Рут Озеки

Тайм-код лица

Ruth Ozeki

The Face: A Time Code

Серия «Большие романы»

This edition is published by arrangement with Canongate Books Ltd,

14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC

First published in English as The Face: A Time Code

by Restless Books, Brooklyn, NY, 2015

Перевод с английского Александра Яковлева

© Ruth Ozeki Lounsbury, 2015

© Яковлев А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог: коан

• Как выглядело твое лицо до рождения твоих родителей?

Впервые я прочитала этот коан[1], когда мне было восемь или девять лет. Кто-то подарил мне маленькую книжку под названием «Дзен-буддизм» – а может быть, то была книга моих родителей, а я забрала ее с их полки себе. Книжка была маленькой и тонкой – идеальный размер для ребенка, но что более важно, у нее было дружелюбное лицо, выделявшееся среди других, более скучных книг на родительских полках. Лицо книги – это ее обложка, и она мне понравилась: простые цветы на неярком оранжевом фоне. В верхнем правом углу – черный прямоугольник, а на нем большими белыми буквами название: ДЗЕН. Набранные красивым шрифтом, словно выведенные пером от руки размашистым почерком, эти буквы были похожи на танцующих призраков. А внизу, очень маленькими заглавными буквами – «БУДДИЗМ».

Под обложкой обнаружился подзаголовок: «Введение в дзен-буддизм с рассказами, притчами и коанами (загадками учителей дзэн), иллюстрированное старинными китайскими рисунками тушью». Слишком длинный подзаголовок для такой маленькой книжки. Вышла она в 1959 году в издательстве «Питер Паупер Пресс»; я это знаю, потому что поискала в Интернете изображение «маленькой оранжевой книги по дзен-буддизму» – и вот оно передо мной: знакомое, мгновенно узнаваемое лицо спустя полвека смотрит на меня с экрана компьютера.

Эта маленькая книжка стала моим талисманом, учителем, вратами. В ней было множество кратких притчеобразных историй о древних учителях дзен-буддизма, задававших парадоксальные вопросы, которые так потрясли представления девятилетней девочки о рассудительном повествовании, так увлекли и озадачили сразу, что я решила: это, наверное, очень мудрая и глубокомысленная книга.

• Как звучит хлопок одной ладони?

• Как ухватить Пустоту?

• Есть ли у собаки буддийская природа?

• Если нет ни «тебя», ни «меня», кто же тогда ищет Путь?

Перечисленные вот так подряд, эти коаны могут показаться однообразными, но для меня они стали открытием. Эти сумасшедшие древние учителя дзен-буддизма с этими их метелками и посохами все время откалывали какие-то номера: отвешивали друг другу пощечины, заковывали себя в наручники, отрезали себе руки и веки, дергали друг друга за уши и носы… Они подходили мне, девятилетней, как никто другой.

• Какое у тебя истинное лицо?

Я читала эти коаны со всей серьезностью, пытаясь найти ответ.

Тайм-код[2]

00:00:00

00:00:00 Итак, я поставила на алтарь, где раньше сидел Будда, зеркало. Чуть ниже – ноутбук. Вожусь теперь с подушками, устраиваю себе сиденье поудобней. На каком расстоянии сесть? Какую степень близости смогу я выдержать? Каким должно быть освещение? Щадящим? Безжалостным? Имеет ли это значение? Может, надеть водолазку, чтобы закрыть морщины на шее? От кого я собираюсь их прятать? Считается ли шея частью лица и не помыть ли голову? Надеть ли очки для чтения, нужны ли они мне, чтобы набирать текст? Нет. Никаких очков. Мне нет нужды смотреть на экран. Мне нужно только лицо – и мое отражение в зеркале.

00:04:14 Ну, вот. Я готова. Стоп, нет, зеркало слегка запылилось. Нужно протереть. Есть ли у меня уксус? Да, он под раковиной.

00:07:26 Все, на зеркале ни пятнышка.

00:08:56 С чего начнем?

Эксперимент

Эксперимент прост: сидя перед зеркалом, смотреть на свое лицо в течение трех часов. Это как бы вариант эксперимента по наблюдению, о котором я узнала из статьи гарвардского профессора истории искусств и архитектуры Дженнифер Л. Робертс «Сила терпения»[3], о педагогических достоинствах «погружения во внимание». В своей статье профессор Робертс описывает задание, которое она каждый год дает студентам: пойти в музей или галерею, провести три полных часа, глядя на какое-нибудь одно произведение искусства, и составить подробный отчет о наблюдениях, вопросах и предположениях, которые возникли у них за это время. Трехчасовым, по ее собственному признанию, задание сделано для того, чтобы оно ощущалось как слишком долгое. Даже «мучительно» долгое – она использует это слово, утверждая, что менее болезненное упражнение не принесет пользы от погружения во внимание, которому она пытается научить. Картины – это «батареи времени», пишет она, цитируя искусствоведа Дэвида Джозелита. Это «немереные запасы» временного опыта и информации, которую можно извлечь и разархивировать лишь с использованием навыков медленной обработки и стратегического терпения – умений, которые атрофируются в нашу торопливую эпоху. Робертс пытается помочь ученикам восстановить ряд захиревших навыков, чтобы они научились не просто смотреть на искусство, но и видеть его.

Мое лицо – не произведение искусства. У меня нет причин смотреть на него – разве убедиться, что в зубах не застрял кусок шпината. Косметикой я редко пользуюсь. Волосы, по-моему, уже сами как могут о себе заботятся. Но после прочтения статьи профессора Робертс мне пришло в голову, что лицо – это тоже батарея времени и запас опыта, и мне стало интересно, что может мне открыться в моем пятидесятидевятилетнем лице, если я смогу смотреть на него в течение трех часов – надо сказать, и правда мучительно долгий отрезок времени.

С годами мои взаимоотношения с собственным отражением менялись. В детстве я была к нему равнодушна. Став постарше, я стеснялась и избегала своего отражения, но в подростковом периоде стала проводить уйму времени перед зеркалами, тщательно изучая каждую пору и волосяную луковицу и вступая в детальные, если не сказать микроскопические отношения с каждым участком своей кожи. Думаю, в этом я не отличалась от большинства американских подростков. Неотступное самосозерцание продолжалось и в первые годы взросления, но затем пошло на убыль. Сегодня, хоть я еще поглядываю на свое отражение в витринах магазинов и смотрю на свое лицо, когда умываюсь и чищу зубы, перед зеркалами я провожу очень мало времени. А все же за всю жизнь это сколько набирается? Сотни часов? Дни, недели или даже месяцы?

В общем, лишних три часа вполне можно вытерпеть. Но начинать ужасно не хочется. Это что, тщеславие? Борьба с тщеславием? Кто знает? И вообще, как выглядит тщеславное самолюбование в пятьдесят девять лет? Пятьдесят девять – трудный возраст для лица. Менопауза наносит страшный удар по самоощущению, перемены происходят быстро и по нарастающей. Это как половое созревание наоборот. В свои пятьдесят девять лет, просыпаясь утром, я никогда точно не знаю, каким окажется мое лицо.

Свет мой зеркальце, скажи, кто на свете всех милее, бормочет стареющая королева.

Во всех сказках говорится, что тщеславное самолюбование у старухи – это в лучшем случае печально и неприлично, а в худшем – смешно или даже гадко. Приближаясь к своему шестидесятилетию, я чувствую, что от вопроса: «Я все еще хороша?» – мне пора потихоньку переходить к более экзистенциальному: «Я все еще здесь?» Может, хоть тогда взгляд на себя в зеркало будет в какой-то степени утешать.

Но все же недавно я поймала себя на том, что поспешно отвожу взгляд, увидев свое лицо в витрине магазина. И когда чищу зубы, тоже часто поворачиваюсь спиной к зеркалу или сосредотачиваю внимание на какой-нибудь детали, дефекте или пятнышке, а не на отражении в целом. Не могу сказать, что мне не нравится увиденное в зеркале, хотя нередко отчасти так и есть. Скорее, дело в том, что я уже не вполне узнаю себя в своем отражении и поэтому каждый раз пугаюсь. Отводить взгляд – это у меня рефлекторное, своего рода «эффект зловещей долины»[4] при виде этого человека, который уже не совсем я.

Ведь это невежливо – глазеть на незнакомых людей.

В дзен-буддизме непостоянство является первым из трех признаков существования. Все меняется, ничто не остается неизменным. Второй признак существования – это отсутствие «я», являющееся следствием первого: если все меняется и ничто не остается неизменным, тогда нет такой вещи, как постоянное «я». «Я» – преходящее понятие, это история, привязанная к своему положению в пространстве и времени. Страдание, третий признак существования, вполне логично вытекает из первых двух. Мы не любим непостоянства, мы хотим быть кем-то, неким стабильным «я», и мы хотим, чтобы оно существовало вечно. Будучи лишены этой неизменности, мы страдаем.

Преподавая ученикам три признака существования, Будда поручал им упражнение на наблюдение, схожее с упражнением профессора Робертс. Только он отправлял своих учеников медитировать не в картинную галерею, а на кладбище, велев им созерцать трупы на различных стадиях разложения –

…через день, два или три после смерти, раздутая, багровая и сочащаяся плоть… пожираемая воронами, ястребами, стервятниками, собаками, шакалами или различными видами червей… остов, покрытый плотью и кровью, скрепленный сухожилиями… скелет без плоти, измазанный кровью, скрепленный сухожилиями… скелет без плоти и крови, скрепленный сухожилиями… разрозненные кости, разбросанные во все стороны… кости, высохшие добела, цвета ракушек… груда костей возрастом более года…

кости сгнили и рассыпались в пыль…[5]

Такой вот натюрморт. Стратегия Будды состояла в том, чтобы ученики могли противостоять тому, что пугало их и вызывало отвращение, чтобы они научились видеть реальность в действии и тем самым понять истину о трех признаках существования. Он надеялся, что эта доза реальности освободит их от страданий, вызванных обманчивой привязанностью к тому, что не является неизменным, постоянным, реальным.

Мое лицо – не произведение искусства, но и для захоронения оно еще не совсем готово. Медитация на него в течение трех часов, какой бы мучительной она ни была, не эквивалентна тому, что предлагал Будда, но ведь и цели у меня более скромные. Я не ищу освобождения или просветления. Я просто пытаюсь написать эссе о своем лице, и ведение хронометража при этом показалось мне неплохим отправным пунктом. А поскольку это медитативное упражнение, я решила провести свой эксперимент перед маленьким буддийским алтарем, где медитирую каждый день. Я села на подушку и посмотрела в зеркало. Оно стояло на том месте, где должна находиться статуя Будды, и я почувствовала себя глупо и показалась себе немножко преступницей. Буддизм – нетеистическая религия. В статуе Будды нет ничего изначально святого. Будда ведь не Бог. Буддизм учит, что мы все будды, потому что во всех нас есть природа будды. Если это так, то заменить Будду зеркалом и смотреться в него – в принципе, должно быть нормально. Возможно, чересчур буквально получается, но с точки зрения доктрины и теории проблемы тут нет. Так почему же я чувствую себя так неуютно, как будто совершаю некий акт буддийского святотатства?

Тайм-код

00:10:12

00:10:12 Разглядываю свое лицо – и понимаю, что хочу потрогать его. Потрогать шрам на лбу, прыщ на подбородке, потереть нос, глаза, почесать щеку… Возникло ощущение, что все – лицо, волосы, воротник – выглядит неправильно, и хочется все это исправить. Я провожу рукой по волосам, убирая их с лица. Они снова опускаются вперед, как занавес. Пытаются прикрыть меня, защитить от себя самой. Как это мило. Я провела большую часть жизни, прячась за этой занавеской из волос.

00:13:02 Когда я смотрю себе в глаза, мне трудно отвести взгляд. Глаза определяют лицо. Если бы мы не были настолько визуальными существами и получали бы информацию каким-то другим способом, наверное, нам не нужны были бы лица. Деревьям вот не нужны лица. Медузам не нужны. А ромашкам нужны, хоть у них и нет глаз, так что, вероятно, эта мысль была ошибочной.

00:14:37 Продолжаю смотреть себе в глаза. Они грустные. Серьезные. Карие. По бокам скошены вниз. Гораздо сильнее, оказывается, под большим углом, чем мне представлялось. Может быть, мои глаза изменились? Веки точно стали тяжелее. Складки кожи почти касаются ресниц. Правый глаз и левый глаз заметно отличаются друг от друга. Левый глаз выглядит немного более азиатским. На правом внутренний угол четче выражен, отчего он выглядит более европеоидным. Раньше я замечала это, когда подводила глаза. Но вот чего я никогда раньше не замечала, по крайней мере, не признавалась себе в этом: у меня есть любимчик. Правый глаз мне всегда нравился чуточку больше, чем левый. Я предпочитаю свой европеоидный глаз азиатскому. Странно.

Классификация «На глазок»

В детстве мы со сверстниками хорошо знали, что у азиатов раскосые глаза. Мы четко знали, что у китайцев глаза скошены кверху, а у японцев – книзу. В школе мы часто играли на эту тему. Прикладывая пальцы к внешним уголкам глаз, мы оттягивали их вверх и говорили нараспев: «Чай-ни-и!» Потом мы опускали уголки глаз вниз и тянули: «Джапа-ни-и!»[6] Наконец, приподнимали один угол и опускали другой, делая глаза несимметрично раскосыми, и кричали: «Середка-на-половинку!» Я кричала громче всех, потому что я была ключевой фразой этой игры. Все это знали, и поэтому я чувствовала себя особенной, немножко стеснялась и немножко гордилась.

Конечно, ни в этой шутке, ни в «ключевой фразе» не было ни доли истины. Глаза у китайцев не скошены кверху, а у японцев – книзу, и мои глаза не наклонены в разные стороны, и китайской половины во мне тоже нет. Мой отец был белым американцем англосаксонского и североевропейского происхождения. Мать была этнической японкой и имела японское гражданство, но к моменту моего появления на свет успела получить американское. В моем свидетельстве о рождении раса моего отца записана как «белая», а раса матери – «желтая».

Я привыкла считать себя наполовину японкой, хотя понятие «наполовину» поначалу приводило меня в замешательство. На какую половину? Какая половина к чему относится и где проходит граница? Верхняя или нижняя половина у меня японская? Или разделяющая меня черта проходит по диагонали? Однажды, когда мне было лет десять-одиннадцать, ко мне в парке подошли несколько мальчиков и спросили, косая ли у меня вагина, раз я азиатка. Это тоже меня ошеломило. До этого я никогда не слышала, чтобы слово «вагина» произносили громко вслух.

Я росла в штате Коннектикут и никогда не думала о себе как «наполовину белой» или «наполовину американке». Американец был белым по умолчанию, так что эта моя половина не нуждалась в обозначении. Белый американец – это было не смешно, там было не над чем пошутить, не на что показать пальцем. Осознавали ли мы, что в основе наших детских игр лежит расизм? Думаю, что нет, во всяком случае, не вполне.

Нам просто казалось забавным корчить рожи, карикатурно раздувая щеки и скашивая глаза, изображая «азиатский кроличий прикус»[7], негритянские губы, поросячьи носы. Наши лица были юными и податливыми, как пластилин, мы растягивали их и искажали свои черты до карикатурного гротеска. Мы смеялись. Нам было весело. Нас никто не останавливал. Такие слова, как «китаеза» и «япошка», были частью обычного послевоенного лексикона, но каким-то образом мы понимали, что ими можно шутить, а вот другие слова: «чинк», «джеп», «нип», «ниггер» – те не для шуток[8].

Но даже не осознавая до конца расистскую подоплеку наших игр, мы ощущали волнующую запретность расовых стереотипов. Мое понимание как у полукровки было в чем-то глубже. Каким-то подсознательным, врожденным образом я чувствовала опасную нестабильность, которая возникает при смешении крови. Я понимала, что идентичность изменчива, что она существует в широком спектре и что у меня до некоторой степени есть выбор, в какую сторону определиться. Поэтому, когда дети корчили рожи, я хоть и испытывала неловкость от того, что меня отождествляли с кривым половинчатым лицом, думается, к этой неловкости примешивалось облегчение и даже благодарность судьбе за то, что зло, которое я олицетворяю, будучи наполовину азиаткой, составляет лишь половину того, что еще могло быть. И вот, чтобы еще больше слиться с гегемонией и укрыться от по-настоящему плохих наименований, я возвышала голос и присоединялась к общему хору, вытаращив глаза и распевая «чайни-и», «джапани-и». Главное, как я поняла, это приладиться к «ключевой фразе» с правильной стороны.

Еще мы играли в такую игру: когда выпадал первый снег, мы с моей лучшей подругой Джейн брали палки, выходили на улицу и рисовали на снегу рожицы. Я рисовала японцев, а Джейн – американцев. Мы играли во Вторую мировую войну, а эти лица были нашими войсками. Тот, у кого больше войск, выигрывает войну. Лица должны были быть одинаковыми: большой круг – голова, две точки вместо носа и черточка вместо рта. Только глаза были разными. Я рисовала лишь косые черточки, двумя быстрыми взмахами по снегу, а Джейн приходилось полностью вырисовывать глаза кружочками. Это занимало у нее гораздо больше времени, а поскольку мы рисовали наперегонки, то она всегда проигрывала. Мы играли до сумерек, пока вся улица не покрывалась рожицами, и моя Япония каждый раз побеждала. Нам не приходило в голову, что мы переписываем историю.

Тайм-код

00:17:28

00:17:28 Я всегда чувствовала себя немного странно, когда подводила глаза. Словно я жульничаю или предаю саму себя, пытаясь нарисовать глаза побольше. То же самое с тушью для ресниц. У меня небольшие азиатские ресницы, так зачем притворяться?

00:19:02 Чувствую себя идиоткой. Дурацкий эксперимент. Какой-то нарциссический. И солипсистский. Скучно. Не хочу больше этим заниматься. Может, пора попить кофейку?

00:20:46 Глубокий вдох. Возьмем себя в руки. Сделаем еще одну попытку. Взгляд не отводить. Итак, что мы видим? Мешки под глазами. Обвисшие, слегка припухшие. Достались мне от отца. Впервые я обратила на них внимание, когда мне было под сорок. И пришла в ужас. Я не хотела выглядеть как отец. Мне не хотелось, всякий раз глядя в зеркало, встречаться с его поникшим, разочарованным и укоризненным взглядом. Но я ничего не могла с этим поделать. Мешки никуда не исчезали. Они были самой заметной частью моего лица. Может быть, никто больше их не замечал, но я не могла смотреть на свое лицо и не видеть их. Думаю, примерно в это время я начала носить очки в толстой оправе.

00:24:32 Вот странно. Вдруг осознала, что уже несколько лет не обращала на эти мешки особого внимания. То есть, я их замечаю, глядя в зеркало, но больше не зацикливаюсь на них. Что изменилось? Уж конечно не сами мешки. Они-то если и изменились, то в худшую сторону. Может, я к ним просто привыкла? А может быть, изменилось мое отношение к отцу? Он уже пятнадцать лет как умер. Боль и мука, которые причинила мне его смерть, поутихли, и теперь, когда я встречаюсь с его взглядом в своем отражении, я уже не вижу упрека и разочарования. Вместо осуждения я вижу заботу, тревогу, и может быть, даже некое сочувственное понимание. Тогда мне это нравится, так гораздо лучше! Тогда я не против встречаться с ним здесь, в зеркале. По-своему, это даже здорово. Привет, пап. Как ты там?

Истинное лицо

• Как выглядело твое лицо до рождения твоих родителей?

Буддийские коаны – это маленькие аллегорические жемчужины, предназначенные для того, чтобы поломать над ними голову. Это древние мысленные эксперименты, упорное созерцание которых должно приводить к просветлению; только в отличие от западных философских мысленных экспериментов действуют коаны не путем рассуждений. Они больше похожи на эксперименты по избавлению от мыслей, и сила их заключается в способности разрушать застывшие дуалистические рассудочные шаблоны и выходить за рамки рационального, рассуждающего ума. Тем не менее от привычки к рациональной интерпретации не так-то легко избавиться, и за прошедшие столетия учителя дзэн написали обширные комментарии к литературе по коанам.

Так что же означает этот коан? Как пояснил в XIII веке буддистский учитель Эйхей Догэн[9], «ваше лицо до рождения ваших родителей» – это ваше истинное лицо, ваша изначально просветленная природа будды. Существует вторая версия этого коана: не обсуждая добро и зло, какое у тебя истинное лицо? В сущности, эти два коана задают один и тот же вопрос: «Кто ты? Каково твое истинное «я», твоя неразделенная природа? Какова твоя личность до и вне таких определяющих ее дуалистических делений, как отец/мать и добро/зло?»

Я родилась в 1956 году, через одиннадцать лет после окончания Второй мировой войны, когда американцы еще были добром, а японцы злом, и тогда недуалистичное понимание было невозможно. За одиннадцать лет до моего рождения две мои половинки были смертельными врагами. Соплеменники моей матери убивали соплеменников моего отца, и наоборот, и я очень рано осознала эту вражду и поняла, что сама являюсь ее воплощением. Но мое лицо выражало нечто противоположное этой вражде: силу притяжения – настоящую любовь, секс, расовое кровосмешение, называйте как хотите, – то, что вызвало меня к жизни. С учетом всех этих первобытных и противоречивых страстей, бурливших под поверхностью моей кожи, неудивительно, что мое лицо вызывало у людей некое беспокойство.

В том расово и этнически сегрегированном обществе, каким была Америка в пятидесятых-шестидесятых годах, невозможно было, взглянув в лицо человеку смешанной расы, сразу же не вспомнить о половых и прочих различиях. Эти ассоциации могут возникать подсознательно, но наш мозг запрограммирован на работу с определенными шаблонами, и когда мы замечаем отклонение от них, мы инстинктивно пытаемся разобраться, «как» и «почему». Но мысли о половой и этнической принадлежности часто кажутся неправильными, особенно когда их вызывает лицо ребенка. Дети смешанной расы заставляют взрослых чувствовать себя неловко. Мы заставляем людей вести себя странным образом.

Когда я была маленькой, ко мне на улице подходили совершенно незнакомые люди, заглядывали мне в лицо и спрашивали: «Что ты такое?» Любопытные, агрессивные, похотливые или наивные, они ничего не могли с собой поделать. Они реагировали на что-то такое в моих чертах, нечто настолько экзистенциально тревожное, что оправдывало даже грубость – во всем было виновато было мое лицо. Своим отказом определиться в пользу чего-то одного оно вызывало у них дискомфорт.

«Ни то ни се; ни рыба ни мясо».

Полукровка, помесь, гибрид, химера… в необычном случае типа «зловещей долины» обычные правила поведения теряют силу.

Демографическая ситуация изменилась, и сейчас в мире гораздо больше людей смешанной расы, но в те годы мы были скорее аномалией. А политика толерантности еще только зарождалась, поэтому язык, на которым мы общались, был не особо тонким, не слишком точным и грубоватым. Сейчас люди дважды подумают, прежде чем спрашивать, что ты такое. Они поинтересуются об этом каким-нибудь другим способом. Но в те времена мы как-то меньше осознавали, насколько это расистский вопрос, и, возможно, были более терпимы к его неуклюжести.

Мои родители, насколько помню, никогда не возмущались и не обижались. Они оба были лингвистами и с пониманием относились к человеческой страсти к таксономии[10] и потребности идентифицировать, классифицировать и находить смысл через слова.

Мой отец был преподавателем на кафедре антропологии в Йельском университете, и в то время все его коллеги были белые мужчины[11]. В Нью-Хейвене тогда не было такого большого азиатского сообщества, и единственными знакомыми мне азиатками были такие же, как моя мама, жены белых мужчин-антропологов. Правда, даже шутка такая ходила: чтобы получить место на кафедре антропологии Йельского университета, нужно жениться на восточной женщине. «Восточными» тогда называли азиатов, и смеялись над этой шуткой в основном сами восточные жены. Они представляли собой довольно экзотическую демографическую подгруппу, эти жены антропологов, как и мы, их дети полуазиатского, полуантропологического происхождения.

Постепенно взрослея, я была и собой, и «другим» сразу, наблюдателем и объектом наблюдений одновременно. Полуазиатка, полуантрополог – ничего удивительного, что я сейчас сижу перед зеркалом и изучаю свое лицо. Склонность к вуайеризму, к этакому этнографическому самоанализу у меня в генах!

Тайм-код

00:34:12

00:34:12 Что ж, теперь перейдем ко лбу. Лоб у меня ОГРОМНЫЙ. У меня чрезвычайно широкий и обширный лоб, который, опять-таки, достался мне от отца. Папе для размещения его большого мозга действительно требовалось много офисного пространства. В моем случае это излишество. Кожа стала какой-то пергаментной, на ней возникло несколько тоненьких горизонтальных складок, но в целом лоб у меня все еще довольно гладкий.

00:39:49 На лбу у меня два шрама. Тот, что поменьше, который я прячу под челкой, я получила, когда мы с приятелем фехтовали и он ударил меня ручкой от метлы. А большой шрам, который идет вертикально по всей правой стороне лба, я получила, когда ходила в третий класс, во время катания на санках за Йельской школой богословия.

До этого я никогда там не каталась, но ребята с факультета антропологии, с которыми я играла, говорили, что там здорово. Горка была безумно крутой, и я помню, как посмотрела вниз и испугалась, но вместо того, чтобы отступить, легла животом вниз на сани, а через мгновение уже летела головой вперед прямо к кованому железному забору внизу. Я помню скользкий лед под полозьями, и кошмарные ухабы, и ужас от осознания того, что я не контролирую ситуацию, но все происходило так быстро, что я ничего не могла поделать, а потом был забор, и я в него врезалась.

Я помню вкус железа. Помню красную кровь на белом снегу. Очень много крови. Два выпускника школы богословия бегом спустились с холма мне на помощь. Они отнесли меня сперва к себе домой, а затем отвезли в отделение скорой помощи, где уже ждала моя мать. Доктор наложил двадцать четыре шва мне на лоб и сшил верхнюю губу. Сейчас эти шрамы почти не видно. Мама поблагодарила учащихся школы богословия и потом всем рассказывала, как мне повезло, что они оказались там и спасли меня. Может быть, именно тогда во мне проснулся интерес к религиям? Позже на той же неделе я должна была участвовать в школьном спектакле. Мы ставили «Микадо»[12], а поскольку я была наполовину японкой, меня позвали на главную женскую роль Юм-Юм, и это было очень круто, потому что мне было всего восемь лет. Меня расстраивал не сам этот несчастный случай на санках, не разбитая губа и не швы на голове. Меня волновало только одно – смогу ли я играть Юм-Юм?

Неужели все это правда? Неужели в 1964 году в нашей начальной школе действительно ставили «Микадо»? Эта опера, со всеми ее восточными пережитками и расовыми стереотипами, не очень-то подходит для детей – но откуда бы я еще знала песенки, которые Юм-Юм поет вместе с Питти-Синг и Пип-Бо?

Мы три девчонки, недавно из школы,

Шалим и веселимся мы без конца,

Задора и радости в нас – через край,

Три бойкие девчонки, все из одной школы!

Над всем мы веселимся, и все нам нипочем.

Никто нам не страшен, любого засмеем!

Жизнь для нас – забава,

она лишь началась!

Три бойкие девчонки, все из одной школы!

И я действительно помню, как прыгала по сцене в кимоно, размахивая зонтиком, так что, видимо, я достаточно поправилась после несчастного случая и смогла сыграть свою роль. Потом я отрастила челку, чтобы скрыть свой большой, покрытый шрамами лоб, и носила челку большую часть жизни, даже после того, как шрам перестал бросаться в глаза. Но мой лоб не нравился мне и до того несчастного случая. Он был слишком большой, слишком широкий и слишком мужской – прекрасный лоб для моего отца, но не для меня.

Прыгуны

Предки моего отца с дедушкиной стороны приехали в Америку из английского города Йоркшира, а предки с бабушкиной – из Дании. Йоркширская ветвь семьи была в числе американских первопоселенцев, ее представители участвовали в войне Америки за независимость, с обеих сторон; после поражения британцев та часть семьи, что поддерживала «тори», переехала в Канаду. Родители моего отца были фермерами-животноводами в Висконсине, но во время Великой депрессии они обанкротились и были вынуждены продать ферму крупному агробизнес-конгломерату. Потеря фермы их ужасно расстроила, и они обратились за утешением к религии и стали евангельскими христианами. Большинство людей слышали о «трясунах», «квакерах» и «святых скакунах», которые трясутся, скачут и катаются по земле. Родители моего отца стали «прыгунами»[13].

Название забавное, но на самом деле ничего забавного там не было. «Прыгуны» были очень строгой, консервативной сектой христиан-фундаменталистов, которые считали все веселое грехом. Мои предки по отцовской линии сурово смотрят на меня сверху вниз из резных овальных рам старых семейных портретов. У них большие широкие лбы и маленькие голубые глаза, тонкие губы и узкие подбородки. «Что ты такое?» – кажется, вопрошают их глаза. Никогда не знала, как на это отвечать.

Но все же, когда через пять лет после окончания Второй мировой войны мои родители поженились, папины родители приняли невестку-японку без возражений. А вот японские бабушка с дедушкой оказались не настолько благосклонными. Они-то надеялись, что их дочь выйдет замуж за какого-нибудь милого японского юношу. Так что моему отцу пришлось изрядно постараться, чтобы завоевать их сердца, но в конце концов ему это удалось, и до самой своей смерти моя японская бабушка говорила, какой он хороший и добрый человек.

Тайм-код

00:49:02

00:49:02 Не надо бы зацикливаться на мешках под глазами, но они мне напомнили одну забавную историю. Во время моего первого книжного тура – кажется, дело было в Денвере – у меня была сопровождающая, муж которой был летчиком, так вот она рассказала, что стюардессы и летчики избавляются от мешков под глазами с помощью крема от геморроя. «Препарейшен Эйч» вроде бы он называется. В нем есть какой-то активный ингредиент, который якобы уменьшает отеки, но я никогда им не пользовалась, поэтому не знаю, так это или нет. Сопровождающая потом добавила, что все ее предыдущие подопечные писатели добрались до Денвера вымотанными и помятыми, но, покидая Денвер, выглядели на десять лет моложе.

Мне нравится думать, что все эти измученные авторы действительно мазали себе лицо препаратом от геморроя. Мне это кажется забавным, только вот почему? То есть если рассуждать рационально, понятно же, что в креме от геморроя нет ничего изначально нечистого или антисанитарного, так почему бы не нанести его на лицо? Что в лице такого особенного? Это же просто техническая панель. Плоская поверхность с набором отверстий, удобное место сосредоточения органов чувств. Ведь с конструкционной точки зрения есть смысл разместить органы чувств повыше, где обзор больше, и преимущественно с одной стороны – желательно с той, в которую вы, вероятнее всего, будете двигаться – чтобы видеть то, что приближается, вынюхивать пищу, прислушиваться к возможному источнику опасности. Лучше расположить все это рядом с мозжечком, чтобы нервам не приходилось передавать сигнал слишком далеко. Так что рот должен быть рядом с глазами и носом, а нос подальше от жопы.

00:53:47 Хм. Отец снова смотрит на меня с упреком. Ему не нравится такой поворот. Не нравится, что я употребила слово «жопа». Он считает это грубостью и дурным вкусом.

00:54:12 Это была очередная проекция. Мне потребовалось много времени на то, чтобы преодолеть свою боязнь расстроить отца – и похоже, мне это до сих пор не удалось. Если я и сейчас вижу его укор в своих глазах, то, видимо, еще храню в душе остатки этого страха. Возможно, это навсегда. И, может быть, это не так уж плохо. Его пристальный взгляд все еще способен заставить меня почувствовать неловкость, но он же, вероятно, придает мне осторожности.

Молчание

Мне было очень трудно выпустить в свет первый фильм, опубликовать первый роман, нарушить царившее у нас в семье молчание. Есть подозрение, что он есть во всех семьях, некий кодекс молчания, который является абсолютным и нерушимым и в то же время настолько вездесущим, что он при этом почти незаметен. Как Бог. Или как воздух.

В нашей семье очевидным источником нашего молчания был мой отец, застенчивый и зажатый из-за своего фундаменталистского христианского воспитания, но и мама стала его соучастницей: подавив свою свободу слова, чтобы не затронуть его чувств, она также погрузилась в стоическое молчание. Сохраняла лицо. Для нее как для японки такое поведение было вполне естественным.

Одно время маме нравилось писать письма в редакции разных газет и журналов, которые она читала, а поскольку слогом она владела, ее письма иногда публиковали, чем она очень гордилась, но потом вдруг почему-то перестала писать. Много позже, после смерти моего отца, она объяснила почему. Вроде бы папа сказал ей, что ему неловко видеть в печати ее письма, подписанные его фамилией (ее фамилией по мужу). И он попросил ее больше не писать в печатные издания.

Когда я узнала это, я была удивлена и даже шокирована. Мама с некоторым сожалением вступилась за супруга. Он был очень скрытным человеком и очень беспокоился о своей репутации, сказала она, как будто это что-то объясняло. Я так ничего и не поняла. Он был выдающимся ученым, всемирно известным в своей области. Как могло мамино письмо, длиной в один абзац, в редакцию журнала «Тайм», одобряющее их выбор «человека года», повредить репутации моего отца? Он был не согласен с ее мнением или с тем фактом, что оно у нее вообще было? Или с местом выражения этого мнения? Может быть, он считал журнал «Тайм» слишком низкопробным? Но мой отец не был снобом. Он был хорошим, добрым человеком, щедрым, нежным и справедливым – так все говорили. Единственное объяснение, которое приходит в голову, заключается в том, что диапазон самовыражения, который отец мог самому себе позволить, был настолько узким, что и самые близкие ему люди, жена и дочь, оказались лишены возможности озвучивать свое мнение.

В детстве мне хотелось быть хорошей, и я знала, что быть хорошей – значит быть сдержанной и скрытной. Это требование никогда не выражалось вслух, но после того, как я сняла свой первый фильм, отец впервые это требование озвучил.

«Раздел костей пополам» – это автобиографический фильм о моих бабушке и дедушке с японской стороны, и перед тем как выпустить в свет, я показала его родителям. В фильме были места, где я использовала поддельные кадры и позволяла себе вольности с документальными свидетельствами, чтобы подвергнуть сомнению надежность памяти и «правды». Я хотела убедиться, что моя мама не против этого, а также того, как я показала ее и ее родителей. Мне хотелось получить ее благословение перед выпуском фильма в мир.

Мы посмотрели его втроем на нашем старом телевизоре в мамином кабинете. Было заметно, что некоторые моменты вызвали у нее чувство неловкости, а иногда она не понимала, что я имела в виду, но в конце она сказала, что фильм ей понравился, и одобрила его публичный показ. Отец тоже высказался одобрительно, но потом отвел меня в сторонку и сказал следующее. Он не против, что я сняла фильм о маминой семье, но не буду ли я так добра не снимать фильмы о нем и его семье? Это было официальное требование, и ему было явно неловко его озвучивать. Он был смущен и очень не хотел меня обидеть. Ему было больно, что приходится выражать свою просьбу настолько открыто. Ну что мне стоило самой догадаться?

Пишу и понимаю: читатель может подумать, будто у нас была какая-то ужасная семейная тайна, окутанная общим молчанием. Но это не так, насколько мне известно. И если такой тайный предмет стыда, некий первородный грех существовал, то мне он был неведом и скрыт в такой глубине веков, что до меня донеслась только легкая рябь.

Я дала отцу это обещание. Конечно, я уже не снимаю фильмы и пишу главным образом вымысел, беллетристику, так что мне не трудно держать слово, но все же я старательно слежу, чтобы ничем его случайно не обидеть. Когда я пишу об отце в автобиографическом контексте, как сейчас, я стараюсь быть справедливой и правдивой и, насколько это возможно, избегать дешевых приемов и риторических гипербол. Постепенно это распространяется на все, что я пишу. С годами его взгляд, притаившийся в моем, перестал огорчать меня, как бывало раньше, и превратился в источник стабильности и силы. У нас с отцом разные вкусы, но в целом, думаю, он помог моему писательскому становлению. Хороший, добрый, великодушный и непредвзятый – он именно тот человек, критике которого можно доверить свою работу.

Правда, он так и не прочел мой первый роман «Мой год мяса», и я никогда ему это не предлагала. В то время отец уже тяжело болел и был при смерти, а в книге у меня было то (секс, насилие, кое-какие нецензурные выражения), что, как мы оба знали, вызвало бы у него смущение и дискомфорт. Но я пересказала ему книгу, и ему понравились мои цели и замысел. Он гордился мной: гордился тем, что я написала роман и его вот-вот опубликуют. Так он сказал.

Он и всем так говорил. Но когда я спросила отца: ничего, что книга будет опубликована под его (и моей) фамилией, – он расплакался. А потом объяснил, что это от беспокойства за свою сестру. Сестра его была старой и очень набожной христианкой-фундаменталисткой, и он боялся ее расстроить или обидеть. Звучит не очень убедительно, но думаю, что для него это было правдой. Я верю, что он говорил то, что думал, хотя при этом уверена, что его сестра, моя тетка, была гораздо крепче и терпимее, чем он полагал. Думаю, свое собственное неудобство отец ради меня согласился бы вытерпеть. Но я в конце концов решила избавить нас всех от дискомфорта, спрятавшись за псевдонимом. Фамилия «Озеки» стала решением проблемы, и хотя потеря собственного имени меня разозлила и опечалила, оно того стоило. Отец, безусловно, испытал громадное облегчение. Он умер ровно за неделю до того, как книга была опубликована.

В начале «Моего года мяса» родители главной героини, Джейн Такаги-Литтл, спорят, как правильно записать ее фамилию. Отец Джейн говорит: «Это же ничего не значит. Это просто имя!» На что ее мать-японка отвечает: «Как ты можешь говорить «просто имя»? Имя – это же первейшая вещь. Имя – это наше лицо перед всем миром».

Озеки – это не лицо моего отца и не лицо моей матери. Озеки – это мое лицо, то, которое я сама выбрала, такое имя-лицо, которое защищает их от меня, а меня от них.

Тайм-код

00:55:43

00:55:43 Мне нравятся мои скулы. Это скулы моей мамы и ее отца.

Мой дедушка по материнской линии был очень крутым. Он был поэтом, фотографом, художником, а кроме того, занимался всякими эзотерическими физическими и умственными упражнениями, например, стоял босиком на лезвиях мечей и протыкал себе руки металлическими шпажками – закалял тело и дух. У него были великолепные скулы, мужественный квадратный выдающийся подбородок и орлиный нос. И пронзительный взгляд. Становясь старше, я иногда вижу в своем лице маленькие проблески лиц дедушки и матери, и мне это нравится.

Дзен-буддизм

Мои предки по материнской линии родом из Японии, они были дзен-буддистами. Между дзен-буддистами и «прыгунами» очень много всяких отличий, но самым очевидным является следующее: «прыгуны» прыгают, а дзен-буддисты сидят. Мое самое раннее воспоминание на эту тему – это как мои японские бабушка и дедушка сидели в дзадзэн[14]. Мне тогда было три года, мы жили в Нью-Хейвене, в штате Коннектикут, а бабушка с дедушкой приезжали к нам с Гавайев. Этот мой дедушка родился в Хиросиме в 1880 году, а в шестнадцать лет эмигрировал на Гавайи на заработки. Он трудился на плантациях сахарного тростника, а когда контракт истек, купил фотоаппарат и стал первым официальным фотографом Национального парка Гавайских вулканов. Должно быть, он неплохо зарабатывал, раз смог жениться на моей бабушке, ведь она была родом из старинного самурайского рода и жила в Токио. Они договорились пожениться, обменявшись фотографиями, и, глядя на эти снимки, их можно понять. Бабушка была красавицей, а дедушка был просто потрясающе привлекательным. К тому же художник суми-э[15], поэт хайку и фотограф, живущий на экзотическом райском острове. Глядя на его точеное лицо и пронзительные глаза, моя бабушка, должно быть, сочла его очень романтичным мужчиной. Я-то уж точно сочла.

Я видела его всего один раз, когда мне было три года, но он произвел на меня неизгладимое впечатление. Мы жили в крошечном домике без гостевой комнаты, поэтому родители разместили бабушку и дедушку в своей спальне. Те приехали ночью, когда я уже спала, а утром мама послала меня позвать их к завтраку. Помню, как я стояла у закрытой двери спальни. Может быть, я постучала, а может, и нет. Помню ощущение какой-то тяжести пополам с замешательством. Мне было дано поручение. Что делать? Я повернула ручку и открыла дверь.

За все предыдущие три года жизнь не успела подготовить меня к тому, что я увидела. Бабушка и дедушка сидели на полу, скрестив ноги и тихонько раскачиваясь взад-вперед. Это было в далеком 1959 году, в Коннектикуте, в те времена взрослые не сидели на полу, скрестив ноги, так что мне все это врезалось в память. В три года непривычно видеть лица взрослых на уровне твоего собственного, но они были именно там, точно на уровне моих глаз, только их глаза были опущены вниз, а мои широко открыты и устремлены на них. Как раз в этот момент дедушка поднял глаза, наши взгляды встретились, и в этот момент, в миг встречи лицом к лицу между нами что-то произошло. Если бы я рисовала мангу[16], я бы изобразила это как искрящуюся синюю электрическую дугу или молнию, проскочившую из его старческих глаз в мои.

Должно быть, какое-то время я постояла так, остолбенев, а потом выскочила из комнаты, побежала на кухню и рассказала маме об увиденном. Помнится, она пыталась объяснить мне, что бабушка с дедушкой сидели в дзадзэн, но трехлетнему ребенку это ни о чем не говорило, поэтому мама принесла мою куклу Дарума и стала объяснять по ней. «Дарума» – японское имя Бодхидхармы, монаха, который принес учение дзен-буддизма из Индии в Китай и который, как известно, просидел девять лет, уставившись на стену и безмолвно медитируя. Японские куклы Дарума – они такие круглые и красные, по форме напоминают рисовый шарик, без ног и рук, с большими пустыми белыми кругами вместо глаз. Низ у них часто бывает изогнут так, что даже если их перевернуть, они, вернутся в исходное положение и, покачавшись, восстановят равновесие.

Итак, моя мама качнула мою куклу Дарумы, та стала раскачиваться взад-вперед, и мама объяснила, что это медитация дзадзэн и тем же самым занимались бабушка и дедушка. Мама сказала, что Дарума был очень хорошим мастером медитации, и на самом деле, он в этом так преуспел и медитировал так долго, что у него отвалились руки и ноги. А глаз у него не стало потому, что во время медитации ему захотелось спать, и тогда он выдернул себе веки и бросил их на землю, и из них вырос чайный куст.

Вот таким было мое знакомство с дедушкой, бабушкой и дзен-буддизмом. Просто удивительно, что после этого я не подалась в «прыгуны».

Тайм-код

00:57:26

00:57:26 Шевелю бровями: скептически приподнимаю их, нахмуриваю. Никогда раньше не осознавала этого, но левая бровь нравится мне больше, чем правая. У нее такой лукавый вид. Она иронично изогнута, но, как ни странно, я не могу двигать ею так же, как правой. Мышцы с левой стороны, похоже, немного сачкуют, и я кажусь себе асимметричной марионеткой с порванной ниткой для брови. Мои брови редеют. Раньше я их выщипывала, чтобы придать им красивую форму, но давно уже этим не занимаюсь. А вдруг они совсем выпадут? Не хочу быть старушкой, которой приходится подрисовывать брови карандашом… но опять же, пофиг, почему бы, черт возьми, и нет?

Навязчивые состояния

Удивительно, что у меня еще есть какие-то брови. В детстве я страдала трихотилломанией – это расстройство, связанное с выдергиванием волос. Я выщипывала себе брови и ресницы, а также расщепляла кончики секущихся волос, собирая кучками маленькие изогнутые волоски на белой странице или белых клавишах пианино, когда делала уроки или занималась музыкой. Трихотилломания, по-видимому, относится к числу обсессивно-компульсивных расстройств, и пик ее проявления приходится на период между девятью и тринадцатью годами, именно тогда начались мои собственные навязчивые состояния. Такое поведение часто провоцируется депрессией или стрессом – выдергивание волос приносит облегчение.

Со временем я избавилась от привычки выщипывать брови и ресницы, но секущиеся кончики еще долго оставались моим проклятием. Безмолвно застыв, я часами перебирала волосы, выработав сложную систему способов их расщепления. Некоторые были просто раздвоены в форме буквы Y, но иные скорее походили на перья, пушистые, с тонюсенькими кончиками, и я считала их самой удачной находкой, потому что они представляли самую большую проблему. Фишка была в том, чтобы ухватиться за отдельный зубчик и тянуть его как можно дольше вверх по стволу, пока он не оторвется. Я даже сейчас помню это состояние, похожее на транс, и то напряжение в теле, с которым я кропотливо проделывала эти манипуляции, и тот стыд, который я испытывала, чувствуя, что поведение мое неправильное и нездоровое, но не находя в себе сил остановиться. Я была эмоциональным и скрытным ребенком.

Дело даже не в том, что выдергивание волосков меня как-то успокаивало. Скорее, занимаясь этим ритуалом, я могла контролировать нервное напряжение и удерживать его в себе, чтобы оно не вырвалось наружу. В конце концов в подростковом возрасте я излечилась от трихотилломании, отрезав волосы и научившись курить и пить: перешла на другие ритуалы самопомощи, которые потом не один десяток лет столь же скрупулезно исполняла.

Такого рода обсессивно-компульсивные состояния не редкость. В школах полно сутулых косоглазых старшеклассниц, сосредоточенно расщепляющих себе кончики волос. В Японии я часто видела их в метро. Некоторые девушки обрезали секущиеся кончики крошечными маникюрными ножницами, которые носили с собой в сумочке исключительно для этой цели. В наше время такое уже не часто увидишь. Теперь вместо этого они все время занимаются своими смартфонами: увлеченно переписываются или играют в игры.

Тайм-код

01:00:19

01:00:19 Ну, наконец-то! Час прошел. Оближем губы. Пошлем себе воздушный поцелуй и продолжим в том же духе.

01:01:14 Это что, мне еще два часа так сидеть? Что за бредовая была идея…

01:02:38 Ух, какой классный хмурый взгляд! Даже страшно. По-моему, с годами выражение лица у меня становится излишне суровым. Похоже, я не всегда отдаю себе отчет в том, что делает мое лицо; подозреваю, что его обычное выражение теперь – хмурое и сердитое. В рекламных писательских турах меня часто фотографируют, и хотя я стараюсь потом не смотреть на эти снимки и видео, не могу не отметить, что фотографы часто подлавливают у меня на лице жутковатые гримасы, похожие на презрение, неодобрение или высокомерие – а я в этот момент, наверное, просто думала, что бы такого съесть на ужин. У стариков пугающий вид. Я не хочу быть страшной. Не хочу, чтобы окружающим казалось, будто я презираю их или испытываю отвращение. Может быть, мне стоит попробовать выработать какое-нибудь более мягкое выражение лица. Выражение внимания, например. Или непроницаемость восточной маски. Отработать загадочную улыбку. Начинаю понимать, зачем люди колют себе ботокс.

Маски

В юности мое полуяпонское лицо являло миру нечто несоответствующее тому, кем я себя чувствовала. Мое лицо было чем-то вроде поверхности, на которую окружающие, особенно мужчины, проецировали свои представления о расе и сексуальности, «азиатскости» и женственности – представления, которые имели со мной мало или вообще ничего общего. Я росла с маской на лице, о существовании которой не подозревала, но с годами, конечно, эта маска на мне отпечаталась.

В 1970 году мне исполнилось четырнадцать. Образ азиатских девушек как экзотических сексуальных объектов, этаких нестареющих девочек, еще держался в американской культуре со времен Второй мировой войны, а также после войн в Корее и во Вьетнаме. Войны в Азии сформировали у американцев стойкий сексуальный стереотип. Азиатские девушки были «другими», и мужчины, для которых секс с четырнадцатилетней белой девочкой, похожей на их сестру или дочь, был чем-то запретным, со мной чувствовали себя более раскованно. В подростковом возрасте у меня было несколько отношений с такими взрослыми мужчинами, некоторые из которых занимали руководящие посты и могли некоторым образом повлиять на мое благополучие. Эти отношения никогда не казались мне настоящими, потому что само «Я», которое в них вступало, казалось мне каким-то ненастоящим. Это «Я» ужасно хотело отличаться от меня. Эта японочка позволяла всему этому происходить, потому что именно этого от нее и ожидали. Она была маской, и это она вступала в отношения.

Культовая японская маска Но под названием «ко-омотэ» изображает молодую девушку лет четырнадцати-пятнадцати. У нее круглое белое лицо, полные щеки и блестящая белая, почти перламутровая кожа. Волосы у нее разделены посередине скромным пробором, а линии глаз изящные и длинные, слегка приподнятые к внешним уголкам. У нее маленький ротик, а пухлые губки бантиком чуть приоткрыты в загадочной улыбке, так что соблазнительно выглядывают вычерненные зубы. На протяжении многих веков в Японии у женщин было обыкновение чернить зубы, выщипывать брови и рисовать их заново примерно на дюйм выше естественной линии бровей. Широкие брови ко-омотэ похожи на пару чернильных отпечатков большого пальца, посаженных высоко на лбу, чуть ниже линии волос. По краям они слегка наклонены вниз, что придает маске вид изумления, легкой насмешки и некоего ожидания – она словно бы ждет от вас какого-то замечательного поступка, но будет в равной степени довольна, если вы сделаете какую-нибудь глупость.

Мы думаем, что маски лишены выражения, но что удивительно в ко-омотэ, так это сложная гамма эмоций, которые она может передать. Ее слегка асимметричное лицо представляет идеал, называемый «чукан хедзе», что означает двусмысленное выражение, нейтральную красоту или универсальную неопределенность. Слегка приподнимая или опуская подбородок, наклоняя голову или каким-то иным способом отдавая предпочтение одной стороне, опытный актер (а по традиции, все профессиональные актеры Но – мужчины[17]) может выразить чувства радости или горя, гнева или неуверенности. Маска становится средством выражения эмоций без участия лица актера.

После окончания колледжа я отправилась в Японию, чтобы написать дипломную работу по классической японской литературе в Женском университете в городе Нара. В студенческие годы я изучала Шекспира, а потом мне захотелось изучить Дзэами, японского драматурга театра Но XIV века.

Чтобы ближе познакомиться с искусством театра Но, я решила брать уроки пения и танцев этого жанра у Удаки Мичисигэ в Киото[18]. Театр Но является одним из национальных культурных достояний Японии, и в качестве его официального представителя Удака теперь считается живым национальным достоянием. Он стал одним из первых актеров, пригласивших к себе иностранцев учиться вместе с японскими студентами, и он единственный актер Но, который является еще и мастером-резчиком масок.

Эти уроки были моей первой встречей с практикой дзен-буддизма, и хотя Удака-сенсей не говорил о дзен прямо, его занятия были пропитаны духом этого учения. Театр Но – это медитация звука и движения. Ритуальные элементы представления – медленное полнозвучное пение, гипнотический танец, музыка и барабаны – оживляют маску, которая в момент возвышенной красоты, называемый «югэн», становится одушевленной. В своей книге «Тайны масок Но» Удака пишет о югэне:

Думаю, это можно назвать неким таинственным, непостижимым эстетическим качеством, но даже это неточно… Независимо от того, сколько вы репетируете, этот момент остается неуловимым, постоянно ускользая из ваших рук. Это сложное ощущение, которое невозможно точно описать…

Сложное, но, ах, какое томительно-приятное![19]

Невыразимый и неуловимый, мимолетный и вечный, югэн является наиболее глубоким выражением японского эстетического опыта. «В масках Но, в их тонком взаимодействии света и тени живет югэн Но, наследие Дзэами»[20], – пишет Удака.

Японские маски Но давно меня привлекали, поэтому записалась к Удаки-сэнсэю на уроки по вырезанию масок. Первой маской, которую я сделала, была ко-омотэ; эта маска интересна таинственной сложностью своего выражения, которое должно содержать и наивную невинность, и тонкий намек на жестокую бескомпромиссность ее юной души. Удака пишет: «Участок от век до переносицы должен быть особенно ровным и лишенным жеманства, для чего создателю маски требуется полностью очистить свой ум от суетных мыслей»[21]. Непростая задача.

Маски Но вырезают из сорта японского кипариса, который называется хиноки. Самый лучший материал получают из деревьев, возраст которых превышает 250 лет. После валки древесину выдерживают еще сорок или пятьдесят лет, в результате получается такой брус, который не гнется и не трескается. Маска спрятана в деревянном бруске, и задача резчика – освободить ее. Сначала форма лица очерчивается стамеской, а затем с помощью стамесок поменьше, ножей и наждачной бумаги резчик постепенно уточняет его черты по набору картонных шаблонов. Внутренняя часть маски так же важна, как и внешняя, поскольку форма внутренней части влияет на резонанс и направление голоса актера. То есть маска работает и как музыкальный инструмент, оформляя и усиливая пение актера.

Закончив вырезать лицо, мастер еще долго дорабатывает маску, нанося слой за слоем краску из молотого перламутра, смешанной с клеем животного происхождения, от чего маска становится перламутрово-белой и блестящей. Каждый из тончайших слоев краски после нанесения высушивают и шлифуют перед нанесением следующего, и так десятки раз. После нанесения этой основы маску раскрашивают минеральными красками: губы – красной, зубы, волосы и глаза – черной. А на впадинах и контурах лица – гамма тончайших оттенков охры. Волосы окрашивают особенно внимательно. Здесь нужны твердая рука и высокая степень сосредоточенности, потому что положение любой пряди может изменить характер маски.

Процесс вырезания, покраски и полировки маски может затянуться на год. Заключительный этап – это «старение» маски. Но это не попытка подделать старинное изделие. Это скорее способ отдать дань уважения ходу времени через обращение к свойствам «ваби-саби», еще одного важного элемента японской эстетики, описывающего красоту вещей несовершенных, незавершенных и непостоянных[22]. Слово ваби, означающее «гордый» или «одинокий», употребляется в отношении скромного изящества, суровой простоты и достоинства посреди лишений. Саби происходит от «сабиреру», что означает «обезлюдеть, осиротеть», а также является омонимом слова «ржавчина, разложение». Саби описывает возвышенную красоту переменчивости – преходящей природы всех вещей, а также изящную патину, которой покрываются вещи с годами. Вместе ваби и саби вызывают щемящее чувство красоты момента, порождаемое осознанием бренности человеческого существования. «Ваби-саби» – это эстетическое выражение буддистского учения о трех признаках существования: страдании, непостоянстве и отсутствии «я». Это глубоко философское эстетическое мироощущение являет собой часть красоты масок Но, даже юных ко-омотэ.

Удака-сенсей учил нас различным техникам состаривания и искажения лиц масок. Маленькой кисточкой, с кончиком толщиной в один волосок, он старательно очерчивал им губы и окрашивал складки вокруг носа тончайшими линиями сепии, отчего краски начинали казаться выцветшими.

Маски крепятся на лице актера шелковыми шнурами, продетыми через боковые отверстия в районе ушей. Шнуры на старой и многократно использованной маске со временем стирают краску, поэтому Удака-сенсей имитировал эту потертость с помощью мелкой наждачной бумаги. Еще одну технику он назвал «муши-куи», или «поеденная насекомыми». Желатиновый клей на животной основе, на котором замешивают краски из перламутрового порошка, – любимое лакомство некоторых насекомых. Они вгрызаются в древние маски, оставляя червоточины по внешним краям и на линии роста волос. Сэнсэй научил нас воспроизводить следы этих насекомых, вырезая их в краске маленьким острым ножом. Рискуя показаться хвастуньей, могу сказать, что в муши-куи я кое-чего добилась.

Состарить лицо маски – очень непростая задача. Вы работали над маской около года, и вот когда она уже близка к совершенству, вы должны снова сделать ее несовершенной, но приблизиться в этом к совершенству. Она должна стать совершенно-несовершенной. Часто ученики отказывались делать муши-куи, и тогда Удака-сенсей посылал их ко мне. Попроси Рут, говорил он. «Муши-куи га умай». У нее отличные червоточины.

У каждого человека есть свой маленький талант, и я гордилась своим. Для создания правдоподобного следа насекомых нужны предельная концентрация, филигранная точность, острый глаз, твердая рука, а также интуитивное понимание, как выглядят разрушение и распад. Те самые навыки, которые я оттачивала с детства, скрупулезно расщепляя кончики своих волос.

Тайм-код

01:05:24

01:05:24 Если смотреть на что-то достаточно долго, оно начинает казаться странным. Попробуйте повторять одно и то же слово много раз – оно становится бессмыслицей. Не это ли происходит сейчас с моим лицом? Я уже не вижу целого, лишь какие-то мелкие детали. Дефамилиаризация… разложение… дезинтеграция… диссоциация. Не ведет ли эта дорожка к безумию?

01:07:52 Но делать знакомые вещи незнакомыми, странными – это же работа художника.

01:08:13 Ладно, тогда сосредоточимся на деталях. На правой щеке у меня крошечный шрам. Не знаю, откуда он взялся. Может, после ветрянки?

01:09:07 Пониже губы слева у меня маленькая родинка. Мама говорила, что это метка красавицы. Что такие есть у актрис. Она говорила, что такая родинка есть даже у Мэрилин Монро, так что все хорошо, но ей не верила. Я не была похожа ни на одну из известных мне актрис.

Когда мне исполнилось двенадцать, на экраны вышел фильм Дзеффирелли «Ромео и Джульетта», и я тут же безумно влюбилась в шестнадцатилетнюю актрису, сыгравшую Джульетту[23]. Моя подруга Джейн говорила, что я похожа на эту актрису. Мне ужасно хотелось в это верить, и какое-то сходство действительно было, что давало мне основания хотя бы надеяться. Актриса тоже была полукровка, хотя что наполовину с чем, я уже не помню. Волосы у нее были длинные, растрепанные и темные, как у меня. Я смотрела этот фильм несколько раз и выучила ее слова наизусть. Так я полюбила Шекспира.

Принцесса с перевернутыми волосами

Я до сих пор храню две маски, которые вырезала в Японии: молодая девушка «ко-омотэ», а еще «семимару» – маска, получившая свое название от одной из самых трагических пьес в репертуаре театра Но. Маска «семимару» изображает молодого аристократа с бледным лицом, его узенькие глаза-щелочки опущены вниз и ничего не видят: он слеп. Однако как ни странно, Семимару играет не главную роль в пьесе, названной его именем. Главную роль играет его сестра, принцесса Сакагами, или принцесса непослушных волос, что более буквально переводится как «принцесса с перевернутыми волосами». История их проста. Слепой от рождения принц Семимару по какой-то неизвестной причине был сослан своим отцом, императором Дайго, на далекий горный перевал. Его сопровождает туда верный слуга, который бреет голову своему господину в монашеском постриге, а затем, после долгих стенаний, оставляет молодого принца в убогом шалаше, где тот будет жить один, в компании одной лишь лютни.

Изгнание из столицы – трагическое клише в японских сюжетах, но в этой истории Семимару гораздо менее трагическая фигура, чем безумная принцесса с перевернутыми волосами. Она выходит на сцену не в ко-омотэ юной девушки в расцвете юности, а в маске зо-онна: это женщина немного старше, лицо ее утратило свежесть, а взгляд меланхолично обращен внутрь себя.

Эта маска – утонченная, торжественная и потусторонняя – часто используется для представления небесного существа или богини, которая держится вдали от мира людей. Это моя любимая маска, которая, по словам Удаки, «требует от создателя определенного благородства характера».

Сакагами поет:

Хоть я и родилась принцессой,

какое-то злодеяние

Из моего неизвестного прошлого

в прежних жизнях

Заставляет мой разум временами

вести себя невменяемо.

И в своем безумии я блуждаю

далекими путями.

Мои иссиня-черные волосы растут ввысь;

Хоть я и приглаживаю их,

они не ложатся ровно[24].

Деревенские дети смеются над ее всклокоченными волосами, она ругает их, отгоняя прочь, после чего пускается в замечательный философский монолог о вывернутой и недуалистической природе реальности – этот пассаж представляет собой дзен-буддизм в чистом виде.

Как это удивительно,

Что так много перед нашими глазами

переворачивается с ног на голову.

Семена цветов, зарытые в землю,

поднимаются вверх,

чтобы украсить ветви тысячи деревьев.

Луна висит высоко в небесах,

но ее свет опускается

на дно бесчисленных вод.

Мои волосы, поднимающиеся

вверх от моего тела,

становятся белыми

от прикосновения звезд и инея:

Естественный это порядок

или перевернутый?

Как удивительно, что и то,

и другое должно быть во мне!

[Выходит на сцену.]

Ветер расчесывает даже волосы ив,

Но ни ветер не может

распутать эти волосы,

ни моя рука не может

отделить их друг от друга.

[Берет себя за волосы и смотрит на них.]

Может, вырвать их из головы?

Выбросить их?

Я поднимаю свои руки в рукавах —

что это?

Танец, в котором рвут на себе волосы?

Как это унизительно!

В припадке сумасшествия она начинает танцевать безумный танец вырывания волос, а хор поет, рассказывая о ее многочисленных страданиях и невзгодах. Завершается рассказ описанием ее прибытия на тот же самый горный перевал, где оставили ее брата. Сакагами слышит звуки лютни, которые доносятся из шалаша, и узнает стиль игры своего брата, изящный и совершенно нездешний. Она подходит и узнает Семимару; он также узнает ее. Они радостно произносят имена друг друга, выражают друг другу свою любовь и плачут о жестокости судьбы, которая привела их сюда. Они делятся воспоминаниями о прекрасной жизни, которую вели при дворе, а затем без всякой видимой причины Сакагами вдруг заявляет, что должна уйти. Расставание их затянуто и трагично. Сакагами отворачивается, колеблется, идет, останавливается, окликает брата, затем снова поворачивается, чтобы уйти. Ее голос отдаляется. Семимару умоляет ее навестить его еще раз, делая несколько шагов вперед и обращая незрячие глаза в ее сторону.

Хор поет:

Она поворачивается,

чтобы посмотреть на него в последний раз.

Плача, плача, они расстались,

Плача, плача, они расстались.

Ни слова не говорится о том, чтобы Сакагами поселилась со своим слепым братом, или чтобы Семимару позаботился о своей сумасшедшей сестре, или хотя бы помог ей привести в порядок прическу. Их расставание – сюжетное требование жанра, и они просто принимают его как необходимое и неизбежное, что дает им основание оплакивать свое одиночество, боль разлуки и трагическое непостоянство человеческой жизни.

Самой трогательной мне кажется та сцена, которая начинается сразу после безумного танца Сакагами с вырыванием волос, перед тем, как она услышит лютню брата. Она добирается до горного перевала и останавливается у ручья.

В бегущем потоке я вижу свое отражение.

Хоть это мое собственное лицо,

оно приводит меня в ужас:

Волосы, похожие на спутанные колючки, венчают мою голову,

Брови мрачно изогнуты —

да, это действительно

Отражение Сакагами в воде.

Говорят, вода – это зеркало,

Но вечерняя рябь искажает мое лицо.

Тайм-код

01:13:57

01:13:57 Так, все, теперь мне точно нужно прерваться на кофе-брейк. Немедленно.

01:24:21 Возвращаюсь обратно с чашкой кофе. Я приготовила его в новой и очень хорошей японской кофеварке для пуровер-заваривания, которую Оливер купил в магазине на Венис-Бич[25]. Она керамическая, со специальными японскими желобками, которые идут по спирали, чтобы кофе как следует заварился и по-настоящему настоялся. Зачем я это пишу? Потому что на самом деле мне уже надоело мое лицо.

01:26:34 Когда я пью, глаза мои прищуриваются, а брови сдвигаются, образуя две глубокие хмурые складки. При этом кожа на щеках натягивается кверху, образуя множество «вороньих лапок»[26]. Откуда взялось это выражение? Эти морщины возле глаз действительно похожи на ступни, вернее, пальцы на лапах у вороны. Но почему не лапки крапивника? Или синички? Должно быть, потому что «старая карга» – это, вообще-то, старая ворона. У меня многовато морщин для одной птичьей лапки. Мне нужно много лап, со множеством пальцев. Мне нужна стая ворон. Туча ворон. Чертова прорва старых карг.

01:29:06 А сейчас я корчу рожи самой себе. Глупые, грустные, счастливые. Гримасы и ухмылки. Опускаю вниз уголки губ, выпячиваю подбородок, скашиваю глаза к переносице. Втягиваю щеки и выпячиваю губы, как будто я золотая рыбка. Теперь изображаю широкий оскал смерти. У меня большие белые зубы. Можно я загляну в электронную почту?

01:31:12 Я и раньше отрабатывала мимику перед зеркалом. Моя подруга Молли говорит, что у нее есть особое «лицо для зеркала», и у меня тоже такое есть. Забавно. Как будто мы пытаемся создать у самих себя впечатление, что выглядим лучше, чем на самом деле. Перед кем мы притворяемся? А сегодня у всех нас есть специальные лица для селфи. Смешно смотреть, как люди делают селфи.

01:33:27 По краю подбородка у меня идут старческие пигментные пятна, но я их не очень часто замечаю, потому что они только с одной стороны лица. Они меня не особо беспокоят, а вот покраснение кожи – да. Когда мне приходится фотографироваться, я наношу на лицо светлый тональный крем. Мне это не нравится. Вообще-то, я не умею пользоваться косметикой. Меня как-то раз этому научили, но после я не практиковалась. Готовясь к своему первому писательскому туру, я зашла в элитный косметический магазин и попросила научить меня наносить макияж. Это было в салоне «Сю Уэмура»[27] на Западном Бродвее. Я ушла оттуда, набрав продукции на пару сотен долларов, и честно попыталась ею воспользоваться, но в конце концов оставила всю ее где-то в гостиничной ванной. Теперь я покупаю простую дешевую косметику. Большой разницы я не замечаю, да и пользуюсь ею редко.

01:36:41 Будучи дзен-буддистским священником, я, наверное, вообще не должна пользоваться косметикой. Интересно, у нас нет запрета на губную помаду? Если нет, то не мешало бы его ввести. Уж теперь-то мне точно следует поменьше заморачиваться на свою внешность, правда? А если я до сих пор привязана к ней, то не говорит ли это о том, что до просветления мне еще далеко? Видимо, во мне еще не ослабло писательское тщеславие. Авторша еще трепыхается. Установлен ли возраст, когда женщина официально считается достаточно старой, чтобы она могла уже не заботиться о своей внешности?

Публичное лицо

Мне был сорок один год, когда были сделаны мои первые писательские фотографии. Издательство «Викинг» обратилось для этого к Марион Эттлингер, и это было здорово, но в то же время страшновато, потому что Марион уже успела сделать несколько всемирно известных фотопортретов – в том числе таких литературных светил, как Трумэн Капоте, Раймонд Карвер и Элис Манро. Помню, как пришла к ней в студию и ужасно волновалась, просматривая ее портфолио и дожидаясь, пока она установит все эти свои отражатели. Но Марион оказалась очень хорошим человеком и прекрасным профессионалом. У нее было наготове блюдо с фруктами и закусками; она открыла бутылку охлажденного белого вина и налила мне бокал. Все прошло очень непринужденно: мы немного поболтали, потом она наконец начала снимать, а я выпила еще вина, и к тому моменту, когда она закончила работу, я уже настолько расслабилась, что когда Марион попросила разрешения сделать дополнительно несколько снимков для своей частной коллекции, я охотно согласилась. Порывшись в костюмах, она достала палантин из искусственного каракуля и накинула мне его на голые плечи. А сама забралась на лестницу и сфотографировала меня сверху. Было весело. Мы, что называется, прикалывались.

Потом, увидев результаты фотосессии, я был поражена. Причем приятно поражена. Я еле узнала себя. Некоторые фотографии были прекрасны. Некоторые пугали. Какие-то были милыми. Какие-то – чопорными. Некоторые – сексуальными. В целом снимки были замечательными, хотя совершенно, как мне показалось, не похожими на меня. Оливер со мной согласился, и ему эти фотографии, по-моему, не очень-то понравились. Он сказал, что это очень красивые портреты какого-то постороннего человека.

У меня не вызвала протестов фотография, которая была выбрана для задней обложки «Моего года мяса». Я там такая застенчивая и милая, правда, выгляжу намного моложе своего возраста – мне тогда был сорок один год – но мне это понравилось. Я была не прочь какое-то время побыть этим человеком. Не возражала я и шесть лет спустя, когда Марион использовала фотографию знойной кошечки в каракуле для своей коллекции «Авторские фото: Портреты 1983–2002». Но когда мой издатель захотел использовать ту же знойную фотографию для оформления моего второго романа «По всему творению», я стала возражать.

Никто не мог до конца понять почему, но у меня были свои причины. Во-первых, «По всему творению» – это книга о выращивании картофеля. Образ, который мне представлялся, скорее включал в себя резиновые сапоги и комбинезон; при чем тут эта полуобнаженная азиатская секс-киска в облачении из каракуля? Но главный контраргумент сложнее. Эта фотография, пусть красивая и сексуальная, была очередной проекцией, и хотя я не возражала против ее использования в контексте книги Марион, посвященной ее видению и ее проекциям, я чувствовала, что для представления меня или моей работы ее не следует использовать.

Была и еще одна причина. Та фотография была сделана шестью годами ранее, и за прошедшие шесть лет я успела постареть. Побыв несколько лет писательницей, я осознала важность публичного имиджа. Я узнала, как строго судят женщин, когда те, появляясь на чтениях и прочих мероприятиях, выглядят обычными людьми, не похожими на свои рекламные фотографии.

Когда я была моложе, я тоже грешила такой строгостью суждений, самоуверенно полагая, что пожилые женщины выбирают рекламные фотографии, на которых они молодо выглядят, нарочно: по глупости, из прихоти или неизлечимого тщеславия. Теперь, постарев, я поняла, как я была несправедлива и неправа. У большинства женщин, как только мы достигаем определенного возраста, изменения на лице происходят настолько быстро и радикально, что за ними невозможно угнаться, да и вообще, кому это надо? Кому какое дело? Любой серьезный писатель занимается творчеством, не думая о том, что каждые полгода надо заново фотографироваться для задней обложки.

Правда, лишь сейчас, по прошествии более чем десяти лет, я смогла осмыслить и сформулировать, почему была против этой фотографии, – а при подготовке публикации не сообразила и не сумела отстоять свое мнение. Тогда я в конце концов уступила, и фотография кокетки в каракуле была использована в рекламе книги, хотя на обложку, к счастью, не пошла. Одна молодая девушка, младший редактор, в конце концов уговорила меня, со всем уважением заметив, что в не столь отдаленном будущем может наступить момент, когда я буду счастлива и благодарна судьбе, что у меня опубликована такая фотография, где я мила, молода и хорошо выгляжу.

Она была права, хотя сейчас я чувствую себя скорее смущенной и наказанной, чем счастливой и признательной. Теперь, когда какой-нибудь восторженный аспирант или волонтер фестиваля, встречая меня в аэропорту, выпаливает: «Ба, да вы совсем не такая, как на фотографии!» – я просто улыбаюсь и воспринимаю это как расплату за все те случаи, когда я строго судила других.

Тайм-код

01:39:03

01:39:03 Ну, ладно, хватит. Теперь хоть ненадолго сфокусируй внимание на том, что тебе нравится в твоем лице… а еще не забудь отметить, что ты начала обращаться к себе во втором лице, и это, очевидно, говорит о том, что ты сейчас чувствуешь себя другим человеком, отдельным от себя самой. Хм. Ну и дела. Интересно, с чего бы это?

01:42:33 Мне нравятся мои скулы. Впрочем, мы это уже отмечали.

01:43:57 Мне нравятся мои волосы – то, как они начинают серебриться. Раньше я красила волосы без особой необходимости, но потом перестала, когда цвет корней начал бросаться в глаза. Угнаться за ростом волос довольно трудно, и мне не хотелось на это отвлекаться.

01:45:11 Сейчас я прищипнула пальцами кожу чуть ниже ушей и убедилась, что небольшая подтяжка лица могла бы сделать мое лицо на несколько лет моложе. Всего лишь крошечная подтяжка, чтобы подтянуть дряблую кожу и убрать брыли. Эх-х… Неплохо бы! Брыли у меня уже страшненькие. Но я знаю, что никогда не пойду на операцию. Я слишком труслива. Мне становится дурно, даже когда у меня берут кровь на анализ или делают укол.

01:47:26 Но это не только потому, что я трусиха. Это мой личный выбор, и совершенно осознанный. Я никогда не собиралась делать пластическую хирургию, но обсуждала эту тему с подругами и знаю, что тема это опасная, вызывающая сильные эмоции. А поскольку она такая «груженая», то когда в нее ввязываешься, тебе уже не избежать виноватого или уныло-вызывающего тона, если ты подумываешь об операции, и неодобрительного или пренебрежительно-вызывающего, если не собираешься ее делать.

Мы в нашей зацикленной на имидже культуре придаем такое безумно большое значение внешнему виду, молодости и красоте для поддержания чувства собственного достоинства, что старение по умолчанию становится каким-то дефектом, чем-то тайным, деструктивным и постыдным. Но решение «исправить» этот дефект хирургическим путем также не является ценностно-нейтральным решением. Ведь мы продолжаем относиться к пластической хирургии как к обману, жульничеству – попытке обмануть время, себя и окружающих – так что этот ход трудно назвать победным[28]. Конечно, со временем, если хирургическое вмешательство станет нормой, связанное с ним общественное отторжение может ослабнуть, но я не думаю, что оно исчезнет совсем – до тех пор, пока стареющее лицо само по себе рассматривается как проблема, требующая вмешательства.

Вот что не меняется и, кажется, навсегда вошло в наш культурный банк образов, так это стереотип стареющей женщины, который служит своего рода показателем нашего отношения к ней. Тщеславие стареющей королевы. Смешная старушка, которая, как клоун, подрисовывает себе брови карандашом. Знаменитость, переборщившая с пластическими операциями. Этих эйджистских[29] образов предостаточно, и все они утомительно печальны и деструктивны.

В наше время пластическая хирургия легкодоступна, и люди вправе делать подтяжку лица, если могут себе это позволить и если это делает их счастливее. У меня с этим нет проблем. Просто я не думаю, что это сделало бы меня счастливее. Не считая того, что я трусиха и что меня расстраивает то, как наша культура унижает старение и превращает комплексы одних людей в источник дохода для других; если говорить обо мне, я совершенно уверена, что пластическая операция сделала бы меня несчастнее. Полагаю, она впустила бы ко мне в душу такое неизбывное беспокойство, которое я бы уже не смогла выпроводить обратно, а в тот краткий срок, что отведен мне на земле, я предпочитаю беспокоиться о чем-нибудь другом.

В любом случае, свой выбор я сделала. Мне нравятся мои седые волосы, и хирургическое вмешательство не по мне. Я хочу выглядеть на свой возраст. Я хочу найти какую-то красоту в этом лице – таком, какое есть. Я хочу быть в ладу с собой, с тем, кто я есть в настоящий момент. Только это.

Постриг

Когда меня посвящали в сан священника Сото-дзен в 2010 году, для выполнения этого ритуала мне пришлось обрить голову. Посвящение должно было состояться в конце недельного ретрита[30], и я очень волновалась. Бритье головы – это символический акт отречения от всего мирского и разрыва всех связей с ним. Я относилась к этому действию как к экстремальному, окончательному преображению и ждала его с нетерпением. Но чем ближе становился этот день, тем сильнее я ощущала некое внутренне сопротивление. В ходе многодневного курса медитаций, предваряющего финальный обряд, у меня стали возникать сомнения и вопросы, и мой разум помимо воли начал придумывать всякие пустячные аргументы в том духе, что обривание головы – это анахронизм, сексистский и вообще неуместный в современной Америке. Мы, последователи школы Сото-дзен, позаимствовали этот ритуал в Японии вместе с другими традиционными буддистскими церемониями, но может быть, это просто очередной кусочек восточной экзотики? Ритуал обривания головы, конечно, выбивается из нашего западного культурного контекста, где он исторически означал нечто совершенно иное. В прошлом обривание головы женщине было одной из форм выражения публичного позора. Это было наказание за сексуальное прегрешение. Головы брили сумасшедшим и заключенным, обритыми ходили нищие. А в наши дни утрата женщиной волос означает только одно: рак. Честно ли это – ходить с добровольно остриженной головой – когда у больных раком, например, проходящих лечение химиотерапией, нет никакого выбора? А ведь есть еще гендерная проблема. Когда мужчины бреют голову – это нормально, даже модно. Мужчины меньше привязаны к своим волосам – или волосы не так привязаны к ним, а для женщины волосы являются частью индивидуальности и играют центральную роль в ее самоощущении.

Мне хватило пары часов таких раздумий. В перерыве между сеансами медитации я нашла ножницы, электрическую машинку и удлинитель и попросила двух друзей помочь мне. Мы устроились в уединенном месте под деревом за зданием столовой, с видом на залив. В то время мои волосы были довольно длинными, до плеч. Ухватив один толстый пучок спереди, я отрезала его ножницами и попросила своих друзей довершить остальное. Помню, как сидела там, глядя на цапель, летающих туда-сюда от гнездовья к приливным отмелям, где они кормились; помню нарастающее ощущение легкости, как будто с меня снимали некую тяжесть, открывая доступ воздуху. Мне обрили голову жужжащей электрической машинкой, потом мы прибрались, затем я приняла душ. Помню, с каким волнением и трепетом я подходила к зеркалу, но когда я увидела свое отражение и впервые в жизни узрела свой череп, я испытала мощное чувство узнавания.

«Так вот ты где! – прошептала я. – Где ты пряталась все это время?»

Мое лицо словно раскрылось. Спрятаться было негде, но и необходимости прятаться тоже не было, и впечатление было очень сильное. Волосы стали лишними. Во время мытья в душе мне уже не понадобились шампунь и кондиционер, потому что больше не было никакого деления ни между лицом и головой, ни между головой и остальным телом. Я стала единой, целой, испытала некое глубокое освобождение. Я вытерлась полотенцем, оделась, вышла и постояла на улице. Я чувствовала себя сильной и стройной и почему-то казалась себе выше ростом. Прохладный легкий ветерок щекотал кожу на голове, а солнце ее согревало. Это было такое приятное чувство. Такое облегчение.

Тайм-код

02:00:07

02:00:07 Ф-фух! Уже два часа прошло. Сделаем глубокий вдох. И продолжим. Так. Нос. Ничего не имею против своего носа. Это нос моей мамы, а ей он достался от дедушки, очень изящный и симметричный носик, и повернув голову, я вижу, что и в профиль он имеет вполне приятные очертания. Кожа на нем немножко покраснела, потому что я простужена, но зато я умею великолепно раздувать ноздри.

Носы – они такие прикольные! Торчит такой кусок плоти посреди лица. С возрастом носы становятся больше, поэтому у старых ведьм они такие здоровенные. Если очень расчувствоваться, в носу может защипать или даже потечь из него. «Заложенный нос» – забавное выражение. Куда он заложен, под какую сумму?

02:05:39 Как называется эта очаровательная бороздка между носом и верхней губой? Та, что между двумя параллельными столбиками, идущими от ноздрей к вершинам губ? Кажется, она называется филтрен, или фильтрум[31], или что-то в этом роде… совершенно несексуальное название. Я когда-то специально смотрела это слово, но теперь уже не помню. Это такая симпатичная деталька, особенно у кошек, но зачем она? В чем ее функция? Зачем-то же она нужна. Это какой-то канал или направляющий желобок? Может, эта бороздка помогает запаху попасть в ноздри? А если у нее нет никакой функции, то как же она образовалась?

А, стоп, кажется, вспомнила. Она как-то связана с отводом влаги изо ротовой полости, чтобы смачивать нос, это улучшает обоняние. Не знаю, у людей, это, наверное, рудимент – зачем нам мокрые носы. Но без этих бороздок наши лица были бы не такими очаровательными.

02:14:14 Рот. Теперь займемся ртом. Здесь уже упоминались «вершины губ», но правильное анатомическое название для этой части верхней губы – «лук Купидона». Это слово я тоже как-то посмотрела. Мой лук Купидона все еще держится и доблестно пытается удержать на месте остальные части рта, но нижняя губа, похоже, решила уйти из этого мира, и должна сказать, что мне это кажется возмутительным. Нет, правда, в последнее время у меня появилось стойкое отвращение к собственной нижней губе. Мне не нравится то, какой она стала тонкой и скудной. Мне не нравится, как она норовит втянуться между зубами и спрятаться, оттянув уголки рта вниз. Из-за этого лицо у меня становится кислым и брюзгливым, даже когда я на самом деле вполне всем довольна. Так что я очень недовольна своей нижней губой. Почему она так упорно выставляет меня в ложном свете? О чем она только думает?

02:22:49 У мамы рот был слегка перекошен. У нее была кривая улыбка, и я ее унаследовала. Мне ее улыбка всегда нравилась, и теперь я с улыбкой узнаю ее улыбку в своей.

Юмор

Мама моя была с юмором, но острила так она сухо и иронично, что часто трудно было понять, шутит она или нет. Особенно к концу жизни, когда у нее стало меньше поводов для юмора. У нее была болезнь Альцгеймера, но, несмотря на это, мама умудрялась шутить.

Когда мы выходили на прогулку или по делам, она иногда вдруг останавливалась у зеркала в магазине, в ресторане или в кабинете врача, долго смотрела в него, а потом спрашивала у меня: «Что это за старуха?»

Когда она в первый раз так сделала, я решила, что у нее приступ болезни Альцгеймера, поэтому сделала глубокий вздох, подавила собственный приступ паники и объяснила, как могла, нежно и утешительно:

– Это ты, мама.

– Нет! – сказала она, покачав головой. – Никогда раньше не видела эту женщину.

Она прищурилась, вглядываясь в свое отражение, потом наши глаза встретились в зеркале, и я поняла, что в ней говорит не слабоумие. Мама прекрасно понимала, что смотрит в зеркало на себя – но сама себя не узнавала. И то, и другое было правдой. Теперь я понимаю, каково это, и с годами это становится все понятней.

Однажды она спросила у меня:

– Сколько мне лет?

– Тебе девяносто, мам, – ответила я.

Она вытаращила глаза.

– Так много! Не может быть! Разве мне девяносто? Я не чувствую себя девяностолетней!

– А на сколько лет ты себя чувствуешь?

– На сорок.

Она произнесла это невозмутимо и совершенно серьезно.

– Тебе не может быть сорок лет, мама, – засмеялась я. – Даже мне уже за сорок.

На самом деле мне тогда было уже под пятьдесят.

– Тебе за сорок? – воскликнула она. – Кошмар!

– Ну, спасибо.

Она покачала головой.

– Знаешь, я, наверное, старею. Вообще уже ничего не помню. – Она посмотрела на меня и подмигнула. – Слушай, а сколько мне лет?

– Что ты при этом чувствуешь? – спросила я у нее позже.

– Когда?

– Когда ничего не можешь вспомнить. Страшно становится? Расстраиваешься?

– Вообще-то, не очень. У меня же это, знаешь… Как оно называется… остео… ост…

– Ты имеешь в виду болезнь Альцгеймера? – подсказала я.

– Да! Как ты только догадалась? – У мамы был очень удивленный вид.

– Просто угадала.

– Никак не могу запомнить это название, – пожаловалась она.

– Понятное дело.

– При этой болезни теряют память…

– Поэтому ты и не можешь запомнить.

Мама нахмурилась, потрясла головой.

– Что запомнить?

– Я же ничего не могу с этим поделать, – объяснила она, когда я напомнила, о чем мы говорили. – Если бы я хоть что-нибудь могла сделать, но не делала, тогда я бы, наверное, расстраивалась… А так… – Она пожала плечами.

– Значит, ты спокойно к этому относишься?

– Особого выбора-то у меня нет, – терпеливо отвечала она. – Приходится радоваться тому, что есть.

Тайм-код

02:25:17

02:25:17 Похоже, у меня появилось новое странное обыкновение – не полностью закрывать рот. Это из-за простуды: просто мне трудно дышать носом, так что, наверное, все дело в этом. Надеюсь, что так. Я надеюсь, что это потом пройдет, потому что отвисшая челюсть выглядит непривлекательно. Это признак слабоумия. А еще я сразу вспоминаю о смерти. Когда мои отец и мать умирали, у них открывался рот и отвисала нижняя челюсть. Подтянутая нижняя челюсть – это жизненно важный признак. Такая челюсть говорит о воле к жизни. А отвисшая челюсть – о чем-то совершенно другом.

На смертном одре

Я была рядом и с папой, и с мамой, когда они умирали. Я слушала, как они дышат, видела, как у них изменяется лицо, изо дня в день, час за часом, по мере того, как из них уходила жизнь. С лица уходила краска, щеки вваливались. Жевательные мышцы расслаблялись, и рот открывался. Кожа становилась бледной и жесткой, словно кости были покрыты уже не кожей, а воском.

В жизни они были такими разными – отец высокий, светловолосый, голубоглазый европеец, а мама маленькая, кареглазая, черноволосая азиатка – но старость и смерть стерли так много различий, что под конец они стали удивительно похожи.

Я была поздним ребенком: родителям было уже за сорок, когда я появилась на свет, а когда мне исполнилось восемнадцать, им было уже шестьдесят. С молодыми лицами я их так и не видела. Для меня они всегда были пожилыми и старящимися, так что в молодости у меня не было возможности узнать в них себя, увидеть их молодые лица в своем. Мама всегда уверяла, чтобы я похожа на отца. «Как две горошины в стручке», – говаривала она, и я верила ей на слово. В детстве я этим ужасно гордилась.

Сейчас, в свои пятьдесят девять, я наконец-то начинаю их догонять. Я теперь нахожусь в том возрасте, в каком родители мне лучше всего запомнились, и хотя они оба уже умерли, они будут со мной до конца моей жизни – в моих стареющих глазах, в моем стареющем носе, в моем стареющем рте, в моих стареющих скулах, под поверхностью моей стареющей кожи. Они будут со мной, и когда я умру, и эта мысль меня успокаивает. Помню, сидя рядом с умирающей мамой, я держала ее за руку, глядела на нее и думала: «Когда-нибудь это случится и со мной. Вот как выглядит умирание. Так выглядел папа, когда он умирал, и я тоже буду так выглядеть. Как мама и папа». Мне было приятно знать, как я буду выглядеть. При этом смерть становилась не такой страшной, чуточку более близкой, какой-то более родной, что ли.

Тайм-код

02:31:11

02:31:11 Осталось меньше получаса. Чего я собиралась добиться за эти три часа? Надеялась проникнуть в свой внутренний мир? Думала достичь большего понимания и принятия себя самой? Отрабатывала дзен-буддистскую отстраненность?

Лицом к лицу

Когда Догэну Дзендзи было двадцать три года, в поисках просветления он сел на корабль, шедший из Японии в Китай. В Китае он много путешествовал, посетил множество монастырей, пока наконец в 225 году не встретил своего истинного учителя, Ру-цзина. Он написал об этой их первой встрече в эссе под названием «Передача лицом к лицу», по-японски «Мендзю»:

Впервые я поднес благовония и официально поклонился Ру-цзину в комнате настоятеля, Чудесной Светлой Террасе, в первый день пятого месяца первого года эпохи Баоцин. Он также впервые меня видел. В тот раз он передал мне дхарму, от пальца к пальцу, лицом к лицу, произнеся: «Врата дхармы для передачи лицом к лицу от будды к будде, от прародителя к прародителю, теперь открыты»[32].

Я представляю себе, как в момент передачи истинного ока дхармы от Ру-дзина к Догэну пробегает, как разряд молнии, сияющая голубая электрическая дуга. Передача лицом к лицу является неотъемлемой дзен-буддистской традиции и практики. Она означает понимание, которое нельзя почерпнуть из книг и передать словами. Понимание, которое может возникнуть только в интимной встрече ученика и учителя лицом к лицу, и так оно передавалось со времен Будды.

На занятиях Ру-дзин учил Догэна практике шикантадза, что значит «просто сидеть»: простой безобъектный стиль дзэн-медитации. Благодаря этой практике Догэн однажды пережил прорыв или пробуждение, которое он назвал «отпусканием тела и ума». Позже он описал это в своих первых письменных инструкциях по медитации:

Таким образом, вам следует прекратить поиск фраз и погоню за словами. Отступите назад и направьте свет внутрь себя. Ваше осознание собственного тела исчезнет, и тогда проявится ваше истинное лицо. Если вы хотите достичь только этого[33], немедленно займитесь только этим[34],

Этот опыт встречи со своим истинным лицом стал поворотным моментом в жизни Догэна. Четыре года он практиковал дзен под руководством Ру-дзина, а затем вернулся в Японию. По возвращении кто-то спросил его, чему он научился в Китае.

«Я вернулся с пустыми руками, – ответил Догэн. – Единственное, что я точно знаю: глаза у меня расположены горизонтально, а нос вертикально. Меня теперь не заморочишь».

Тайм-код

02:38:41

02:38:41 Три часа пролетели незаметно. Изменилось ли мое отношение к своему лицу? Трудно сказать. Но, по-моему, за это время оно стало не таким строгим, как раньше. Лицо мое кажется мне теперь более знакомым и добрым, и менее суровым, так что теперь оно мне немного симпатичней. Уменьшилось какое-то внутреннее напряжение, и глаза стали не такими настороженными и печальными. Взгляд прояснился, и теперь мое лицо кажется мне красивее, чем вначале. Это же можно считать прогрессом?

2:53:01 И теперь я уже с умилением смотрю, как мой палец тянется к пятну на подбородке. Кожа там потрескалась и шершавая на ощупь, но мой палец знает, что она заживает. За все эти годы кончики моих пальцев так хорошо изучили все эти поверхности, и как же это мило с их стороны, что они так обо мне заботятся. И как это любезно со стороны моих глаз, что они снисходительно прощают и самих себя, и остальную часть моего лица.

2:56:57…58… 59… отсчет продолжается… Сегодня прекрасный весенний день, за моим окном – вишня в цвету, и как только закончу, выйду на улицу. Потом выпью латте и съем лимонный батончик, потом сяду на скамейку в парке на Томпкинс-сквер и буду наблюдать за белками, собаками, голубями и разными симпатичными людьми…

2:58:36 А, вот, что-то вроде озарения: мое лицо – это я и не я. У меня хорошее лицо. Оно хранит в себе много людей. Родители, бабушки и дедушки, а также их бабушки и дедушки, на протяжении всех времен и бесчисленных поколений, до моих самых ранних предков; все эти повторения и версии – они здесь, в моем лице, вместе со всеми людьми, которые когда-либо смотрели на меня. И здесь же свет и тени, радости, тревоги, печали, тщеславие и смех. Солнце, дождь, ветер, рукоятки метел и железные заборы, изуродовавшие мне лицо морщинами, шрамами и изломами, – все они здесь.

2:59:23 Поприветствуй же свое лицо, эй, ты, лицо. Передай привет всему миру.

2:59:42 Так, хорошо. И кстати, прикрой рот. А теперь, ну-ка, подними бровь. Закати немного глаза, и улыбнись, и…

3:00:00…вот и все! Закончили!

Мизанабим[35]

Зеркальная комната (鏡の間, произносится кагами-но-ма) – это внутреннее святилище театра Но, расположенное между гримерной и занавесом, через который актер выходит на сцену. Слово 間 (ма) в японском языке может относиться либо к физическому местоположению, например к комнате, либо к интервалу или моменту времени. И вот в этом замкнутом пространстве, надев тщательно продуманный парчовый костюм, актер задерживается, чтобы в тишине собраться с мыслями. Он садится перед большим зеркалом, сосредотачивается и с великой осторожностью берет свою маску. Благоговейно, обеими руками, он подносит ее к лицу, и какое-то время актер и маска пристально смотрят друг на друга. «Это момент, когда он изливает все свои эмоции в маску, – пишет Удака, – и это одновременно священная интерлюдия, в ходе которой он наполняется той ролью, которую собирается исполнить»[36].

Актер кланяется маске, поворачивает ее и с помощью ассистента надевает на лицо.

«В этот миг он превращается в персонаж пьесы. Таким образом, кагамино-ма – это фактически ритуальное пространство, где в актера вливаются магические силы маски Но»[37].

Несмотря на отсутствие парчи и элементов древнего священного обряда, книга тоже может быть своего рода зеркальной комнатой. Это тоже пограничное пространство, безмолвное, исполненное магии и связанное с определенными ритуалами. Писательница заходит в него и садится перед своим отражением в зеркале. Она берет себя в руки и сосредотачивается, а затем выбирает маску. Вглядывается в маску, прикладывает ее к своему лицу – и в этот момент она превращается в главного героя своей истории и смотрит через глаза маски на свое отражение в зеркале: там чужое, незнакомое лицо. Это сложное ощущение, которое невозможно точно описать, но оно наполнено такой томительной сладостью!

А потом (ведь мир книг – это бесконечный зеркальный зал) момент превращения человека в персонажа воспроизводит читатель, когда он или она открывает книгу, входит в зеркальную комнату, надевает маску и тоже становится этим персонажем. В конце концов, для того мы и читаем романы – чтобы увидеть, как преображаются наши отражения, войти в чужое сознание, надеть чужое лицо, очутиться в чужой шкуре.

Мой эксперимент по самосозерцанию также был «кагами-но-ма» своего рода. Хотя медитативное исследование собственного лица в зеркале сильно отличается от беспредметной медитации шикантаза, которой учил Догэн, мне вспоминается в связи с этим еще одно его высказывание: «Постигать путь Будды – значит постигать себя. Постичь себя – значит забыть себя. Забыть себя – значит проявиться в мириадах вещей (мира)»[38]. Эксперимент по самосозерцанию, подобно медитации, выразился в том, что пробудил во мне внимание к таким вещам, которые я обычно не замечала или игнорировала. Все последовавшие за этим дни, недели и месяцы я ловлю себя на том, что более внимательно вглядываюсь в лица людей. Когда я смотрю на других, в моем взгляде рождается некая новая субъектность. Их лица отражают мое, а мое лицо отражает их, и это порождает чувство рекурсивной доброты и родства, которое я раньше так сильно не ощущала. Вряд ли люди, мимо которых я прохожу на улице, когда-либо проводили три часа, глядя на свое лицо в зеркале, – в конце концов, кому это нужно? – но мне представляется, что у них тоже есть интимные, хотя и невысказанные отношения со своими отражениями, которые так же непросты и чреваты опасностями, как и мои. Их лица, как и все лица на свете, – это батареи времени, а может быть, даже произведения искусства.

Так что теперь, в метро, пока другие пассажиры поглощены своими гаджетами, я пользуюсь возможностью понаблюдать за ними, оставаясь незамеченной. Каково бы это было – выглядеть как вон та женщина? Кого она видит в своем лице, когда смотрит в зеркало? Беспокоят ли ее отвисшие щеки или она больше озабочена морщинами на лбу? Есть ли у нее «лицо для зеркала»? Маска? Каким горем прорезана вот эта глубокая борозда у нее между бровями? О чем думает этот мужчина, когда бреется по утрам? Тревожит ли его, что он с каждым днем становится все больше похожим на своего отца? Какие ритуалы он совершает? Разговаривает ли он сам с собой? И что он говорит? Втягивает ли он живот, выискивает ли волоски у себя в ноздрях? Выпячивает ли он подбородок, поворачивает ли голову из стороны в сторону, пытаясь разглядеть свой профиль? Кто сломал ему нос?

Возможно, это просто очередная солипсистская проекция, но мы все проводим довольно много времени наедине со своими отражениями, и здесь, в кагами-но-ма, мы максимально обнажены и уязвимы для нашей собственной любви и отвращения к себе. Зеркальная комната – это место, где мы каждый день оказываемся лицом к лицу со своими надеждами и желаниями, заблуждениями и разочарованиями, старением и фактом неминуемой смерти, и в нашей готовности делать это есть что-то милое и печальное, и есть в ней какая-то невероятная смелость. Мы наносим макияж и надеваем «лицо для зеркала». Мы втягиваем щеки, поднимаем подбородок и поворачиваем голову, чтобы выгодней использовать свет и тень. С любовью или смятением мы встречаем здесь своих матерей и отцов. Мы прибегаем к разным ухищрениям и самообману, но продолжаем возвращаться сюда каждое утро, смотрим себе в глаза – и как-то нам удается собраться и взять себя в руки настолько, чтобы выйти за дверь и встретить новый день. Это уже в некотором роде героизм.

Только давайте не увлекаться. Не дадим себя заморочить. Потому что после всего, что тут было сказано и сделано, мы точно знаем лишь одно: глаза у нас расположены горизонтально, а носы вертикально. Только это.

Об авторе

Рут Озеки – писательница, кинорежиссер и дзен-буддийский священник. Ее первые два романа «Мой год мяса» (1998) и «По всему творению» (2003) были переведены на одиннадцать языков и опубликованы в четырнадцати странах. Ее книга «A Tale for the Time Being» (название русского перевода – «Моя рыба будет жить») (2013) получила книжную премию «Лос-Анджелес Таймс», была номинирована на Международную Букеровскую премию и премию Национального круга книжных критиков; она была опубликована более чем в тридцати странах. Документальные и драматические авторские фильмы Рут, в том числе «Раздел костей пополам», были показаны на канале PBS, на кинофестивале «Sundance», а также в колледжах и университетах по всей стране. В 2010 году после многолетнего следования буддистским практикам Рут была рукоположена в сан священника; она является членом Бруклинского буддистского центра и Фонда «Дзен на каждый день». Проживает в Британской Колумбии и в Нью-Йорке, преподает писательское мастерство в Колледже Смит.

Примечания

1

Краткое парадоксальное высказывание, используемое в буддизме для медитации. (Прим. перев.)

2

Цифровой сигнал, присваивающий каждому видеокадру номер с указанием часов, минут и секунд.

3

Jennifer L. Roberts. The Power of Patience, Harvard Magazine (November-December, 2013). (Прим. автора)

4

Эффект «зловещей долины» – гипотетическая негативная зависимость реакции психики на схожесть объекта, в частности, робота с человеком: когда в опытах японского инженера Масахиро Мори отличия становились минимальными, но все же оставались, на графике позитивного отношения испытуемых к увиденному отмечался резкий спад, который и был назван «зловещей долиной». (Прим. перев.)

5

Mahasatipatthana Sutta, vi. Navasivathika Pabba [Section on Nine Stages of Corpses]. (Прим. авт.)

6

Chinee, Japanee – «китаёзы», «япошки». (Прим. перев.)

7

Распространенный в США в середине XX века стереотип. (Прим. перев.)

8

Презрительные наименования китайцев (Chink), японцев (Jap, Nip) и негров (nigger).

9

Dōgen Zenji (道元禅師; также Dōgen Kigen 道元希玄, или Eihei Dōgen 永平道元) (1200–1253), основатель дзен-буддистской школы Сото. (Прим. авт.)

10

Наука о принципах классификации. (Прим. перев.)

11

Первая женщина-профессор появилась в Йельском университете в 1970 году. (Прим. авт.)

12

Комическая опера А. Салливана и У. Гилберта, написанная в 1885 году. (Прим. перев.)

13

Одна из многочисленных протестантских методистских сект со своеобразными обрядами.

14

Медитация в дзен-буддизме. (Прим. перев.)

15

Японская живопись тушью.

16

Японские комиксы.

17

Положение меняется. Согласно данным из статьи Эрика Придо «Женщины в Но» в Japan Times от 11 апреля 2004 года, в Но сейчас около 250 профессиональных актрис, что составляет примерно шестую часть от общего числа в 1540 исполнителей. (Прим. авт.)

18

С биографией Удаки Мичисиге можно ознакомиться на сайте internationalnohinstitute.wordpress.com.

19

Michishige Udaka. The Secrets of Noh Masks (Tokyo: Kodansha International, 2010), 7. (Прим. Авт.)

20

Michishige Udaka. The Secrets of Noh Masks, 9.

21

Michishige Udaka. The Secrets of Noh Masks, 12.

22

Leonard Koren. Wabi-Sabi for Artists, Designers, Poets and Philosophers. (Berkeley: Stone Bridge Press, 1994), 7.

23

Оливия Хасси, актриса наполовину британского, наполовину аргентинского происхождения. (Прим. авт.)

24

Zeami Motokiyo, Semimaru, trans. by Susan Matisoff, in Twenty Plays of the Nō Theater, edited by Donald Keene and Royall Tyler, (New York: Columbia University Press, 1970). (Прим. авт.)

25

Пляж и торгово-развлекательный центр в Лос-Анджелесе. (Прим. перев.)

26

В русском языке они называются «гусиными».

27

Сю Уэмура – японский визажист, основатель косметической линии.

28

Вспомните, как недавно в Интернете срамили актрис Рене Зеллвегер и Уму Турман, заподозрив их в «пластике». Откуда берет начало вся эта торжествующая таблоидная обида и презрение? Лицо актрисы – это маска, экран для наших культурных проекций; оно и принадлежит ей, и не принадлежит. Поэтому, когда мы подозреваем актера в том, что он перенес пластическую операцию, мы осуждаем его не только за попытку обмануть нас, но и за то, что он подделал лицо, которое уже отчасти стало нашим. (Прим. автора).

29

Эйджизм – дискриминация по возрасту. (Прим. перев.).

30

Времяпрепровождение, посвященное духовной практике.

31

Philtrum (лат.) – фильтрум, губной желобок.

32

Eihei Dōgen, Treasury of the True Dharma Eye, trans. Kazuaki Tanahashi (Boston & London: Shambhala Publications, 2012), 569–70. (Прим. авт.)

33

«Только это» – особое выражение в учении дзен-буддизма, которое часто переводится как «таковость».

34

Eihei Dōgen, Treasury of the True Dharma Eye, 907.

35

Мизанабим (от фр. Mise en abyme) – рекурсивный художественный прием типа «рассказ в рассказе», «фильм в фильме» и т. п. (Прим. перев.)

36

Udaka, The Secrets of Noh Masks, 127. (Прим. авт.)

37

Udaka, The Secrets of Noh Masks, 153154.

38

Eihei Dōgen, Treasury of the True Dharma Eye, trans. Kazuaki Tanahashi (Boston & London: Shambhala Publications, 2012), 30. (Прим. авт.)

Content

Рут Озеки
Тайм-код лица

Пролог: коан

Тайм-код 00:00:00

Эксперимент

Тайм-код 00:10:12

Классификация «На глазок»

Тайм-код 00:17:28

Истинное лицо

Тайм-код 00:34:12

Прыгуны

Тайм-код 00:49:02

Молчание

Тайм-код 00:55:43

Дзен-буддизм

Тайм-код 00:57:26

Навязчивые состояния

Тайм-код 01:00:19

Маски

Тайм-код 01:05:24

Принцесса с перевернутыми волосами

Тайм-код 01:13:57

Публичное лицо

Тайм-код 01:39:03

Постриг

Тайм-код 02:00:07

Юмор

Тайм-код 02:25:17

На смертном одре

Тайм-код 02:31:11

Лицом к лицу

Тайм-код 02:38:41

Мизанабим

Об авторе

Примечания