речист, Бешу! Ладно, не хочешь – не говори, а вези меня прямо к твоему почтенному кюре в пригороде Парижа. Мой чемодан всегда собран и готов сопроводить нас в поездке.

Деревушка Ваней раскинулась в низине между тремя холмами, которые обрамляли своей пышной зеленью ее старинную церковь в романском стиле. За церковной апсидой лежало красивое деревенское кладбище, огражденное справа забором большой фермы с монументальным домом, а слева – стеной дома священника.

Именно сюда, в трапезную этого дома, Бешу и привел Джима Барнетта, представив его хозяину – аббату Дессолю – как детектива, для которого нет ничего невозможного. Кюре, румяный, дородный человек средних лет, выглядел весьма презентабельно, однако сейчас его лицо – вероятно, обычно благодушное – выражало тоскливую растерянность, совершенно ему не свойственную. Барнетт отметил его пухлые руки с толстыми запястьями и внушительный живот, туго обтянутый убогой, вытертой до блеска сутаной.

– Господин кюре, – сказал сыщик, – мне еще ничего не известно о деле, которое вас так озаботило. Мой друг, инспектор Бешу, всего только и сказал, что имел случай когда-то познакомиться с вами. Не угодно ли вам для начала вкратце объяснить, что случилось, не вдаваясь пока в излишние подробности?

Похоже, аббат Дессоль давно уже приготовился к рассказу, ибо тотчас же, без колебаний, заговорил звучным басом, исходившим из его пухлой груди:

– Вам, верно, известно, господин Барнетт, что смиренные викарии этого прихода являются одновременно хранителями драгоценных реликвий, которые владельцы замка Ваней завещали нашей церкви в восемнадцатом веке. Это две золотые дарохранительницы, два распятия, канделябры… словом, там есть – боюсь даже сказать «было»! – девять драгоценных реликвий, которым приходили поклоняться люди со всей округи, за двадцать лье отсюда! Что же касается меня…

Аббат Дессоль вытер лоб, на котором выступила испарина, и продолжил:

– Итак, что касается меня, то должен признаться, что хранение этих сокровищ я всегда считал крайне рискованным и исполнял эту миссию как с великим тщанием, так и с великим страхом. Отсюда, из моего окна, вы можете видеть абсиды и ризницу с надежными стенами, где хранились эти святыни. В нее ведет одна-единственная крепкая дубовая дверь, а оттуда можно пройти на хоры. К этой двери есть один-единственный массивный ключ, и он находится у меня. И только у меня одного имеется ключ от сундука с этими сокровищами. Я лично сопровождаю посетителей в ризницу. А поскольку окно моей спальни располагается менее чем в пятнадцати метрах от зарешеченного слухового окошка в потолке, через которое идет свет, я втайне от всех протянул туда веревку с колокольчиком, который должен был меня разбудить при малейшей попытке проникновения в хранилище. Кроме того, я принял еще одну предосторожность: каждый вечер я забирал в свою комнату самую дорогую реликвию – дарохранительницу – ковчежец, украшенный драгоценными камнями. Так вот, этой ночью…

И аббат Дессоль еще раз утер платком взмокший лоб. Капли пота становились все крупнее и обильнее по мере повествования об этом трагическом событии. Затем он продолжил свой рассказ:

– Итак, прошлой ночью, около часа, меня подняло с постели не звяканье колокольчика, а какой-то стук. Я вскочил с постели, еще не вполне проснувшись, и ощупью, в потемках, начал шарить вокруг себя. И вдруг услышал, как что-то упало на пол. Первым делом я подумал о дарохранительнице – уж не ее ли похитили? И крикнул: «Кто здесь?»

Ответа не было, но мне почудилось, что кто-то стоит то ли передо мной, то ли рядом, сбоку; а еще я понял, что мое окно распахнуто, так как ощутил дуновение холодного воздуха. Я нашарил в темноте свой электрический фонарь, включил его, повел луч вокруг себя и на какой-то короткий миг увидел искаженное лицо между обвисшими полями серой шляпы и поднятым воротом коричневого пальто. В ощеренном рту этого субъекта я отчетливо разглядел с левой стороны два золотых зуба. Он резким ударом выбил у меня из руки фонарь… Я было кинулся на него, но он куда-то подевался, а я сделал полный оборот и налетел на мраморный камин, расположенный против окна. Когда мне удалось разыскать спички, я увидел, что комната пуста. К перилам балкона была приставлена лестница, которую злодей выкрал из моего сарая. И дарохранительницы на месте не было. Я торопливо оделся и побежал в ризницу. Увы, сокровище исчезло.

И аббат Дессоль в третий раз вытер лоб, с которого теперь струился обильный пот.

– Ну и конечно, оконная задвижка оказалась взломанной, – сказал Барнетт, – а ваша «сигнальная» веревка перерезана? Это доказывает, что грабеж был задуман человеком, отлично знавшим место преступления и ваши привычки. И вы, святой отец, конечно, бросились в погоню?

– Ох, я даже сделал глупость, закричав: «Держите вора!» – о чем теперь горько сожалею, так как мое начальство не любит скандалов и сурово осудит меня за то, что я поднял шум вокруг этого происшествия. К счастью, мои крики услышал только один сосед – барон де Гравьер, который вот уже двадцать лет владеет фермой, расположенной по другую сторону кладбища. Он посчитал, как и я, что сперва нужно попытаться самим разыскать украденные реликвии, а уж потом оповестить жандармерию и подать жалобу. А поскольку у него есть автомобиль, я попросил его найти в Париже инспектора Бешу.

– И я прибыл сюда, на место, в восемь утра! – самодовольно объявил Бешу. – А к одиннадцати часам все уже было в ажуре.

– Как?! Что ты такое говоришь? – воскликнул Барнетт. – Ты арестовал вора?

Бешу торжественно воздел палец к потолку:

– Он там, заперт на чердаке, под охраной барона де Гравьера.

– Черт возьми! Вот это высший класс! Давай-ка рассказывай, Бешу, только покороче, ладно?

– Ну, сущие пустяки, самая обычная процедура, – с напускной скромностью ответил инспектор, явно рассчитывая на комплименты, и по пунктам изложил свои соображения:

– Первое: многочисленные следы на мокрой земле, между церковью и домом кюре. Второе: изучение данных следов доказывает, что злоумышленник был один и что сперва он перенес куда-то похищенные драгоценные реликвии, а затем вернулся, чтобы пробраться в дом священника. Третье: после того как эта попытка провалилась, он забрал свою добычу и сбежал по большаку. Его следы затерялись в окрестностях гостиницы Ипполита.

– И ты, конечно, сразу же допросил хозяина…

– …который, – подхватил Бешу, – мне ответил: «Человек в серой шляпе и коричневом пальто, с двумя золотыми зубами? Ну как же, это господин Вермиссон, коммивояжер, торгующий всякой мелочовкой, – мы его прозвали Господин Четвертое Марта, поскольку он наведывается в наши места один раз в год, аккурат четвертого марта. Он приехал вчера в полдень, в своем кабриолете, поставил его в каретный сарай, пообедал да и пошел обходить своих клиентов.

– И в котором же часу он вернулся?

– Как всегда, около двух часов ночи.

– А сегодня он уехал?

– Ну да, минут сорок назад, в сторону Шантийи.

– И ты, наверно, помчался за ним следом?

– Да, барон посадил меня в свой автомобиль, мы догнали этого субъекта – Вермиссона – и, невзирая на его протесты, заставили повернуть назад.

– Ага, стало быть, он ни в чем не признался? – спросил Барнетт.

– Частично. Он попросил: «Не говорите ничего моей жене… Ох, лишь бы она не узнала!»

– Ну а церковные сокровища?

– В его кабриолете мы ничего не нашли.

– Однако доказательства неопровержимы?

– Совершенно неопровержимы. Отпечатки его обуви совпадают с теми, что мы обнаружили на кладбище. Да вот и господин кюре утверждает, что встретил этого самого человека в конце дня на кладбище. Словом, никаких сомнений быть не может.

– Но в таком случае, чего тебе не хватает? И зачем ты выдернул меня из дому?

– Ну… это уж тебе сам кюре расскажет, – мрачно ответил Бешу. – Мы с ним разошлись во мнениях по второстепенным вопросам.

– Это вы их называете второстепенными, – возразил аббат Дессоль, чей платок промок насквозь, хоть выжимай.

– Так в чем же дело, святой отец? – спросил Барнетт.

– Видите ли… – несмело начал аббат Дессоль. – Это касается…

– Касается – чего?

– Касается золотых зубов. У господина Вермиссона их два. Только…

– Только – что?

– Они у него справа… а те, что я заметил у вора, были слева.

Джим Барнетт не смог сохранить серьезность: его внезапно разобрал смех.

Однако заметив скорбный взгляд аббата Дессоля, он сдержался и воскликнул:

– Значит, справа? Какой ужас! Вы уверены, что не ошибаетесь?

– Нет, не ошибаюсь, Господь свидетель!

– Однако… вы ведь как будто где-то встретились с этим субъектом?

– Да, на кладбище. И это был именно тот человек. Но, с другой стороны, он никак не мог им быть, раз эти зубы находились слева, а его – справа.

– Может, он менял их местами? – предположил Барнетт, от души расхохотавшись. – Бешу, ну-ка веди сюда этого субъекта.

Пару минут спустя в комнату вошел жалкий сутулый человек с унылой физиономией и висячими усами – это и был Вермиссон. Его конвоировал барон де Гравьер, осанистый широкоплечий господин с револьвером, зажатым в кулаке. Вермиссон, выглядевший совершенно потерянным, еще с порога начал причитать:

– В чем дело? Я ничего не понимаю! Какие-то украденные вещи, взломанный замок… Что все это значит?

– Чем распускать нюни, лучше уж сознавайтесь! – приказал Бешу.

– Да я готов признаться в чем угодно, только не сообщайте ничего моей жене. Ох, только не это! Я должен вернуться к ней на следующей неделе, у нас дом близ Арраса. Мне нужно быть там к сроку, и чтобы она ничего не узнала.

От страха и волнения рот у бедняги перекосился, и в щели блеснули золотые коронки. Джим Барнетт подошел ближе, сунул ему два пальца в рот и заключил со всей серьезностью:

– Они сидят прочно. И притом сидят справа. Тогда как господин кюре видел у вора золотые зубы слева.

Инспектор Бешу пришел в ярость:

– Это не меняет дела!.. Главное, мы изловили грабителя. Сколько лет он ездит в эту деревню и, видать, хорошо подготовился к своему преступлению! Это он, он! Святой отец просто ошибся!

Аббат Дессоль торжественно воздел руки и объявил:

– Именем Господа клянусь, что золотые зубы были слева!

– Справа!

– Нет, слева!

– Погодите, не спорьте, – сказал Барнетт, отведя обоих в сторонку. – Господин кюре, чего вы хотите?

– Объяснения, которое убедит меня, что я не ошибся.

– А если вы его не получите?

– В таком случае я обращусь к правосудию, как и обязан был сделать с самого начала. Если этот человек невиновен, мы не имеем права его задерживать. Так вот, я повторяю: у моего злодея золотые зубы были слева!

– Нет, справа! – заорал Бешу.

– Нет, слева! – упрямо повторил аббат.

– Ни справа, ни слева, – объявил Барнетт, которого ужасно позабавила эта сценка. – Господин аббат, я представлю вам виновника завтра, здесь же, в девять часов утра, и он сам укажет вам, где находятся похищенные реликвии. Ночь вы проведете вот в этом кресле, а барон – вон в том; вы же, господин Вермиссон, будете сидеть между ними, связанный. Бешу, ты разбудишь меня в восемь часов сорок пять минут. На завтрак, как всегда, яйца всмятку, тосты и какао.

Во второй половине дня Джима Барнетта видели буквально повсюду. Его видели, когда он осматривал одну за другой могилы на кладбище и когда он заходил в спальню кюре. Его видели на почте, откуда он кому-то телефонировал. Его видели в гостинице Ипполита, где он ужинал в обществе хозяина. Его видели на дороге и в полях.

Вернулся он только к двум часам ночи. Барон и инспектор, сидя по обе стороны человека с золотыми зубами, храпели, один громче другого, словно соревнуясь. Увидев Барнетта, Вермиссон снова простонал:

– Только не сообщайте жене!

Джим Барнетт улегся на пол и тотчас заснул как убитый.

В восемь сорок пять Бешу разбудил его. Завтрак был уже готов. Барнетт проглотил четыре тоста, съел яйца и запил все это чашкой какао, после чего усадил перед собой слушателей и объявил:

– Господин аббат, я сдержал свое обещание к назначенному часу. А тебе, Бешу, я сейчас докажу, что все твои избитые профессиональные приемчики – отпечатки, окурки и прочие дешевые трюки – ровно ничего не стоят по сравнению со свежими уликами, полученными благодаря острому уму, опирающемуся на толику интуиции и опыта. Начнем с господина Вермиссона.

– Я готов к любым поношениям, лишь бы вы не извещали мою жену, – пролепетал последний, судя по виду, вконец измученный бессонной ночью и страхом.

И Джим Барнетт начал:

– Восемнадцать лет назад Александр Вермиссон, который уже тогда разъезжал по стране в качестве коммивояжера фабрики швейных машин, встретился здесь, в Ванее, с местной швеей – мадемуазель Анжеликой. Между ними вспыхнула внезапная и взаимная любовь. Господин Вермиссон испросил несколько недель отпуска, чтобы насладиться близостью с мадемуазель Анжеликой, которая обожала его, холила и лелеяла, осчастливила, но… два года спустя умерла. Хотя Вермиссон так и не утешился, через некоторое время он поддался чарам другой девицы – мадемуазель Онорины – и женился на ней. Но память о мадемуазель Анжелике по-прежнему жила в его сердце, тем более что Онорина – женщина ревнивая, вздорная и недобрая – упорно донимала его, попрекая этой связью, все подробности которой ей случайно довелось узнать. Вот чем объясняется трогательное и таинственное паломничество в Ваней, которое совершал этот человек. Александр Вермиссон, вы согласны со мной?

– Говорите что угодно, – прошептал тот, – лишь бы…

Джим Барнетт продолжил:

– Итак, господин Вермиссон ежегодно совершает свои поездки в такие сроки, чтобы заехать в Ваней тайком от мадам Онорины. Он преклоняет колени перед могилой Анжелики в каждую годовщину ее смерти на здешнем кладбище, где она просила ее похоронить. Ходит по тем местам, где они впервые встретились, и возвращается в гостиницу ровно в тот час, когда он вернулся с их первой встречи. А на кладбище, рядом с церковью, вы можете увидеть скромный крест с эпитафией, которая и поведала мне о привычках господина Вермиссона:

Здесь покоится

Анжелика,

скончавшаяся четвертого марта.

Александр любил ее и горько оплакивает поныне!

Теперь вы понимаете, отчего господин Вермиссон так боится, что мадам Вермиссон узнает об этом печальном обряде? Представьте, что скажет эта гневливая особа, если узнает, что ее неверного супруга заподозрили в краже из-за его усопшей возлюбленной?!

Александр Вермиссон плакал так же горько, как гласила могильная эпитафия. Но плакал он еще и из-за страха перед своей грозной супругой. Только этого он и боялся; все остальное было ему безразлично.

Бешу, барон де Гравьер и аббат Дессоль слушали эту историю как зачарованные.

– Итак, – продолжал Барнетт, – все вышесказанное объясняет одну из загадок, а именно регулярные наезды господина Вермиссона в Ваней. И это естественным образом подводит нас к другой загадке – к исчезновению драгоценных реликвий. Ибо между этими двумя фактами существует прямая связь. Вы, верно, согласитесь, если я скажу, что столь ценное сокровище должно дразнить людское воображение и пробуждать алчность. Желание завладеть им зрело в умах многих посетителей церкви, как здешних, так и приезжих. Совершить кражу крайне трудно из-за предосторожностей господина аббата, однако это куда менее трудно для того, кому известно, где оно хранится, и кто имел возможность за долгие годы изучить это место, составить план и осуществить свой замысел так, чтобы избежать обвинения в воровстве. Ибо это-то и есть самое главное – не быть заподозренным. А каким образом можно избежать таких подозрений? Разумеется, обратив их на другого… например, на этого человека, который боязливо пробирается на кладбище в определенный день, скрываясь от посторонних; на человека, чьи странные привычки делают его первым подозреваемым! Вот таким образом – медленно, терпеливо – преступник затевает и готовит свое черное дело. Серая шляпа, коричневое пальто, отпечатки подошв, золотые зубы – все тщательно продумано. Вор останется неузнанным, но не вымышленный вор, а настоящий – тот, кто втайне от всех, будучи притом близок к церкви, из года в год терпеливо готовил свое преступление.

Барнетт сделал паузу. Истина постепенно начинала проясняться. Господин Вермиссон сидел, горестно понурившись. Барнетт протянул ему руку:

– Господин Вермиссон, ваша супруга не узнает о вашем паломничестве. Извините за ошибку, жертвой которой вы были целых два дня. И прошу меня простить за то, что я этой ночью обыскал ваш кабриолет и обнаружил двойное дно в кофре – кстати, это довольно ненадежный тайник! – где вы хранили любовные письма и мадемуазель Анжелики, и ваши собственные. Вы свободны, господин Вермиссон.

Вермиссон встал.

– Нет, постойте! – вскричал Бешу, возмущенный такой развязкой.

– Ну, говори, Бешу.

– А как же золотые зубы? – сердито продолжал инспектор. – Вы не должны упускать это доказательство! Господин аббат своими глазами видел два золотых зуба во рту у вора. А у Вермиссона во рту как раз два золотых зуба – вот тут, справа! Это-то уж неоспоримый факт!

– Те, которые я видел, были слева, – возразил аббат.

– Или справа, святой отец!

– Нет, слева, я в этом уверен:

Джим Барнетт снова рассмеялся.

– Да замолчите вы оба, черт возьми! Стоит препираться из-за такого пустяка. Ну как же ты, Бешу, инспектор сыскной полиции, не додумался до правды?! Это же загадка для младенцев! Святой отец, эта комната в точности похожа на вашу спальню, не так ли?

– Верно. Моя спальня находится как раз над ней.

– Закройте ставни, месье кюре, и задерните занавески. Месье Вермиссон, одолжите-ка мне вашу шляпу и пальто.

Джим Барнетт нахлобучил серую шляпу с обвисшими полями и облачился в коричневое пальто с поднятым воротником; затем, поскольку в комнате царил мрак, он вынул из кармана электрический фонарь и встал прямо перед кюре, направив луч фонаря себе в открытый рот.

– Господи, это же он… человек с золотыми зубами! – пролепетал аббат Дессоль, взглянув на Барнетта.

– Так с какой стороны находятся мои золотые зубы, господин аббат?

– С правой. А те, что я видел вчера, были слева.

Джим Барнетт выключил фонарь, схватил аббата за плечи и несколько раз повернул его вокруг оси, как волчок. Затем внезапно включил фонарь и властно сказал:

– Смотрите прямо перед собой… только прямо! Вы видите золотые зубы, да или нет? И с какой стороны?

– С левой, – испуганно ответил аббат.

– Так с правой или с левой? Я вижу, вы не очень-то уверены. Ну так вот, святой отец, именно это и случилось прошлой ночью. Когда вы второпях встали с постели, еще не совсем проснувшись, то не заметили, что стоите спиной к окну, а лицом к камину; что грабитель стоял не против вас, а в стороне, и когда вы включили свой фонарь, то его луч упал не на него, а на его отражение в зеркале. То же самое произошло и сейчас, когда я вертел вас туда-сюда. Теперь вы понимаете? Если нет, то я должен вам напомнить, что зеркало отражает правую сторону объекта слева, а левую – справа. Откуда следует, что вы увидели слева золотые зубы, расположенные на самом деле справа.

– Ну конечно! – торжествующе вскричал инспектор Бешу. – Однако даже если я был прав, то прав был и месье кюре, утверждая, что видел золотые зубы. Стало быть, необходимо представить нам вместо господина Вермиссона кого-то другого с такими же зубами.

– Вовсе нет.

– Ну как же, ведь у похитителя были золотые зубы?

– А разве у меня они есть? – спросил Барнетт.

И он вытащил изо рта клочок золотистой фольги, еще хранивший форму его зубов.

– Смотрите! Вот вам и доказательство. Весьма убедительное, не правда ли? Добавьте сюда отпечатки обуви, серую шляпу, коричневое пальто – и вот перед вами господин Вермиссон собственной персоной. Нет ничего легче! Достаточно раздобыть кусочек золотой фольги, как вот эта, – кстати, ее продают в той же гостинице в Ванее. Именно там барон де Гравьер и купил лист такой фольги… три месяца назад.

За этой фразой, брошенной как бы невзначай, последовало изумленное молчание. Инспектор Бешу, которого Барнетт подвел шаг за шагом к истине, был не так уж и удивлен. Зато аббат Дессоль, задохнувшийся от изумления, боязливо косился на своего знатного прихожанина, барона де Гравьера. А тот, побагровев, упорно молчал.

Барнетт вернул Вермиссону пальто и шляпу, и коммивояжер удалился, жалобно причитая:

– Вы мне обещаете, что мадам Вермиссон ничего не узнает? Если она что-то проведает, это будет ужасно… Умоляю, не выдавайте меня!..

Барнетт проводил его до двери и вернулся, довольно улыбаясь и потирая руки:

– Прекрасно разыграно, а главное, быстро – я даже горжусь собой. Теперь ты видишь, Бешу, как это делается? Опять мой старый проверенный метод, к которому я прибегал и прежде, когда мы работали вместе. Нельзя начинать расследование с допроса подозреваемого. Нельзя требовать от него каких-либо объяснений. Нельзя даже заниматься им. А вот когда он утратит бдительность и расслабится, нужно восстановить в его присутствии всю картину преступления. И тут он видит роль, которую сыграл. И следит, все сильнее и сильнее напуганный, за разоблачением всего, что он надеялся похоронить раз и навсегда. Теперь он чувствует себя загнанным, связанным, бессильным, запутавшимся… понимает, что против него собраны все необходимые улики, и его нервы не выдерживают этого испытания, так что он уже не думает оправдываться или протестовать. Не правда ли, господин барон? Вы со мной согласны? Мне уже не нужно вдаваться в подробности? Вам достаточно моих доказательств?

Похоже, барон де Гравьер испытывал именно то, что описал Барнетт; он даже не пытался опровергать его доводы, скрывать отчаяние. И держался именно так, как вел бы себя грабитель, схваченный на месте преступления.

Джим Барнетт подошел к нему и заверил с презрительной усмешкой:

– Однако же вам нечего бояться, месье. Аббат Дессоль больше всего опасается громкого скандала и просит вас только об одном – вернуть ему похищенные ценности. В этом случае мы замнем дело.

Де Гравьер поднял голову, вгляделся в своего безжалостного, торжествующего противника и, понурившись, прошептал:

– И оно будет прекращено?.. Никто о нем не узнает?.. Святой отец, вы можете мне в этом поручиться?..

– Никто не узнает, обещаю вам, – ответил Дессоль. – Я все забуду, как только сокровище вернется на свое место. Но… возможно ли, господин барон?! Как вы решились на это злодейство?! Вы, кому я так безгранично доверял! Один из самых преданных моих прихожан!..

Де Гравьер пробормотал – пристыженно, точно ребенок, который сознаётся в своем проступке и чувствует облегчение:

– Это было сильнее меня, святой отец. Я неотступно думал о сокровище, которое было так близко – протяни руку и возьми… Я долго боролся с искушением… не хотел… а потом что-то во мне произошло…

– Возможно ли это?! – горестно твердил аббат. – Возможно ли…

– Да… я разорился на биржевых спекуляциях. Как жить дальше? И вот, месье кюре, два месяца назад я отправил в свой гараж часть старинной мебели, ценные стенные часы, гобелены. Я хотел их продать… И тогда был бы спасен. Но у меня просто сердце разрывалось… а четвертого марта было уже близко. И тогда меня одолело искушение… я поддался ему, задумал и разработал этот план. И привел его в исполнение… Простите меня!

– Я вас прощаю, – сказал аббат Дессоль, – и буду молить Бога не карать вас слишком жестоко.

Барон встал и решительно сказал:

– Пойдемте. Следуйте за мной.

И они зашагали по широкой дороге, неспешно, как на прогулке.

Аббат Дессоль все еще утирал пот, струившийся по лицу. Барон шел тяжелой поступью, ссутулившись. Бешу терзался сомнениями: он ни секунды не сомневался в том, что Барнетт, так легко распутавший это дело, так же легко прикарманит драгоценные реликвии. А Джим Барнетт, шагавший рядом, беззаботно разглагольствовал:

– Как же это ты, черт возьми, не распознал подлинного виновника? Да ты просто слепец, Бешу! Я-то сразу заподозрил, что Вермиссон не способен на такую сложную махинацию, – ведь он наезжает сюда всего лишь раз в год, и ему, конечно, понадобился бы соучастник – желательно, кто-то из местных, живущих поблизости. А кто, как не барон, живет в доме с видом на церковь и домик священника?! Разумеется, барон отлично знал, какие предосторожности принимает кюре. И к тому же он помнил о регулярных ежегодных посещениях кладбища господина Вермиссона. Так вот…

Но Бешу не слушал; его все еще терзали подозрения, связанные с Барнеттом, и чем дальше, тем сильнее. А тот весело продолжал:

– Я был настолько убежден в своей версии, что смело выдвинул обвинение против барона. Хотя у меня не было ни намека на доказательства. Зато я видел, как этот молодчик бледнел и не находил себе места по мере того, как вырисовывалась истина. Ах, Бешу, я не знаю большего удовольствия, чем разоблачение преступника! И вот теперь ты видишь результат!

– Да, вижу… вернее, надеюсь увидеть, – ответил инспектор, ожидая эффектного завершения следствия.

Де Гравьер обогнул рвы вокруг своего имения и зашагал по узкой заросшей тропинке. Пройдя около трехсот метров, он пересек дубовую рощицу и остановился.

– Вот здесь, – сказал он дрожащим голосом, – посреди этого поля… в стоге.

Бешу горько усмехнулся. Тем не менее он кинулся вперед вместе с остальными, спеша покончить с этим делом.

Стог был небольшой; инспектор разворошил его в одну минуту, расшвыряв вокруг себя охапки сена. И внезапно издал торжествующий крик:

– Вот они! Дарохранительница… канделябр… шесть предметов… нет, семь…

– Но их должно быть девять! – вскричал аббат.

– …восемь… девять… – все тут! Ну, браво, Барнетт! Это потрясающе. Ай да Барнетт!

Аббат был вне себя от счастья; он прижимал к груди найденные сокровища, бормоча:

– Сын мой, как я вам благодарен! Господь вознаградит вас…

Инспектор Бешу, предвидевший эффектный финал следствия, не ошибся, однако финал этот разыгрался чуть позже. На обратном пути, когда де Гравьер и его спутники опять проходили мимо усадьбы, они услышали крики, доносившиеся со стороны сада. Де Гравьер кинулся к гаражу, возле которого метались, размахивая руками, трое слуг и работники.

Он тотчас понял, что случилась беда, притом непоправимая. Дверь пристройки рядом с гаражом была взломана, и старинная мебель, прекрасные стенные часы, гобелены – словом, все последнее достояние барона! – бесследно исчезли.

– Господи, какой ужас! – пробормотал он, пошатнувшись. – Когда это украли?

– Видать, прошлым вечером… – ответил один из слуг. – Часов около одиннадцати я слыхал, как лаяли собаки…

– Но как… каким образом все это увезли?

– В автомобиле господина барона.

– В моем автомобиле? Значит, и его тоже украли?!

Потрясенный барон рухнул в объятия аббата Дессоля, который начал его утешать с чисто отеческой заботой:

– Вот видите, сын мой, Божья кара не заставила себя ждать. Примите же ее с должным смирением!

Бешу, сжав кулаки, направился к Джиму Барнетту, – казалось, он готов был наброситься на него.

– Господин барон, вы должны подать заявление о пропаже! – яростно выкрикнул он. – Я вам гарантирую, что ваша мебель еще не потеряна.

– Черт побери, конечно не потеряна, – сказал Барнетт с любезной улыбкой. – Но боюсь, что сейчас господину барону весьма невыгодно подавать жалобу.

Бешу надвигался на него, яростно сверкая глазами, словно готовился избить. Однако Барнетт сам пошел ему навстречу и отвел в сторонку:

– Ты же знаешь, что здесь случилось бы без меня. Кюре не вернул бы своих сокровищ. Ни в чем не повинный Вермиссон сейчас сидел бы под замком, а мадам Вермиссон узнала бы о похождениях своего супруга. Одним словом, тебе осталось бы только покончить с собой.

Бешу в изнеможении присел на ствол срубленного дерева. Он задыхался от бессильной ярости.

– Господин барон, скорей сюда! – вскричал Барнетт. – У вас есть сердечные капли? Нашему Бешу плохо.

Барон де Гравьер отдал распоряжение слугам. Они откупорили бутылку старинного вина. Бешу осушил стакан. Кюре осушил второй. А барон де Гравьер допил остальное.

Глава 5

Двенадцать «африканок» инспектора Бешу

Проснувшись, господин Гассир первым делом убедился, что пакет акций, привезенный им домой накануне вечером, благополучно лежит на ночном столике, там же, где он его и оставил.

Удостоверившись в этом, он встал и приступил к утреннему туалету.

Никола Гассир, низкорослый толстяк с испитым лицом, был известен в квартале Инвалидов как деловой человек, банкир, обслуживающий целую когорту богатых клиентов; эти господа доверяли ему свои сбережения, на которые, благодаря его умелым биржевым операциям, набегали весьма солидные проценты.

Он жил во втором этаже собственного дома – узкого старого здания, где занимал квартиру, состоявшую из передней, спальни, столовой (последняя служила ему также кабинетом для консультаций) и комнатки, где трудились трое его помощников; в дальнем конце коридора имелась еще и кухня.

Он был очень скуп и не держал прислуги. Каждый день в восемь часов утра консьержка – энергичная жизнерадостная толстуха – приносила ему почту, прибирала в квартире и ставила на стол чашку кофе и круассан.

Вот и нынче, как всегда, эта женщина ушла в половине девятого, а господин Гассир, тоже как всегда, спокойно позавтракал и в ожидании своих служащих просмотрел почту и утреннюю газету. Однако внезапно – а если быть точным, ровно без пяти минут девять – он услышал какой-то шум в своей спальне. Вспомнив об оставленном у кровати пакете с акциями, он побежал туда. Но в спальне пакета не оказалось; и в этот момент с грохотом захлопнулась дверь передней.

Гассир кинулся ее открывать, но для этого нужен был ключ, а тот остался на письменном столе.

«Пока я буду бегать за ключом, – подумал он, – похититель успеет сбежать, и я его даже не увижу».

Гассир распахнул окно передней, выходившее на улицу. Он действовал так быстро, что вор не мог успеть покинуть дом. И действительно – улица была пуста. Никола Гассир, несмотря на отчаяние, не стал звать на помощь. Однако несколько секунд спустя он увидел старшего из своих помощников, который свернул с бульвара и направился к дому. Гассир высунулся из окна, замахал ему и крикнул:

– Скорей, Сарлона, скорей закройте входную дверь и никого не выпускайте из дома! Меня ограбили!

Тот выполнил приказ хозяина. Гассир кубарем скатился с лестницы и, задыхаясь, спросил:

– Ну что, Сарлона, никого?

– Нет, никого, господин Гассир.

Тогда он кинулся к каморке консьержки, расположенной между лестницей и темным двориком, который она в этот момент подметала.

– Мадам Ален, меня ограбили! – крикнул он. – Здесь никто не прятался?

– Да нет, господин Гассир! – пролепетала насмерть перепуганная толстуха.

– А где вы храните ключ от моей квартиры?

– Вот здесь, месье, за стенными часами. Да его и не могли взять, я уже полчаса как не выходила отсюда.

– Ну, значит, грабитель не спустился во двор, а поднялся наверх! Ах, это ужасно!

Никола Гассир вернулся к двери парадного. Туда как раз подошли еще двое его служащих, и он, задыхаясь, в нескольких словах дал им указания: никто не должен пройти мимо них, ни вверх ни вниз, пока он не вернется.

– Вы поняли, Сарлона?

Он бегом поднялся на второй этаж, ворвался в квартиру и, сняв телефонный рожок, крикнул в него:

– Алло, алло! Префектуру… Да нет, мадемуазель, я прошу не полицейскую префектуру! Мне нужно кафе «Префектура»… Номер? Понятия не имею!.. Да, узнайте… Только поскорей… Это срочно, мадемуазель!

Наконец к телефону подошел хозяин кафе, и Гассир заорал:

– Инспектор Бешу там, у вас?.. Позовите его… да, сейчас же… Поторапливайтесь… Это один из моих клиентов… Да, он мне нужен сию секунду… Алло! Инспектор Бешу?.. С вами говорит Гассир… Да-да, все хорошо, или нет, скорее наоборот… У меня украли акции… Я жду вас… Что? Как «невозможно»?!. Уезжаете на отдых? Да я плевать хотел на ваш отдых! Бегите сюда со всех ног, Бешу! В этом пакете были ваши двенадцать акций Африканских шахт!

В ответ Гассир услышал разъяренное: «Проклятье!..» – которое убедило его в решимости и расторопности Бешу. И в самом деле, не прошло и пятнадцати минут, как инспектор с перекошенным лицом вихрем влетел в квартиру и накинулся на маклера:

– Мои «африканки»!.. Я же вбухал в них все свои сбережения! Где они?

– Похищены! Вместе с акциями других моих клиентов… и с моими собственными!

– Как похищены?

– Да, из моей спальни, полчаса назад.

– Черт возьми! Да с какой же стати мои «африканки» оказались в вашей спальне?

– Вчера я забрал пакет акций из своего сейфа в «Лионском кредите», чтобы положить их в банк. Так было удобнее. Но я просчитался…

Бешу опустил на плечо маклера свою железную руку:

– Вы отвечаете за них головой, Гассир! И вы возместите мне их потерю!

– Да чем же? Я разорен дотла!

– Как это – разорены? А ваш дом?

– Он давно заложен!

Они стояли лицом к лицу и орали во все горло, подпрыгивая от ярости.

Консьержка и трое клерков, совсем потерявшие голову, загораживали проход двум молодым девушкам, которым необходимо было выйти из дома.

– Никто отсюда и шагу не сделает! – яростно заорал Бешу. – Никто, до тех пор, пока не отыщутся мои двенадцать «африканок»!

– Может, позвать кого-нибудь на помощь? – предложил Гассир. – Приказчика из мясной лавки… или бакалейщика… это надежные люди, им можно доверять.

– Не нужны они мне! – отрезал Бешу. – Если уж брать кого-то, я лучше обращусь в агентство «Барнетт и Ко», что на улице Лаборда. И подам официальную жалобу… правда, это потерянное время. А сейчас нужно действовать!

Он пытался держаться спокойно, как того требовал его статус инспектора полиции. Однако нервная жестикуляция и трясущиеся губы выдавали его крайнюю растерянность.

– Спокойно! – сказал он наконец Гассиру. – Еще не все потеряно. Из дома никто не выходил. Следовательно, нужно разыскать мою дюжину «африканок» до того, как похитители вынесут их отсюда. Это главное.

Для начала он допросил обеих девушек. Одна из них, машинистка, перепечатывала на дому циркуляры и доклады. Вторая давала уроки игры на флейте, также у себя на квартире. Обе они намеревались выйти из дома, чтобы купить продукты для обеда.

– Тысяча извинений! – бесстрастно сказал Бешу. – Но пока что дверь, ведущая на улицу, будет заперта. Господину Гассиру и двоим из его служащих придется безвыходно сидеть здесь. Третий клерк займется покупками для жильцов. Сегодня днем они смогут выйти и войти только с моего разрешения, и все их свертки, картонки, продуктовые сумки и прочие подозрительные емкости будут тщательно обыскиваться. Это приказ! Итак, господин Гассир, за работу! Консьержка проведет нас по квартирам.

Расположение квартир позволяло без трудностей произвести обыск. В доме было четыре этажа, на каждом по одной квартире; та, что на первом, в настоящее время пустовала. На втором этаже жил сам домовладелец, господин Гассир. На третьем – господин Туфмон, депутат и министр в отставке. На четвертом, разделенном на две маленькие квартирки, обитали машинистка мадемуазель Легофье и преподавательница игры на флейте – мадемуазель Авлин.

Нынче утром, в половине девятого, Туфмон отправился в палату, где председательствовал на заседании одной из комиссий; его хозяйством занималась женщина из соседнего дома, готовившая обед к возвращению депутата. Сегодня она еще не приходила. Тем временем Бешу подверг тщательному обыску квартирки обеих девиц на верхнем этаже. Затем он поднялся по приставной лестнице на чердак, обшарил там все углы и напоследок осмотрел задний двор и квартиру самого Никола Гассира.

Однако нигде ничего не нашлось. И Бешу горько оплакивал потерю своих «африканок».

К полудню вернулся депутат Туфмон. Этот важный парламентарий, обремененный своим портфелем бывшего министра, великий труженик, уважаемый всеми партиями, выступал крайне редко, но решительно, и его речи неизменно повергали в дрожь правящие круги. Он прошел мерным шагом в каморку консьержки, чтобы взять свою почту, и тут его настиг Гассир, рассказавший о том, что они стали жертвами воровства.

Депутат Туфмон выслушал его с задумчивым вниманием, коим удостаивал даже самые незначительные события, обещал свою помощь в том случае, если Гассир решит подавать официальную жалобу, и настоял на том, чтобы обыску подвергли и его квартиру.

– Кто знает, – сказал он, – может, грабитель воспользовался отмычкой…

Обыск состоялся; ничего не нашли. Похоже, дело было безнадежное; Гассир и Бешу старались как могли утешать друг друга, но их слова звучали неубедительно.

Наконец они решили подкрепиться в маленьком кафе, расположенном напротив дома, что позволяло им следить за всеми, кто входил и выходил. Инспектору Бешу кусок не шел в горло: потеря двенадцати «африканок» напрочь лишила его аппетита. Гассир жаловался на головокружение, и оба без конца судили и рядили о своем несчастье в надежде хоть как-то облегчить душу.

– Все очень просто, – сказал Бешу. – Кто-то забрался в вашу квартиру и прикарманил акции. Но поскольку этот кто-то не смог выбраться из дома, значит он там, в доме, и находится.

– Верно, черт возьми, – согласился Гассир.

– А если он в доме, значит, мои бумаги тоже там. Не могли же они улетучиться бесследно, мои двенадцать «африканок», будь оно все проклято!

– И мои акции тоже, – добавил Никола Гассир.

– Итак, мы вынуждены признать тот печальный факт, – продолжил Бешу, – основанный на неоспоримых доказательствах, что…

Он не договорил. В его глазах отразился внезапный ужас. Он смотрел в окно на другую сторону улицы, где фланирующей походкой шел какой-то человек.

– Барнетт! – прошептал он. – Барнетт?.. Это кто же его оповестил?

– Вы мне рассказывали о нем. Агентство «Барнетт и Ко» на улице Лаборда… – слегка смущенно признался Гассир. – И я счел, что в данных трагических обстоятельствах будет нелишним позвонить туда…

– Но это же глупо! – пробормотал Бешу. – Кто руководит расследованием, вы или я? Барнетту нечего тут делать! Он вообще крайне подозрительный тип. Нет, Барнетт нам здесь не нужен!

Сотрудничество с Барнеттом внезапно показалось ему самым рискованным делом в мире. Джим Барнетт в этом доме?!. Джим Барнетт, замешавшийся в это происшествие?! Да это же означает полный крах розысков и окончательную пропажу пакета акций, а главное, его двенадцати «африканок»!

Он в ярости выскочил из кафе как раз в тот момент, когда Барнетт уже готовился позвонить в дверь дома, загородил ему дорогу и хрипло, дрожащим голосом, приказал:

– Убирайтесь отсюда! Вы нам не нужны. Вас вызвали по ошибке. Оставьте нас в покое, и побыстрее!

Барнетт удивленно воззрился на полицейского:

– А-а-а, это ты, старина Бешу? Что же тут стряслось? С чего это ты такой встрепанный?

– Я сказал: убирайтесь!

– Ого, значит, то, что мне сообщили по телефону, очень серьезно! Похоже, тебя здорово обчистили. Так ты, стало быть, не нуждаешься в моей помощи?

– Убирайся! – проскрежетал Бешу. – Знаем мы, в чем выражается твоя помощь! Облегчаешь людям карманы!

– А ты, видно, боишься за свои «африканки»?

– Вот именно… если ты ими займешься.

– Ладно, не будем больше о них говорить. Выпутывайся сам как знаешь.

– Так ты уйдешь или нет?

– И не подумаю. Мне есть чем заняться в этом доме.

И он обратился к Гассиру, который в этот момент подошел к ним и открыл входную дверь своего дома:

– Простите, месье, не здесь ли проживает мадемуазель Авлин, преподавательница игры на флейте, лауреат второй премии Консерватории?

Бешу даже поперхнулся от возмущения:

– Да, именно здесь, поскольку ты видишь ее фамилию на дверной табличке…

– Так в чем же дело? – возразил Барнетт. – Разве мне запрещается брать уроки игры на флейте?

– Только не здесь!

– Извини, но я просто обожаю игру на флейте!

– Я категорически против…

– А мне плевать!

И Барнетт вошел в дом с таким решительным видом, что никто не посмел его задержать. Бешу оторопело смотрел, как он поднимается по лестнице.

Похоже, договор с мадемуазель Авлин состоялся, ибо десять минут спустя они услышали доносившиеся с четвертого этажа неуверенные звуки флейты, выводившей гаммы.

– Вот прохвост! – пробормотал Бешу, совершенно убитый потерей своих двенадцати «африканок». – Господи, куда мы придем с этим-то негодяем?!

И он яростно продолжил поиски. Обшарил пустой вестибюль, затем комнатку консьержки, куда воры могли забросить пакет акций. Но все было тщетно. А наверху тем временем по-прежнему звучала флейта, в надоедливых фиоритурах которой ему чудилась насмешка. Ну как работать в таких условиях?! Наконец, примерно около шести часов, Барнетт, напевая и насвистывая, спустился с большой картонкой в руках.

С картонкой! Бешу испустил возмущенный крик и, выхватив у него картонку, сорвал с нее крышку.

– Мадемуазель Авлин попросила меня выбросить все это в помойку, – невозмутимо сказал Барнетт. – А знаешь, она хорошенькая, эта мамзель! И как талантливо играет на флейте! Объявила, что у меня удивительные способности и что если я буду усердно заниматься, то вполне смогу заменить слепого флейтиста, что играет на церковной паперти.

Всю ночь Гассир и Бешу стояли на страже, первый внутри дома, второй снаружи, чтобы помешать грабителю выбросить сообщнику пакет из окна. На следующее утро они продолжали нести вахту, но, увы, их усердие ни к чему не привело. Двенадцать «американок» одного из них и акции другого где-то упорно скрывались. В три часа Джим Барнетт опять явился сюда, с пустой картонкой в руках, и прошел прямо в дом, кивнув им мимоходом с любезным видом человека, очень довольного своим времяпрепровождением. Состоялся второй урок игры на флейте. Гаммы… Упражнения… Фальшивые ноты. И… внезапная таинственная тишина, которая необычайно заинтриговала Бешу.

«Чем он там занимается, черт возьми?» – спрашивал себя инспектор, пытаясь представить розыски, предпринятые Барнеттом: уж не вылились ли они в неожиданные находки?

Он поднялся на четвертый этаж и прислушался. За дверью квартиры флейтистки царила тишина. Но зато из квартиры ее визави-машинистки, мадемуазель Легофье, доносился мужской голос.

«Это его голос», – сказал себе Бешу, изнывая от жгучего интереса.

И он, не в силах сдержаться, нажал на звонок.

– Войдите! – крикнул Барнетт изнутри. – Ключ в двери!

Бешу вошел. Мадемуазель Легофье, красивая полная брюнетка, сидела за столом, перед своей пишущей машинкой, печатая под диктовку Барнетта.

– Ты пришел с обыском? – спросил тот у Бешу. – Не стесняйся, мадемуазель нечего скрывать. И мне тоже. Она под диктовку печатает мои мемуары. Ты позволишь?

И пока Бешу заглядывал под мебель, продолжал диктовать: «В тот день инспектор Бешу отыскал меня у очаровательной мадемуазель Легофье, которую мне рекомендовала молодая флейтистка, – он все еще разыскивает дюжину своих „африканок“, которые, увы, до сих пор не нашлись. Под канапе он собрал лишь три горсточки пыли, а под шкафом обнаружил обувную стельку. Инспектор Бешу не упускает ни одной мелочи! Какое тяжкое ремесло!..»

Бешу поднялся с колен, погрозил Барнетту кулаком и обругал его. Но тот невозмутимо продолжал диктовать. Бешу ничего не оставалось, кроме как ретироваться.

Через какое-то время Барнетт спустился все с той же картонкой в руках. Бешу, дежуривший у входной двери, сперва не решился на обыск. Однако он слишком боялся упустить добычу и потому обследовал картонку, но обнаружил там лишь ненужные бумажки и тряпки.

Жизнь стала для несчастного Бешу сплошным кошмаром. Присутствие Барнетта, его насмешки и остроты повергали беднягу в ярость, которая возрастала день ото дня.

Каждое утро Барнетт являлся в этот дом и после каждого урока у флейтистки и каждого сеанса диктовки у машинистки выходил от них все с той же проклятой картонкой. Что же делать? Бешу не сомневался, что Барнетт разыгрывает очередной фарс и попросту издевается над ним. Но может быть, Барнетт выбирает удобный момент, чтобы сбежать со своей добычей – акциями Гассира, – а заодно прихватить и его двенадцать «африканок»?! И несчастный Бешу что ни день рылся в картонке, извлекая оттуда всякий хлам – рваные тряпки, клочки бумаги, облысевшие метелки для пыли, сломанные щетки, золу из камина, морковные очистки. А Барнетт хохотал, держась за бока и приговаривая:

– Они здесь! Нет, они не здесь! Они найдутся! Или не найдутся!.. Ох, до чего же ты потешный, дурачок Бешу!

Так продолжалось целую неделю. Бешу тратил на эту безнадежную борьбу день за днем своего отпуска и вдобавок стал посмешищем всего квартала. Никола Гассир и он не могли запретить жильцам дома, которых постоянно подвергали проверке вещей и личным обыскам, злословить на их счет. А между тем ограбление Гассира наделало немало шума. Разъяренные клиенты осаждали его контору и требовали вернуть им деньги. К тому же господин Туфмон – депутат и бывший министр – совершенно лишился покоя, ибо всякий раз, как он выходил из дома или возвращался, ему приходилось быть невольным свидетелем этой суматохи, и потому он требовал, чтобы Никола Гассир поторопил полицию с розысками. Такое положение вещей не могло продолжаться до бесконечности.

Но вот случилось одно непредвиденное происшествие, которое ускорило ход событий. Однажды в середине дня Гассир и Бешу услышали шум бурной ссоры на четвертом этаже. Оттуда доносились женские вопли и громкий топот – словом, происходило что-то серьезное.

Они торопливо поднялись наверх. Там, на лестничной площадке, свирепо дрались мадемуазель Авлин и мадемуазель Легофье, и все усилия Барнетта – который, разумеется, от души веселился – не помогали усмирить девушек. Их шиньоны растрепались, корсажи были изодраны в клочья, а брань лилась потоком.

Наконец их разняли. Машинистка забилась в истерике, и Барнетту пришлось насильно втолкнуть ее в квартиру под злобные крики флейтистки.

– Я их застукала, его и ее! – вопила мадемуазель Авлин. – Этот Барнетт сперва приударил за мной, а теперь милуется с ней. И вообще – он очень подозрительный тип, этот Барнетт; вам следовало бы допросить его, господин Бешу! Пускай скажет, чем он тут занимался целую неделю и с какой стати все время расспрашивает нас и всюду сует свой нос? Если не знаете, кто обокрал господина Гассира, так я вам скажу: это консьержка – да-да, она самая, мадам Ален! А теперь спросите-ка его, этого Барнетта, почему он запретил мне шепнуть вам об этом? И потом, что касается акций – он точно знает правду! И вот вам доказательство – он мне сам сказал: «Они в доме, не находясь в нем, и они не в доме, находясь в нем». От таких типов надо держаться подальше, господин Бешу!

Справившись с машинисткой, Джим Барнетт схватил в охапку мадемуазель Авлин и энергично втолкнул ее в квартиру со словами:

– А ну-ка, моя дорогая учительница, довольно сплетен, и не болтайте о том, чего не знаете. Вам удается выражать свои чувства только в игре на флейте.

Бешу не стал ждать возвращения Барнетта. Разоблачения мадемуазель Авлин, касавшиеся этого субъекта, тотчас же прояснили ему суть дела. Ну конечно, преступницей была мадам Ален! Как же он сам до этого не додумался?! В приступе праведного гнева он со всех ног кинулся вниз по лестнице и ворвался в каморку консьержки; за ним поспевал Никола Гассир.

– Мои «африканки»! Где они? Это вы их украли!

Следом завопил Никола Гассир:

– Мои акции! Что вы с ними сделали, воровка?!

И оба немилосердно трясли толстуху-консьержку и тащили ее каждый в свою сторону, осыпая вопросами и ругательствами. Мадам Ален, буквально остолбеневшая от изумления, словно потеряла дар речи.

Она провела кошмарную бессонную ночь, за которой последовали два не менее ужасных дня. Бешу ни на минуту не усомнился в правоте Джима Барнетта, ибо в свете этого обвинения факты обретали свой истинный смысл. Консьержка, занимавшаяся уборкой в квартире Гассира, наверняка заприметила необычный пакет на его прикроватной тумбочке, а поскольку у нее был ключ от квартиры маклера и она знала распорядок его дня, ей ничего не стоило зайти к нему, стащить акции и успеть спуститься в свою каморку, где Никола Гассир и застал ее.

Бешу был просто убит.

– Да, теперь все ясно, – говорил он, – их украла эта мерзавка. Но тайна остается тайной. Виновата ли консьержка или кто-то-то другой, это, по сути дела, совсем не важно; главное – узнать, что стало с моими двенадцатью «африканками». Я допускаю, что она отнесла их к себе, но тогда каким чудом они исчезли из ее комнатенки между девятью утра и началом нашего обыска?!

Эту загадку толстуха упорно отказывалась раскрыть, несмотря на моральные пытки, коим ее подвергли. Она все отрицала. Она ничего не видела. Она ничего не знает. Словом, несмотря на то, что ее виновность не оставляла сомнений, консьержка держалась стойко.

– Пора с этим кончать, – заявил как-то утром Гассир инспектору Бешу. – Вам должно быть известно, что вчера вечером депутат Туфмон совершил переворот в министерстве. Значит, журналисты сбегутся сюда, к нему, чтобы взять интервью. Неужели нам придется обыскивать их тоже?!

Бешу признал, что ситуация катастрофическая.

– Через три часа я все разузнаю, – заявил он.

После полудня он явился в агентство Барнетта.

– А я тебя ждал, Бешу. Ну, зачем пожаловал?

– Мне нужна твоя помощь. Сам я не справлюсь.

Ответ звучал вполне искренне, и обращение к Барнетту свидетельствовало о крайней важности просьбы. Бешу сдавался на милость победителя.

Барнетт засуетился, похлопал его по плечу, горячо пожал руку и с очаровательной деликатностью избавил от унизительного покаяния. Таким образом, их встреча стала не поединком победителя и побежденного, а чисто товарищеским примирением.

– По правде говоря, старина Бешу, мне крайне неприятно то мелкое недоразумение, что нас разлучило. Два таких близких приятеля – и вдруг соперники! Как это грустно! Я просто сон потерял!

Бешу нахмурился. Он был честным полицейским и горько упрекал себя за приятельские отношения с Барнеттом: ну разве не возмутительно, что судьба превратила его в соратника, более того, в должника этого человека, которого он считал жуликом?! Но, увы, бывают обстоятельства, когда самый честный человек дает слабину, а потеря дюжины «африканок» была именно таким печальным обстоятельством!

И он пробормотал, превозмогая угрызения совести:

– Это наверняка консьержка, ведь так?

– Да, это она – по той причине, среди многих других причин, что это может быть только она.

– Но как же эта женщина, доселе такая почтенная, осмелилась пойти на кражу?!

– Если бы ты следовал элементарным правилам сыска и навел справки о ней, то узнал бы, что у этой несчастной есть сын, отпетый негодяй, который отравляет ей жизнь и отбирает все заработанные деньги. Вот ради него она и поддалась искушению.

Бешу вздрогнул.

– Неужели ей удалось передать ему мои «африканки»?! – в ужасе воскликнул он.

– Ну нет, такого я бы не допустил. Твои двенадцать «африканок» – это свято.

– Да где же они в таком случае?

– У тебя в кармане.

– Барнетт, не шути так жестоко!

– Я никогда не шучу, Бешу, если речь идет о серьезных вещах. Проверь сам.

Бешу несмело сунул руку в карман, указанный Барнеттом, нащупал там большой конверт, вынул его и прочел надпись: «Моему другу Бешу».

Распечатав его, инспектор увидел свои «африканки», сосчитал – их было двенадцать! – пошатнулся и стал жадно вдыхать едкий запах, идущий из флакона, который Барнетт сунул ему под нос.

– Нюхай, Бешу, и, ради бога, не падай в обморок.

Бешу в обморок не упал, однако не смог сдержать слезы радости и волнения. Разумеется, он не сомневался в том, что Барнетт подложил пакет ему в карман еще у двери или во время своих дружеских излияний. Но так или иначе, «африканки» были у Бешу в руках – в его дрожащих руках, – и Барнетт больше уже не казался ему жуликом.

Внезапно к нему вернулись силы, и он в восторге начал танцевать арагонскую хоту, щелкая пальцами за неимением кастаньет.

– Они у меня, мои «африканки»! У меня! Ах, Барнетт, какой же ты молодчина! Второго такого во всем мире не сыщешь, ты единственный в своем роде! Ты спас Бешу! Барнетт, ты заслуживаешь памятника! Барнетт, ты герой! Но как же, черт возьми, тебе это удалось? Расскажи, Барнетт!

Который уже раз сыщик Барнетт поражал сержанта Бешу своим виртуозным умением вести расследование. И тот, снедаемый профессиональным любопытством, жадно спрашивал:

– Ну так как же, Барнетт?

– Что «как же»?

– Э-э-э… Как ты распутал все это? И где находился пакет? Ты вроде сказал: «В доме, но не в доме»?

– Если точнее: «Вне дома, но в доме», – со смехом поправил Барнетт.

– Ну, объясни же! – взмолился Бешу.

– А ты обещаешь держать язык за зубами?

– Я сделаю все, что ты хочешь.

– Обещаешь не ходить с надутым видом из-за пустяков? Меня это ужасно злит, а иногда даже сбивает с верного пути…

– Согласен. Рассказывай, Барнетт!

– Ах, до чего же прелестная история! – воскликнул тот. – Я тебя предупреждаю, старина Бешу: ты не разочаруешься. Я никогда еще не сталкивался с таким красивым замыслом – самым что ни на есть неожиданным, дерзким, а кроме того, в высшей степени остроумным – одновременно и реальным, и фантастическим. Но притом настолько простым, что ты, Бешу, – опытный полицейский, наделенный лучшими профессиональными качествами, – ровно ничего не заметил.

– Да объясни же ты, наконец, – вскричал уязвленный Бешу, – каким образом пакет акций покинул дом?

– У тебя на глазах, безупречный Бешу! И он не только покинул его, но и вернулся туда! Более того, покидал его дважды в день! И возвращался туда дважды в день! Притом на твоих глазах, Бешу, на твоих простодушных и благосклонных глазах! Целых десять дней ты кланялся ему и почтительно отдавал честь. Еще бы – ведь перед тобой проходил кавалер ордена Почетного легиона! Ты был готов преклонить перед ним колени!

– Ты шутишь! – вскричал Бешу. – Это совершенно невозможно, ведь мы обшарили весь дом, сверху донизу!

– О да, Бешу, сверху донизу – и свертки, и картонки, и дамские сумочки, и карманы, и шляпы. Я уж не говорю о консервных банках и пакетах с мусором – словом, перетряхнули практически все… кроме одной вещи. На приграничных вокзалах таможенники обыскивают багаж путешественников, но… не дипломатические чемоданчики. Вот и ты обследовал абсолютно все, кроме этого!

– Кроме чего – этого? – нетерпеливо вскричал Бешу.

– Угадай сам.

– Да говори же, черт тебя подери!

– Портфель бывшего министра!

Бешу вскочил со стула:

– Как?! Что ты говоришь, Барнетт? Ты обвиняешь депутата Туфмона?

– С ума сошел! Разве я позволил бы себе обвинять депутата?! Любой депутат, он же бывший министр, a priori вне всякого подозрения. А среди всех депутатов и всех бывших министров – одному Богу известно, сколько их развелось! – я считаю Туфмона самым невиновным. Хотя это не мешает ему служить, в глазах мадам Ален, укрывателем краденого.

– То есть он ее сообщник? Депутат Туфмон – сообщник консьержки?!

– Не совсем так.

– Но кого же ты обвиняешь?

– Кого я обвиняю?

– Да.

– Его портфель.

И невозмутимый Барнетт весело продолжал:

– Портфель министра, Бешу, это очень важный персонаж. В природе существуют господин Туфмон и его портфель. Они никогда не расстаются – где один, там и другой, и у каждого есть на это свои причины. Трудно представить себе Туфмона без портфеля, но еще труднее представить портфель Туфмона без Туфмона. Они неразлучны. И только иногда господину Туфмону случается положить свой портфель рядом с собой – например, чтобы поесть, или поспать, или сделать еще что-нибудь необходимое и будничное. В такие моменты портфель начинает жить своей личной жизнью и может совершить такие действия, за которые господин Туфмон никак не может отвечать. Именно это и произошло в утро похищения.

Бешу недоуменно пялился на Барнетта. Куда он клонит?

Но тот повторил:

– Да, вот так оно и произошло тем утром, когда были похищены твои двенадцать «африканок». Консьержка, перепуганная своим воровством и нависшей над ней опасностью, вдруг – о чудо! – замечает на камине портфель господина Туфмона, без его хозяина! Ибо депутат в это время спустился в каморку консьержки за почтой. Портфель он оставил у себя на камине и теперь распечатывает письма, пока вы двое – Никола Гассир и ты, Бешу, – рассказываете ему об исчезновении акций. И вот в этот момент мадам Ален посещает гениальная – иначе ее не назовешь! – идея. Пакет с акциями тоже лежит на камине, рядом с портфелем, но скрытый под газетами. Комнату консьержки еще не осматривали, однако скоро обыск начнется и там, и она будет разоблачена. Нельзя терять ни минуты. И мадам Ален проворно открывает портфель, вытаскивает из одного отделения какие-то бумаги и засовывает на их место пакет с акциями. Дело сделано. Никто ничего не заметил. И когда Туфмон выходит из дому, держа под мышкой свой портфель, он уносит в нем твои двенадцать «африканок» и все акции Гассира.

Бешу молчал – ему нечего было возразить. Когда Барнетт утверждал что-нибудь с такой уверенностью, Бешу поневоле оставалось одно – склониться перед неоспоримой истиной.

– Но ведь консьержке пришлось вернуть господину Туфмону его документы и прочие бумаги!

– Не думаю, – ответил Барнетт. – Консьержка не желала навлекать на себя подозрения и просто-напросто сожгла их.

– Однако… ведь он же мог хватиться бумаг?

– Нет.

– Как это «нет»? Не мог же он не заметить исчезновения такой пачки документов!

– Конечно мог, как не заметил и появления пакета акций.

– Но вот открывает он свой портфель и…

– Он его не открывал. Он никогда его не открывает. Портфель Туфмона – как и портфели многих других политических деятелей – всего лишь видимость, декорация, символ власти и призыв к порядку. Если бы он его открыл, то, уж конечно, потребовал бы вернуть ему документы и отдал бы акции. Однако он ничего не потребовал и ничего не вернул.

– Но как же он обходится, когда работает?

– А он и не работает. Человек не обязан работать только потому, что носит с собой портфель. Чтобы не работать, достаточно иметь портфель бывшего министра. И когда вчера вечером в палате депутатов (а я там был и, следовательно, знаю, что говорю) Туфмон выложил на трибуну свой портфель бывшего министра, министерство содрогнулось. Сколько нежелательных документов должно было находиться в портфеле этого великого труженика! Сколько цифр! Сколько статистических данных! Туфмон расстегнул портфель, но ничего не вынул из двух его туго набитых отделений. Время от времени он, не прекращая говорить, клал руку на портфель, словно намекая: «Все это у меня тут!» А там всего только и было что двенадцать «африканок» Бешу, акции Гассира да старые газеты. И этого оказалось достаточно, чтобы свалить министерство.

– Но откуда ты все это знаешь?

– Ответ прост: когда Туфмон около часу ночи вышел из палаты и направился домой, какой-то прохожий толкнул его, якобы нечаянно, и портфель шлепнулся на тротуар. Другой прохожий, сообщник первого, подобрал портфель и успел сунуть в него пачку старых бумаг вместо пакета с акциями, который и унес с собой. Должен ли я назвать тебе имя этого второго субъекта?

Бешу ухмыльнулся во весь рот. Теперь, когда у него в кармане лежали все его двенадцать «африканок», он находил эту историю с Туфмоном крайне забавной.

Барнетт сделал пируэт и воскликнул:

– Вот и весь секрет, старина; а чтобы раскрыть эти удивительные тайны, подышать воздухом этого дома и запечатлеть эту историю на бумаге, я диктовал свои мемуары и брал уроки игры на флейте. Это была очаровательная неделя! Флирт на четвертом этаже, развлечения на первом. Гассир, Бешу, Туфмон… и прочие марионетки, которыми я управлял, дергая за веревочки.

И знаешь, труднее всего было поверить, что Туфмон так и не догадался о мелких кознях своего портфеля и таскал в нем, сам того не ведая, дюжину твоих «африканок». Просто непостижимо! А уж что думала о господине Туфмоне консьержка!.. Представляю, как она удивлялась! Скорее всего она считала, что Туфмон попросту прикарманил двенадцать «африканок» и остальные акции. Ну и фрукт же этот Туфмон!

– Я, наверно, должен просветить его на сей счет?

– А зачем? Пускай продолжает таскать старые газеты и спать на своем портфеле! Нет, Бешу, никому ни слова об этой истории!

– За исключением Гассира, конечно? – сказал Бешу. – Я ведь обязан вернуть ему акции и тем самым посвятить в курс дела.

– Какие такие акции? – спросил Барнетт.

– Да те, что ему принадлежат, – ты же нашел их в портфеле Туфмона!

– Ты что, рехнулся, Бешу? Неужели ты думаешь, что Гассир снова завладеет этими акциями, черт бы его побрал?!

И Барнетт ударил кулаком по столу в приступе внезапного гнева:

– Да знаешь ли ты, Бешу, что это за тип – твой Никола Гассир? Такой же негодяй, как сын консьержки. Да-да, сущий негодяй! Он обкрадывал своих клиентов, этот Никола Гассир! Играл на бирже на их деньги! И хуже того, собирался смыться с ними! Вот, погляди, – это билет первого класса на брюссельский поезд; дата отъезда – тот самый день, когда он вынул из сейфа пакет акций, но не для того, чтобы положить их в банк, как он уверял, а чтобы удрать с ними. Ну, что ты теперь скажешь о своем Никола Гассире?

Бешу молчал. С момента пропажи двенадцати «африканок» уровень его доверия Никола Гассиру упал чуть ли не до нуля. И все же он возразил:

– Однако его клиентура состоит из вполне благонадежных людей. Справедливо ли будет разорять их?

– Да ни черта они не разорятся, уверяю тебя! Иначе я никогда не позволил бы себе такой низости!

– И… что же?

– А ничего: Гассир и без того богат.

– Но у него же не осталось ни гроша, – возразил Бешу.

– Ошибаешься! По моим сведениям, он вполне может возместить потери своим клиентам, и у него еще немало останется про запас. Вдумайся: если он не подал жалобу в первый же день, значит не желал, чтобы правосудие совало нос в его дела. А припугни его тюрьмой – и ты увидишь, как легко он выпутается. Деньги?.. Да он же миллионер, твой Никола Гассир, – вот пусть и компенсирует потери клиентам из своего кармана, а я этим заниматься не желаю!

– Иными словами, ты намерен оставить их у себя?

– Оставить у себя акции? Да никогда в жизни! Они уже проданы.

– Но вырученные денежки ты возьмешь себе?

– Даже и не думал! Я ничего не держу при себе!

– Так как же ты с ними поступишь?

– Распределю.

– Между кем?

– Между нуждающимися друзьями и интересными начинаниями, которые я субсидирую. Так что не бойся, Бешу, денежки Никола Гассира пойдут на благие дела!

В этом Бешу не сомневался. Значит, и на сей раз приключение тоже закончится тем, что Барнетт наложит лапу на добычу. Он, как всегда, карал виновных и спасал невинных, однако при этом не забывал и себя. Хорошо организованная благотворительность начинается с самого благотворителя. Инспектор Бешу побагровел. Смолчать – это значило стать сообщником. Но, с другой стороны… Он ощупывал у себя в кармане драгоценный пакет с двенадцатью «африканками» и знал, что без помощи Барнетта наверняка лишился бы их. Так что момент для споров и борьбы был неподходящий.

– Что с тобой? – спросил Барнетт. – Ты чем-то недоволен?

– Да нет, все нормально, – ответил несчастный Бешу. – Я восхищаюсь тобой.

– Вот как? Ну тогда улыбнись.

И Бешу малодушно улыбнулся.

– Вот и отлично! – воскликнул Барнетт. – Я рад, что оказал тебе услугу, и благодарен за то, что ты предоставил мне такую возможность. Ну-с а теперь расстанемся, мой старый друг. Ты, наверно, очень занят, а я жду одну даму.

– Прощай, – сказал Бешу, направляясь к двери.

– До скорого свидания! – поправил Барнетт.

Инспектор вышел – восхищенный, как он только что сказал, но с нечистой совестью; он твердо решил держаться подальше от этого опасного субъекта.

Свернув за угол, он заметил хорошенькую машинистку – наверняка ту самую «даму», которую ждал Барнетт.

Впрочем, два дня спустя он увидел Барнетта в кино в обществе не менее хорошенькой мадемуазель Авлин, преподавательницы игры на флейте…

Глава 6

Случай творит чудеса

Инспектор Бешу, получивший задание расследовать дело под грифом «Старый Донжон» и снабженный необходимыми сведениями, сел в следовавший в центр Франции вечерний поезд и вышел из него в Герэ, откуда автомобиль доставил его на следующее утро в селение Мазюрэ. Начал он с осмотра местного замка – старинного монументального строения, высившегося на холме в излучине Крёзы. Именно здесь обитал Жорж Казевон.

Этот богатый заводчик, председатель Генерального совета, известный своими политическими связями красавец примерно сорока лет от роду, носил маску простака, но при этом отличался любезными манерами, внушавшими уважение. Поскольку Старый Донжон был частью его владений, он пожелал немедленно сопроводить туда инспектора Бешу.

Сначала нужно было пересечь живописный парк, засаженный каштанами, а уж оттуда дорога вела к величественной полуразрушенной башне – единственному строению, оставшемуся от феодального замка Мазюрэ и все еще тянувшемуся к небу из руин главного здания; башню медленно обтекала Крёза, струившаяся по ложу из обломков рухнувших скал.

На другом берегу, принадлежавшем семейству Алескар, возвышалась, метрах в двенадцати от Мазюрэ, стена – нечто вроде плотины, сложенной из крупных, блестящих от сырости камней; пятью-шестью метрами выше виднелась терраса с балконом, к которой вела садовая аллея.

Место было дикое, запущенное. Но именно здесь десятью днями ранее, в шесть часов утра, на крупном обломке скалы был найден труп молодого графа Жана д’Алескара. На теле не обнаружили никаких ран, кроме одной – на голове: такую можно получить при падении с высоты. Однако среди ветвей деревьев, растущих на террасе противоположного берега, не было видно ни одной сломанной. Очевидно, трагедия произошла таким образом: взобравшись на сук, граф сорвался с него и упал в реку. Следовательно, имел место несчастный случай.

– Но за каким чертом молодому графу вздумалось лезть на это дерево? – спросил Бешу.

– Вероятно, для того, чтобы с этой высоты получше рассмотреть донжон – колыбель старинного рода Алескаров, – ответил Жорж Казевон. Но тотчас добавил: – Больше я вам ничего не скажу, инспектор. Вы, я думаю, знаете, что префектура полиции поручила вам эту миссию по моей настоятельной просьбе. Ибо здесь ходят клеветнические слухи, задевающие меня лично, и я решил положить им конец. Проводите свое расследование. Опрашивайте людей. Но прежде всего обратитесь к мадемуазель д’Алескар, сестре молодого графа и последней в их роду. А перед отъездом приходите попрощаться со мной.

Бешу не стал терять времени. Он обследовал подножие башни, пробрался внутрь, чтобы взглянуть на груды каменных и деревянных обломков, а затем поехал в близлежащее селение, где посетил мэра и местного кюре и перекусил в тамошнем кабачке. В два часа он уже входил в узенький садик, спускавшийся к террасе и разделявший надвое небольшое запущенное строение, называемое замком.

Его встретила старая служанка, которую он попросил доложить о себе хозяйке – мадемуазель д’Алескар, и тотчас был принят в скромно обставленном зале с низкими потолками, где девушка беседовала с каким-то человеком.

Увидев инспектора, она встала. Ее гость тоже. И Бешу узнал… Джима Барнетта.

– А, вот и ты, дорогой друг, – радостно воскликнул Барнетт, протянув ему руку. – Нынче утром я прочел в газетах новость о твоем отъезде на Крёзу и быстренько сел в свою колымагу, чтобы поступить в твое распоряжение. Так что я ждал тебя. Мадемуазель, позвольте представить вам инспектора Бешу, специально откомандированного сюда парижской префектурой. Можете всецело положиться на него… да он, верно, уже и распутал это дело. О, это великий сыщик! Ну же, говори, Бешу!

Однако потрясенный Бешу не мог вымолвить ни слова. Он ожидал чего угодно, но только не появления Барнетта, которое не просто обескуражило его, а и привело в ужас. Опять этот Барнетт! Вечно этот Барнетт! Стало быть, ему и здесь снова придется иметь дело с вездесущим Барнеттом и терпеть его настырное сотрудничество! Ясно как божий день, что в любом деле, куда замешивался Джим Барнетт, у того была одна цель – обмануть и обобрать его участников!

Впрочем, Бешу охотно разоблачил бы его только в том случае, если бы сам доселе не блуждал в потемках. Пока же хвастаться ему было нечем.

Поэтому Бешу молчал. А Барнетт продолжал:

– Ну-с, так вот, мадемуазель, инспектор Бешу, который успел найти серьезные обоснования для своей догадки, настоятельно просит вас подтвердить результаты его расследования. Поскольку мы с вами только начали беседовать, может быть, вы соблаговолите подробнее рассказать все, что вам известно о драматическом событии, жертвой которого стал ваш брат, граф д’Алескар?

Элизабет д’Алескар, высокая и бледная особа в траурной вуали, отличалась величавой красотой; ее замкнутое лицо временами подергивалось от сдерживаемых рыданий. Она ответила:

– Я предпочла бы хранить молчание и никого не обвинять. Но поскольку вы готовы взять на себя эту тяжкую ношу, я готова отвечать на ваши вопросы, месье.

И Барнетт сказал:

– Мой друг, инспектор Бешу, хотел бы знать точно, когда вы видели брата в последний раз.

– Накануне, в десять часов вечера. Мы поужинали – как всегда, весело. Я очень любила Жана; он был моложе меня на несколько лет, и я, можно сказать, вырастила его. Мы были так счастливы вместе.

– Он вышел из дому ночью?

– Незадолго до рассвета, около половины четвертого утра. Наша старая няня слышала, как он уходил.

– А вы знали, куда он идет?

– Вчера он сказал мне, что хочет поудить рыбу прямо с террасы. Это было одним из его любимых развлечений.

– Итак, вам ничего не известно о том, что произошло между половиной четвертого и моментом, когда обнаружили его тело?

– Нет, известно. В четверть седьмого я услышала выстрел.

– Верно. Этот выстрел слышали не вы одна, а еще несколько человек. Но ведь это мог быть какой-нибудь браконьер?

– Вот и я подумала то же самое. Но все-таки встревожилась, встала и оделась. Когда я вышла на террасу, там, на другом берегу реки, уже были люди, и они несли тело к парку замка, так как с нашей стороны откос слишком крутой.

– Но ведь этот выстрел мог не иметь никакой связи с печальным событием. Иначе при осмотре тела наверняка обнаружили бы рану от пули, а ее не нашли.

Поскольку девушка колебалась, Барнетт настойчиво сказал:

– Прошу вас, продолжайте.

И тут мадемуазель д’Алескар заявила:

– Однако же я совершенно уверена, что между выстрелом и смертью брата существует прямая связь.

– Почему?

– Во-первых, потому, что у меня нет другого объяснения.

– Но может быть, несчастный случай…

– Нет. Жан отличался необычайной ловкостью и вместе с тем был крайне осторожен. Он никогда не стал бы рисковать жизнью, усевшись на слишком тонкий сук.

– И тем не менее сук сломался.

– Да, но ничто не доказывает, что он сломался именно под ним и как раз этой ночью.

– Итак, мадемуазель, вы абсолютно уверены, что имело место преступление?

– Да.

– И вы даже, причем при свидетелях, назвали виновного?

– Да.

– На чем вы основываете свои выводы – вот что хотел бы знать инспектор Бешу.

Элизабет ненадолго задумалась. Было видно, что ей мучительно больно вспоминать об этом ужасном событии. И все же через несколько секунд она решилась заговорить:

– Хорошо, сейчас я все расскажу. Но для этого мне придется вспомнить о событии, которое произошло двадцать четыре года назад. В то время мой отец разорился из-за бегства своего нотариуса и, чтобы заплатить кредиторам, был вынужден обратиться к одному богатому заводчику из Герэ. Тот одолжил отцу двести тысяч франков – с единственным условием: если он не погасит долг в течение пяти лет, замок, вместе с землями Мазюрэ, отойдет к нему.

– И этот заводчик был отцом Жоржа Казевона?

– Да.

– И ему очень хотелось заполучить ваш замок?

– Во что бы то ни стало. Он много раз предлагал купить его. Так вот, спустя четыре года и одиннадцать месяцев отец умер от воспаления мозга, и Казевон предупредил нашего дядю-опекуна, что мы должны освободить замок ровно через месяц. Отец не оставил нам никакого наследства. И нас выгнали. Мы с Жаном нашли приют у того самого дяди – он жил в этой усадьбе, притом на очень скромную ренту. Скоро он умер, так же как и Казевон-отец.

Барнетт и Бешу внимательно слушали девушку. Барнетт настойчиво спросил:

– Простите, но мой друг Бешу не очень понимает, каким образом те давние события связаны с нынешним несчастьем?

Мадемуазель д’Алескар с несколько пренебрежительным удивлением взглянула на молчавшего инспектора Бешу и, не ответив на этот вопрос, продолжала свой рассказ:

– Итак, мы с Жаном остались одни в этой усадьбе, напротив донжона и замка, которые издавна принадлежали нашим предкам. Для Жана это было настоящим горем, которое обострялось с течением времени, по мере того как формировался его ум и крепло самолюбие подростка. Он безумно страдал от сознания, что его выгнали из дома, который он считал своим наследием. Иногда, забросив развлечения и работу, он целыми днями рылся в наших архивах, разыскивая документы, повествующие о роде д’Алескаров. И вот однажды он обнаружил среди этих бумаг листок, на котором наш отец записывал свои доходы и расходы в последние годы жизни, – в частности, те суммы, что ему удавалось откладывать благодаря экономии и удачным земельным операциям. Там же находились банковские квитанции. Я поехала в этот банк и узнала, что отец за неделю до кончины вернул Казевону часть долга и взял двести тысяч франков наличными в счет его окончательного погашения.

– Иными словами, он взял сумму, достаточную для того, чтобы через несколько недель рассчитаться полностью. Так отчего же он помедлил с этим?

– Я не знаю.

– А почему не расплатился чеком?

– Тоже не знаю. Но у моего отца были свои принципы.

– Итак, вы считаете, что он где-то спрятал эти двести тысяч?

– Да.

– Но где же?

Вместо ответа Элизабет д’Алескар протянула Барнетту и Бешу блокнот в два десятка страниц, исписанных цифрами.

– Разгадка должна находиться вот здесь, – сказала она, открыв последнюю страницу с рисунком, представлявшим три четверти круга, к которому добавлялся справа полукруг с крошечным лучиком. Полукруг был пересечен четырьмя линиями. Между двумя из этих линий стоял маленький крестик. Все это, намеченное сперва карандашом, было затем обведено чернилами.

– И что это означает? – спросил Барнетт.

– Мы долго пытались разгадать этот ребус, – ответила Элизабет, – и наконец в один прекрасный день мой бедный Жан предположил, что это точный план Старого Донжона, на что указывают две неравные части изображения, соседствующие друг с другом. А четыре линии – это, по-видимому, четыре зубца наверху…

– …то есть, – подхватил Барнетт, – этот крестик обозначает место, где граф д’Алескар спрятал свои двести тысяч франков в предвидении дня расплаты.

– Да! – решительно подтвердила девушка.

Барнетт призадумался, еще раз пробежал глазами документ и заключил:

– Ну что ж, звучит вполне правдоподобно. Граф д’Алескар предусмотрительно обозначил на листке место хранения денег, но внезапная смерть не оставила ему времени сообщить вам об этом. Мне кажется, вы могли бы оповестить об этом сына господина де Казевона и получить разрешение…

– Казевон, с которым мы до этих пор находились в довольно прохладных отношениях, принял нас вполне любезно. Но как подняться в донжон? Лестница, ведущая наверх, обрушилась еще пятнадцать лет назад. Из стен выпадают камни. Верхушка искрошилась. Никакая стремянка или несколько связанных стремянок все равно не позволят подняться на верхнюю площадку донжона – она расположена на тридцатиметровой высоте. А о том, чтобы взобраться на такую высоту иным путем, нечего было и думать. Мы несколько месяцев совещались, строили самые разные планы, но в результате…

– В результате поссорились, не так ли? – сказал Барнетт.

– Да, – ответила девушка, покраснев.

– Жорж Казевон влюбился в вас и попросил вашей руки. Отказ. Злоба с его стороны. Разрыв отношений. И Жан д’Алескар лишился права входить на территорию имения Мазюрэ.

– Именно так на самом деле все и сложилось, – сказала девушка. – Но мой брат не отказался от своих планов. Он хотел получить эти деньги, чтобы выкупить хотя бы часть нашего имения или – как он говорил – дать их мне в приданое, чтобы я могла выбрать мужа по своей воле. Это стало для него подлинным наваждением: он неотрывно смотрел из своего окна на эту башню, на ее недостижимую верхушку. Изобретал разные способы взобраться туда, упражнялся в стрельбе из лука и по утрам посылал туда стрелы с привязанной к ним веревкой в надежде, что стрела вонзится в камень и он сможет вскарабкаться по веревке. Он даже приготовил веревку длиной в шестьдесят метров, но из этой затеи ничего не вышло, и неудача привела его в полное отчаяние. Накануне своей гибели он сказал мне: «Если я так упорствую, то лишь потому, что верю в успех. Мне обязательно должно повезти. Или же случится какое-нибудь чудо: у меня есть предчувствие. Правое дело всегда удается – либо в силу обстоятельств, либо по воле Господа».

Барнетт снова спросил:

– Значит, вы убеждены, что он погиб в результате очередной попытки?

– Да.

– А веревки больше нет там, куда он ее положил?

– Нет.

– Тогда где же доказательство?

– Этот выстрел. Мне кажется, Жорж Казевон, заметив моего брата, выстрелил в него.

– Ах вот как?! – воскликнул Барнетт. – То есть вы полагаете, что Жорж Казевон способен на такое злодеяние?

– О да! У него буйный характер – он старается держать себя в руках, но по своей необузданной натуре вполне способен поддаться гневу… и даже пойти на преступление.

– Но где причина? Неужели он хотел помешать вашему брату завладеть деньгами?

– Не знаю, – ответила мадемуазель д’Алескар. – Более того, я даже не понимаю, каким образом произошло это убийство, – ведь на теле моего несчастного брата не обнаружили никакой раны. И все же я абсолютно уверена в том, что это дело рук Казевона.

– Предположим, что вы правы. Но согласитесь, что ваша уверенность основана скорее на интуиции, нежели на реальных фактах, – возразил Барнетт. – А я должен вам заметить, что этого совсем недостаточно для правосудия. Не правда ли, Бешу? И Жорж Казевон вправе обвинить мадемуазель в клевете.

Мадемуазель д’Алескар встала.

– Все это не важно, господа, – скорбно произнесла она. – Я рассказала все это не для того, чтобы попытаться отомстить за моего несчастного Жана; никакое раскаяние преступника не вернет брата к жизни; я просто считала своим долгом поведать то, что считаю правдой. Если Жорж Казевон решит объявить мне войну, пусть это будет на его совести; я же твердо решила снова и снова повторять то, что диктует мне моя совесть.

Она помолчала, а потом добавила:

– Но уверяю вас, месье, – он будет все отрицать.

На этом беседа окончилась. Джим Барнетт больше ни на чем не настаивал. Мадемуазель д’Алескар была не из тех женщин, кого можно запугать.

– Мадемуазель, – сказал он, – мы просим прощения за то, что потревожили вас в вашем печальном одиночестве, – к сожалению, это было необходимо, чтобы установить истину, и вы можете быть совершенно уверены, что инспектор Бешу сумеет извлечь из ваших слов все необходимые сведения.

С этими словами он поклонился и вышел. Бешу также отдал девушке поклон и последовал за ним.

Покинув дом, инспектор, который за все это время не проронил ни слова, продолжал хранить молчание – во-первых, в знак протеста против незваного сотрудника, который с каждой минутой раздражал его все сильнее, а во-вторых, желая скрыть растерянность, вызванную этим темным, запутанным делом, в которое Барнетт вмешался более чем нагло.

– Ты прав, Бешу, и я угадываю твои скрытые мысли. В свидетельствах этой девушки есть – прости мне это вульгарное выражение – чем поживиться. Кое-что там одновременно возможно и невозможно, правдоподобно и неправдоподобно. Например, поступки юного д’Алескара кажутся чистым ребячеством. Если несчастный молодой человек добрался до верхушки башни – а мне хочется думать именно так, вопреки твоему невысказанному противоположному убеждению, – то это лишь благодаря невероятному чуду, на которое он так пылко уповал и которое мы с тобой пока не можем себе представить. Ибо проблема заключается в следующем: каким образом этот юноша смог всего за пару часов изобрести способ взобраться на башню, подготовить этот подъем, осуществить его, а затем спуститься и рухнуть наземь после ружейного выстрела… который его не задел?!

И Джим Барнетт задумчиво повторил:

– …ружейного выстрела, который его не задел… Да, Бешу, во всей этой истории есть что-то чудесное…

Вечером Барнетт и Бешу встретились в деревенском кабачке, где поужинали, каждый за своим столиком. И в последующие два дня они виделись лишь там. В остальное время Бешу вел свое расследование, опрашивая свидетелей, тогда как Барнетт бродил по замковому саду или устраивался подальше от террасы на каком-нибудь пригорке и разглядывал оттуда Старый Донжон и Крёзу. А иногда он удил рыбу или просто сидел, мечтательно покуривая. Чтобы разобраться в чуде, нужно не столько искать его следы, сколько стремиться вникнуть в суть. И выяснять, на что именно уповал Жан д’Алескар в подобных обстоятельствах…

На третий день Барнетт отправился в Герэ – притом с видом человека, который заранее знает, что ему там делать и в какую дверь стучаться. А на четвертый день он встретил Бешу, который объявил ему:

– Я закончил свое расследование.

– Я тоже, Бешу, – ответил Барнетт.

– Так что я возвращаюсь в Париж.

– И я тоже, Бешу, так что предлагаю тебе место в моем авто.

– Ладно. Только через сорок пять минут у меня назначена встреча с господином Казевоном.

– Ну, значит, там и увидимся, – сказал Барнетт. – Мне уже порядком надоел этот проныра.

Он расплатился за жилье, направился к замку, прошел через парк и попросил слугу передать Жоржу Казевону свою визитную карточку, на которой написал: «Ассистент инспектора Бешу».

Его провели в просторный, занимавший целое крыло замка холл, украшенный оленьими головами на стенах, богатой коллекцией всевозможного оружия в витринах и почетными дипломами охотника и стрелка. Там-то его и принял Жорж Казевон.

– Инспектор Бешу, которого я имею честь считать своим другом, должен прийти сюда, – сказал Барнетт. – Мы вместе проводили расследование и вместе же уезжаем.

– Так каково же мнение инспектора Бешу? – спросил Жорж Казевон.

– Вполне определенное, месье. Ничто, абсолютно ничто не позволяет квалифицировать это дело иначе, чем прежде. А слухи, которые ходят в округе, лишены всякого основания.

– Но мадемуазель д’Алескар…

– Мадемуазель д’Алескар, по мнению инспектора Бешу, просто убита горем, и ее обвинения совершенно беспочвенны.

– И вы придерживаетесь того же убеждения, господин Барнетт?

– О, я всего лишь скромный ассистент инспектора, и мое мнение зависит от выводов моего начальника.

Барнетт прошелся по залу, с интересом осматривая витрины с оружием.

– Прекрасная коллекция, не правда ли? – сказал Жорж Казевон.

– Великолепная!

– Я вижу, вы любитель?

– Я ценю главным образом меткость. А какие престижные дипломы и аттестаты! «Ученики святого Губерта»[37], «Охотники Крёзы» и прочие… Все они свидетельствуют о том, что вы мастер стрелять. Впрочем, мне уже рассказывали об этом в Герэ.

– А что, в Герэ об этом много судачат?

– Не то чтобы… Однако там ходят легенды о вашей меткости.

Барнетт взял одно из ружей, повертел его, взвесил на руках.

– Осторожнее, – сказал Жорж Казевон. – Это боевая винтовка, она заряжена.

– На случай столкновения с преступниками?

– Скорее с браконьерами.

– И что же, месье, неужто вы осмелились бы убить кого-нибудь из них?

– О нет, достаточно было бы выстрела в ногу.

– И в этом случае вы стреляли бы прямо отсюда, из окна?

– Вряд ли, браконьеры сюда и близко не подходят.

– А жаль – королевская была бы забава!

С этими словами Барнетт отворил узенькое полукруглое оконце, находившееся в углу.

– Смотрите-ка! – воскликнул он. – Отсюда, в просвете между деревьями, видна часть Старого Донжона, а ведь до него около двухсот пятидесяти метров. Это, кажется, то самое место над Крёзой, не правда ли?

– Примерно так…

– Да не примерно, а точно! Вот взгляните: я даже узнаю заросли дикой редьки между двумя скалами. Видите там желтый цветочек? Он у меня на мушке.

Барнетт прицелился и выстрелил. Цветок упал.

Жорж Казевон сердито передернул плечами. Что у него на уме, у этого «скромного ассистента», стреляющего с такой невероятной меткостью? И по какому праву он наделал столько шума?

– Ваши слуги живут в другом крыле замка, не правда ли? – сказал Барнетт. – И следовательно, не могут слышать того, что здесь происходит… Но я сожалею о том, что пробудил у мадемуазель д’Алескар жестокие воспоминания о случившемся.

Жорж Казевон усмехнулся:

– Значит, мадемуазель д’Алескар по-прежнему считает, что между тем выстрелом и гибелью ее брата есть какая-то связь?

– Да.

– Но на чем она основывает свою уверенность?

– На том же, что и я. С одной стороны, был некто, находившийся у этого окна. С другой – ее брат, повисший на веревке на стене донжона.

– Кажется, ее брат погиб в результате падения?

– Да. Но падения, спровоцированного разрушением какого-нибудь камня или выступа, за который он цеплялся обеими руками.

Жорж Казевон помрачнел:

– А я и не знал, что свидетельства мадемуазель д’Алескар столь категоричны… они смахивают на прямое обвинение.

– Прямое… – повторил Барнетт.

Жорж Казевон пристально взглянул на собеседника. Самоуверенность «скромного ассистента», его манера говорить и решительный вид все больше и больше настораживали графа. И он призадумался: уж не явился ли к нему этот детектив с каким-то враждебным замыслом?

Ибо эта беседа, начавшаяся столь непринужденно, постепенно превращалась в нападение, от которого Казевону приходилось обороняться.

Внезапно он сел и задал вопрос:

– И какова же, по ее мнению, цель этого подъема юноши на башню?

– Возврат двухсот тысяч франков, спрятанных его отцом в месте, обозначенном маленьким крестиком на рисунке, который был вам показан.

– Это чистейшая фантазия, которую я категорически отвергаю! – выкрикнул Жорж Казевон. – Если предположить, что его отец собрал такую сумму, то зачем же он спрятал ее, вместо того чтобы сразу вернуть деньги моему отцу?

– Вполне логичный вопрос, – признал Барнетт. – Разве что там было спрятано нечто иное.

– И что же?

– Этого я не знаю, но тут напрашивается несколько гипотез.

Жорж Казевон пожал плечами:

– Можете не сомневаться, что Элизабет и Жан д’Алескар перебрали все возможные гипотезы.

– Откуда вы знаете? Они же не профессионалы сыска, как я.

– Ни один профессионал, даже самый прозорливый, не может создать нечто из ничего.

– Иногда может. Позвольте вопрос: знаете ли вы господина Греома, который держит в Герэ газетный киоск, а прежде был бухгалтером на ваших заводах?

– Да, разумеется, знаю – он прекрасный человек.

– Так вот: господин Греом утверждает, что отец графа Жана нанес визит вашему батюшке ровно на следующий день после того, как взял из банка двести тысяч франков. И получил расписку, которую временно спрятал на верхушке донжона.

Жорж Казевон подскочил как ужаленный:

– Месье, вы отдаете себе отчет в оскорбительности вашей гипотезы, порочащей память моего отца?!

– А в чем дело? – спросил Барнетт с самым что ни на есть невинным видом.

– Если бы мой отец получил эту сумму, он тотчас объявил бы об этом!

– С какой стати? Он вовсе не был обязан рассказывать направо и налево о возврате долга, ведь этот заём был сугубо частным делом.

В ответ Жорж Казевон яростно стукнул кулаком по столу:

– В таком случае две недели спустя, через несколько дней после смерти своего должника, он не стал бы заявлять о своих правах на имение Мазюрэ!

– И однако, он именно так и поступил.

– Позвольте, позвольте, это же просто чушь! Коли уж вы решаетесь на такие обвинения, так будьте, по крайней мере, логичны! Даже если предположить, что мой отец был способен потребовать ту сумму, которую уже получил, он побоялся бы сделать это по одной простой причине – из-за расписки в получении долга!

– А может, ваш отец был уверен, – небрежно бросил Барнетт, – что о ней никто и слыхом не слыхал и что наследникам неизвестно о возврате денег? И поскольку он, как мне рассказывали, истово добивался этого владения и дал себе клятву заполучить его, то и не устоял перед таким искушением?

Таким образом, мало-помалу, вследствие коварных инсинуаций Джима Барнетта, дело стало приобретать совсем иную окраску. Казевон-старший мог быть обвинен в вероломном обмане и жульничестве. Жорж Казевон, бледнея от ярости и сжимая кулаки, изумленно глядел на этого «ассистента», который с самым благодушным видом представлял факты в совершенно новом, чудовищном свете.

– Я запрещаю вам клеветать на отца, – пробормотал он. – Вы просто фантазируете.

– Фантазирую? Да нет, уверяю вас. Все, что я здесь изложил, абсолютно реально.

Но Жорж Казевон, пытавшийся вырваться из западни гипотез и предположений, в которую завлек его этот нежданный противник, вскричал:

– Это ложь! У вас нет никаких доказательств! А единственную улику, доказывающую, что мой отец пошел на такую низость, нужно искать на верхушке Старого Донжона!

– Вот именно за ней Жан д’Алескар туда и поднимался.

– Неправда! Я не верю, что кто-то может вскарабкаться на тридцатиметровую башню, тем более за два часа, – это выше человеческих сил!

– И все-таки Жан д’Алескар это сделал, – упрямо повторил Барнетт.

– Но каким образом? – яростно завопил Жорж Казевон. – Каким таким чудом?

На что Барнетт небрежно уронил:

– Например, с помощью веревки.

Казевон злобно расхохотался:

– Веревки? Но это же просто бред! Да, я признаю, что много раз видел, как он пускает туда стрелы в дурацкой надежде прицепить веревку к верхушке башни. Бедный мальчик! Он не понимал, что таких чудес не бывает. И потом, еще раз повторяю: за два часа взобраться туда невозможно! Кроме того, эта веревка… Ее наверняка заметили бы уже после случившейся трагедии – либо на башне, либо на скалах Крёзы; в любом случае ее не было бы в имении, а она, похоже, находится как раз там.

На это Барнетт невозмутимо ответил:

– Это вовсе не та веревка, которая служила при подъеме.

– Тогда какая же? – возразил с нервным смешком Жорж Казевон. – Стало быть, вы серьезно верите в эти басни? Молодой граф Жан, раздобывший себе какой-то волшебный канат, с рассветом вышел на террасу своего сада и произнес магические заклинания, после чего означенный канат самостоятельно размотался и достиг верхушки донжона, чтобы наш чародей мог туда вскарабкаться? Такие чудеса под силу только индийским факирам, и никому больше!

– Но вам тоже, месье, – возразил Барнетт. – Вы вынуждены призывать себе на помощь чудеса – так же, как Жан д’Алескар, который уповал на чудо, ибо это была его последняя надежда, и так же, как я, построивший свое убеждение на этой версии. Однако чудо свершилось совсем не так, как вы надеялись, поскольку путь до означенного места шел не снизу вверх, как оно принято и логично, а совсем наоборот – сверху вниз.

Казевон расхохотался:

– Значит, вмешалось Провидение. То самое Провидение, которое стало спасательным кругом для одного из своих избранников?

– О, не стоит поминать всуе Божественное провидение, противоречащее законам природы, – невозмутимо возразил Барнетт. – Это чудо из разряда тех, которые в наши дни дарит простой случай.

– Случай?

– Да, тот самый случай, для которого нет ничего невозможного. Вот самая непостижимая и самая изобретательная сила, какая есть на свете, и притом самая неожиданная и капризная. Именно случай собирает воедино и умножает на первый взгляд несочетаемые комбинации и создает – с помощью самых несочетаемых элементов – каждодневную реальность. Случай, и только случай способен творить чудеса. Ну а тот, в который я верю, вовсе не кажется мне таким уж фантастическим – тем более в наше время, когда с неба на нас падает, помимо аэролитов и пыли неземных миров, еще кое-что…

– Например, веревки! – с ухмылкой бросил Казевон.

– Да, и веревки, и много чего другого. Например, морское дно завалено вещами, упавшими с кораблей, которые бороздят океаны.

– Так и есть, да только в небесах не бывает кораблей.

– Бывают – просто они носят другие названия: монгольфьеры, аэропланы или дирижабли. Они летают в пространстве во все стороны, так же как корабли ходят по морям, и с борта каждого из них вполне могут упасть или быть сброшенными тысячи разных вещей. Так вот, если такая вещь – например, моток веревки – упадет сверху и зацепится за зубцы донжона, все становится куда яснее.

– Весьма спорное объяснение.

– Нет, вполне обоснованное. Почитайте местные газеты за прошлую неделю, как это сделал я, и вы узнаете, что ночью, накануне гибели графа Жана, над этой местностью пролетал воздушный шар. Он двигался с севера на юг и по пути сбросил несколько мешков балласта – точнее сказать, песка – в пятнадцати километрах севернее Герэ. Так почему бы не допустить, что с него сбросили также моток веревки? И что один конец этой веревки зацепился за верхушку дерева у террасы, а второй, опоясав по пути один из полуразрушенных башенных зубцов, упал вниз. И что юный граф Жан снял веревку с дерева, спустился на террасу и, держа в руках оба конца веревки, связал их, после чего начал взбираться наверх. Трудный подвиг, но можно допустить, что юноша его лет вполне способен на такое.

– И что же из этого следует? – пробормотал Казевон; его лицо судорожно подергивалось.

– А следует вот что, – заключил Барнетт. – Некто, известный как меткий стрелок, заметил из этого окна человека, висевшего в пустоте, прицелился в веревку и выстрелил, перебив ее пулей.

– Ах вот как… – глухо вымолвил Казевон. – Вот как вы толкуете этот… несчастный случай?

– Затем, – продолжал Барнетт, – этот некто подбежал к реке и обыскал труп, чтобы забрать расписку. После чего схватился за свисавший конец веревки, притянул ее к себе и сбросил это вещественное доказательство в какой-нибудь колодец, где его без труда разыщут органы правосудия. Пойдем далее…

Теперь обвиняемых стало двое – и отец, и сын. Их связь была логичной, неоспоримой, соединявшей прошлое с настоящим.

Казевон попытался выпутаться и, внезапно ополчившись на этого человека, а не на его доводы, завопил:

– Ну хватит с меня, я больше не желаю слушать ваши бредовые измышления и нелепые гипотезы! Убирайтесь отсюда! Я скажу инспектору Бешу, что выставил вас за дверь как шантажиста, коим вы и являетесь!

– Да если бы я захотел вас шантажировать, – со смехом сказал Барнетт, – я бы начал с изложения доказательств.

Казевон заорал, вне себя от ярости:

– Ваши доказательства?! Ну и где они, скажите на милость? Слова, одни слова, пустая болтовня! А где улики… хоть одна улика, которая позволила бы вам утверждать… Как бы не так! У вас нет ни одного убедительного довода! Ничего, что обвиняло бы нас – моего отца и меня! Все ваше нагромождение идиотских догадок рухнет, если вы не найдете главную улику, а без нее вы просто-напросто жалкий болтун!

– Какую улику?

– Да расписку, черт подери! Расписку за подписью моего отца!

– Так вот она, – ответил Барнетт, развернув пожелтевший листок гербовой бумаги, истертый на сгибах. – Вы ведь узнаёте руку вашего батюшки, не правда ли? И текст непреложно доказывает все, что сейчас было сказано:

Я, нижеподписавшийся Казевон Огюст, подтверждаю получение от графа д’Алескара двухсот тысяч франков, которые я ссудил ему.

Настоящая выплата, которую он произвел в соответствии с условиями договора, полностью освобождает его от долговых обязательств, связанных с замком и прилегающими к нему землями.

Дата соответствует дню, указанному господином Греомом, – продолжал Барнетт. – А вот и подпись. Итак, это подлинный документ, о котором вы должны были знать либо со слов вашего отца, либо из секретных документов, оставшихся после его кончины. Обнаружение этой расписки стало бы приговором или вашему отцу, или вам и грозило бы изгнанием из замка, за который вы и ваш отец так истово держались. Вот потому-то вы и пошли на убийство.

– Если бы я его убил, то забрал бы эту расписку, – пробормотал Казевон.

– Вы искали ее на теле жертвы. Но – напрасно. Из осторожности граф Жан привязал ее к камню, который сбросил с верхней площадки башни, намереваясь подобрать после спуска. Этот камень я обнаружил в реке, двадцатью метрами дальше…

Барнетт едва успел отскочить: Жорж Казевон накинулся на него, пытаясь вырвать драгоценный документ. На короткий миг они оба замерли, пристально глядя друг на друга. Потом Барнетт сказал:

– Ну что ж, это и есть признание… Ох, какой яростный взгляд! Мадемуазель д’Алескар была права: в такие моменты вы способны на все. То же самое случилось в роковой день, когда вы спустили курок, почти не сознавая, что делаете. Ну-ну, придите в себя. Слышите звонок у садовых ворот? Это инспектор Бешу, и, думаю, в ваших интересах скрыть от него содержание нашей беседы.

Прошла минута… Потом Жорж Казевон, чей взгляд испуганно блуждал по комнате, негромко спросил:

– Сколько?.. Сколько вы хотите за эту расписку?

– Она не продается.

– Вы оставите ее себе?

– Нет, верну ее вам… на некоторых условиях.

– На каких?

– Это я вам сообщу в присутствии инспектора Бешу.

– А если я откажусь от признания?

– Тогда я вас выдам.

– Но ваши доводы бездоказательны!

– Так попытайтесь их опровергнуть.

Видимо, Жорж Казевон почувствовал убежденность и стальную волю противника; он поник. В этот момент слуга впустил в комнату инспектора Бешу.

При виде Барнетта, которого Бешу никак не ожидал встретить в замке, инспектор нахмурился. Какого дьявола эти двое здесь беседуют?! Неужто этот проклятый Барнетт осмелился перебежать дорожку ему – инспектору Бешу?!

Эта боязнь укрепила его решимость вынести свой вердикт; он горячо пожал руку Жоржу Казевону и объявил:

– Месье, я твердо обещал сообщить вам перед отъездом результаты моего расследования и суть отчета, который я намерен представить моему начальству. Все полностью соответствует моим первичным предположениям.

И добавил, подражая манере Барнетта:

– Злостные слухи, распространяемые против вас мадемуазель д’Алескар, не имеют под собой никакого основания.

Барнетт одобрительно кивнул:

– Прекрасно сказано! Я объявил господину Казевону ровно то же самое. Мой начальник и друг Бешу еще раз продемонстрировал свою обычную проницательность. Однако я должен сказать, что господин Казевон ответил на клевету, жертвой которой он стал, проявлением самой что ни на есть похвальной щедрости. Он возвращает мадемуазель д’Алескар достояние ее предков.

Бешу пошатнулся, словно получил удар дубиной.

– Как?! Возможно ли?!.

– Очень даже возможно, – подтвердил Барнетт. – Добавлю, что вся эта история так сильно повлияла на господина Казевона, что он решил приискать себе какой-нибудь другой замок, поближе к своим заводам в Герэ. Более того, когда я пришел к нему, он как раз собирался составить дарственную и выказал намерение присовокупить к ней чек на сто тысяч франков, который предъявитель вышеупомянутой дарственной должен будет вручить мадемуазель д’Алескар в качестве компенсации. Мы ведь именно так договорились, не правда ли, господин Казевон?

Тот сейчас же, ни минуты не колеблясь, выполнил сказанное Барнеттом, притом так проворно, словно действовал к собственной своей выгоде. Сев за стол, он составил дарственную и подписал чек.

– Вот, месье, – сказал он, – я дам все необходимые указания моему нотариусу.

Получив оба документа, Барнетт положил их в конверт и обратился к Бешу:

– Вот, отнесите это мадемуазель д’Алескар. Я уверен, что она благосклонно отнесется к действиям господина Казевона. Засим прощайте; не могу даже выразить, как мы с Бешу рады такой развязке, удовлетворившей всех без исключения.

И он проворно вышел из комнаты. Бешу последовал за ним, совершенно растерянный, и, только выйдя в парк, пробормотал:

– Что же это такое? Неужели это стрелял он… и сознался в своем преступлении?

– Брось, Бешу, не думай об этом, – ответил Барнетт. – Дело улажено – притом, как ты мог убедиться, к всеобщему удовлетворению. Так что тебе осталось только выполнить эту миссию – передать документы мадемуазель д’Алескар… Попроси ее хранить это дело в тайне и поскорее забыть обо всем, а потом приходи ко мне в гостиницу.

Бешу явился четверть часа спустя. Мадемуазель д’Алескар приняла документы на замок и поручила своему нотариусу связаться с нотариусом Жоржа Казевона. Однако она наотрез отказалась от денег и с возмущением разорвала чек.

Барнетт и Бешу уехали. Путешествие было коротким и безмолвным. Инспектор терялся в догадках; он ничего не понимал, а его спутник Барнетт, судя по всему, не был расположен к признаниям. В Париже, куда они прибыли ровно в три часа, Барнетт пригласил Бешу закусить в квартале биржи. Бешу, вконец удрученный, не зная, что и думать, согласился.

– Ты заказывай, – распорядился Барнетт, – а у меня есть еще одно дельце.

Ждать его пришлось недолго.

Трапеза была обильной. Затем, попивая кофе, Бешу предложил:

– Надо бы послать Казевону разорванный чек…

– Не беспокойся об этом, Бешу.

– Почему?

– Потому что эта бумажонка не имела никакой ценности.

– Как это?

– Вот так. Я предвидел отказ мадемуазель д’Алескар и потому сунул в конверт, вместе с дарственным актом, какой-то старый ненужный чек.

– А настоящий? – простонал Бешу – Тот, который подписал Казевон?

– А настоящий я обналичил в банке.

С этими словами Джим Барнетт распахнул пиджак и показал солидную пачку купюр во внутреннем кармане.

Бешу выронил чашку из рук. Тем не менее он совладал с собой.

Они долго курили, молча сидя лицом к лицу.

Наконец Джим Барнетт сказал:

– Честно говоря, Бешу, до сих пор наше сотрудничество было весьма плодотворным. Сколько дел мы распутывали вместе, столько же было и успехов, приумножавших мои скромные сбережения. Так вот, признаюсь тебе откровенно: меня начинает смущать тот факт, что мы работаем вдвоем, а выгоду получаю только я один. Что, если я предложу тебе, Бешу, стать моим компаньоном? Агентство «Барнетт и Бешу» – согласись, что это звучит совсем неплохо!

Бешу бросил на него злобный взгляд. С такой ненавистью инспектор еще ни к кому не относился.

Он встал, бросил на стол деньги за еду и ушел, буркнув себе под нос на прощанье:

– Иногда я думаю, уж не дьявол ли он – этот тип?!

– Да я и сам иногда спрашиваю себя об этом! – со смехом ответил Барнетт.

Глава 7

Белые гетры… Белые перчатки

Бешу выскочил из такси и, как ураган, ворвался в агентство «Барнетт и Ко».

– О, как мило с твоей стороны! – воскликнул Барнетт, выйдя ему навстречу. – В прошлый раз мы с тобой расстались довольно холодно, и я боялся, что ты на меня обижен. Ну-с, так в чем дело? Я, видимо, тебе понадобился?

– Да, Барнетт.

Тот горячо пожал ему руку:

– Тем лучше, дружище! Но что стряслось? Ты весь красный. У тебя, случайно, не скарлатина?

– Мне сейчас не до шуток, Барнетт! Случай очень серьезный, и мне хотелось бы разрешить это дело с честью.

– Так о чем же речь?

– О моей жене.

– О твоей… жене? Да разве ты женат?

– Разведен… шесть лет тому назад.

– Из-за несходства характеров?

– Нет, из-за ее призвания.

– Которое выразилось в разводе?

– Она вздумала выступать в театре. Ты представляешь? Жена полицейского – в театре!

– И что же – она добилась успеха?

– Да, она поет.

– В Гранд-опера?

– Нет, в «Фоли-Бержер».

– Как ее зовут?

– Ольга Вобан.

– Не может быть? Та самая – знаменитая певица-акробатка?

– Да.

Джим Барнетт пришел в восторг.

– Ну, прими мои поздравления, Бешу! Ольга Вобан – прекрасная артистка; ее «акробатические» песенки, потрясающий новый жанр! А уж последний, самый свежий номер – пение вниз головой – так просто шедевр:

Ах, Леон в меня влюблен,

А я люблю только Люлю!

Слушаешь, и прямо мурашки по коже – какое искусство!

– Благодарю за комплимент! А теперь глянь, что я от нее получил, – сказал Бешу, вытащив из кармана «пневматичку»[38], нацарапанную карандашом и помеченную нынешним днем:

У меня обчистили спальню, чуть не убили мать. Приходи!

Ольга

– «Чуть не убили» – ничего себе, – заметил Барнетт.

Бешу продолжал:

– Я тотчас же позвонил в префектуру, где уже знали об этом деле, и добился, чтобы меня присоединили к сотрудникам, которые занимаются им прямо на месте.

– Так чего же ты боишься? – спросил Барнетт.

– Встречи с Ольгой, – жалобно ответил Бешу.

– Ты все еще любишь ее?

– Стоит мне ее увидеть, как все начинается сначала: у меня заплетается язык… я бормочу сам не знаю что… Думаешь, в таком состоянии можно расследовать преступление?! Я боюсь наделать глупостей.

– Тогда как ты мечтаешь, напротив, выглядеть в ее глазах достойным полицейским и оправдать свою репутацию блестящего сыщика, не так ли?

– Вот именно.

– Иными словами, ты рассчитываешь на меня?

– Да, Барнетт.

– А какой образ жизни ведет твоя бывшая супруга?

– Безупречный. Если бы не это «призвание», Ольга до сих пор звалась бы мадам Бешу.

– И это стало бы большой потерей для искусства! – торжественно заявил Барнетт, надевая шляпу.

За несколько минут они дошли до одной из самых тихих и пустынных улочек, прилегавших к Люксембургскому саду. Ольга Вобан занимала четвертый, он же последний, этаж солидного буржуазного дома, высокие окна первого этажа которого были забраны железными решетками.

– Еще одно слово, – сказал Бешу. – Ты хотя бы на этот раз можешь отказаться от взимания мзды, которое позорит нашу профессию?

– Но моя совесть… – возразил Барнетт.

– Оставь ее в покое, свою совесть! – взмолился Бешу. – Подумай лучше о моей! И о том, как она меня терзает!

– Господи, неужели ты считаешь меня способным обобрать саму Ольгу Вобан?!

– Я прошу тебя не обирать вообще никого!

– Даже тех, кто этого заслуживает?

– Предоставь это правосудию.

Барнетт вздохнул:

– Вот это уже совсем не смешно! Но раз тебе так хочется…

Один полицейский охранял входную дверь, второй находился в привратницкой вместе с консьержами – пожилыми супругами, глубоко взволнованными случившимся. Бешу сообщили, что комиссар полиции этого квартала и двое его помощников уже ушли, а следователь составил предварительный протокол.

– Ну что ж, воспользуемся тем, что никого из них нет, – сказал Бешу Барнетту.

Поднимаясь по лестнице, он разъяснял ему:

– Это старинный дом, где хозяева сохранили все былые обычаи. Например, дверь парадного всегда заперта и ключа нет ни у кого из жильцов; войти можно, только позвонив. На втором этаже проживает священник, на третьем – чиновник, и убирает у них консьержка. Что же касается Ольги, то она живет вместе со своей матушкой и двумя старыми служанками, которые ее растили, и ведет себя в высшей степени благопристойно.

Им открыли дверь. Бешу объяснил, что из передней можно пройти направо – к спальне и будуару Ольги, налево – к комнатам ее матери и двух старушек-служанок, а прямо – к мастерской художника, переоборудованной в спортзал. Едва они вошли в этот зал – с турником, трапецией, кольцами и множеством других спортивных снарядов, беспорядочно разбросанных между диванчиками и креслами, – как что-то стремительно слетело вниз из-под слухового оконца, через которое проникал свет с улицы. Это был грациозный юноша с прелестным личиком, в пижаме, перетянутой пояском; он звонко смеялся, встряхивая пышной, всклокоченной рыжей гривой. Приглядевшись, Барнетт узнал Ольгу Вобан. Она тотчас воскликнула своим простонародным говорком:

– Знаешь, Бешу, мама чувствует себя прекрасно. Она спит – моя дорогая мамочка. Вот лафа!

С этими словами она сделала кульбит, встала вверх ногами и так, стоя на руках, запела глубоким чуть хрипловатым контральто:

– Ах, Леон в меня влюблен,

А я люблю только Люлю!

Ну и тебя, конечно, тоже, мой бравый Бешу, – добавила Ольга, встав на ноги. – Ты молодец, что пришел так скоро!

– Это Джим Барнетт, мой напарник, – объявил Бешу; он старался держаться с достоинством, однако влажные глаза и нервный тик выдавали его смятение.

– Шикарно! – воскликнула она. – Вместе, на пару, вы сможете распутать эту историю и вернуть мне мою спальню. А уж как – ваше дело. Ох, я и забыла вас познакомить: это Дель Прего, мой тренер по гимнастике, массажист, гример, торговец мазями и косметикой; девицы из мюзик-холла прямо не надышатся на него: он может так размять и взбодрить, как никто другой. Поздоровайся с господами, Дель Прего!

Тот поклонился. У него были могучие плечи борца, смуглая кожа, жизнерадостное лицо и повадки бывшего клоуна. Он носил серый костюм и белые перчатки, держал в руке светлую фетровую шляпу, а на ногах у него красовались белые гетры. Тренер сразу же решил приобщить гостей к своему прогрессивному методу расслабления мышц и заговорил, бурно жестикулируя и картавя, на экзотической смеси французского, испанского, английского и русского. Однако Ольга тут же пресекла его речь:

– Не будем терять времени попусту. Какие сведения тебе нужны, Бешу?

– Ну, во-первых, покажи нам свою спальню, – сказал Бешу.

– Идите за мной, и presto![39]

Она в один прыжок ухватилась за трапецию, раскачалась на ней, сменила ее на кольца, а с них соскочила на пол у самой двери.

– Вот, полюбуйтесь! – сказала она.

Комната была абсолютно, безнадежно пуста. Кровать и прочие предметы обстановки: занавеси, гравюры, зеркала, ковер, безделушки – всё бесследно исчезло. Так обычно выглядят помещения после выезда жильцов. Ольга прыснула со смеху:

– Ну, как вам это нравится? Обчистили вконец! Даже мой набор щеток в оправе из слоновой кости – и тот слямзили! Похоже, они и пыль с собой прихватили! А уж как я любила эту комнату! Настоящий Людовик Пятнадцатый… я этот гарнитур частями покупала! В этой кровати спала сама Помпадурша!..[40] Четыре гравюры Буше![41] Комод с авторской подписью!.. Такие шикарные вещи!.. Вся моя выручка от американского турне!

Она сделала виртуозный кувырок через голову, тряхнула своей рыжей гривой и весело воскликнула:

– Ну и ладно, купим другую мебелишку! С моими каучуковыми мускулами и хриплым голосом мы не пропадем… Чего ты на меня пялишься, Бешу? У тебя такой вид, будто ты сейчас рухнешь в обморок у моих ног! Ну-ка, подойди, я тебя поцелую, и давай приступай к расспросам, да поживей, пока сюда не ввалились эти типы из прокуратуры.

Бешу с трудом выговорил:

– Ну, расскажи, как это произошло.

– Да тут и рассказывать-то нечего, – ответила Ольга. – Значит так: вчера вечером, примерно в полдесятого, кто-то позвонил в дверь квартиры… Надо вам сказать, что я вышла из дому в восемь часов, вместе с Дель Прего, – он провожал меня в «Фоли-Бержер» вместо мамы.

А мама сидела у себя и вязала. Когда часы прозвонили полдесятого, в моей спальне раздался какой-то шум. Она побежала туда. И при свете электрической лампочки, которая тут же погасла, успела заметить двух типов: один из них разбирал кровать; второй набросился на маму и повалил на пол, а первый обмотал ей голову скатертью со стола. Потом они начали выносить мебель и спускать ее вниз. Мама не двигалась, не кричала. Но она услышала рев мотора, какой бывает у грузовых фургонов; машина отъехала от дома, а мама потеряла сознание.

– Так что когда ты вернулась из «Фоли-Бержер», – сказал Бешу, – то увидела…

– …увидела дверь парадного нараспашку, дверь квартиры тоже и маму в обмороке. Представляешь, что со мной было?!

– Ну а консьержи?

– Да ты же их знаешь! Супруги-старички, живут здесь уже тридцать лет и спят так крепко, что их и землетрясение не разбудит. Они просыпаются только от одного звука – если ночью кто-то позвонит в дверь. Так вот, они клянутся, что с десяти часов вечера, когда они заснули, и до самого утра в дверь никто не звонил.

– Иными словами, – сказал Бешу, – за ночь они ни разу не потянули за шнур, которым отворяют входную дверь?

– Именно так.

– Ну а другие жильцы?

– Тоже нет.

– Значит, в конечном счете…

– Что – «в конечном счете»?

– А твое-то мнение каково?

Молодая женщина моментально пришла в ярость:

– Ну ты даешь! Разве это мое дело – иметь какое-то мнение?! Ей-богу, ты выглядишь таким же растяпой, как эти типы из прокуратуры!

– Да погоди ты, – растерянно прервал ее Бешу, – я же только-только начал.

– А все, что я рассказала, – этого тебе мало, чтобы прояснить дело? Ну, если твой знаменитый Барнетт такой же дурень, как ты, придется мне распрощаться со своей кроватью Помпадурши.

Вышеназванный Барнетт подошел ближе и спросил:

– В какой день вы желаете получить обратно свою кровать Помпадур, мадам?

– Чего?! – воскликнула Ольга, изумленно глядя на этого субъекта, с виду не очень-то смышленого; до сих пор она и не глядела в его сторону.

На это он ответил вполне мирным тоном:

– Я просто хотел узнать, в какой день и в котором часу вы желаете снова вступить во владение вашей кроватью Помпадур и всей прочей обстановкой комнаты?

– Но…

– Давайте назначим дату. Нынче у нас вторник. Следующий вторник вас устроит?

Ольга вытаращила глаза и чуть не задохнулась от ярости. Что это за наглое предложение?! Шутка или похвальба? Неожиданно ее одолел смех.

– Ну и потеха! Бешу, где ты его выкопал, этого типа? Да он просто наглец, твой знаменитый Барнетт! За неделю – с ума сойти! Как будто она уже у него в кармане – моя кровать Помпадурши! И ты думаешь, я буду тратить время на таких жуликов, как вы?!

С этими словами Ольга вытолкала их обоих в переднюю:

– Убирайтесь, и чтоб я больше вас тут не видела! Терпеть не могу, когда надо мной так изгаляются! Ишь ты – нашли кого дурачить!

Дверь комнаты с грохотом захлопнулась, и приятели остались одни. Бешу в отчаянии простонал:

– Господи, да мы только десять минут как пришли!

Что касается Барнетта, то он невозмутимо разглядывал переднюю, попутно задавая вопросы одной из старых служанок Ольги. Затем они спустились на первый этаж, где он подробно расспросил консьержей. Выйдя на улицу, Барнетт сел в проходившее такси и дал шоферу свой адрес на улице Лаборда, оставив растерянного Бешу на тротуаре.

Хотя Барнетт и пользовался уважением Бешу, Ольга внушала инспектору еще большее почтение, и он был абсолютно уверен, что Барнетт оскандалится, не выполнив обещания, которое артистка сочла просто издевательским.

Бешу убедился в этом на следующий же день, когда явился в агентство и застал Барнетта в кресле, где тот курил, положив ноги на стол.

– Если у тебя это называется принимать несчастье близко к сердцу, – в ярости закричал Бешу, – то мы рискуем завязнуть в этом деле ad æternum![42] Я прилагаю все силы, чтобы раскрыть преступление, а эти бездельники из прокуратуры ни черта не понимают. Впрочем, я тоже! Мы, конечно, сошлись в некоторых пунктах – например, в том, что проникнуть в дом с помощью поддельного ключа физически невозможно: дверь отворяется только изнутри. И поскольку внутри никто не мог стать сообщником грабителей, налицо два неопровержимых вывода. Первый: один из негодяев находился в доме еще с вечера и отпер дверь своим дружкам. Второй: он не мог попасть в дом без помощи консьержей, поскольку парадное всегда заперто.

– Так кто же проник в дом? Кто отпер дверь остальным? Загадка! И что делать дальше?

Задав этот вопрос, Барнетт снова погрузился в молчание, – казалось, это дело его совершенно не касается. А Бешу тем временем продолжал:

– Мы составили список всех посторонних, кто побывал в доме накануне кражи. Но консьержи категорически заявили, что все они как вошли, так и вышли. Словом, ни одной улики, и этот грабеж, который мы изучили во всех подробностях и который был осуществлен простейшими средствами и с поразительной наглостью, так и остается необъяснимым с начала и до конца. Ну а ты что скажешь об этой краже?

Барнетт вышел из оцепенения и произнес:

– Она великолепна.

– Кто?.. Что?.. Что великолепно?

– Твоя супруга.

– Моя… кто?

– Она великолепна – как в жизни, так и на сцене. Какое вдохновение! Какой бурный темперамент! Настоящий парижский гамен![43] И вместе с тем сколько вкуса, сколько изящества! Взять хоть эту затею – вколотить все свои сбережения в кровать мадам Помпадур, – не правда ли, просто очаровательно! Ей-богу, Бешу, ты не заслуживаешь такого счастья.

Бешу обиженно пробормотал:

– Счастье… да оно давно уж испарилось.

– И сколько же времени продолжался ваш брак?

– Один месяц.

– И ты еще недоволен?!.

В субботу Бешу снова пришел в агентство. Барнетт все так же покуривал, мечтательно глядя в пустоту и не отвечая на вопросы. В понедельник Бешу явился к нему в полном унынии.

– Никаких следов, – буркнул он. – Эти типы из прокуратуры – просто болваны! А пока суд да дело, кровать Помпадурши и вся прочая мебель Ольги небось уже едет в какой-нибудь порт и отправится за границу, где ее тотчас же продадут. Ну и как я тогда буду выглядеть в глазах Ольги – я, инспектор полиции?! Она сочтет меня круглым дураком.

Он окинул взором Барнетта, который любовался кольцами дыма своей сигареты, плывущими к потолку, и возмущенно вскричал:

– Значит, мы имеем дело с такими противниками, каких ты никогда еще не встречал! Эти жулики действуют особым манером, таким хитрым, какой они давно изобрели и наверняка усовершенствовали, – а ты тут сидишь и бьешь баклуши! Ясно как день, что они подослали в дом своего человека, а ты даже не пытаешься разгадать их махинации!

– Ольга обладает одним свойством, которое восхищает меня больше всех прочих, – сказал Барнетт.

– И что же это такое? – спросил Бешу.

– Ее непосредственность, естественность. Никакого притворства – она говорит то, что думает, действует согласно своей натуре и живет согласно своим фантазиям. Поверь мне, Бешу, это очаровательное создание!

В ответ Бешу рявкнул, грохнув кулаком по столу:

– А знаешь ли ты, кем она тебя считает? Полным кретином! Когда она говорит о тебе со своим Дель Прего, они оба вовсю потешаются над тобой. Барнетт – дурак набитый!.. Барнетт – шарлатан!..

Барнетт вздохнул:

– Да, нелестные эпитеты! Как же мне от них отделаться?

– Завтра вторник. Ты обещал вернуть кровать Помпадурши ко вторнику, и ты должен это сделать.

– Ах, черт возьми, как жаль, что я не знаю, где она находится! Посоветуй мне что-нибудь, Бешу.

– Арестуй похитителей! И выбей из них признание.

– Н-да, так будет легче. Ордер на арест у тебя есть?

– Да.

– А люди в твоем распоряжении?

– Мне стоит только позвонить в префектуру.

– Так попроси, чтобы тебе прислали двух парней, и пусть они дежурят возле Люксембургского сада, в галерее Одеона.

Бешу вскипел:

– Ты что, смеешься надо мной?

– Вовсе нет. Я просто не хочу выглядеть круглым дураком в глазах Ольги Вобан. И потом, разве ты забыл, что я всегда держу свое слово?

Бешу призадумался. Ему вдруг показалось, что Барнетт говорил серьезно, что он непрестанно размышлял над этой загадкой все шесть дней, проведенные в кресле. Барнетт частенько говаривал, что в некоторых случаях размышления стоят куда больше, чем любые активные расследования.

И Бешу, уже не задавая вопросов, связался по телефону с одним из своих друзей, неким Альбером, подчинявшимся непосредственно главе Сюрте. Тот приказал отправить на дежурство возле Одеона двоих инспекторов.

В три часа Барнетт встал и оделся. Они вышли.

– Мы идем в квартал, где живет Ольга? – спросил Бешу.

– Прямиком в ее дом.

– Но не к ней в квартиру?

– Нет, к консьержам.

Они и в самом деле спрятались в дальнем углу привратницкой, после того как Барнетт попросил консьержей не говорить никому ни слова и держаться так, чтобы никто не заподозрил присутствия посторонних. Сыщики укрылись за длинным пологом, скрывавшим кровать супругов. Отсюда можно было наблюдать за всеми, кого старики впускали или выпускали, потянув за шнур от входной двери.

Первым прошел священник со второго этажа, за ним – одна из старых служанок Ольги, с корзиной на руке: она направлялась за провизией.

– Какого черта мы тут ждем? – шепнул Бешу. – Что у тебя на уме?

– Да вот хочу научить тебя твоему ремеслу.

– Но…

– Заткнись!

В половине четвертого в дом вошел Дель Прего – в белых перчатках, в белых гетрах, в сером костюме и светлой шляпе; он помахал консьержам и стал подниматься по лестнице. В это время дня он обычно занимался с Ольгой гимнастикой.

Сорок минут спустя он вышел из дома и вернулся, держа в руке пачку сигарет, купленную где-то неподалеку. Белые перчатки… белые гетры…

Затем в дом вошли еще несколько человек. Внезапно Бешу прошептал:

– Гляди-ка, вот этот входит уже в третий раз! Так откуда же он выходит?

– Ну, я думаю, через эту же дверь.

– А вот мне кажется, что нет! – возразил Бешу, правда уже не так уверенно. – Хотя, может, мы его проглядели… Что ты об этом думаешь, Барнетт?

Барнетт отдернул полог и ответил:

– Думаю, что пора действовать. Ну-ка, Бешу, сбегай за своими сотрудниками.

– И что – привести их сюда?

– Именно так.

– А ты?

– А я пока поднимусь наверх.

– Разве ты меня не дождешься?

– А зачем?

– Да объясни же, черт возьми, что ты задумал?

– Скоро увидишь. Стойте все трое на третьем этаже. Вас позовут.

– Так, значит, ты разгадал?..

– Вот именно.

– И кто же?..

– Весьма решительные люди, уверяю тебя. Давай беги!

Бешу умчался. А Барнетт, как и объявил ему, поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь. Его впустили в гимнастический зал, где артистка уже заканчивала свой урок под наблюдением Дель Прего.

– Смотри-ка, инспектор Барнетт! – воскликнула Ольга, висевшая на веревочной лестнице. – Всемогущий Барнетт! Ну как, господин Барнетт, неужели вы разыскали мою кровать Помпадурши?

– Скоро доставлю, мадам. Надеюсь, я вам не помешал?

– Ничуть!

И она с невероятной ловкостью, бесстрашно, словно играючи, выполнила несколько команд, которые Дель Прего отрывисто подавал ей. Он то хвалил, то поругивал свою ученицу, а иногда и сам, как опытный акробат, показывал нужные трюки, но демонстрировал при этом скорее свою недюжинную силу, нежели гибкость. Закончив урок, он надел пиджак, застегнул белые гетры, натянул белые перчатки и водрузил на голову светлую шляпу.

– Итак, мадам Ольга, до вечера в театре.

– А ты разве не останешься здесь, Дель Прего? Ты мог бы проводить меня в театр, мама сегодня занята, ее нет дома.

– Нет, не смогу, мадам Ольга. У меня еще один урок до ужина.

Он направился было к выходу, но – остановился: Барнетт преградил ему дорогу к двери со словами:

– Одну минуту, месье, я хочу вам кое-что сказать, раз уж мне посчастливилось с вами встретиться.

– Очень сожалею, но…

– Вероятно, я должен представиться? Джим Барнетт, частный детектив, хозяин агентства «Барнетт и Ко», друг инспектора Бешу.

Дель Прего шагнул вперед со словами:

– Тысяча извинений, месье, но я немного спешу.

– О, я задержу вас на минуту, не больше, просто чтобы обратиться к вашим воспоминаниям.

– Воспоминаниям? Каким?

– Воспоминаниям о некоем турке…

– Турке?

– Да, о турке по имени Бен-Вали.

Тренер покачал головой:

– Бен-Вали? Никогда не слышал этого имени.

– Ну тогда, быть может, вам знаком некий Авернов?

– Тоже незнаком. Кто же эти два господина?

– Парочка убийц.

Наступило короткое молчание; потом Дель Прего со смехом сказал:

– Простите, но с подобными господами я предпочитаю не водить знакомство.

– Странно, – сказал Барнетт, – а говорят, будто вы близко знались именно с этими двумя.

Дель Прего оглядел Барнетта с головы до ног и буркнул:

– Что все это значит? Потрудитесь объясниться, я не люблю разгадывать шарады.

– Присядьте, господин Дель Прего, так нам будет удобнее беседовать.

Дель Прего нетерпеливо отмахнулся. Ольга – хорошенькая, похожая на девочку в своем гимнастическом костюме – подошла к мужчинам, с любопытством глядя на них:

– Ну сядь же, Дель Прего, дело ведь касается моей кровати Помпадурши!

– Вот именно, – подхватил Барнетт. – И поверьте, господин Дель Прего, я не предлагаю вам никаких шарад. Но, видите ли, с первого же моего визита сюда, сразу после ограбления, мне невольно вспомнились два происшествия, наделавшие в свое время немало шума, и теперь я бы очень хотел узнать ваше мнение о них. Это займет всего несколько минут.

Сейчас Барнетт держался совсем не так скромно и приниженно, как в прошлый раз: в его голосе зазвучали повелительные нотки, и уклониться от ответа было никак невозможно. Ольга Вобан изумленно взирала на этого нового Барнетта. А Дель Прего, явно испуганный, пробормотал:

– Ну, говорите, только побыстрее.

– Итак, – начал Барнетт, – три года тому назад один ювелир по фамилии Соруа, проживавший вместе со своим отцом в квартире на верхнем этаже большого здания, расположенного в самом сердце Парижа, и работавший на дому, водил деловое знакомство с неким турком. Этого турка звали Бен-Вали, он ходил в тюрбане, носил турецкий наряд с пышными шароварами и занимался торговлей восточными топазами, второсортным жемчугом, аметистами и прочими недорогими ювелирными товарами. Однажды Бен-Вали несколько раз кряду поднимался в квартиру Соруа, а вечером того же дня ювелир, вернувшись из театра, обнаружил, что его отец зарезан и все шкатулки, где хранились драгоценности, пусты. Однако в результате расследования выяснилось, что преступление было совершено не самим Бен-Вали, у которого оказалось неоспоримое алиби, но кем-то, кого турок привел в эту квартиру в дневное время. Розыски убийцы ничего не дали, Бан-Вали отпустили, а дело было закрыто. Вы, верно, помните этот случай?

– Я приехал в Париж только два года назад, – возразил Дель Прего. – И не вижу никакой связи…

Но Джим Барнетт продолжал:

– Десятью месяцами раньше произошло другое преступление того же рода; жертвой стал коллекционер медалей, господин Даву, а убийцу, несомненно, привел к нему и спрятал граф Авернов, русский в каракулевой шапке и длинном кафтане.

– Я помню этот случай! – воскликнула Ольга Вобан; она была смертельно бледна.

– Так вот, – продолжал Барнетт, – я сразу же усмотрел связь между теми двумя случаями и похищением гарнитура мадам Помпадур – и даже не в силу поразительной аналогии, но из-за сходства приемов. Ювелира Соруа ограбил и убил Бен-Вали; с коллекционером Даву точно так же расправились двое иностранцев; и в данном случае мы наблюдаем тот же метод, а именно: предварительная засылка в квартиры будущих жертв одного или двух сообщников, помогавших злодеям. Так что же это за метод? Честно говоря, я не сразу распознал его, а потому мне пришлось поразмышлять несколько дней в тишине и уединении. Нужно было установить принципиальную связь обоих событий с системой, которой преступники, видимо, руководствовались во многих других случаях и которую я разгадал далеко не сразу.

– Но вы ее нашли, эту систему? – с жадным интересом спросила Ольга.

– Да. И признаю, что идея была поистине блестящая. Это подлинное искусство (а я в таких делах разбираюсь!), притом новое, оригинальное, доселе никому не известное… великое искусство! Дело в том, что большинство обычных воришек и убийц орудуют скрытно, проникая в квартиры неслышно или отправляя впереди себя сообщников – слесарей, поставщиков и прочую шушеру, которые и обшаривают комнаты. А эти вершат свои черные дела не таясь, без опаски и нагло. Чем чаще их видят окружающие, тем смелее они входят в дом, где к ним уже привыкли. Ну а потом, в один прекрасный день, они оттуда выходят… Затем снова входят… Выходят опять… и возвращаются…

Так вот, когда главарь банды находится в квартире, является некто похожий на него – не тот, кто постоянно входил и выходил, но настолько похожий, что их нетрудно спутать. Превосходно задумано, не правда ли?

И Барнетт, обратившись к Дель Прего, одобрительно воскликнул:

– Просто гениально, Дель Прего, поистине гениально! Обычный преступник, я повторяю, пытается красть, стараясь быть незаметным, как мышка, как гостиничный вор, одеваясь в блеклые цвета, не привлекающие внимания. Эти же сразу поняли, что должны бросаться в глаза. Какой-нибудь русский в меховой шапке, какой-нибудь турок в широченных шароварах может четырежды в день спуститься и подняться по лестнице, и никому даже в голову не придет считать, сколько точно раз он вошел или вышел. Однако же в пятый раз это будет не он, а его сообщник!

И никто ничего не заподозрит. Вот вам и новый способ! Преклоняюсь, месье! Тот, кто его измыслил и пустил в ход, – просто гений; готов ручаться, что второго такого не сыскать. Я убежден, что злодей Бен-Вали и граф Авернов – одна и та же личность; так почему бы не предположить, что этот человек появился здесь в третьей своей ипостаси и замешался в дело, которое мы расследуем?

Итак, сперва русский, потом турок… потом… так под какой еще экзотической личиной может скрываться человек, одетый необычным образом?

Настало короткое молчание. Потом Ольга возмущенно всплеснула руками: она вдруг поняла, куда клонил Барнетт с самого начала своего монолога, и сердито воскликнула:

– Ну уж нет, я решительно против такого обвинения!

Дель Прего снисходительно улыбнулся:

– Оставьте, мадам Ольга, господин Барнетт просто шутит.

– Ну разумеется, шучу, Дель Прего, – сказал Барнетт, – и вы абсолютно правы, когда не принимаете всерьез мой маленький приключенческий роман… по крайней мере, пока мы не дошли до его развязки. Итак, мне известно, что вы иностранец и к тому же одетый так броско, чтобы вас все замечали: взять хоть эти белые перчатки… и белые гетры…

Вы меняете маски, которые, сообразно обстоятельствам, помогают вам сойти за русского, или турка, или любого другого иноземца-авантюриста. И конечно, вы становитесь завсегдатаем намеченного дома, а ваши многочисленные таланты позволяют вам бывать в нем по нескольку раз на дню. Кроме того, вы пользуетесь безупречной репутацией, за вас готова поручиться сама Ольга Вобан! Таким образом, обвинить вас в чем бы то ни было просто невозможно. Что же делать? Надеюсь, вы понимаете мое трудное положение? Вы – единственный подозреваемый, но вас не в чем обвинить. Не правда ли, мадам Вобан?

– Нет, не в чем! – выкрикнула Ольга; ее глаза лихорадочно блестели от испуга. – Но тогда… кого же обвинить? И как его разоблачить?

– Очень просто.

– Как же?

– Я подготовил одну ловушку.

– Ловушку?

Джим Барнетт спросил у Ольги:

– Позавчера вам телефонировал барон Лоуренс, не правда ли?

– Да, верно.

– И вчера он приходил к вам?

– Да… да…

– И принес вам тяжелый ларец для столового серебра с гербами мадам Помпадур?

– Да, вот он, на столе.

– Итак, барон Лоуренс, разорившийся аристократ, пытается продать этот ларец, доставшийся ему от предков семейства д’Этьоль… Он оставил вам его до вторника, то есть до завтрашнего утра.

– Откуда вы все это знаете?

– Этим бароном был я. А вы показывали ларец всем своим знакомым и хвастались им, не так ли?

– Да.

– Кроме того, ваша матушка получила из провинции телеграмму от заболевшей сестры, которая умоляла ее приехать.

– А это вы откуда знаете?

– Телеграмму тоже послал я. Итак, во вторник утром ваша матушка уезжает, а ларец стоит в этой комнате и завтра его заберут. Какой соблазн для человека из числа ваших близких друзей – того самого, кто уже обчистил вашу спальню! Почему бы ему не повторить тот же дерзкий трюк с переодеванием и не украсть серебряный ларец, куда более легкий, чем кровать?!

– Боже, какой кошмар! – испуганно пролепетала Ольга.

Дель Прего, который, не моргнув глазом, выслушал речь Барнетта, встал и сказал:

– Мадам Ольга, вам нечего опасаться. Раз уж вас предупредили, достаточно вызвать полицию. Если позволите, я сам сейчас же этим займусь.

– Ну нет, черт возьми! – возразил Барнетт. – Вы нужны мне здесь, Дель Прего.

– Не понимаю, чем я могу быть вам полезен.

– Да как же?! Вы поможете мне арестовать преступника.

– Но у нас еще есть время – ведь грабеж намечен на сегодняшний вечер.

– Верно. Однако вспомните: сообщник должен проникнуть сюда заранее.

– Так что же – вы полагаете, что он уже здесь?

– Да, целых полчаса.

– Что за шутки! Вы хотите сказать – со времени моего прихода?

– Со времени вашего второго прихода.

– Но никакого моего второго прихода не было!

– И тем не менее я видел входившего грабителя – вот как вас сейчас.

– Стало быть, он прячется где-то в этой квартире?

– Да.

– И где же?

– Вон там, в прихожей, есть стенной шкаф, набитый платьями и прочей одеждой; днем в него никто не заглядывает – там-то он и скрывается.

– Но он никак не мог войти в квартиру сам по себе.

– Верно.

– Так кто же его впустил?

– Ты, Дель Прего.

Разумеется, с самого начала разговора было видно, что все слова Барнетта адресованы учителю гимнастики и что все они представляли собой более чем явные намеки. Однако внезапность атаки напугала Дель Прего. Его лицо отражало бурю чувств, которые одолевали его и которые он до сих пор умело скрывал: ярость, беспокойство, непреодолимое желание действовать… Барнетт, догадываясь о растерянности противника, воспользовался моментом, забежал в прихожую и вытащил из шкафа человека, которого и втолкнул в мастерскую.

– Ах, так вот в чем дело?! – вскричала Ольга.

Мужчина того же роста, что Дель Прего, был одет в серый костюм и носил белые гетры – точно такие, как учитель гимнастики. Да и лицом – живым и пухлым – он тоже походил на него.

– Не забудьте свои перчатки и головной убор, месье, – сказал Барнетт, нахлобучив незнакомцу на голову светлую шляпу и протянув ему белые перчатки.

Потрясенная Ольга шаг за шагом отступала, не спуская глаз с обоих мужчин; затем она начала ощупью взбираться по веревочной лестнице. Ей стало наконец ясно, кто такой Дель Прего и какой опасности она подвергалась рядом с ним.

– Ну как? – со смехом спросил ее Барнетт. – Забавно, не правда ли? Они не очень похожи друг на друга, но при одинаковом росте, одинаковых физиономиях бывших клоунов, а главное, одинаковой одежде их можно принять за родных братьев.

Сообщники постепенно оправлялись от испуга. Да и чего им было бояться: перед ними, ловкими и опытными борцами, стоял один-единственный противник, имевший жалкий вид в своем вытертом рединготе, какие носят бедные приказчики.

Дель Прего пробормотал какую-то фразу на неизвестном языке, однако Барнетт тотчас распознал его.

– Не трудись говорить по-русски, приятель, – посоветовал он, – я уже понял, что ты спросил своего напарника, при нем ли револьвер…

Дель Прего содрогнулся от ярости и произнес несколько слов на каком-то другом языке.

– И опять тебе не повезло! – воскликнул Барнетт. – Я владею турецким, как своим родным! А кроме того, хочу предупредить, что на лестнице дежурит Бешу, которого ты отлично знаешь, – это муж Ольги – и двое его напарников. Попробуй только выстрелить, и они тут же подоспеют.

Дель Прего и его подручный переглянулись: они явно чувствовали, что проиграли. Однако они привыкли бороться до последнего и, делая вид, что стоят на месте, потихоньку надвигались на Барнетта.

– Ну давайте, вперед! – крикнул тот. – Обожаю такие драки… до победного конца… Но потом, если вы меня оглушите, вам придется удирать от Бешу. Внимание, мадам Ольга! Сейчас вы увидите роскошную схватку! Двое могучих борцов против одного слабака! Парочка Голиафов против одного Давида… Ну, вперед, Дель Прего! Шевелись! Давай же, смелее! Хватай меня за горло!

Противников разделяли всего три шага. Бандиты яростно сжимали кулаки. Еще миг, и они накинулись бы на Барнетта. Но тот опередил их. Бросившись на пол, он схватил каждого из них за ногу и повалил, точно манекены. Злодеи не успели опомниться, как почувствовали, что их головы беспощадно прижаты к паркету железными пальцами противника. Они хрипели и задыхались, беспомощно махая руками.

– Мадам Вобан, – сказал Барнетт с олимпийским спокойствием, – будьте добры, откройте дверь и позовите Бешу.

Ольга соскользнула с веревочной лестницы и побежала к двери так быстро, как позволяли ей ослабевшие ноги.

– Бешу! Бешу! – закричала она.

Она вернулась в квартиру вместе с инспектором и, едва дыша от пережитого страха и восторга, сказала ему:

– Готово дело! Он их одолел, один против двоих! Никогда не подумала бы, что он на такое способен!..

– Ну, держи, Бешу, – сказал Барнетт инспектору, – вот тебе оба клиента. Ты только надень на них браслеты, а уж потом я их выпущу, этих бедолаг, и дам перевести дух… Нет, не сковывай их так сильно, я уверен, что они будут паиньками. Не правда ли, Дель Прего? Нам не хотелось бы поднимать шум…

Барнетт встал и поцеловал руку Ольги, которая изумленно смотрела на него, а затем весело воскликнул:

– Ах, Бешу, как славно мы сегодня поохотились! Сразу два самых крупных и самых хитрых зверя! Дель Прего, прими мои комплименты, ты отлично работаешь!

Говоря это, он дружески похлопывал по плечу «тренера-гимнаста», на которого Бешу уже надел наручники, и все больше веселился:

– Ты просто гений, я не устану это повторять. Вот послушай-ка: недавно, когда мы затаились в привратницкой у консьержей, я, уже разгадав твой трюк, явственно увидел, что последний, кто вошел в дом, был не ты. А вот Бешу заколебался и попал впросак: он решил, что господин в сером пиджаке и светлой шляпе, в белых гетрах и белых перчатках – тот самый Дель Прего, который столько раз проходил мимо него; это и позволило Дель Прего номер два спокойно подняться по лестнице, проскользнуть в дверь, которую ты не запер, и забраться в стенной шкаф. Словом, проделать все так же, как в тот вечер, когда спальня мадам Вобан растворилась во мраке ночи… Попробуй только сказать мне, что ты не гений!

Барнетт никак не мог совладать со своей бурной радостью. Одним могучим прыжком он взлетел на трапецию, а оттуда перебрался на турник, вокруг которого начал вращаться, как флюгер. Потом уцепился за канат с узлами, с него перепрыгнул на кольца, с них – на веревочную лестницу, и все это с головокружительной быстротой – ни дать ни взять обезьяна в клетке.

Особенно комично выглядели полы его старенького редингота, не поспевавшие за этими прыжками.

Внезапно Ольга, которая изумленно следила за его кульбитами, обнаружила, что Барнетт стоит прямо перед ней.

– А ну-ка, проверьте мой пульс, прекрасная дама! Ровный, как всегда, не правда ли? А теперь потрогайте лоб – ни одной капли пота, верно?

Он схватил телефонную трубку и назвал номер:

– Полицейскую префектуру, пожалуйста… Сыскной отдел… да-да, Сюрте!.. А, это ты, Альбер? Говорит Бешу… Что? Не узнаёшь мой голос?.. Ну, не важно! Сообщи там, что инспектор Бешу арестовал двух убийц, виновных в ограблении Ольги Вобан.

И он протянул руку Бешу.

– Вся слава достанется тебе, старина. Мадам, приветствую вас. А ты, Дель Прего, похоже, приуныл?

Тот пробормотал:

– Мне казалось, на свете есть только один тип, способный так меня провести.

– И кто же это?

– Арсен Люпен.

В ответ Барнетт воскликнул:

– Ну, думай как хочешь, Дель Прего, ты же у нас такой тонкий психолог! У тебя еще будет полно времени на всякие гипотезы… пока ты не «потерял голову»! Вот только она не очень-то прочно держится у тебя на плечах!

На следующий день Дель Прего, подвергнутый строгому допросу, сдался перед неопровержимыми доказательствами и указал сарай в предместье, где он спрятал спальный гарнитур Ольги Вобан. Был вторник, таким образом, Барнетт сдержал свое обещание.

В последующие дни Бешу, в силу его обязанностей, пришлось много разъезжать по провинции. Вернувшись, он нашел у себя дома записку от Барнетта:

Признай, друг мой, что я был великодушен, хотя этот бенефис не принес нам ни гроша, никаких прибылей, которые обычно так тебя огорчают! Единственной наградой за мой труд будет твое уважение!

В тот же день Бешу, твердо решивший порвать все отношения с Барнеттом, отправился в его агентство на улице Лаборда.

Увы, дверь была заперта, и на ней висело объявление:

Закрыто по случаю любовного приключения. Открытие после медового месяца.

– Какого черта!.. Что это значит? – с легкой тревогой проворчал Бешу.

И он побежал к дому Ольги. Увы, ее дверь тоже была заперта. Тогда он помчался в «Фоли-Бержер», где ему сообщили, что великая артистка заплатила громадную неустойку и уехала в путешествие.

– Проклятье, проклятье! – простонал Бешу, выйдя на улицу. – Ну как такое возможно?! Неужели он пожертвовал деньгами, воспользовался своей победой и осмелился соблазнить?.. Боже, какое ужасное подозрение! Какой невообразимый ужас!

Но как узнать точно?.. Или скорее наоборот: как сделать, чтобы ничего не знать и не убедиться в том, чего Бешу боялся больше всего на свете?!

Увы, Барнетт никогда не упускал свою добычу. И несчастный Бешу день за днем получал цветные восторженные открытки: «Ах, Бешу, как прекрасен лунный свет в Риме!», «Бешу, если ты когда-нибудь влюбишься, поезжай на Сицилию!»…

Он читал их и яростно скрипел зубами:

– Негодяй! Я столько всего прощал тебе! Но этого не прощу никогда! До скорого реванша!

Глава 8

Бешу арестовывает Джима Барнетта

Бешу с искаженным лицом прошел под арку префектуры полиции, торопливо пересек внутренние дворики, поднялся по лестницам, распахнул, даже не постучав, дверь кабинета своего непосредственного начальника и, заикаясь от волнения, выпалил:

– Джим Барнетт замешан в деле депутата Дерока! Я своими глазами видел его перед домом Дерока.

– Джим Барнетт?

– Да, шеф, тот самый детектив, о котором я вам часто рассказывал. Несколько недель назад он исчез.

– И кажется, вместе с танцовщицей Ольгой?

– Именно так, это моя бывшая жена! – с гневным пафосом воскликнул Бешу.

– Ну и?..

– Я за ним проследил.

– А он ничего не заметил?

– Люди, за которыми я слежу, никогда этого не замечают, шеф! И тем не менее этот бандит, хотя и притворялся гуляющим, вел себя крайне осторожно! Он обогнул площадь Звезды, прошел по авеню Клебер и остановился на разъезде Трокадеро, возле женщины, сидевшей на скамейке, – она походила на цыганку: весьма живописная красотка в цветастой шали, с густой гривой черных волос. С минуту или две они о чем-то говорили, почти не шевеля губами, и часто поглядывали на дом, который стоит на углу авеню Клебер и площади. Потом Барнетт встал и направился к станции метро.

– А вы за ним следили все это время?

– Да. К сожалению, я не успел сесть в тот же поезд, на котором он уехал. А когда вернулся на площадь, цыганка исчезла.

– Но этот дом, за которым они следили, – вы в нем побывали?

– Я к этому и подхожу, шеф.

И Бешу торжественно объявил:

– На пятом этаже этого дома, в меблированной квартире, вот уже четыре недели проживает отец обвиняемого – отставной генерал Дерок, который, как вам известно, прибыл из провинции, чтобы защитить сына, обвиненного в похищении, незаконном лишении свободы и убийстве жертвы.

Эта фраза произвела должный эффект, и шеф задал следующий вопрос:

– И что же, вы явились к генералу?

– Он сам открыл мне дверь, и я тут же описал ему сценку, свидетелем которой только что стал. Но он ничуть не удивился: оказалось, что накануне к нему явилась цыганка, которая предложила ему свои услуги, сказав, что занимается гаданием на картах и хиромантией. В уплату она попросила три тысячи франков и должна была прийти за ответом на площадь Трокадеро сегодня, между двумя и тремя часами пополудни. Договорились, что она поднимется к нему в квартиру, как только он подаст ей знак.

– И что же эта особа ему предлагала?

– Она бралась обнаружить и доставить ему известную фотографию.

– Ту самую, которую мы безуспешно ищем?! – воскликнул шеф.

– Именно так. Эта фотография может либо погубить, либо спасти депутата Дерока в зависимости от того, чью сторону примет суд – обвинения или защиты, представленной его отцом.

Наступило долгое молчание. Наконец шеф сказал, понизив голос:

– Вам ведь известно, Бешу, какое значение мы придаем этой фотографии?

– Да, конечно.

– Нет, вы даже не представляете, насколько это важно! Эта фотография во что бы то ни стало – вы слышите, Бешу? – во что бы то ни стало должна пройти через наши руки перед тем, как попасть в суд!

И он повторил еще тише:

– Первым делом, через руки полиции…

На что Бешу ответил таким же торжественным шепотом:

– Вы ее получите, шеф, и вдобавок получите еще и детектива Барнетта.

А месяцем раньше случилось вот что: господин Веральди, один из финансовых королей Парижа, известный своим гигантским состоянием, политическими связями и дерзкими и успешными финансовыми операциями, тщетно ждал свою супругу, не явившуюся к обеду. Она не вернулась домой даже к вечеру; не нашли ее и ночью.

Полиция начала розыски, и выяснилось, что Кристиана Веральди, жившая рядом с Булонским лесом, где она прогуливалась каждое утро, столкнулась там с неким господином, который подбежал к ней на пустынной аллее, силой посадил в автомобиль с зашторенными окнами и тотчас на полной скорости увез в сторону Сены.

Об этом господине, чьего лица никто не разглядел, было известно только, что он, скорее всего, молод и в тот день имел на себе темно-синее пальто и черный котелок. Вот и все приметы, никаких других не обнаружилось.

Прошло два дня. Ничего нового.

И вдруг – сенсация: крестьяне, работавшие неподалеку от дороги между Шартром и Парижем, заметили автомобиль, мчавшийся с бешеной скоростью. Внезапно раздались крики; люди увидели, как дверца машины распахнулась и из нее выбросили на дорогу женщину.

Они кинулись к ней.

В тот же момент машина въехала на пригорок, пересекла луг, врезалась в дерево и перевернулась. Из нее выбрался человек, каким-то чудом оставшийся невредимым, и со всех ног побежал к женщине. Но та была мертва. При падении она разбила голову о груду камней.

Тело перенесли в ближайшее предместье, потом известили жандармерию. Мужчина не стал скрывать своего имени – это был депутат Жан Дерок, влиятельный член парламента и глава оппозиции.

А жертвой оказалась не кто иная, как мадам Веральди.

И тотчас началась ожесточенная злобная кампания, развязанная супругом погибшей, а также, возможно, и правосудием, которое подстегивали некоторые министры, заинтересованные в падении депутата Дерока.

Факт похищения не вызывал никаких сомнений, поскольку Дерок носил темно-синее пальто и черный котелок – точь-в-точь как человек, напавший на Кристиану Веральди в Булонском лесу. Что же касается убийства, то показания крестьян, свидетелей несчастья, сходились в одном: все они видели руку мужчины, которая вытолкнула жертву из автомобиля. Парламентарии единодушно потребовали лишить виновника депутатской неприкосновенности.

Поведение самого Жана Дерока дало обвинению новые шансы на победу в суде. Он откровенно признался в похищении и укрывательстве жертвы. Однако с возмущением опроверг показания крестьян. По его словам, мадам Веральди сама выбросилась из автомобиля, тогда как он изо всех сил пытался ее удержать.

Однако все остальное: причину так называемого самоубийства жертвы, обстоятельства ее похищения, то, что произошло между ними в эти два дня ее отсутствия, маршрут автомобиля и события, предшествующие трагической развязке, – Дерок упорно скрывал.

От него так и не добились ответа на вопрос, где и как он познакомился с мадам Веральди, да и вообще встречались ли они прежде, поскольку финансист Веральди никогда не имел – и не мог иметь – случая свести с ним знакомство.

Когда к Дероку приступались с расспросами особенно настойчиво, он твердил лишь:

– Мне нечего сказать. Думайте что хотите. Делайте со мной что угодно. Как бы то ни было, я не скажу ни слова.

Дерок отказался предстать перед комиссией палаты депутатов. На следующее утро после трагедии, когда полицейские, в том числе и Бешу, позвонили в его квартиру, он сам открыл им дверь и объявил:

– Я в вашем распоряжении, господа.

В доме произвели тщательный обыск. И обнаружили в камине кабинета хлопья пепла, свидетельствующие о том, что Дерок сжег множество бумаг. Обшарили все ящики. Перетряхнули все книги его библиотеки. Собрали в пачки все найденные документы. Жан Дерок безучастно смотрел на эти бесплодные поиски. Единственный, но значительный инцидент произошел в ту минуту, когда Бешу, более внимательный, чем его коллеги, заприметил в мусорной корзинке листок, свернутый в тоненькую трубочку и явно случайно попавший туда, но все же заслуживающий внимания.

Жан Дерок сорвался с места и выхватил находку из рук инспектора:

– Вы же видите, что это ненужная бумажка! Просто фотография… старая фотография, она отклеилась от картонки!

Бешу отреагировал более чем энергично: смятение Дерока показалось ему подозрительным, и он решил отнять у него «улику». Однако депутат выбежал из комнаты, захлопнул за собой дверь и прошел в переднюю, охраняемую полицейским. Бешу и его коллеги ворвались туда следом за ним и после бурной перепалки обшарили карманы подозреваемого; фотографии там не оказалось. Расспросили полицейского; тот доложил, что преградил путь беглецу, но никаких документов при нем не заметил. Депутата Дерока арестовали по обвинению в убийстве и увезли.

Вот вкратце описание случившейся драмы. Она наделала много шума в то время, незадолго до начала Великой войны[44], так что нет смысла подробно описывать все перипетии случившегося: они общеизвестны, так же как и все стадии расследования, которое не привело бы ни к каким результатам, если бы не участие Бешу.

Речь сейчас идет не столько о расследовании дела Дерока, сколько о некоем тайном эпизоде, который вылился в публичный скандал, положивший конец извечной борьбе Бешу с его соперником – детективом Барнеттом.

На сей раз у Бешу был по крайней мере один солидный козырь, поскольку он разгадал игру Барнетта и его манеру атаковать врага, а также потому, что игра эта разворачивалась на том поле, где Бешу был полным хозяином.

Так что уже назавтра, по поручению самого префекта полиции, он позвонил в дверь генерала Дерока. Ему открыл толстопузый слуга в черном сюртуке, с внешностью провинциального нотариуса. Он провел Бешу в комнату, и инспектор с двух до трех часов следил из окна за площадью Трокадеро. Увы, цыганка в тот день так и не появилась. На следующий день – тоже. Вероятно, Барнетт проявил осторожность. Однако Бешу упрямо продолжал слежку – с позволения генерала Дерока. Это был высокий худощавый человек, с виду энергичный, сохранявший, несмотря на серый гражданский пиджак, облик старого офицера, одного из тех неразговорчивых людей, которые обычно помалкивают, но зато в критических ситуациях загораются и рубят сплеча. Он горячо любил своего сына, твердо верил в его невиновность и с первого же дня пребывания в Париже громогласно твердил об этом, вызывая всеобщее сочувствие:

– Жан не способен на злое дело. Его единственный недостаток – излишняя щепетильность и порядочность. Из-за этого он способен забыть о себе самом, о собственных интересах. Это заходит так далеко, что мне пришлось отказаться от свиданий с ним в тюрьме и от общения с его адвокатом, – я не хочу слышать его самообвинений. Я приехал сюда не для того, чтобы препираться с ним, а чтобы защищать его против его же самого. У каждого из нас есть свое понятие о чести. Если у него оно выражается в молчании, то мое понуждает меня оградить наше достойное имя от позора.

А однажды, когда генерала особенно настойчиво донимали вопросами, он вскричал:

– Вы хотите знать мое мнение? Так вот оно: Жан никого не похищал; с ним уехали по доброй воле. И он молчит, чтобы не порочить имя человека, который теперь мертв и с которым он, по моему убеждению, был очень близок. Пускай полиция ищет и найдет.

Генерал и сам прилагал все усилия, чтобы разыскать виновного. Он сказал инспектору Бешу:

– У меня повсюду есть влиятельные и преданные друзья, которые пристально следят за расследованием, таким же трудным, как ваше, господин инспектор, поскольку у нас, как и у вас, нет ничего, кроме одного-единственного доказательства, а именно – той пресловутой фотографии. В ней-то все и кроется. Вам, вероятно, известно, что составился заговор между финансистом Веральди и политическими противниками моего сына, коим содействуют некоторые члены правительства. Цель этого заговора – отыскать документ, который должен его погубить. В его квартире все перевернули вверх дном; Веральди обещал целое состояние тому, кто раздобудет нужные ему сведения. Подождем. В тот день, когда цель будет достигнута, мы получим неопровержимое доказательство невиновности моего сына.

Что же касалось Бешу, то ему было в высшей степени безразлично, восторжествует справедливость или нет.

Его миссия состояла в том, чтобы завладеть фотографией; инспектор ничуть не сомневался, что она станет доводом в пользу депутата Дерока и что его враги постараются уничтожить ее. Вот почему Бешу, ревностно исполнявший свой долг, был начеку и терпеливо ждал появления цыганки… которая, увы, бесследно исчезла.

Бешу ожидал также и Барнетта, но тот был неуловим. За неимением лучшего инспектор записывал слова Дерока-старшего, который рассказывал о принятых им мерах, о своих неудачах и надеждах. Но вот однажды старый генерал, который вроде бы выглядел совершенно потерянным, ошеломил инспектора сообщением, что у него есть новости:

– Инспектор, мы все – я и мои друзья – пришли к убеждению, что есть только один человек, который может объяснить исчезновение фотографии: это полицейский, который помешал моему сыну бежать в день его ареста. Но вот что любопытно: никто не смог сказать нам его фамилию. Его якобы отослали в комиссариат, чтобы иметь под рукой нужного свидетеля. Так что же с ним стало? Ни один из ваших коллег ничего не знает. Однако это известно «наверху», господин инспектор, и мы абсолютно уверены, что того полицейского допросили и теперь не спускают с него глаз. Похоже, его квартиру, вплоть до предметов одежды и обстановки, тщательно обыскали, так же как и всех ее обитателей. Могу ли я назвать вам имя одного из инспекторов, которым поручили это задание? Его зовут Бешу… здесь присутствующий.

Бешу в этом не признался, но и не стал отрицать. Наконец генерал вскричал:

– Господин Бешу, ваше молчание подтверждает важность моих сведений! Я уверен, что им придадут большое значение и что вам позволят связать меня с этим полицейским. Прошу вас сообщить все сказанное своему начальству. Но имейте в виду: в случае отказа я приму меры…

Бешу охотно взялся исполнить эту миссию. Однако его собственный план выглядел невыполнимым. Куда подевался Барнетт? Какую роль он играл во всем этом деле? Барнетт – не тот человек, который будет сидеть сложа руки; он может возникнуть перед инспектором в любой момент, но тогда уже будет слишком поздно…

Он испросил у начальства полную свободу действий. И два дня спустя камердинер Сильвестр уже впустил к генералу инспектора Бешу и постового Рембура, благодушного великана в мундире и с револьвером и белым жезлом на поясе.

Разговор был долгим, но совершенно бесплодным. Рембур твердо заявил, что ничего не видел, хотя и сообщил генералу некую подробность, которая объяснила, почему этого человека скрывали от него: он был обязан своей работой покровительству депутата Дерока, с которым некогда служил в одном полку.

Тщетно генерал упрашивал, даже заклинал его именем сына заговорить, прибегнув даже к угрозам. Рембур держался стойко: он уверял, что не видел никакой фотографии и что депутат Дерок, будучи в сильном смятении, даже не признал его. Наконец генерал отчаялся и сказал:

– Благодарю вас; мне хотелось бы вам верить, но сам факт вашего близкого знакомства с моим сыном заставляет меня сомневаться в ваших словах.

Он позвонил камердинеру и сказал:

– Сильвестр, проводите господина Рембура.

Слуга и полицейский вышли из комнаты. Дверь прихожей захлопнулась. В этот момент Бешу встретился глазами с генералом Дероком, и ему вдруг почудилось, будто во взгляде старика блеснула искра насмешки, притом веселой насмешки, совершенно неуместной в данных обстоятельствах. И тем не менее…

Миновало несколько секунд, и вдруг произошло нечто невероятное, заставившее Бешу изумленно вытаращить глаза, а генерала – улыбнуться. На пороге комнаты, дверь которой осталась растворенной, возникла странная фигура, передвигавшаяся на руках, головой вниз; круглое туловище напоминало шар, над которым дрыгалась пара тонких ног.

Внезапно странная фигура сделала кульбит, перевернулась и начала вертеться волчком на одной ноге, помогая себе другой. Это был слуга Сильвестр, обуянный каким-то странным безумием; он вращался вокруг своей оси, подобно дервишу, а его толстый живот колыхался от смеха, вылетавшего из раззявленного рта, как из воронки. Но… точно ли это Сильвестр? Бешу, созерцавший это причудливое существо, почувствовал, как у него взмок от пота затылок. Неужто это и впрямь Сильвестр, почтенный пузатый дворецкий, напоминавший провинциального нотариуса?! Наконец тот замер на месте, вперился в Бешу круглыми вытаращенными глазами, стер с лица, точно грим, зловещую ухмылку, похожую на оскал мертвеца, расстегнул сюртук и жилет, вытащил из-под него накладной каучуковый живот, надел пиджак, протянутый ему генералом Дероком, и, снова взглянув на Бешу, наградил его безжалостным:

– Бешу – олух царя небесного.

Бешу даже не возмутился. Он так сглупил, что заслуживал куда более тяжких оскорблений. Он только пробормотал:

– Барнетт…

– Барнетт, – подтвердил тот.

Генерал Дерок хохотал от всей души. Барнетт сказал ему:

– Прошу меня извинить, генерал. Просто, когда мне что-либо удается, я так радуюсь, что не могу удержаться от всяких забавных акробатических или хореографических трюков, как бы смешно они ни выглядели.

– Стало быть, вы добились успеха, Барнетт?

– Похоже, что так, – ответил Барнетт, – и всё благодаря моему другу Бешу. Но давайте не будем его томить и начнем сначала.

Барнетт сел, они с генералом закурили, и сыщик весело заговорил:

– Ну-с, так вот, Бешу. Будучи в Испании, я получил от одного нашего общего друга депешу с просьбой помочь генералу Дероку. В то время, если ты помнишь, я совершал любовный вояж с некоей очаровательной дамой, однако к тому времени накал страстей с обеих сторон уже пошел на спад. Я воспользовался этим обстоятельством, чтобы вернуть себе свободу, и уехал в Париж вместе с очаровательной цыганкой, встреченной в Гренаде. Дело Дерока сразу мне понравилось по той простой причине, что им занимался ты, и я очень скоро пришел к выводу, что если против депутата или в его пользу и существуют какие-то доказательства, то искать их следует у полицейского, который охранял выход. Но представь себе, Бешу: несмотря на все мои усилия и источники информации, которыми я располагаю, мне так и не удалось выяснить имя этого молодца. Что же делать? А время между тем шло, и дело оборачивалось худо для генерала и его сына. Единственной моей надеждой был ты.

Бешу замер; он был уничтожен. Ему казалось, что он стал жертвой самой что ни на есть гнусной мистификации. И никакого спасения! Никакого выхода! Худшее свершилось.

– Да-да, – повторил Барнетт, – именно ты, Бешу, знал всю правду. Ведь это тебе, как нам известно, приказали «обработать» того самого полицейского. Но как же его разыскать? Это оказалось нетрудно. В один прекрасный день я позволил тебе проследить за мной до этой вот площади Трокадеро, где ждала моя прекрасная цыганка. Несколько слов шепотом, которыми мы с ней обменялись, несколько взглядов на этот дом… и ты угодил в нашу ловушку. Тебе не терпелось заарканить меня или мою сообщницу. И ты устроил наблюдательный пост здесь, рядом с генералом Дероком и его слугой Сильвестром – иными словами, рядом со мной; таким образом, я мог ежедневно видеть тебя и управлять твоими действиями с помощью генерала Дерока.

С этими словами Джим Барнетт обратился к хозяину дома:

– Примите мои комплименты, генерал; вы обращались с Бешу настолько умело и ловко, что не вызвали у него никаких подозрений, и нам удалось достигнуть цели, а именно – поговорить несколько минут с тем самым неизвестным полицейским. Да-да, Бешу, нам хватило для этого нескольких минут. А какова была цель наших поисков – и твоя, и полиции, и судейских, и всех остальных? Разыскать ту загадочную фотографию, не так ли?

Однако, памятуя о твоей изобретательности, я не сомневался в том, что ты будешь действовать предельно находчиво. И сделал отсюда вывод: бесполезно вести поиски теми путями, по которым столько раз прошли другие. Нужно было измыслить что-то принципиально новое, оригинальное и a priori подготовиться к тому дню, когда этот голубчик явится сюда, а там уж скрутить его в мгновение ока, обыскать с головы до ног, прощупать все швы, карманы и подкладки, взрезать подошвы и каблуки – одним словом, обследовать все места, где опытные преступники обычно прячут важные документы. Нужно было сделать все возможное и невозможное, Бешу, то есть самое банальное и самое невероятное, осуществимое и невообразимое… А именно: отыскать тайник, одновременно недоступный и при этом с виду вполне банальный, тайник загадочный и простой, но главное, вполне отвечающий профессии данного человека. Итак, что характерно для постового полицейского и его профессии? Что отличает его от жандарма-таможенника, от вокзального жандарма или от обычного полицейского инспектора? Ну-ка, поразмысли, Бешу, сравни их всех между собой! Даю тебе на всё три секунды, не больше, ведь это элементарно. Ну, раз… два… три! Сообразил? Понял наконец?

Увы, Бешу ничего не сообразил и ничего не понял. В этой комичной ситуации он силился, но никак не мог сопоставить свои соображения с функциями полицейского.

– Да что ж это, мой бедный друг, – я вижу, ты сегодня не в форме? – спросил Барнетт. – Это ты-то, всегда такой проницательный! Ладно, придется мне расставить по местам всё, что у тебя под носом!

И Барнетт начал «расставлять по местам» то, что было «под носом» у Бешу. Выбежав из комнаты, он вернулся, держа в равновесии, на собственном носу, полицейский жезл – белую палку, которой постовые города Парижа, а также города Лондона и всех остальных городов на свете регулируют уличное движение: пропускают или тормозят автомобили и толпы пешеходов… словом, властно повелевают ими, точно короли улицы, эдакие халифы на час.

Этим жезлом Барнетт начал жонглировать, как бутылкой, потом пропустил его под коленом, за спиной, вокруг шеи. И наконец, усевшись и держа его перед собой, вопросил:

– Ну-ка, белая палочка, символ власти, который я снял с пояса Рембура, заменив тебя одной из твоих бесчисленных сестер, ответь нам: я ведь не ошибся, заподозрив в тебе подобие надежного сейфа, укрывающего истину? О палочка, волшебная белая палочка чародея Мерлина, ведь это ты останавливала автомобили нашего противника-финансиста или нашего преследователя – господина министра и при этом скрывала в себе освободительный талисман?

Левой рукой Барнетт схватился за рукоятку полосатого жезла, а правой сжал ее твердый ясеневый наконечник и с усилием отвинтил его.

– Вот так-то! – сказал он. – Я все же догадался. Это подлинный шедевр, почти невообразимый… Чудо изобретательности и мастерства, доказательство того, что у полицейского Рембура есть друг – искусный токарь, каких мало. Не понимаю, каким образом тот сумел высверлить в ясеневом жезле узенький канал, не повредив его извне, сделать в нем на выходе безупречную резьбу и изготовить пробку, герметически закрывавшую это отверстие так, чтобы она не расшаталась?!

Барнетт вывинтил эту пробку, и под ней обнаружился медный ободок. Генерал и Бешу изумленно наблюдали за сыщиком. Жезл распался на две неравные части; в более длинной поблескивал узкий медный канал, видимо идущий до самого верха. Зрители затаили дыхание, их лица исказились от напряжения. Барнетт, вопреки своей обычной насмешливости, сейчас действовал с торжественной серьезностью.

Перевернув жезл, он постучал им по столу, и из отверстия выпал плотный тоненький сверточек. Бешу побледнел и простонал:

– Неужели та самая фотография?..

– Ну, слава богу, догадался! Длина – примерно пятнадцать сантиметров, снимок отклеен от картонной подложки и слегка измят. Не угодно ли вам самому развернуть этот документ, мой генерал?

Генерал Дерок дрожащей рукой взял сверточек. Это были сколотые булавкой четыре письма, фотография и телеграмма.

Несколько секунд он смотрел на снимок, а затем передал его сыщикам, объяснив при этом хриплым от волнения голосом, в котором звучала радость, постепенно перешедшая в скорбь:

– Это фотография женщины, молодой женщины… она держит на коленях ребенка. В ней ясно угадываются черты мадам Веральди… такой, какой мы ее видели на газетных снимках. Да, это она… снимок сделан, вероятно, лет девять-десять тому назад… Впрочем, здесь, сзади, указана дата… Погодите-ка, дайте взглянуть еще раз… о, я почти не ошибся… это было одиннадцать лет назад. И подпись: Кристиана. Именно так звали мадам Веральди…

И генерал Дерок прошептал:

– Как же это понимать? Значит, мой сын был с ней знаком еще в то время… до ее замужества?

– Прочтите эти письма, мой генерал, – сказал Барнетт, протянув старику первый листок, исписанный женским почерком и потертый на сгибах.

Генерал Дерок взял письмо и сразу же испустил сдавленный стон, словно узнал важную, тягостную весть. Он жадно прочел сначала его, а затем остальные письма и телеграмму – всё, что поочередно протягивал ему Барнетт. Лицо его горестно исказилось, он молчал.

– Вы не могли бы объяснить нам это, генерал?

Старик ответил не сразу. Его глаза были полны слез. Наконец он глухо вымолвил:

– Это я виноват во всем, один только я… Двенадцать лет назад мой сын Жан влюбился в простую девушку… работницу, которая родила от него ребенка… мальчика… Он хотел на ней жениться. А я, из глупой гордости, отказался даже увидеться с ней и воспротивился этому браку. Сын решил пойти против моей воли. Однако девушка пожертвовала собой… Вот ее письмо… первое: «Прощай, Жан. Твой отец против нашей женитьбы, ты должен подчиниться его воле. Иначе это принесет несчастье нашему дорогому малышу. Посылаю тебе нашу с ним фотографию, храни ее и не забывай нас слишком быстро…».

Но это она первая все забыла. Вышла замуж за Веральди, и Жан, узнав от нее об этом браке, поместил сына в дом своего старого школьного учителя в окрестностях Шартра, где мальчика, втайне от всех, часто навещала его мать…

Бешу и Барнетт наклонились к генералу: они с трудом различали слова, которые старик произносил еле слышно, как бы для самого себя, не отрывая глаз от писем, где в столь ужасных строках заключалось прошлое его семьи.

– Ее последнее письмо написано пять месяцев назад, – продолжал он. – Всего несколько строчек… Кристиана пишет о своих угрызениях совести. Она обожает сына. А потом наступило молчание… Но есть еще телеграмма от старика-учителя: «Мальчик тяжело болен. Приезжайте». И на этой телеграмме написаны рукой моего сына ужасные слова, подводящие итог этой трагедии: «Наш сын умер. Кристиана убила себя».

Генерал снова умолк, да и что было объяснять: факты говорили сами за себя. Потом он продолжил:

– Итак, Жан разыскал Кристиану и посадил ее, почти лишившуюся чувств, в свой автомобиль. На обратном пути из Шартра Кристиана, простившаяся с умершим сыном, в порыве отчаяния покончила с собой. Жан никому не мог сказать правду. Он молчал – конечно, потому, что не хотел обвинять умершую, но еще и потому, что не желал обвинять меня – меня, который виноват в этой скорбной истории. И хотя он был уверен, что учитель шартрской школы не выдаст его, так же как и полицейский Рембур, он все-таки решил когда-нибудь открыть правду, чтобы судьба все расставила по своим местам. Вы помогли этому, господин Барнетт.

– Да, помог, но не будем забывать, что все это благодаря моему другу Бешу. Если бы Бешу не привел ко мне полицейского Рембура с его белым жезлом, я проиграл бы эту партию. Так что поблагодарите Бешу, генерал!

– Я благодарен вам обоим. Ведь вы спасли моего сына, и я не замедлю исполнить свой долг.

Бешу горячо одобрил решение генерала Дерока. Потрясенный этими событиями, инспектор забыл о своем самолюбии и отказался приписывать себе находку документов, которые безуспешно разыскивала полиция. Человеческая совесть взяла верх над его профессиональной совестью полицейского. Однако, когда генерал ушел к себе в спальню, Бешу хлопнул Барнетта по плечу и неожиданно сказал:

– Барнетт, вы арестованы!

Он объявил это с наивным пафосом человека, который прекрасно понимает, что его слова звучат нелепо, но все-таки действует так из чувства долга, а долг предписывает ему арестовать Барнетта.

– Хорошо сказано, Бешу! – вскричал тот, протягивая ему руку. – Отлично сказано! Итак, я схвачен, арестован и побежден. А ты вел себя безукоризненно, тебе совершенно не в чем себя упрекнуть. Но теперь я, с твоего позволения, сбегу, убежденный, что такого друга, как ты, это только обрадует.

В ответ Бешу, не удержавшись, сказал со свойственным ему простодушием, которое делало его таким симпатичным:

– Ты превзошел их всех, Барнетт… Ты куда умнее их. Сегодня ты сотворил чудо… просто чудо из чудес! Ну кто бы догадался, не имея никаких улик, на ровном месте, что тайник находится в таком обыденном предмете, как полицейский жезл!

Барнетт подыграл ему:

– О, ничего особенного – просто размер вознаграждения стимулирует фантазию.

– Какое еще вознаграждение? – с легкой тревогой спросил Бешу. – Надеюсь, это не то, что предложит тебе генерал Дерок?

– И не то, что я приму. Не будем забывать, что агентство «Барнетт и Ко» работает бесплатно!

– Но… тогда что же?..

– А вот что, Бешу: пробежав глазами четвертое письмо, я узнал, что Кристиана Веральди с самого начала честно рассказала обо всем мужу. Следовательно, этот господин был осведомлен о старой связи своей супруги и о существовании ребенка, но утаил этот факт от правосудия с целью отомстить Жану Дероку и послать его, если удастся, на эшафот. Согласись, что это гнусный замысел. Веральди сказочно богат – он, несомненно, был бы счастлив выкупить такое компрометирующее письмо. Так вот, представим себе, что некий почтенный господин, желающий погасить новый скандал, любезно предложит ему выкупить этот документ. Я думаю, ты понимаешь, что Веральди заплатит за него любые деньги. Словом, я на всякий случай положил это письмо к себе в карман.

Бешу тяжело вздохнул, но не нашел в себе сил протестовать. Делать нечего; главное, чтобы справедливость восторжествовала и зло было наказано – тем или иным способом. Так стоит ли придавать значение этим мелким «взносам», которые, в общем-то, всегда идут из карманов виновных или оступившихся?!

– Прощай, Барнетт, – сказал он. – Нам с тобой лучше больше не встречаться. Иначе я потеряю к себе всякое уважение как к полицейскому. Прощай!

– Ну коли так, прощай, Бешу. Я понимаю твои угрызения совести, они делают тебе честь.

Прошло несколько дней, и Бешу получил от Барнетта следующее послание:

Радуйся, старина Бешу, что ты не засадил за решетку «этого жулика Барнетта», как грозился, и не реквизировал фотографию, как тебе было приказано. Я так горячо высказывался в твою пользу, так ярко расписал твои заслуги в известном деле, что тебе в конечном счете присвоили звание бригадира!

Бешу не помнил себя от ярости. Быть обязанным этой честью Барнетту?! Какое унижение!

Но, с другой стороны, можно ли отказываться, когда общество награждает одного из своих лучших защитников и когда заслуги Бешу не вызывают никаких сомнений у самого Бешу?!

И он разорвал письмо, но… принял повышение.

Примечания

1

Этрета – город на побережье Ла-Манша, известный своими живописными прибрежными скалами, образующими многочисленные природные арки. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Фекан – город в Нормандии.

3

Ко – область в Нормандии.

4

Неточная цитата из трагедии П. Корнеля «Сид».

5

Луи де Роган (1734–1803) – французский кардинал и дипломат, покровитель графа Калиостро. Был замешан в скандальную историю с покупкой ожерелья для Марии-Антуанетты; впоследствии оправдан.

6

Счастье помогает смелым (лат.)

7

Принц империи – титул Наполеона IV (1856–1879), сына Наполеона III и императрицы Евгении Монтихо.

8

Буланжизм – ультраправое движение во Франции в конце 1880-х годов под лозунгами реваншистской войны против Германии.

9

Имеется в виду финансовый и политический скандал, разразившийся во Франции в 1892 году во время строительства Панамского канала.

10

Берлина – дорожная карета.

11

Ивто – город в Нормандии, недалеко от Руана.

12

Ток – шляпа круглой формы с узкими полями или без полей.

13

Кодбек – коммуна на севере Франции в департаменте Приморская Сена.

14

Щипец – верхняя часть торцовой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши.

15

«Эльзевир» – одно из старейших в мире научных издательств, основанное в 1580 году; так же называются книги этого издательства.

16

Бульварные театры – парижские театры, появившиеся на бульварах в XVIII веке. Их репертуар состоял из жанровых бытовых пьес и носил чаще всего развлекательный характер.

17

Каскадерша (фр. La Cascadeuse) – в конце XVIII века так называли женщину, ведущую беспорядочный образ жизни.

18

Картулярий – сборник копий документов, составлявшийся главным образом в монастырях в период Средневековья.

19

Тарпейская скала – скала, с которой в Древнем Риме сбрасывали осужденных на смерть преступников.

20

Сюрте – французская сыскная полиция.

21

Антраша – в классическом балетном танце легкий прыжок вверх, во время которого ноги танцора быстро скрещиваются в воздухе, касаясь друг друга.

22

Название одной из трех арок в скальном массиве Этрета в Нормандии.

23

Ариадна – персонаж древнегреческой мифологии; помогла герою Тесею выбраться из лабиринта Минотавра, вручив ему на входе клубок ниток.

24

Цитата из сказки Ш. Перро «Синяя Борода».

25

Намек на знаменитое варьете и кабаре в Париже «Фоли-Бержер».

26

Le рetit-gris (фр.) – букв.: белка; беличий мех.

27

Аджюдан – старший унтер-офицер.

28

Католики празднуют День Всех Святых 1 ноября.

29

Бекеша (слово польско-венгерского происхождения) – род тулупа, который носили пехотинцы, а в начале ХХ века – летчики (авиаторы, как их тогда называли) и шоферы.

30

Эдгар Аллан По (1809–1849) – знаменитый американский писатель. Здесь имеется в виду его рассказ «Убийство на улице Морг».

31

Имеется в виду Первая мировая война.

32

Другое «я» (лат.). Альтернативная личность человека.

33

Баккарá – здесь: карточная игра.

34

Банкир (в баккара) – раздающий карты и играющий против других партнеров.

35

Если после раздачи первых двух карт сумма баллов составляет 8 или 9, это называется «натуральной» победой, и игра завершается.

36

Заранее, сразу (лат.).

37

Святой Губерт считается покровителем охотников.

38

Имеются в виду письма и телеграммы, отправляемые пневматической почтой Парижа в начале ХХ века.

39

Быстро (ит.).

40

Мадам Помпадур (Жанна-Антуанетта Пуассон; 1721–1764) – фаворитка французского короля Людовика XV.

41

Франсуа Буше (1703–1770) – французский живописец, декоратор и гравер.

42

На целую вечность (лат.).

43

Гамен – парижский уличный мальчишка-сорванец, озорной и находчивый.

44

Так во Франции называли Первую мировую войну.

Content

Морис Леблан
Превращения Арсена Люпена

Графиня Калиостро

Глава 1 Арсену Люпену двадцать лет

Глава 2 Жозефина Бальзамо, год рождения 1788…

Глава 3 Суд инквизиции

Глава 4 Пробитая лодка

Глава 5 Один рожок из семи

Глава 6 Полицейские и жандармы

Глава 7 Прелести Капуи

Глава 8 Две воли

Глава 9 Тарпейская скала

Глава 10 Искалеченная рука

Глава 11 Старый маяк

Глава 12 Безумие и гениальность

Глава 13 Сейф монахов

Глава 14 «Дьявольское создание»

Эпилог

Барышня с зелеными глазами

Глава 1 …и англичанка с голубыми глазами

Глава 2 Расследование

Глава 3 Поцелуй во мраке

Глава 4 Ограбление виллы Б

Глава 5 Ньюфаундленд

Глава 6 Заросли

Глава 7 Адское жерло

Глава 8 Маневры и подготовка к сражению

Глава 9 «Сестрица Анна, ты ничего не видишь?»

Глава 10 Слова, которые стоят дела

Глава 11 Родственные узы

Глава 12 Вода поднимается

Глава 13 Во мраке

Глава 14 Источник молодости

Зуб Эркюля Петигри

Предисловие первого издателя

Человек в овчинной бекеше

Агентство «Барнетт и Ко»

Глава 1 Падают капли…

Глава 2 Любовное письмо короля Георга

Глава 3 Партия в баккара

Глава 4 Человек с золотыми зубами

Глава 5 Двенадцать «африканок» инспектора Бешу

Глава 6 Случай творит чудеса

Глава 7 Белые гетры… Белые перчатки

Глава 8 Бешу арестовывает Джима Барнетта

Примечания