Мелисса Перрон

Пообещай мне весну

Переводчик Мария Великанова

Редактор Елизавета Чебучева

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Анна Василенко

Арт-директор Ю. Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Татьяна Редькина, Анна Кондратова

Верстка Александр Абрамов

Фото на обложке Getty images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2019, Éditions Hurtubise inc.

Опубликовано по соглашению с SAS Lester Literary Agency & Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Мадам Савар, которая когда-то разглядела во мне искорку жизни

Горькая закуска на день рождения

В каждый день рождения мать по крупицам рассказывала мне, как я родилась. Из года в год она добавляла подробности, и даже когда я уверяла, что ей необязательно звонить ровно в тот момент, когда я издала первый крик, можно было не сомневаться, что 28 января в 00:14 я буду говорить с мамой по телефону. И этот год не стал исключением.

– Фабьена. Мы так долго ждали тебя. Мы с отцом знали, что из тебя выйдет прекрасный человек. Достойная личность.

– Мама…

– Фабьена, дай мне сказать. Я знаю, тебе не нравится мое увлечение эзотерикой, но такова уж моя природа.

– Сейчас четверть первого. Я жаворонок. Это тоже моя природа. Я устала.

– Ну конечно, ты устала, дорогая. А представь, как я устала тридцать лет назад, в это же время!

– Окей, продолжай, я слушаю.

– Мы сидели в гостиной и думали, как тебя назвать. Шли часы, но никакого озарения, ни одно имя не нравилось нам больше других. Тогда я попросила твоего отца написать на листочке какие-нибудь определения и сама сделала то же самое. Ты его знаешь, он всегда был рад игре! А потом выбрали друг у друга одно качество наугад.

– Тридцать лет назад не было словарей имен?

– Дай мне договорить! Отец выбрал «несравненную», а я – «фантастическую».

– Несравненную? Ты серьезно?

– Если честно, отец не обрадовался, но послушай, что было дальше! Я взяла оба листочка и долго смотрела на них. Вертела в уме слова. И вдруг они соединились. «ФАнтастическая» и «несравнЕНная» – получается «Фабьена»!

Мать ликовала, а я не могла вымолвить ни слова.

– Фабьена, ты понимаешь? Я приберегла этот сюрприз на твои тридцать лет. Тебе понравилось? Ты Фантастическая и Несравненная. Ты всегда была не как все, но в хорошем смысле! Только вот почему ты бросила Фридриха, я не понимаю.

– Пока, мама. Спасибо за новые подробности.

– С тобой что-то не так, по голосу слышно. Только не говори, что ты в депрессии. У женщин в твоем возрасте есть дети, и работают они полную неделю. Многим не хватает денег до конца месяца. Понимаешь, насколько тебе повезло, что ты получила наследство?

– Как же мне в голову не приходило? Может, отправить благодарственную открытку водителю, который сбил папу насмерть?

– Перестань… Я только прошу тебя, будь благодарна за то, что имеешь. Ты много знаешь людей, у которых есть целых два дома?

– Мама, я всего-навсего построила мастерскую за домом. Ты же знаешь, это мое рабочее место.

– Мастерская-дом, да. Не тебе бы впадать в депрессию, вот и все, что я хочу сказать. У тебя нет на это никаких причин.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи, Фантастическая и Несравненная.

Вдох, выдох

– Фабьена Дюбуа, кабинет 23.

Часы в коридоре показывали 14:14. У моих старых сапог ободрались носы. Почти как мое сердце. Я сидела, ждала и смотрела вокруг. Может, поменять имя?

– Фабьена Дюбуа, кабинет 23.

Голос звучал нетерпеливо. Я медленно поднялась и отправилась на поиски 23-го кабинета, чтобы познакомиться с новым семейным врачом. Что мне в таких местах нравится, так это голые стены – никаких картинок из жизни, никаких счастливых лиц, напоминающих о том, что мы несчастны. Я думала о нашем разговоре с матерью и все больше укреплялась в мысли, что она права. У меня есть все для счастья. И тем не менее мой мир рушится.

Стоило мне войти в кабинет, как мой шарф превратился в голодного удава, готового задушить меня, а сердце заколотилось. Очень быстро.

– Мадам Дюбуа? Садитесь, прошу вас.

– Простите, я должна выйти, мне плохо.

Голова кружилась, меня бросило в холодный пот и затошнило.

– Я умираю!

– Умираете? Нет, вы не умираете. Сядьте, снимите пальто и шарф. Закройте глаза и глубоко дышите.

Не знаю почему, но я ему поверила и послушалась. Я не могла умереть – только не сегодня, не в день рождения. Я закрыла глаза и представила, что я на озере. Я сидела на длинной набережной и смотрела, как на воде танцуют птицы. Я слышала, как вдыхаю и выдыхаю. Спустя несколько минут я вздрогнула, услышав голос врача.

– Вам лучше?

– Немного, да.

– Хорошо. Похоже на паническую атаку. С вами так часто бывает?

Я попыталась улыбнуться, но тут же разрыдалась.

– Да, я каждый день вот так умираю…

Переписка

В почтовом ящике меня ждал маленький желтый конверт. Я села на заснеженное крыльцо, чтобы вытащить и прочитать записку.

Фабьена,

Тебе тридцать!

С днем рождения! Здесь жаркое и тяжелое оранжевое солнце. Как будто на небе висит огромный фрукт. Я не скучаю по вашей зиме, но с удовольствием бы съела сейчас кусок праздничного торта и размазала тебе крем по лицу. Никогда не могла удержаться, ты же знаешь! Я вернусь весной. Не терпится уже!

Ты чувствуешь себя бодрее, чем в прошлом месяце?

Расскажи мне о своих новых картинах.

Привет твоему красавцу Фридриху,

Анна

Я аккуратно положила записку в конверт и прижала к груди. Моя лучшая подруга Анна всегда помнила о моей любви к бумажным письмам, посылкам и открыткам. И хотя ее жизнь была гораздо насыщеннее моей – она ужинала на одном континенте, а просыпалась на другом – она всегда улучала момент, чтобы отправить мне пару писем каждый месяц. Я смотрела на падающий снег и гладила бродячего кота, которого уже несколько месяцев подкармливала. Он был чем-то похож на меня – такой же потерянный.

Пока я отпирала дверь, зазвонил телефон.

– Алло?

– С праздником!

– Спасибо.

– Видишь, я не забыл тебя. Я никогда тебя не забуду.

– Спасибо…

– Пока.

– Пока…

Мне хотелось постоять в тишине, чтобы мы послушали молчание друг друга, но просить об этом было бы странно. Я аккуратно положила трубку, словно раненого птенца.

Анна,

Твоя открытка пришла вовремя. Если хочешь, я подожду, не буду есть без тебя торт, а когда ты приедешь, устроим кремовую битву. Мне необходимо посмеяться.

Помнишь, я рассказывала тебе о рыжем коте? Я стала его подкармливать. Не знаю, как у него это выходит, но не удивлюсь, если однажды обнаружу у него на лапке часы: он приходит утром и вечером всегда в одно и то же время. Ты поможешь мне придумать ему имя? У меня сейчас плоховато с воображением. Я пишу тебе, а на улице тихо падают снежинки, и мне хотелось бы быть столь же легкой, как они. Наверное, скоро так оно и будет, я потеряла несколько килограммов, есть больше совсем не хочется.

Ходила сегодня к врачу. Плакала, рыдала, задыхалась, а потом начала извиняться, что использовала все его носовые платки. Бедняга узнал всю мою подноготную за первые же несколько минут. Диагноз все еще звенит у меня в ушах: большое депрессивное расстройство. У меня? Так хотелось показать этому диагнозу большой фак!

Я сложила в углу мастерской полотна и кисточки, отменила вернисаж в Нью-Йорке. Этьен еще не знает. Честно говоря, я побаиваюсь его реакции.

Я рассталась с Фридрихом, хоть он и был против. Он только что звонил, поздравлял. Мы любим друг друга, но я не такая, как он думает. Не терпится тебя увидеть.

Фабьена

Вечером мне совсем не хотелось спать, хотя тело и голова налились свинцом. Сидя на подоконнике, я смотрела на вибрирующий мобильник. Меня всё поздравляли и поздравляли, а мне в день моего тридцатилетия хотелось сидеть одной в темноте.

Я пыталась понять, как же так получилось. Я много работала последние пять лет: писала и продавала картины, но никогда не уставала, это было моей страстью. Скорее дело в чувстве пустоты, которое постепенно занимало во мне все больше места, а я и внимания не обратила.

Мне часто напоминали о том, как мне повезло быть материально обеспеченной. Я же не видела связи между достатком и душевным покоем. Мне было плохо без всяких объективных причин, и с тех пор, как это началось, мне просто хотелось исчезнуть.

В шесть утра я внезапно подскочила: болела шея, потому что я заснула сидя, а еще мне казалось, что за мной наблюдают. Снаружи на подоконнике сидел мой красавец кот. Не знаю, давно ли он так наблюдал за мной, но он совсем не шевелился.

Я встала и отправилась искать ему завтрак. Если бы я закричала в холодильник, наверняка услышала бы эхо. Внутри все было совсем грустно: из того, что там завалялось, не сотворил бы чуда и самый опытный повар. Я натянула сапоги и вышла на улицу в пижаме.

– Ну что, приятель, как всегда вовремя? Мне почти нечего тебе дать: два ломтика ветчины и теплое молоко, буквально на донышке. Думаю, назову тебя Петрушкой. Просто это напоминает о лете.

Бедняга страшно проголодался, на улице был сильный мороз. Пронизывающий холод хорош тем, что замораживает даже желание плакать. Чертово желание плакать.

Посмотрев на окружающий меня бардак, вчерашний дрянной кофе и хлебницу с двумя засохшими кусками хлеба, я схватила пальто и ключи. Я не знала, куда отправляюсь, но решила уйти.

Звонок издалека

Был сильный гололед, и всякий раз, как я тормозила, машина превращалась в конькобежца, скользящего до полной остановки. Я всегда боялась водить, особенно зимой, из-за аварии, в которой погиб отец. На улицах не было ни души. Только собачники отважились выйти ранним субботним утром в такой лютый мороз. Несколько минут я ехала сама не зная куда, пока голодный желудок не начал рулить за меня. Припарковавшись у «Café du Mont», я глубоко вздохнула. Его хозяйка Джулия встретила меня так, будто мы сто лет не виделись.

– Фабьена! А я, было, начала беспокоиться! Фридрих уже несколько недель приходит один. У тебя работы полно, милая? Вон он там сидит, в глубине. Не знаю, почему он всегда выбирает дальний столик: народу-то в это время нет! Сейчас принесу два кофе.

Я не сразу поняла, о чем речь. А когда осознала, не смогла сделать ни шагу. Так и стояла между столами: шапка набекрень, растрепанные волосы и распахнутое пальто, не скрывающее, что я еще в пижаме. Стыд кусал больнее мороза и собирался пожрать меня полностью.

Фридрих явно думал о том же. Как же он был красив – блондин с прямым, как школьная линейка, носом! Мне всегда казалось, что длинный нос – гарантия успеха, как будто он выполняет роль штурвала на лице. На собственный крошечный нос фасолинкой я рассчитывать отказывалась: такой направления не задаст.

Я медленно подошла к его столику.

– Привет…

Теперь стыд меня уже переваривал, так что я, вероятно, стала прозрачной: Фридрих продолжал читать в газете раздел некрологов – нашу общую любимую рубрику.

Я прокашлялась, чтобы говорить чуть громче, и показала пальцем на газету:

– Ну что, как они поживают? Полный порядок?

Я пыталась шутить, но ничего не получалось. Я села за столик напротив него. Унизительно, что он не замечал меня. Джулия, наблюдавшая всю эту сцену, положила перед нами меню – так, будто это гранаты, готовые взорваться в любую минуту.

Ситуация напоминала сцену из фильма: за горами вставало солнце, я сидела в ресторане одетая в пижаму, напротив любимого человека, которого только что бросила. Спустя несколько минут Фред наконец-то снизошел до того, чтобы взглянуть на меня. Он выглядел как диктор на телевидении, собирающийся рассказать плохие новости.

– Мне звонила Анна.

– Из Аргентины?

– Из Парижа, из Мексики, из Сан-Паулу – разве это что-то меняет? Мы волнуемся за тебя!

Мне хотелось изобразить смех, сказать, что мне бывает трудно в это время года, нет вдохновения. Что ради этого не стоило звонить издалека. Мне хотелось успокоить его, но сил притворяться не было.

На салфетку капнули слезы. Логотип ресторана стало трудно разобрать.

– Я здесь с шести утра. Уже месяц прихожу каждую субботу. Подумал: когда у тебя в холодильнике вообще ничего не будет, я наконец тебя увижу.

– Я не понимаю… Как Анна могла позвонить тебе из-за этого? Она же не читала моего последнего письма, я отправила его вчера.

– Видимо, она достаточно хорошо тебя знает и поняла, что с тобой что-то не так.

Я смотрела на Джулию, которая теперь работала стрелочником, провожая клиентов ресторана от входа к самым отдаленным от нас столикам. Она выразительно подмигнула: ей хотелось помочь нам поговорить наедине.

– Я вчера ходила к врачу. У меня депрессия.

– Не стану делать вид, что удивлен: я давно догадывался. Одного только не понимаю: почему ты меня прогнала? «Подожду, пока станет лучше, а там посмотрим»? Я тебе нравлюсь, только когда все хорошо?

Ну разве это так сложно было понять? Во мне не осталось ничего привлекательного, ничего, что могло бы его возбудить. Я представляла, как он тратит все свои силы ради того, чтобы вернулись мои, и чувствовала себя виноватой. Я больше не знала, кто я, чего хочу, как дожить до конца дня. Разве я могла быть ему хорошей парой в таком состоянии?

– Ты заслуживаешь большего.

Фред нахмурился:

– Ты права.

Он встал, чмокнул меня в лоб и ушел.

Луиза Лебон, чемпионка по экстремальному сплаву

Умиротворенность этого места пленила меня еще в прихожей. Запахи дерева и смолы напоминали о лесе, в котором мы гуляли с Фридрихом.

Кабинет психолога, которого мне посоветовали, находился в старинном здании, и мне это понравилось. Приемная была скромной; на этажерке, заставленной комнатными растениями, стояло маленькое радио, и, пока я ждала свою очередь, тихо играла моя любимая песня. Это был знак. Какой? Я не знала, но мне нужно было найти хоть что-то положительное в этом утре.

Я любила приходить заранее, чтобы немного освоиться в незнакомом месте. Шкаф здесь ломился от книг. Я встала, закрыла глаза и провела пальцем по корешкам, пока не остановилась на одном. Сняла книгу с полки и прочла название: «Кто вы?».

– Фабьена?

Я вздрогнула. Луиза Лебон была готова меня принять. Я поднялась за ней по лестнице, от наших шагов громко скрипели ступени. Ее кабинет был совсем не такой, как я представляла в ожидании встречи: светлый и уютный, полная противоположность моему настроению.

– Здравствуйте, меня зовут Луиза. Если вдруг вам станет нехорошо, если вы почувствуете недомогание, сразу дайте мне знать. Наши встречи не должны быть пыткой, и я надеюсь, что смогу помочь вам почувствовать себя лучше. Видите, у меня всегда есть горячий чайник, много травяного чая на выбор и кружка для вас.

Луиза была высокой блондинкой лет пятидесяти, с настолько проницательным взглядом, что ей не требовалось много знать о вас, чтобы сразу все понять. Волосы были прихвачены золотистой заколкой, туника в цветочек танцевала вокруг нее при малейшем движении. Казалось, она была одета в свой лучший майский наряд. На ее фоне я выглядела еще более запущенной.

Я впервые пришла к психологу и не знала, что делать. Тратить ее время зря не хотелось, я ведь сама решилась записаться к ней. Я надеялась, что у нее получится помочь мне превратить слезы в слова, а потом – в воспоминания.

– Я наткнулась на книгу в вашей библиотеке – «Кто вы?»… Я не знаю… Я больше не понимаю, кто я…

Меня душили слезы. Я пробыла у нее только несколько секунд и уже не знала, что сказать. Жестом я показала, что мне нужно время, чтобы взять себя в руки.

– Не спешите, Фабьена, у нас целый час впереди. Не торопите себя. Если в первую встречу вам говорить трудно, будем просто смотреть в окно. Снег так сияет, что с каждым годом я все больше люблю зиму. Я потому и выбрала для работы именно эту комнату: солнце входит сюда без стука, и мне нравится вслушиваться в шорохи дома в тишине. Не смущайтесь: молчание тоже может быть благотворной частью пути. Я буду сопровождать вас.

Она была идеальна. Мне хотелось попросить ее быть со мной днем и ночью. Не успела я провести в ее кабинете и нескольких минут, как она уже бросилась в самое сердце закрутившего меня водоворота. Луиза была чемпионкой по экстремальному сплаву по бурным рекам жизни своих пациентов. Луиза, а защитный шлем у вас есть? Некоторые участки течения особенно опасны.

– Я больше ничего не хочу.

Она взглянула на меня с грустью.

– А чего вы хотели раньше?

Всего! Я хищно пожирала жизнь, я любила гулять в горах, часами кататься на велосипеде. Я любила принимать гостей, обниматься, готовить, вязать. Я любила баловать любимых. Мне нравилась моя жизнь.

– Жить.

– Вы планируете с этим покончить?

Да уж, Луиза была прямолинейной. Конечно, этот вопрос смутил меня, но я понимала, что его следовало задать. Планировала ли я? Что изменилось бы, если бы я ответила «да»? План – ведь его нужно строить, переделывать. План и сам может поменять планы. Скажи я вам «да», вы ведь отправите меня куда-нибудь, Луиза? Что там со мной будут делать?

– Нет, нет у меня плана. Меня посещала эта мысль. Но я не думаю, что смогла бы пойти до конца. Я хочу жить как раньше. Вот и все. Наверное, я смешная и жалкая, да?..

Я смеялась и плакала одновременно. Тушь превращала слезы в серые капли, которые я пыталась смахнуть. Я знала, что Луиза Лебон уже переживала когда-то то, о чем я рассказывала. Я видела это по ее глазам.

– Нет, вы не смешны и не жалки. И если вам кажется, что вы обуза, знайте, что это не так. Депрессия – это болезнь, которая лечится большой нежностью к себе. Есть ли у вас поддержка?

Я кивнула, а надо было ответить, что, наоборот, я почти ото всех отстранилась, чтобы быть одной.

– Отлично. Не беспокойтесь, со временем к вам вернется удовольствие от того, что вы любили делать раньше. Пока что, даже если это кажется наилучшим решением, не прячьтесь, не отдаляйтесь от других. Те, у кого никогда не было депрессии, скорее всего вас не поймут, но, если попытаются помочь, принимайте помощь. Депрессия любит оставлять вокруг нас выжженную пустыню. Я рада, что сейчас вы здесь, вы совершили важный шаг, придя сюда сегодня.

Ее слова находили во мне отклик. Мне становилось лучше, когда я слушала, как говорит Луиза. После сеанса я с удивлением обнаружила, что считаю дни до следующей встречи.

Я видела ворону, зайца и свет

Мне везет, я живу у подножья горы. По совету психолога я уже 30 минут гуляла по лесу, глубоко дышала и слушала, как птицы смеются над зимой. Мне тоже хотелось показать язык этому времени года.

Я любила неподвижно стоять и слушать пение птиц, пытаясь угадать, кто же сейчас щебечет. А если мне удавалось разглядеть певца, я доставала блокнотик и записывала его приметы. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда закаркала ворона. Я дернулась от неожиданности. Мне не хотелось отвечать, но эхо звонка распугало белок, и этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя виноватой.

– Алло?

– Это я. Ты была права. Я заслуживаю того, чтобы ты лучше себя чувствовала. Позволь мне заботиться о тебе. Я сходил за покупками и готовлю ужин. Жду тебя дома.

Фридрих повесил трубку. Видели бы вы меня – среди елок, сосен, кленов и лип, с разинутым ртом и круглыми от удивления глазами. Мне хотелось перезвонить, но я вспомнила о том, что сказала мне Луиза.

Я все еще неподвижно стояла, наблюдая за тем, как падает снег и поднимается ветер, когда снова зазвонил телефон. На этот раз он нарушил покой хохлатой желны.

– Алло?

– Это Этьен. Как дела?

– А у тебя?

Я взяла за привычку не отвечать и сразу задавать собеседнику тот же вопрос. Это всегда работало.

– Мои – плохо: ты отменила вернисаж, не обсудив со мной. Фабьена, ты шутишь, что ли?

– Мне сейчас не хватит сил на то, чтобы организовать выставку.

Я смотрела, как садится солнце. Тени деревьев на снегу были так прекрасны!

– Да разве тебе нужны силы для того, чтобы стоять с кисточкой в руках? Ты плюешь на шанс стать известной в Нью-Йорке, потому что у тебя нет сил?

– У меня депрессия.

Я шла и смотрела на свои ноги в снегу. Никто не говорил мне, что депрессия освобождает от гордыни.

– Опять громкие слова. Ты преувеличиваешь! Фабьена, я знаю тебя с твоих восьми лет, и ты всегда строила из себя жертву. Помнишь, как уверяла меня, как та простуда тебя убьет?

– У меня был мононуклеоз!

– Простуда, мононуклеоз, грипп – все одно и то же. У всех периодически не бывает сил. Дай себе пинка под зад, депрессовать будешь после открытия!

Я сбилась с пути. Все это время я шла, опустив голову, с яростью в сердце и в теле из-за того, как он со мной говорил.

– Я строю из себя жертву? Ты правда так думаешь?

Передо мной пронесся заяц. Поднялся ветер, снег шел все сильнее.

– Да! И скажи мне спасибо: иногда полезно, когда тебя спускают с небес на землю. Судя по твоей реакции, я, видимо, первый, кто это сделал!

Почти стемнело, я уже не видела своих следов. Я слышала, как Этьен продолжает вещать, но не слушала его.

– За меня можешь не переживать, я твердо стою на земле. Обеими ногами – они, кстати, замерзли и все в снегу. Быть не может, неужели я заблудилась?

Последние слова я произнесла как будто самой себе.

Я уже не видела дом. Из-за разговора я ушла намного дальше, чем собиралась.

– Чего? – непонимающе спросил Этьен.

– Иди в жопу!

Мне ответило далекое эхо. К черту и лес, и его милых обитателей, наверняка я всех распугала. Да хоть бы и вся гора пустилась бежать, я бы ее не пожалела. Я привыкла плакать, а не злиться, и не знала, что делать с таким ураганом эмоций.

Этьен и раньше, бывало, доводил меня до предела в работе, но я впервые решилась возразить ему. Я подумала: а что бы сказал мой отец об этой ссоре? На чью бы сторону он встал?

Когда двенадцатилетний Этьен постучал к нам и предложил подстричь газон, он и представить не мог, что сразу станет тем самым сыном, которого у моих родителей никогда не было. Он почти все время проводил в нашем доме, чинил, ремонтировал по мелочи, а отец гордился и радовался, что может научить его всему, что знает о ландшафтном дизайне.

На мои восемь лет Этьен подарил мне комикс, и, задувая свечки, я загадала, чтобы он стал моим старшим братом. Он часто приходил к нам ужинать, а если родители уходили куда-то вместе, меня оставляли с Этьеном. Когда отец погиб в автокатастрофе, Этьен еще больше сблизился с матерью и со мной. А когда мне исполнилось 25, он предложил мне помощь в продаже картин и стал моим менеджером.

Сердце у меня так колотилось, что я не могла сосредоточиться. Куда идти? Хорошо бы позвонить Фридриху, чтобы он вышел навстречу, но в ярости я так далеко зашвырнула телефон, что теперь его было не отыскать.

Я знала этот холм как свои пять пальцев – и не могла найти дорогу. Каждый шаг заставлял сжимать зубы от боли. Будто ожог и открытая рана одновременно. Бушевал ветер, снег щипал мне кожу. Простой телефонный звонок – и настолько сбил меня с курса, почему? Мне было никак не отдышаться.

Терапевтическая послеобеденная прогулка обернулась кошмаром.

Остановившись, я увидела, как вдали поблескивает между ветками желтая точка – наверняка свет моей мастерской. В свое рабочее пространство я никого не приглашала, это было мое убежище в лесу, за домом. Я построила мастерскую высоко, чтобы видеть окрестности, но главным образом чтобы быть ближе к птицам. Думать о том, почему там горит свет, было некогда – я поспешила к нему.

Я знала, что есть тропка, ведущая к дому, но ее замел снег. Худо-бедно я пробиралась напрямую через лес. Сухие веточки хлестали меня по лицу, но щеки так замерзли, что я не чувствовала боли.

Я была убеждена, что заслужила это испытание. Голова самовольно решила подставить меня и впасть в депрессию? Тогда я накажу свое тело. Вперед! Хотя я с трудом дышала, ноги превратились в две большие ледышки, а легкие углем горели в груди, кипевшая во мне ярость заставляла бежать вперед. Бежать, падать, снова вставать лицом к буре. Вперед! Продолжай! Шагай и не жалуйся!

Наконец я добралась до дома. Фридрих, который уже натягивал сапоги, тут же вскочил.

– Черт возьми, где ты была? Что случилось?

Я не знаю, тепло ли меня так оглушило, но вдруг все потемнело. Как лес февральским вечером.

Спасибо…

Я проснулась от солнечного света. Невозможно было поверить, что накануне нас накрыло самым сильным бураном за всю зиму. Я хотела сесть, но голова так отяжелела, что я не могла даже приподнять ее. Ноги болели как от ожогов, руки распухли, лицо страшно ныло после того, как его отхлестали ветки.

– Как вам спалось?

Медсестра измерила мне пульс, давление, температуру.

В это время в палату вошел Фридрих с двумя чашками кофе.

– Фабьена!

– Почему я здесь?

– Ты пришла домой с окровавленными щеками и потеряла сознание. Я вызвал скорую. Когда тебя привезли сюда, ты говорила…

– Что?

– Что-то странное. Про лес, про выставку. Еще про желтый огонек и Этьена. Абсолютно бессвязно. Они решили оставить тебя под наблюдением.

Я смотрела в окно. Машины были похожи на модельки, которые катают по игрушечным дорожкам. А если жизнь такая и есть на самом деле? Игра? Трудно поверить, что в каждой из этих машин сидит тот, кто каждое утро встает на работу. Одна эта мысль уже нагоняла усталость.

– Фабьена, я не знаю, правильно ли я поступил, но вечером твой бродячий кот ждал ужина перед дверью, я его покормил, а потом решил укрыть от непогоды и запустил в мастерскую. Он тут же свернулся клубком на диване, как у себя дома. Я оставил свет, как ты обычно делаешь.

– Спасибо…

У меня не было сил ничего объяснять. Я повернулась на бок и закрыла глаза. Я была на пределе.

Зонтик

Я хорошо помню, какая была погода, когда я впервые встретила Фридриха. Это случилось рядом с кафе «Thym & Sarriette» у подножия горы. Я ждала Анну на улице под дождем.

– Возьмешь?

Он стоял в дверях и протягивал мне зонт.

– Нет, спасибо, я должна промокнуть.

– Должна?

– Ага! Моя подруга вечно опаздывает, когда мы здесь встречаемся. И я использую каждую возможность напомнить ей, какой это противный недостаток. Если бы она пришла вовремя, я бы не промокла, сидела бы в тепле и ела сэндвич!

Лило все сильнее. Бедняга, похоже, ничего не понимал.

– Но ты и не промокла бы, если бы взяла зонтик…

– Да, но тогда мы бы не разговорились. Я бы тебя поблагодарила, и ты вернулся бы к клиентам. А пока что ты по-прежнему стоишь и протягиваешь мне закрытый зонтик.

Он кивнул, смеясь, и раскрыл зонт.

– На, возьми. Представь, что это букет.

Мне казалось, что я хитрая, но он оказался куда хитрее. Кто же откажется от цветов?

Я стала ходить в это кафе каждый день. Ехала на велосипеде до подножия горы. Садилась за столик в глубине, чтобы удобнее было наблюдать за Фридрихом, который готовил, а иногда и разносил еду по столикам, к огромной радости посетителей. Непонятно, что нравилось людям больше – его акцент или его кухня, но кафе всегда было забито битком.

Я часто встречалась там со своим менеджером, чтобы обсудить возможные места для выставок, но всегда старалась увидеть Фридриха.

– Сядь здесь, так ты его увидишь: вон там, на кухне, в черном джемпере.

– Да, но мы здесь, чтобы говорить о работе, а не о твоем последнем мимолетном увлечении.

– Ну честное слово, Этьен, я столько времени тебе рассказываю о нем!

– Вот именно. Если бы он тобой интересовался, то хотя бы взглянул на тебя.

– Да блин!

– Чего?

– Сиди здесь. Не двигайся.

Я пробралась на кухню в поисках Фридриха. Передо мной возникла официантка.

– Чем могу помочь?

– Могу ли я поговорить с поваром? Я аллергик.

– У него перерыв, он вышел на балкон.

Я знаком попросила Этьена подождать. Издали увидела, как он закатил глаза.

На балконе я заметила Фридриха, он молча улыбался.

– Привет…

Он позвал меня.

– Послушай.

Я не знала, что именно я должна послушать, но подошла. Вдруг я услышала пение птицы. Это было потрясающе.

– Это крапивник. Он где-то тут прячется в подлеске и прыгает с места на место. Я со вчерашнего дня пытаюсь его разглядеть, но, кажется, это совсем маленькая птичка.

Фридрих шептал.

– Там за столиком сидит мой менеджер. Не возлюбленный.

Эти слова я тоже прошептала.

Перешагнуть сплошную

На обратном пути мне казалось, что с тех пор, как я попала в больницу, прошло много месяцев. В палате было четыре пациента, и все спешили выписаться. Все, кроме меня. Мне так нравилось ничего не делать. Когда голова шла кругом, я закрывала глаза. Мне не нужно было думать о еде – все приносили на подносе.

Даже если я пила только чай и ела одни мюсли, этого было достаточно. Моя кровать стояла у окна, я могла наблюдать, как меняются картинки на небе: оно было то серым, то облачным, изредка синим. Если мне хотелось немного развлечься, я смотрела на парковку внизу. У меня кружилась голова от мысли, что все эти люди целыми днями работали. Я не беспокоилась о том, какой мне поставят диагноз: я уже знала его.

У меня было плохо с головой, но лечили тело. Тяжелое обморожение.

В каком-то смысле мне стало легче от того, что я оказалась в руках медиков: ни о чем не нужно было думать, все делали за меня. От меня требовали только, чтобы я отдыхала, а мне это и было нужно. Никто не настаивал, чтобы я выздоравливала быстрее. От меня требовалось посвятить все свое время выздоровлению. А значит, я была идеальной пациенткой, ведь этому критерию я полностью соответствовала.

Меня выписали в понедельник. Когда врач сказал, что мне пора домой, я почувствовала ком в горле. Я хотела сказать, что, хотя мое лицо, руки и ноги чувствовали себя лучше, сама я была не готова. Я хотела остаться у них, на кровати у окна, я бы никому не помешала…

– Ваше обморожение пройдет, не волнуйтесь. Главное, заботьтесь о себе. Вы можете в любой момент прийти в отделение неотложной помощи, если почувствуете себя неважно. У нас изумительная команда. До встречи!

Я в замешательстве села в машину Фридриха.

– Врач сказал: «до скорого».

– Ты записана на прием?

– Нет. Он увидел в карте, что у меня депрессия. И стал рассказывать об их замечательной команде неотложной помощи.

Казалось, Фридриха это озадачило не меньше, чем меня.

– Он сказал мне «до скорого», Фред.

– Это формальность. До свидания, до скорого – для него это одно и то же. Не беспокойся.

Я опустила спинку сиденья и смотрела, как за окном проплывают деревья.

Что, если это дурной знак? А если врач знает, что скоро я окажусь здесь, с панической атакой или, еще хуже, мертвой?

– Останови машину.

– Здесь, сейчас?

– Остановись, мне нужно выйти.

Уже несколько минут я шагала вдоль трассы. Пейзаж был не самым красивым, но мне нужно было подышать ледяным воздухом, чтобы мысли прояснились. Ноги по-прежнему сильно болели. Я смотрела, как мимо на большой скорости проезжают машины, и думала, как легко перешагнуть сплошную линию. Меня собьет машина, как тупого сурка, и я скачусь в кювет. Прощай, жизнь, между нами все кончено.

Когда я дошла до машины Фридриха, который ждал меня чуть дальше, паника слегка рассеялась.

– Дома тебя ждет прекрасный сюрприз.

Мне не хотелось никаких сюрпризов, но я изобразила заинтересованность.

Как маяк во время шторма

Когда Фридрих припарковался, я увидела, что из дома выходит Анна.

– Фабьена!

Она подбежала ко мне, вытянув руки, готовая подхватить. Давнишняя подруга, с кукольным личиком, со светлыми прямыми волосами до плеч и румяными щечками. Раньше я бы запрыгала от радости, рассмеялась бы. Моя лучшая подруга вернулась домой спустя столько времени…

Я открыла дверцу и бросилась в ее объятия, а потом рухнула на землю. Наверное, это было совсем не смешно, никто не засмеялся. Я стояла на коленях, опустив голову, и, наверное, казалось, что я молюсь, но я кричала, колотя замерзшую землю. Это было сильнее меня, нужно было изгнать из головы мысли, которые преследовали меня все последние недели. Чем больше я разрушалась, тем крепче становились они. Нельзя было проиграть эту битву.

Я не знаю, как долго я боролась с паникой в снегу; они подняли меня вдвоем. Мы пошли в сторону дома, но я с трудом проговорила:

– Я хочу в мастерскую.

Я уже забыла, как хорошо у меня в мастерской, в моем втором доме. Он похож на старый маяк, высокий, трехэтажный, со множеством окон. С потрясающим видом на лес. На первом этаже гостиная с диванами, большая библиотека и маленькая кухня, на втором – две спальни и большая ванная, на третьем – мастерская со всем необходимым для живописи.

А еще там был мой прекрасный кот, он явно чувствовал себя здесь как дома. Гулял с этажа на этаж и постоянно мурлыкал.

Первые дни после моей выписки из больницы были очень спокойными. Я много спала, а когда просыпалась, Анна помогала мне встать и умыться. Однажды, когда она ополаскивала мои волосы в раковине на кухне, я заплакала.

– Мне стыдно.

– Мне тоже, – сказала Анна.

– Почему?

Анна взяла отпуск на месяц раньше, чтобы приехать сюда. С тех пор она была со мной, трудилась как пчелка, готовила, убирала, подходила к телефону, присматривала за котом и подкармливала птиц. В общем, ей уж точно нечего было стыдиться.

– Потому что я должна была согласиться стать твоим менеджером пять лет назад. Уже неделю я ежедневно говорю с Этьеном. Это просто тиран. Хуже того – он лгун! Я позвонила хозяину галереи в Нью-Йорке, и он признался, что рад переносу выставки. В галерее прорвало трубы и ремонт не успеют закончить до лета. А Этьен сказал, что хозяин был так зол, что пригрозил внести тебя в черный список и испортить тебе репутацию, если выставка не откроется в назначенное время.

Сидя на столе с полотенцем на голове, я удивлялась своему отражению, но вовсе не тому, что рассказывала подруга.

Выравнивание чакр

По утрам Анна рассказывала мне о своих путешествиях. Я завидовала ее свободе. Я спала на диване у огромного окна; слушая рассказы подруги, я закрывала глаза, и ее слова на несколько мгновений переносили меня в дальние края. Под пальмы, в пещеру или в момент неспокойной посадки самолета…

Фридрих звонил несколько раз в день, спрашивал, как я. Я подбирала слова, чтобы не слишком волновать его, но идеи быстро закончились. Признаюсь, часто меня раздражал попросту сам звонок, его звук.

– Опять на диване?

– Я смотрела на спящего кота, Анна сварила мне суп, я приняла ванну, а еще я видела, как сорокопут напал на синичек в кормушке. Вот и весь мой день.

– Сорокопут? Везет! Ты знаешь, что твоя мать постоянно звонит то домой, то в ресторан? Я говорю, что ты отдыхаешь в мастерской, но скоро я не смогу больше придумывать тебе оправдания. Тебе придется сказать ей, Фаб.

– Ты знаешь маму. Она не поверит, преуменьшит все, что я скажу. Станет твердить, что это зима на меня так влияет или что у меня не выровнены чакры.

– А вдруг она права?

– Про зиму?

– Нет. Про чакры…

Внезапно я улыбнулась, и сама удивилась этому. Даже губам было непривычно улыбаться.

– Ты же знаешь, я не мастер врать…

– Дай мне еще несколько дней, я позвоню ей.

Метафоры

Дверь открылась, и Луиза Лебон пригласила меня войти.

После выписки из больницы я не покидала мастерскую и отменила несколько сеансов. Одна мысль о том, что придется выйти из дома, вызывала тревогу. Стоило только подумать, что нужно оставить свой диван, свое убежище, свою безопасность, – и становилось нечем дышать.

Садясь в кресло, я чувствовала, что что-то пойдет не так. Луиза, вы дадите мне руку, если под моими ногами разверзнется земля? Вам хватит сил не дать мне упасть?

– Как вы, Фабьена? Я с нетерпением ждала новостей от вас.

Я ощущала внутри себя какой-то гул, который не становился тише от слов Луизы. Сжималось горло и от желания плакать щипало в носу. Мне казалось, что во мне сейчас прорвется плотина, и я жестом попросила Луизу подождать. Мне однажды уже казалось, что я умираю, в кабинете у врача, и сейчас то же чувство вернулось в кабинете психолога.

Станет ли Луиза Лебон последним человеком, который видел меня живой?

– Фабьена, закройте глаза. Глубоко вдохните, сосредоточьтесь на дыхании. Раз два, три, четыре: медленно выдыхайте. Высвободите все.

– Что я должна высвободить? Если бы я сказала вам все, о чем думаю, вы бы упекли меня в психушку. Я не живу: я существую. Я чувствую только пустоту. Нет, на самом деле я переполнена как помойка. Во мне нет ничего хорошего, и гниль захватывает внутри все больше пространства!

Луиза была довольна, что я наконец-то заговорила. Казалось, будто она радуется моим словам. Я не понимала почему, но, начав говорить, я совершенно не могла остановиться.

– Я даже не решаюсь признаться матери, что у меня депрессия, потому что она точно не поверит. Зато наверняка пришлет мне ящик позитивных мыслей в полной уверенности, что этого лекарства достаточно. А еще она скажет, что я должна чаще где-то бывать, весело проводить время, чтобы развеяться.

Вряд ли в кабинете есть звукоизоляция – мне внезапно стало стыдно, что я так громко говорю.

– Вы сильная, Фабьена.

Я не смела ответить, потому что слова наверняка опередили бы мысли. Луиза, ну и что? Да, если подумать, она, наверное, права: когда чувствуешь себя куском дерьма, нужно немало мужества, чтобы просто встать с постели.

Луиза показала на окно, но я не увидела там ничего необычного: улица, деревья, вдали – поля.

– Слышите ветер? Видите, как падает снег? Видите эти деревья – без листьев, но с мощными корнями? Чувствуете холод? А ведь еще несколько недель – и придет весна, природа снова проснется. Вы живете внутри своей зимы, Фабьена. Не отчаивайтесь, ваша весна недалеко. У вас внутри есть все, чтобы вновь обрести здоровье. Я не хочу говорить «прежнее здоровье», потому что, пройдя через все это, вы пустите еще более глубокие корни. Вы станете еще сильнее!

Луиза говорила метафорами, и я очень ярко представила себе мою зиму. Это было холодное время. Мои ноги ушли в мерзлую землю, и я не могла двигаться дальше.

– Но ведь именно весной все течет… Я перестану когда-нибудь плакать?

На этих словах у меня пропал голос, и я снова начала рыдать.

– Это симптом депрессии, но да, когда вам станет лучше, вы будете плакать меньше. У нас еще есть несколько минут… Вы не хотели бы заняться йогой? У вас уже достаточно сил? Одолжу вам эту книгу. Начните с малого, не спешите.

В машине я полистала книгу Луизы. Я давно интересовалась йогой, хотя никак не решалась начать, но сейчас она меня совсем не привлекала. Единственная асана, которую я бы выбрала, была поза равиоли. Обычно ее называют позой эмбриона, но я чувствовала себя скорее разваренной равиолиной.

Обман

– Алло?

– Алло, мама, это я.

– Ну что ж, моя хорошая, я рада, что ты наконец-то мне звонишь. Я много о тебе думала.

– У меня не было сил, Фридрих говорил тебе…

– Я каждый вечер посылала тебе положительные вибрации. Ты их почувствовала?

– У меня рак, мама.

Слово выскочило само собой, просто взяло и вылетело. Я пожалела о нем раньше, чем успела выговорить до конца. Что за странный способ не говорить ей правды? Я чудовище. Манипулятор. Как бы я хотела поймать это слово на лету, крепко сжать в руках и сказать матери, что она ошиблась: не говорила я такого слова.

– Мама?

Она повесила трубку. Я поднялась и начала метаться по гостиной. Всего несколько месяцев назад все улыбалось мне. Что же изменилось так сильно? Врать для того, чтобы защитить себя, – это так же мерзко, как врать без причины? Разумеется. Я злилась на эту Фабьену, я больше не узнавала ее. И вздрогнула от неожиданности, когда в комнату вошла Анна.

– Там Этьен.

У нее было странное выражение лица.

– Я не слышала звонка и только что повесила трубку.

Я протянула руку, чтобы взять телефон.

– Этьен приехал.

Я смотрела на Анну, разинув рот. Она приподняла брови, ожидая бури. Сегодня точно не мой день.

– Если тебе что-то понадобится, я наверху, хорошо?

Анна быстро поднялась на второй этаж, как будто забыла что-то на плите, оставив меня с Этьеном наедине.

– Садись.

Ему явно было неловко. Мое смущение тоже, наверное, было очевидным.

– Извини. Ты должна была сказать мне правду, вместо того чтобы делать вид, что у тебя депрессия.

Ну конечно! Мать повесила трубку, чтобы позвонить Этьену и сообщить ему новость.

– Тебе звонила моя мать?

– Просто ужасно, я не понимал, что она говорит. Она верила в твою депрессию, но вот это – куда серьезнее. Какой шок, бедная Брижит.

– Напоминаю, что она просит называть ее Жизелью с тех пор, как умер папа. Потому что она должна была сидеть в машине вместе с ним и теперь видит свою жизнь как чудо. Жи-Зель, жизнь… Не понимаю, я же не говорила ей о депрессии.

– Это я ей сказал.

– И как она отреагировала?

– Ее успокоило, что это всего лишь депрессия. У нас с ней одинаковое мнение на этот счет.

– Какое?

Я не должна была спрашивать, уже после первых слов мне захотелось, чтобы он замолчал.

– Только слабаки останавливаются, Фабьена. Эгоисты. Сильные люди, как ты, я и Жизель, продолжают идти, как бы ни было трудно. Понять не могу, зачем ты выбрала именно депрессию в качестве запасной версии. Тебя не смущает, что все сочли бы тебя слабачкой?

– Меня вообще не волнует, что вы обо мне думаете.

Это была ложь. Я огляделась, смутно надеясь увидеть тяжелый тупой предмет, чтобы ударить Этьена, но, по иронии судьбы, меня окружали подушки.

– Фабьена… Ты?..

– Что я?..

Я догадывалась, о чем он собирается спросить, но хотела, чтобы он сам задал вопрос полностью.

– Ты умираешь?

Я решила на несколько мгновений погрузить Этьена в тревожную неизвестность. Мне всегда было неловко смотреть людям прямо в глаза, но сейчас я с легкостью сверлила его взглядом. Как можно быть таким твердолобым? В этот момент я могла бы во всем ему признаться. Сказать, что больным было не мое тело, а голова. Я могла бы прочитать ему краткую лекцию о том, что такое депрессия, рассказать о ее биологических механизмах, о проценте больных депрессией в мире, но после всего, что он наговорил, я решила пойти в своей лжи до конца. Обманом защититься от них.

– Меня ведет хороший врач. Умру ли я? Да, однажды. Умру ли я от этого? Не знаю…

Это было правдой. Я не знала, когда умру. Одной ногой я стояла на проволоке, пытаясь удержать равновесие, словно канатоходец, другая была над пропастью. Я должна была жить настоящим мгновением, чтобы меня не накрыло, и в эти моменты смерть казалась единственным выходом.

– Не дави на себя. И если тебе что-то нужно, я всегда рядом, не стесняйся просить.

– Если бы у меня обе ноги были в гипсе, ты сказал бы то же самое?

– Нет, я бы сказал: «Давай, пиши картины, у тебя все еще две руки!» И я докатил бы твою инвалидную коляску до вернисажа в Нью-Йорке.

Этьен смеялся. Невежество уродовало его.

– А если бы мне прооперировали мозг?

– Что за странные вопросы? У тебя… этот… в мозгу? Фабьена, ты можешь положиться на меня.

– А если бы у меня правда была депрессия?

– Я никогда не изменю своего мнения. Людям в депрессии нужен пинок под зад. И я бы дал тебе пенделя не раздумывая.

Его лицо стало жестким.

Как в кино, на последних словах Этьена появился Фридрих.

– Всем привет!

Он принес тарелки с едой.

– В ресторане сегодня тишь да гладь, я наготовил нам кучу всего! Этьен, ты остаешься?

– Этьен как раз уходит.

По моему тону Фридрих сразу понял, что я не хочу приглашать Этьена. Этьен тоже это понял.

– Ага, я ухожу. Давай, береги себя и держи меня в курсе.

Наш сговор

Фридрих приготовил ужин на десяток гостей. Все было вкусно, но есть мне особо не хотелось.

– Зачем приходил Этьен?

– Узнать, умираю ли я.

Сложно было бы разинуть рты шире, чем Анна и Фридрих.

– Вы же знаете маму. Если сказать ей правду, она силой потащит меня на вечеринку, и ее подруги атакуют меня лучами добра и всякими кристаллами со странными названиями. Может, это и работает, но точно не со мной. Я хотела, чтобы она восприняла мои слова всерьез, и мне пришло в голову только одно: сказать, что у меня рак. Она тут же позвонила Этьену, и он заявился сюда…

Если бы я могла их сфотографировать, точно бы это сделала; жаль, момент был неподходящий, а то я попросила бы их замереть, пока бегаю за фотоаппаратом. Анна застыла с брокколи на вилке, а Фридрих – не дожевав куска.

– Мы что, в музее восковых фигур? Погодите, я не заплатила за вход.

– Фабьена, сейчас не время для шуток! Они думают, что у тебя рак? И что я скажу твоей матери, когда увижу ее в ресторане?

– Ты ей скажешь правду: я лечусь.

Фридрих смотрел на меня не мигая, Анна строила у себя в тарелке рисовый холмик. Я откровенно разочаровала двух своих сообщников. В конце концов Анна разрядила обстановку:

– Ты все сделала правильно. Я хорошо знаю твою мать – это лучшее, что ты могла ей сказать. Можешь на меня положиться, я не выдам твой секрет.

Анна часто говорит фразами точными и острыми, как лучший поварской нож. А вот Фридрих продолжал на меня таращиться.

– Фридрих?

– Да, да, прости. Конечно же, ты можешь рассчитывать на меня.

Все мы подняли вилки, и фрикадельки под соусом терияки соприкоснулись в знак согласия. Я была недовольна собой, но чувствовала облегчение. Казалось, теперь мой путь к исцелению начался.

Ночное купание

В два часа ночи у меня начало безумно колотиться сердце. Бог знает почему, я проснулась с чувством надвигающейся катастрофы. Обычно вид с моего маяка на лес успокаивает меня даже в темноте, но этой ночью он только усиливал тревогу. Мне хотелось зажечь звезды одну за другой, чтобы стало светлее и немедленно взошло солнце, – убедиться, что за деревьями не прячутся чудища. Я села и сделала глубокий вдох. Почему же не помогает? Чем больше я вдыхала, тем меньше воздуха в меня проникало.

– Фред? Фред!

Фридриха не было на маяке. Обычно он поздно возвращался из ресторана, и я привыкла засыпать одна на своем островке-диване, но этим вечером, после нашего сговора, мне захотелось уснуть рядом с ним. Я не сошла с ума, несколько часов назад он был со мной. Анна спала в доме.

Голая, дрожащая, я взобралась по лестнице в мастерскую, где у окна стояла ванна на ножках. Кому еще придет в голову принимать ванну по ночам? Я наполнила ее и погрузилась с головой. Горячая вода обжигала веки, но я держала голову под водой. А когда вынырнула, закричала изо всех сил.

И чуть не умерла от страха. Над ванной склонился Фридрих.

– Фред! Что ты тут делаешь?

– Это ты меня спрашиваешь? Ты лежишь в ванне в четверть третьего ночи и спрашиваешь меня, что я тут делаю?

– Я пытаюсь успокоиться.

– Воплями?

– Так выходит напряжение…

– Вот оно что… Мадам, могу ли я залезть в вашу кастрюлю?

Я смотрела, как Фридрих раздевается. Вокруг него были разбросаны мои картины и краски. Еще несколько месяцев назад я улыбнулась бы при мысли, что обе мои страсти отдаются мне одновременно, но сейчас я не хотела ни Фридриха, ни творчества.

Ночь выдыхалась, когда мы вернулись в постель.

Устранение утечек

Приемная была полна. Я осталась стоять и вытащила книгу, но и страницы не успела прочесть, как меня вызвал Клермон, с недавних пор мой семейный доктор.

– Здравствуйте! Присаживайтесь. Как вы себя чувствовали с нашей последней встречи?

– Чуть лучше. Я хотела извиниться за прошлый раз. Надеюсь, не все пациенты начинают так же умирать у вас в кабинете.

Он улыбался.

– Можем ли мы перейти на «ты», Фабьена?

– Да, конечно, я наверняка старше тебя.

Он порылся в моей карточке – наверное, чтобы проверить дату рождения, и снова улыбнулся. В этот момент мне показалось, что мое сердце распахнуло объятия, как от любви. Сердце-предатель. Нужно было бы изобразить растяжение лодыжки и уйти с рекомендацией чередовать лед и тепло.

– Я прошел через то, что происходит с тобой сейчас. У меня было несколько очень трудных месяцев, и мне пришлось прервать работу, чтобы позаботиться о себе. Я говорю тебе это как друг. Чтобы ты знала, что это можно преодолеть.

Я ничего не понимала в тонкостях профессиональной этики, и уж точно не знала, что врач может дружить с пациентом. Меня тронуло его сочувствие. Хоть кто-то понимает, что со мной происходит.

– Получаешь ли ты психологическую помощь? Это важно для твоего выздоровления, Фабьена. Если хочешь, я помогу тебе найти психолога.

Он так красиво произносил мое имя, что мне хотелось попросить его сделать это еще раз.

– Да, я хожу к психологу. Но я еще не принимала лекарство, которое мне выписал ты. Поэтому я пришла. Сказать, что предпочла бы справиться без лекарств, но, в принципе, не против принимать их, если понадобится.

– Тебе виднее.

У меня создалось четкое впечатление, что он расположен ко мне, что я ему дорога. Я вышла с легким сердцем и чувством, которое не могла определить. Когда я вернулась на маяк и закрыла за собой, в дверь сразу же позвонили.

– Фабьена Дюбуа?

Перед дверью стоял мужчина с таким огромным букетом, что его лица не было видно за ромашками, гортензиями, розами и анютиными глазками.

– Да, это я.

Он вручил цветы и ушел. Я тут же вообразила, что их прислал мой новый друг доктор. Какая чуткая забота. Мне тут же стало стыдно. Как я могла мечтать об этом мужчине, а не о Фридрихе, но главное, как я могла подумать, что такой умный человек мог быть очарован такой развалиной, как я. Пока я искала открытку с именем отправителя, в дверь снова позвонили.

– Моя Несравненная! Я поехала сразу за курьером, боялась, что он не найдет дорогу. Не все живут посреди леса. Я выбирала каждый цветок. Они подарят тебе энергию, вот увидишь.

– Мама, зачем ты оплачиваешь доставку, если приезжаешь одновременно с букетом?

– Не знаю, я тревожусь, я взяла отгул, чтобы побыть с тобой, побаловать тебя. Это же такой хороший сюрприз, правда? Я плохо отреагировала, когда ты сообщила мне новость, и хочу искупить вину. Давай, поставь их в воду, они, бедные, пить хотят!

Я с трудом скрывала разочарование. Сейчас мне совершенно не хотелось, чтобы мать ходила за мной по пятам. Она пробыла тут всего несколько минут, а голова уже шла кругом.

Не знаю, что вызывало во мне агрессию – ее бодрое настроение или необходимость провести с ней целый день. Я чувствовала себя по-дурацки от того, что решила, будто доктор Клермон может обо мне думать. Я сделала глубокий вдох и пошла искать вазу.

– Первый пункт программы – «Стриги и Всё». Сейчас полнолуние, самое время стричься. Волосы будут лучше расти!

– Ты опять про луну? И где это – «Стриги и Всё»?

– На вершине холма, это новая парикмахерская!

– Такое странное название. Они бреют всех клиентов?

– Ты похожа на своего отца. Ему сарказм шел больше, чем тебе. Это мужское поведение.

Ворча, я обрезала стебли цветов. Мать казалась открытой миру, однако на деле широта ее взглядов часто оказывалась очень узкой.

– Мы отрежем всего несколько сантиметров… У тебя не та форма черепа, чтобы бриться наголо. Скажи своему врачу, что не хочешь потерять волосы, что это твоя суть и ты черпаешь в них энергию. Рак не причина потерять еще и красоту!

Я отступила на шаг.

– Ты это серьезно?

Разозлившись, я слишком сильно ударила ножом, стебель ромашки выскользнул из-под лезвия, и оно вонзилось мне в палец. Кровь потекла на стол, а мать завопила.

Под струей воды палец разболелся так сильно, что я не могла посмотреть, глубокий ли порез. Я закрыла глаза, пытаясь не потерять сознание.

– Можешь дать мне полотенце? Мама!

Она сидела на полу. Мать всегда очень боялась ран.

– Фабьена, думай о Марион. Ты никогда ее не видела, но неважно, у нее дар останавливать кровь на расстоянии, думай о ней!

– Мама, мне нужна перевязка, а не какая-то Марион!

Кто угодно пошел бы искать бинт, пластырь, кусок ткани, чтобы перевязать рану, но мать сидела с закрытыми глазами, сосредоточенно повторяя имя Марион, как мантру.

Снова взглянув на палец, я убедилась, что придется идти к врачу.

– Блин! Скажи Марион, чтобы она поменяла дар, этого у нее точно нет!

Мать встала, тряхнув головой, и схватила пальто.

– Я отвезу тебя в травмпункт.

– Не пропускай из-за этого визит в парикмахерскую. Можешь высадить меня около врача? А совместные планы перенесем на другой раз.

Я чувствовала себя виноватой из-за того, что радовалась порезу, но ложь все больше тяготила меня.

Сердце в клочья

Секретарша удивленно вытаращилась на меня.

– Второй раз за день? Имейте в виду, наш доктор Клермон нравится многим пациенткам!

Она захихикала.

– Порезаться легко… Как вы думаете, он сможет быстро принять меня без записи?

Я показала ей замотанный палец и еще не засохшую кровь на руке. В этот момент доктор вышел из кабинета, чтобы забрать чью-то карточку, и заметил меня – я так и стояла с поднятой рукой.

– Фабьена? Заходи!

Он дал знак секретарше, что все в порядке. Я завидовала его уверенности и тому уважению, которое вызывает его профессия. Когда меня спрашивали, чем я занимаюсь, мой ответ – художница – вызывал лишь любопытство. В кабинете, пока он разматывал мой кое-как перевязанный палец, я попыталась вести светскую беседу, чтобы отвлечься.

– Спасибо за то, что рассказал мне утром. Рядом со мной есть люди, которые могут меня поддержать, но никто из них не переживал ничего подобного. Ты говорил, что в прошлом году тоже прошел через трудный период, и теперь мне уже не так одиноко.

На последних словах у меня сжалось горло. Ну не стану же я снова плакать при нем?

Уильям Клермон увидел меня в худшее время моей жизни, и я чувствовала себя крошечной и нагой перед ним – так я была уязвима. Мне хотелось, чтобы он встретил меня в лучшие времена, летом, чтобы услышал мой смех. Его глаза оторвались от пореза, он прямо смотрел на меня.

– Фабьена, ты не одна, я говорил тебе. Я тебя понимаю.

– А голову ты можешь мне перевязать?

Он грустно улыбнулся.

Я ушла с аккуратно перевязанным пальцем и разодранным в клочья сердцем.

Перелетные птицы среди зимы

Зима еще не закончилась, каждый мартовский день приносил новую порцию снега. Луизу Лебон не смущало, что во время нашей встречи я хожу взад-вперед.

– Я бессердечна.

– Бессердечна? Из того, что я о вас знаю, Фабьена, от бессердечия вы далеки. Почему вы видите себя такой?

Я теряла терпение. Ходила туда-сюда по кабинету, стуча каблуками. Секретарша внизу ждала небось, когда же я наконец сяду. Да, я была ужасно бессердечной и не хотела объяснять Луизе такую очевидную вещь. А придется – я же не на бокал вина к ней заглянула…

– Я сказала матери, что у меня рак, и у меня мурашки по коже от моего врача. Наверное, было бы точнее сказать, что я обманщица и изменница. Депрессия так и выглядит? Когда в душе побеждает худшее? Я даже не знала, что во мне такое есть!

Я стояла перед окном. Вдалеке две вороны как будто играли в небе. Маленькая пролетала под большой, потом они менялись. Два черных пятна на фоне белого пейзажа напоминали мне о моей жизни. Я привыкла к тому, что в моей голове летала парочка черных ворон, но сейчас их было так много, что белого не осталось. Только чернота.

– Вы сказали матери, что у вас рак?

Я еще не говорила Луизе о своем обмане.

– Я чудовище.

Я не решалась смотреть на нее. Из гордости я ненадолго замолчала, а от чувства стыла наконец-то села.

– Знаете, Фабьена, не мне судить о том, как именно вы боретесь с депрессией. Я уверена, вы наврали матери не потехи ради.

Кажется, жизнь так проста для Луизы Лебон. Вы лжете? У вас есть на то причина. Конечно, если подумать, она не ошибалась, но я не могла так легко себя простить.

– А теперь расскажите мне о вашем докторе.

Услышав вопрос Луизы, я вдруг почувствовала себя очень глупо. Как это он забрел ко мне в голову?

– Мой доктор… Когда я первый раз его увидела, мне показалось, что я умираю от панической атаки у него в кабинете, а во второй раз он признался мне в том, что тоже проходил через трудные периоды, что он понимает меня. Вот и все.

– Понятно… А откуда мурашки?

Луиза улыбалась. Ее веселый взгляд успокоил меня. Ведь вопрос был вполне логичным. Откуда мурашки?

– Он в вашем вкусе? Если бы вы встретились при других обстоятельствах, например, вас бы познакомила общая подруга, вы бы им увлеклись?

Я закрыла глаза и задумалась.

– Не знаю. Может быть. Он очень обаятельный…

– Послушайте, я скажу, что думаю, а вы поправьте, если я ошибаюсь. Как бы сильно ни старались вам помочь ваши близкие, никто из них не знает по своему опыту, через какие испытания вы сейчас проходите. Врач протянул вам руку, поделившись тем, что у вас с ним есть общего. Благодаря этому он стал значимым для вас человеком. Ситуацию осложняет еще и то, что он привлекает вас физически. Я права?

Не знаю, что отразилось на моем лице, но Луиза рассмеялась.

– Вы не чудовище, не изменница, не обманщица. Вы боец. Вы женщина, переживающая очень трудные времена. И честное слово, Фабьена, кому бы не хотелось в разгар зимы увидеть перелетных птиц?

Представление

На маяке было тихо. Анна читала наверху, в мастерской, Фридрих работал на улице. Я лежала в гостиной и разглядывала линии на руке – мне так хотелось их разгадать. Какой смысл в отпечатках пальцев, если ты не оставляешь следа?

Я приподнялась на локтях и увидела Фридриха, который вытирал глаза, сидя на бревне. Я быстро влезла в сапоги и пальто и вышла к нему.

– Что случилось?

Услышав меня, он дернулся и резко вскочил.

– Ничего, я присел отдохнуть, сейчас буду снова колоть дрова.

Он сел и отвернулся в сторону леса.

– Я больше не знаю, что делать, Фабьена.

Я обняла его и уткнулась головой в шею.

– Ты уже делаешь все, что можешь. Я не хочу, чтобы тебя это так задевало.

Несколько секунд мы молча сидели, прижавшись друг к другу, а потом Фридрих посмотрел на меня так, будто я сморозила жуткую глупость. Он взял меня за руку и потащил к маяку. Мы молча взбежали по лестнице в мастерскую и возникли на пороге комнаты, где на нас с недоумением уставилась Анна.

Фридрих попросил нас обеих отойти подальше. Он покрыл пол бумагой, взял банку с краской, открыл ее.

– Смотрите.

И бросил на пол банку, которая рикошетом взлетела вверх, и его забрызгало краской. Я не понимала, что он делает, но даже весь в краске, он был абсолютно серьезен, поэтому я, не говоря ни слова, ждала продолжения. Обеспокоенная Анна искоса посматривала на меня.

– Это не синяя краска – это все, что может случиться в моей жизни, хорошее и плохое. Вы были далеко от меня, вы видели, что происходит, но вас это не коснулось.

Он попросил нас подойти поближе и снова бросил банку. На этот раз из нее вырвался гейзер. Краской забрызгало всех троих – она была повсюду: на волосах, на лице, на одежде. Мы с Анной по-прежнему не решались ничего сказать.

Фридрих обнял меня.

– Чтобы меня не задевало то, что происходит с тобой, Фаб, мне нужно отойти подальше, а этого точно больше не случится.

Наслаждаться хаосом

Маяк выглядел очень празднично. Анна старательно украсила каждый этаж всеми цветами радуги. На улице трещал мороз, а на кухне было жарко, как на Карибских островах. Фридрих пел старинную французскую песню, вынимая пирог из печи.

– Вот увидишь, это будет незабываемая вечеринка. Открой, пожалуйста, дверь! Мне кажется, они пришли! – сказал он, вертя в воздухе деревянной ложкой.

Мне не хотелось никаких праздников, но Анна и Фред решили отметить мой день рождения, пусть даже несколькими неделями позже. От меня скрыли список приглашенных, и мне становилось неуютно при мысли, что моя ложь наверняка уже молнией разлетелась по знакомым.

Звонок звонил непрерывно, за дверью слышался смех, а я уже мечтала только о том, чтобы вечеринка скорее закончилась. Первым, кому я открыла дверь, был Этьен. Не успела я даже приветствовать его, как вошло еще человек двадцать, причем многих из них я видела впервые. Все поздравляли меня с днем рождения, целуя в щеки. Едва войдя в дом, мать принялась двигать мебель, чтобы можно было танцевать. Толпа и оглушительная музыка преобразили гостиную до неузнаваемости.

Вечер был в полном разгаре, но без меня. Я сидела на лестнице и смотрела, как они веселятся. Фридрих следил, чтобы у всех было чем закусить, и краснел как помидор от комплиментов, которыми его засыпали. Я улыбалась тому, каким счастливым он выглядел. Анна была увлечена разговором с незнакомым мне мужчиной. Этьен поглощал закуски и читал почту в телефоне, не обращая никакого внимания на пару девушек, не спускавших с него глаз.

Я глянула назад, в сторону леса. Мне захотелось погрузиться в лесную тишину. Я вышла, набросив на плечи плед. Увы, это пришло в голову не только мне: за маяком курил высокий и крепкий мужчина.

– А! Я думал, что только мне нужно подышать свежим воздухом. Я даже не знаком с именинницей, меня позвал один из ее друзей. Не знаю, почему я согласился, прощальные праздники – это так мрачно.

Он затянулся, прищурившись.

– Прощальный праздник?

– Девушка умирает. Мне сказали, что она хорошо выглядит, но ей недолго осталось.

Чем нелепее слух, тем быстрее он разбухает и распространяется повсюду.

– А если она это сочинила, чтобы скрыть что-то другое?

Он аж поперхнулся дымом.

– Другое? Что, например? Ее должны посадить?

– Она уже в тюрьме. Маленькой такой, сто шестьдесят пять сантиметров.

Мы оба прислонились к маяку, лицом к лесу. Он бросил сигарету и раздавил, а потом повернулся ко мне.

– Ты имеешь в виду, эта девушка сказала близким, будто у нее рак, чтобы скрыть, что ей плохо?

У меня был выбор: сбежать или ответить.

– Депрессия – табу.

У меня больше не получалось притворяться, голос дрожал. Он скрестил руки на груди. Я не могла разглядеть выражения его лица и не знала, стоит ли мне бояться.

– У меня была депрессия. Во мне метр восемьдесят три росту, но я был как младенец. Моя мать заставляла меня есть, ухаживала за мной. Это длилось девять месяцев. Девять месяцев в черной яме – это долго. Девять месяцев я стыдился, что не могу сесть за руль и поехать на работу с братьями. Два года спустя заболела мать. Знаешь, что она сказала мне перед смертью?

Я покачала головой. Он вдруг показался таким уязвимым.

– Что ее тело страдает, но болезнь не лишила ее радости жизни. Черт, как же я скучаю по ней.

После долгого молчания он добавил:

– Она всегда делала мне замечание, если я чертыхался. Говорила, это мой единственный недостаток.

Я удивленно подняла бровь, и мы оба прыснули от смеха. Мне стало легче. Он снова прислонился к маяку и снова закурил.

– Девушке нечего стыдиться. Эта дрянь вгрызается в нас, как экскаватор. Выгребает все прекрасное, не оставляя вообще ничего хорошего. А потом заполняет яму дохлятиной. Но если эта яма – отстойник с хорошим сливом, всё обойдется. Кстати, меня зовут Шарль.

Он положил мне на плечо свою огромную руку и подмигнул.

– Как тебе кажется, ей не надоела вечеринка? Может, она считает, что хорош уже праздновать?

Я кивнула.

– Где у тебя электрический щиток?

– У входа слева.

Он решительно пошел обратно, с видом дровосека, который собирается срубить самое большое дерево. Я пошла за ним. Когда я открыла дверь, меня затошнило от музыки, смеха и запаха еды. Но спустя несколько секунд все прекратилось. Мы погрузились в темноту. Раздались удивленные возгласы. Печаль, которая наполняла меня несколькими мгновениями ранее, превратилась в гнев при виде всех этих беззаботных людей, которые пришли ко мне повеселиться.

Я услышала, как Фридрих и мать пытаются всех успокоить.

– Стойте где стоите, и все будет в порядке. Для тех, кто пришел на маяк меня поздравить, – это Фабьена говорит. Та самая, которую вы за весь вечер ни разу не видели!

В полной темноте Шарль включил фонарик на телефоне и протянул мне, чтобы я подсветила свое лицо. Получилось как в фильме ужасов.

– Я не знаю, какими словами вас сюда зазвали, но вы пришли по неверному поводу.

– Да что ты, Фабьена! – сказала моя мать. – Простите ее, она переживает сильные чувства – наверное, устала…

– Я правда устала, мама. Если ты не сидишь, найди стул, а то упадешь от того, что сейчас услышишь.

Наверное, я напоминала вурдалака, готового растерзать своих жертв, потому что никто не двигался. Маяк был небольшим, я говорила очень громко.

– Я наврала. Я наврала, чтобы защититься. Наврала, чтобы спасти свою шкуру, чтобы лечиться спокойно. У меня нет рака, у меня депрессия!

Все загалдели одновременно, как дети в первом классе. Незнакомый мне голос произнес:

– Почему?

Фридрих свистнул в два пальца.

Все тут же замолчали.

– Я тоже хотела бы знать. Больше всего я хотела бы знать, как из нее выбраться. Сейчас я выключу фонарик на телефоне, вы спокойно найдете свои пальто и обувь и разойдетесь. Я уже много недель постоянно живу в темноте. Считайте, вам повезло, что придется потерпеть всего несколько минут.

Я снова села на ступеньки и наслаждалась хаосом.

Подарок

Разбудил меня шум кофеварки. Из-за барабанившего за окном града глаза снова слипались, но я хотела побыть с Фридрихом до того, как он уйдет на работу. Однако на кухне меня встретила только Анна; она читала газету, сидя на столе.

– Послушай это, Фабьена: «По словам синоптиков, весна будет мягкой и непредсказуемой». Прямо как ты!

– Очень смешно. Идея вырубить электричество была не моя, а парня, с которым я говорила вчера за маяком. Его Шарль зовут, такой здоровенный брюнет.

– Он живет неподалеку, чуть ближе к горам. Красавец Шарль… Это он построил ресторан, в котором работает Фред.

– Правда? А где Фред?

– А! Это секрет.

– Секрет?

Я устала от секретов. Хватит с меня секретов…

– А вот и он. Обернись.

Фред стоял снаружи, перед машиной, и жестом подзывал меня.

Все еще шел град, и мне не хотелось ни замерзнуть, ни промокнуть.

Ворча, я вышла из дома.

– Закрой глаза и протяни руки.

Я послушалась. Потом я услышала звуки шагов, дверца машины открылась и снова закрылась, снова шаги, и наконец мокрый и холодный нос стал тыкаться мне в лицо. Соломенного цвета щенок с черным бантом на шее лизал мне щеки, как будто соскучился.

– Я ничего не подарил тебе на день рождения.

– Но… Ты что хочешь, чтобы я заботилась о собаке?

Щенок дергался у меня в руках как рыба, выброшенная из воды.

– Фред!

Я злилась, потому что жизнь и так неподъемная, а он добавляет сверху щенка, да еще такого милого. Я знала, что очень обижаю Фреда, но еще сильнее я злилась на себя: я чувствовала, что не способна ни о ком позаботиться.

Фридрих взял щенка и прижал к себе.

– Спасибо, но я не смогу им заниматься.

– Это он будет о тебе заботиться.

Я потеряла дар речи. Похоже, все решено и возражать бесполезно.

Теперь у меня есть собака.

Обмен

Несмотря на то что старое деревянное здание скрипело от ветра, а снег шел все сильнее, здесь я чувствовала себя в безопасности. Я смотрела, как секундная стрелка на моих часах движется по кругу. Луиза Лебон никогда не опаздывала. Как только минутная стрелка достигнет шести, она выйдет из кабинета и пригласит меня войти. Оставалось несколько минут, и я напряженно ждала – мне нужно было столько всего ей рассказать. Я листала журнал. Мой взгляд упал на заголовок «Вы счастливы?». Я поморщилась. Жареный, печеный, толченый, приправленный – под самыми разными соусами этот вопрос звучит отовсюду. Я невольно погрузилась в чтение.

– Фабьена Дюбуа?

Передо мной стояла секретарша.

– Мадам Лебон, к сожалению, не может вас сегодня принять, она только что позвонила. Очень плохая погода, на дороге небезопасно, она сильно опоздает.

Я не шевелилась и, уверена, даже не моргала.

– Она просит прощения и хотела бы переназначить встречу.

– Я подожду.

Секретарша явно за меня переживала.

– Она попросила меня отменить утренний сеанс.

Ну что ей непонятно? Я должна увидеть Луизу. Я должна рассказать ей о вечеринке, о разговоре с Шарлем, о признании во лжи, о темноте, в которую я погрузила гостей, о щенке, которого подарил мне Фред. Паника накрыла меня при мысли о том, что придется уехать, не поговорив с ней.

Мне хотелось закатить истерику, швырнуть журнал об стену и спрятаться под стул, чтобы там поплакать. Если погода такая плохая, как я сама сяду за руль? Зазвонил телефон, секретарша, извинившись, подошла к нему. И протянула трубку мне.

– Это вас.

Кому звонят в кабинет психолога? Поначалу я решила, что она шутит, чтобы разрядить обстановку.

– Алло?

На том конце провода была Анна, и похоже, она была в панике.

– Надо везти щенка к ветеринару, его сбили у дома!

– Еду!

Я повесила трубку, извинилась перед секретаршей, попросив, чтобы она назначила мне любое другое время, и прыгнула в машину. Ну не мог же щенок умереть, не пробыв со мной и дня? Неужели у него была настолько плохая карма? Или у меня?

Луиза Лебон была права, что не отважилась поехать по дороге Гранд-Кот. Ветер раскачивал старый внедорожник, и, несмотря на бешено работавшие дворники, видимость была очень плохой. По радио ведущая перечисляла аварии, и я переключилась на другую станцию, чтобы меньше тревожиться.

Я не любила водить в метель, но сейчас мне, пожалуй, нравилось ощущение, как по животу, спине, рукам растекается адреналин. Это приглушало чувство вины за то, что я не слишком тепло приняла щенка. Свернув на узкую дорожку к маяку, я издалека увидела Анну в длинном красном пальто и копошащегося у нее на руках звереныша, который не выглядел таким уж больным.

Она открыла дверь и опустила щенка на сиденье.

– Думаю, он сломал лапу…

Щенок вертелся на заднем сиденье и скулил, пока мы ехали к ветеринару.

Повернув на Ранг-Джонс, я вздохнула с облегчением. Несмотря на бурю, клиника работала. Я хорошо знала ее хозяйку, Марлен, она и открыла дверь.

– Что случилось?

Щенок прыгнул к ней на руки и стал облизывать, как будто они сто лет не виделись. Казалось, что у него уже ничего не болит. Я смотрела на Анну, не зная, что ответить.

– Я вышла с малышом, чтобы он немного размял лапы. Через несколько минут ворвался брат, он забыл дома ключи от ресторана. И не увидел, что щенок бежит к его машине. Вроде бы малыш не сильно ушибся, но мне кажется, у него болит лапка.

– Сейчас проверим.

Марлен попросила ассистентку забрать пса.

– Фред – твой брат?

– Да, – сказала Анна. – Фабьена связала жизнь с двумя немцами!

– До сих пор не пойму, как у вас получалось неделями скрывать от меня, что вы брат и сестра! – сказала я.

Анна опаздывала на все наши встречи в ресторане, где он работает, прекрасно зная, что Фред уже обратил на меня внимание.

Марлен широко улыбалась нам.

– Ага, из меня тоже Купидон хоть куда! – сказала ветеринарша. – Когда Фридрих пришел ко мне вчера вечером, он не мог выбрать между этим щенком и его мамой. Ее бросили вместе с потомством несколько недель назад. Люди часто выбирают малышей, а не взрослых животных. Не скрою, мне подумалось, что взрослая собака больше тебе подойдет, я плохо представляла тебя с этим маленьким торнадо.

– Можно посмотреть на нее?

– Конечно, проходи.

Мама малыша лежала в большой клетке, на подстилке из нескольких одеял, рядом валялся плюшевый мишка. Когда я встала на колени, она подняла на меня глаза. Красивые нежные глаза, характерные для золотистых ретриверов. Она выглядела такой несчастной, как будто совсем отчаялась.

Я подняла голову и сказала Марлен:

– Я забираю ее.

Марлен взглянула на Анну с удивлением – она не ожидала, что стрелы Купидона действуют так быстро и эффективно.

– Думаю, мне не хватит энергии для ухода за щенком. Вы же видите, как между нами прямо сейчас создается связь, правда?

Они засмеялись. Но я говорила совершенно серьезно, я тоже втайне мечтала, что кто-то откроет клетку и освободит меня, и мне казалось, что собака меня понимает.

Занимаясь бумагами, Марлен сказала, что, скорее всего, оставит малыша себе. Я почувствовала облегчение. Через полчаса мы втроем ехали домой. Снежная буря еще не утихла. Анна гладила красавицу собаку, которая спокойно сидела на том же месте, где час назад вертелся ее малыш.

– Ты сделала правильный выбор. Кажется, она улыбается! Точно, смотри! Как ты ее назовешь?

Я не отрывала глаз от дороги. Снова есть что рассказать психологу: за одно утро я обменяла полную жизни собаку на другую, которая просто хотела продолжать жить.

В этот момент сильный порыв ветра накренил внедорожник, и я еще крепче вцепилась в руль.

– Вьюга. Ее будут звать Вьюга.

Тайна

Я сидела на полу, пытаясь надеть на Вьюгу новый розовый ошейник, и тут ворвался Фред. Он провел рукой по волосам – обычный жест, когда он бывал расстроен. И начал ходить взад-вперед.

– Что-то случилось в ресторане?

– Я им нагрубил.

– Кому?

– Твоей матери и Этьену. Я был по горло занят свадебным меню, и, когда Этьен схватил меня за руку, чтобы я их выслушал, я сорвался.

– Но ресторан сегодня закрыт для клиентов, зачем ты открыл им? Для них нет особых условий, ты работаешь, вот и все.

– Они зашли через черный вход на кухне.

Я была в ярости. Они были наглее, чем я думала.

– Я разберусь.

– Ты не в том состоянии.

– Безусловно! Я не в состоянии их терпеть!

Я не закричала, а заорала, выбежала из гостиной и изо всех сил хлопнула дверью маяка. Прыгнула в машину и умчалась, решив свести с ними счеты раз и навсегда. Приехав к матери, я не нажала на звонок, а постучала в дверь – прямо как в кино, признак чрезвычайной ситуации. Пять сильных ударов, пауза, и снова, еще громче. Я уже начала стучать по второму разу, когда мать приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу, загородив то, что внутри.

– Фабьена? Мы как раз собирались к тебе…

– Отлично, вот и я!

Я толкнула дверь и вошла. В дверях кухни стоял Этьен, скрестив руки.

Я не удивилась, увидев его здесь, – мать была своего рода наставницей во всем, что касалось его личной жизни, которую он, кстати, неплохо скрывал.

– Присаживайся, мы хотели с тобой поговорить.

Сценарист переставил сцены? Я уехала с маяка с твердым намерением разобраться с ними, но, похоже, это они собрались что-то прояснить. Этьен пододвинул мне стул, предложил воды. Говорил о погоде, о моей вечеринке. Очень непривычно. Мать смотрела на нас, но была как будто далеко. Внезапно она перебила Этьена.

Она принялась твердить, что мне ничего не сказали раньше ради моего же блага, что не надо злиться на Этьена. Что это она попросила его хранить секрет. Когда он положил ладонь матери на руку, мне стало смешно.

– Да хватит уже прятаться, я все знаю. Вы влюблены друг в друга и думаете, что я стану вас осуждать? Да мне-то какое дело? Лично меня волнует, что вы мешаете Фридриху работать. Я хочу заботиться о себе, не доказывая вам, что больна. Да, моя болезнь невидима, но, если вам надо что-то конкретное, чтобы вы оставили меня в покое, я могу рассечь себе лоб, сломать ногу, ребро! Вы мне наврали – я вам наврала. Мы квиты. Ну и истории любви, вроде вашей, никого уже давно не шокируют, если вам нужно мое мнение.

Они сокрушенно переглянулись.

– Да что ты, Фабьена, ты ошибаешься. Мы не пара… Этьен – друг семьи, ты же знаешь, он мне как сын.

Я начинала раздражаться. Этьен кивнул матери. Они переговаривались с помощью взглядов, которые я не могла расшифровать.

– Ты помнишь, как мы познакомились? Каждую субботу после обеда я стриг у вас газон.

– Да, прекрасно помню. Ты хочешь, чтобы я нашла тебе работу? Хочешь стричь у меня лес?

Они не засмеялись.

– Аварии не было. Это я его нашел.

– Кого?

– Это я нашел твоего отца повешенным в гараже.

Переварить койота

– Ешь!

– Я не голодная.

– Положи кисточку. Никуда твоя картина не денется, пока ты ужинаешь.

Анна смотрела, как я ковыряюсь в тарелке. После поездки к матери я проводила дни и ночи наверху, у себя в мастерской, покрывая краской все попавшиеся под руку холсты. Это лучшее, что я могла сделать, чтобы голова не взорвалась. Сцена по кругу повторялась у меня в голове – рот Этьена, произносящий «это я нашел твоего отца повешенным в гараже».

И их лица, когда я закричала.

– Я переживаю за тебя, Фаб, – сказала Анна.

– Я на маяке среди леса и пишу картины. Может, это и странновато, но не опасно.

– Прекрати, ты знаешь, что я права. Прямо сейчас ты бросишь холсты и пойдешь со мной. Вьюге нужно прогуляться на свежем воздухе, да и тебе не помешало бы.

Это была моя первая настоящая прогулка в лесу после того вечера, когда я потерялась. Я смотрела, как Вьюга семенит по снегу, гоняется за белками, вынюхивает следы. Казалось, ее радует новая жизнь, и она демонстрировала это, широко улыбаясь и высовывая язык. Мы шли уже довольно долго, когда Анна прервала молчание:

– Ты написала пятнадцать картин за шестнадцать дней в стиле, полностью противоположном тому, что ты обычно делаешь. Рассеченная грудная клетка с висящим сердцем, женщина, которая кричит, держась за живот, людоеды, волки, много красного…

– Когда Этьен рассказал мне подробности смерти отца, он как будто заставил меня проглотить большого живого зверя. Вот что я пытаюсь сделать этой серией – переварить койота.

– Тогда делаем выставку.

– Выставлять переваренное? Это некрасиво…

Юмор был не очень, но мы обе засмеялись, и, кажется, я даже услышала, как где-то в лесу над нами смеялся поползень.

– Я разошлю приглашения, и мы сделаем выставку в ресторане.

– А твоя работа? Ты вроде скоро уезжаешь?

– Я решила сделать перерыв на год. Даже если быть стюардессой – мое призвание, сейчас я предпочитаю стоять обеими ногами на земле. Если хочешь, когда будешь готова, я стану твоим менеджером.

Я остановилась.

– Ты серьезно?

Она улыбнулась и обняла меня. Издалека сцена казалась идеальной: две женщины обнимаются, смеясь, посреди леса, а вокруг носится от радости большая собака соломенного цвета.

Наполнить голову цветами

Я вслушивалась в тишину маяка, сидя в ванне на верхнем этаже мастерской. Уже час моя кожа постепенно сморщивалась, пока я смотрела, как весна, больше похожая на начало зимы, рисовала идеальные звездочки на окне.

Фридрих был в ресторане, готовил нам что-то к ужину; Анна читала внизу. Иногда я слышала, как она разговаривает с Петрушкой, котом, который так и не ушел с маяка с того вечера, когда Фред пустил его укрыться от метели. Они с Вьюгой прекрасно поладили.

Я собиралась добавить горячей воды, когда увидела, как на парковку заезжает Этьен. Дорожка была укрыта снегом, но он затормозил так резко, что пыль и гравий разлетелись облаком вокруг машины. Как раз когда я вытащила пробку из ванной, он без стука ворвался на первый этаж.

Наверное, Анна аж подскочила, поскольку издала крик, от которого я застыла на месте.

– Где она?

– Успокойся! Что случилось?

– Что случилось? Госпожа Фабьена, королева лесов, мадам Депрессия, ни разу не объявилась после того, как я сообщил, что нашел ее отца мертвым. Это что, нормально? Осторожно, Анна, депрессивные, они такие: эгоисты, сосредоточены на себе, чертовы трусы!

Я обмерла, стоя в ванне. Я так себя и чувствовала – чертовой трусихой, потому что оставила Анну разбираться.

– Анна! Ты что, не замечаешь, что тут рядом большой дом, а она заставляет вас ютиться с ней вместе в мастерской? Разуйте глаза!

Он захохотал. Я ненавидела этот смех.

– Этьен, успокойся. Она никого не заставляет, и ты знаешь, что мы сейчас нужны ей.

– А я? Мне никто не нужен, да? Я уже двадцать лет храню эту тайну! Когда я ложусь вечером, я вижу его на веревке. Ты это знаешь? Вы это знаете? Она как отец, бессердечная, ни о ком, кроме себя, не думает! Где она?

У него срывался голос. Анна ответила:

– Она пошла гулять.

Я спустилась и стала за ними, с волос текла вода.

– Тут. Я тут, Этьен.

Они обернулись, и Анна вскрикнула, увидев, что я голая. Этьена это, кажется, не смутило. Мне вдруг стало его жалко. Внезапно я поняла его мучения, страх упасть, все маски, которые он надевал, чтобы призрак моего отца не захватил его.

– Я эгоистка? А как я могла помочь тебе? Вы скрыли от меня правду!

Пока Анна укрывала меня одеялом, Этьен порылся в карманах и швырнул мне в лицо бумажку.

– На. Сейчас поймешь, откуда твои театральные повадки. Ты только посмотри на себя – раздеваешься, чтобы привлечь внимание. Мне тебя попросту жаль. Да, конечно, ты не эгоистка, ты просто шлюха!

Он развернулся и так сильно хлопнул дверью, что Вьюга залаяла.

Мы с Анной замерли, разинув рты. Последнее слово он произнес на полном серьезе.

Я расправила пожелтевший листок.

Фабьена,

Как объяснить тебе?

У меня в голове черная дыра, она затягивает меня. Если с тобой такое случится, посади внутри цветы, пока дыра не разрослась. Затыкай луковицами малейшие ямки. Всегда наполняй голову цветами, Фабьена. Всегда.

Я думал, что я сильнее.

Я ждал слишком долго.

Прости.

Папа

Листок выскользнул у меня из рук вместе с краями одеяла, и я съежилась на полу.

Шок

– Давно она так?

– Два часа.

Я слышала, как Анна и Фридрих разговаривают между собой, но не могла издать ни звука. Я все еще сидела на полу. Волосы почти высохли, Анна снова укрыла меня одеялом. Я чувствовала себя будто в коконе, сжалась в комочек и тихо раскачивалась. Отчасти чтобы закружилась голова, но в основном чтобы утешиться. Вьюга тыкалась в меня носом – тоже просилась под одеяло.

– Я вызываю скорую.

Мне хотелось закричать, что не стоит, что я через несколько секунд встану, но говорить я не могла. И после двух часов, проведенных на полу в такой позе, я не чувствовала ног. Через несколько минут я услышала, как подъезжает скорая, и вспомнила, что, кроме одеяла, на мне ничего нет. Какая разница.

– Фабьена? Меня зовут Габриель. У вас что-то болит?

Я смогла показать на голову. Все затихли. Это была правда: голова болела. Внутри была буря, тревога, паника. Во мне был крик, и он никак не мог вырваться наружу.

– Мне кажется, у нее нервный шок, – предположила Анна.

– Что-то случилось?

– Приезжал друг в приступе ярости. А уходя, он швырнул в нее письмом, которое отец написал ей, перед тем как…

– Перед тем как?..

– Повеситься.

Я услышала, как Фридрих материт Этьена. Фельдшер пытался разобраться в ситуации.

– Погодите. Тут где-то мертвый человек? Где он?

– Нет, это было давно.

– Мы ее забираем, – сказал фельдшер.

Я не хотела, чтобы меня унесли на носилках. Я медленно встала, не разгибая спины, прижимая к себе одеяло, глядя в пол, чтобы не встретиться взглядом с Фредом и Анной. Габриэль открыл двери скорой, и я снова свернулась калачиком на носилках.

Двери закрылись. В машине все молчали, пока я не сказала фельдшеру:

– Мне нужны цветы…

Отпускаете куда, доктор?

Уже десять часов я была в психиатрическом отделении. Дежурный врач сразу оценил мое состояние, и меня отправили на пятый этаж, сказав, что никакие личные вещи не положены. Анна привезла мне немного одежды, бумагу и карандаш, но они остались в мешке где-то на этаже.

Оба раза, когда я ходила в туалет, меня сопровождали и запретили запирать дверь. Несколько минут я дремала, пока медбратья не провели какого-то мужчину в маленький кабинет рядом с туалетом. Его ждал собеседник, и они как будто были хорошо знакомы: видимо, мужчина оказался здесь не впервые.

Я быстро поняла, что Патрик – частый гость на пятом этаже. В тот вечер он пришел в отделение скорой сам.

– Ну как, ты гордишься мной, Джо? Я узнаю признаки обострения. У меня же сейчас обострение, да, Джо?

Джонатан был дежурным соцработником.

– Я тобой горжусь. Мы пробудем здесь столько, сколько тебе нужно, а завтра встретимся с врачом, чтобы решить, нужно ли тебе поменять схему лечения.

– А за кого ты голосовал на последних выборах, Джо?

Патрик постоянно говорил о политике, коррупции и заговорах. Он придумывал, как ворваться на какое-нибудь заседание, перечислял самых влиятельных людей в мире. Говорил, что он жертва заговора и что он перестал открывать занавески в доме, потому что за ним наблюдали. Приходилось его слушать, и это угнетало.

Во мне был лев, который хотел вырваться из грудной клетки и порвать комнату в клочья: сорвать занавески, толкать кровати на колесиках, покрыть бежевые стены черными граффити. Мне хотелось вооружиться кувалдой и разрушить комнату, кричать, пока легкие не опустошатся, так что уже невозможно будет встать.

Как он сумел написать мне это перед смертью? У него в голове была такая ясность? Почему мне не удалось его остановить? Я смотрела в потолок и думала: а бывал ли отец здесь, на пятом этаже? Знала ли мать, что ему так плохо, перед тем как он достиг точки невозврата?

– Фабьена Дюбуа, проходите, вас ожидает доктор Леклер.

Я вошла в маленький кабинет, и мужчина за столом поблагодарил медбрата, который сопровождал меня, жестом предложил сесть. Он уже явно был настроен скептически, а ведь мы еще не обменялись ни словом.

– Я посмотрел вашу карточку. Вы лежали у нас несколько недель назад из-за обморожения. Вы специально потерялись в лесу?

– Нет, я правда заблудилась.

– Заблудились буквально или потерялись в мыслях, в голове?

– Буквально.

– В отчете фельдшера скорой написано, что вас привезли в состоянии нервного потрясения. Я в затруднении, мадам Дюбуа, потому что вы попросили у сотрудника скорой букет цветов. У вас уже были психотические состояния?

– Букет? Нет, я сказала «цветы». У меня был шок, но голову я не теряла.

Он смотрел на меня, поглаживая подбородок.

– Я прочитал, что у вас депрессия. Вам кто-то помогает?

– Я хожу к психологу, когда дорога не заснежена.

– Дорога?..

– Заснежена. Завалена снегом. В последний раз психолог не смогла приехать, потому что была метель.

– Ясно. Вы всегда отвечаете в такой пассивно-агрессивной манере?

Я пожала плечами и понадеялась, что он не ждет более развернутых ответов.

– Послушайте, ваша вчерашняя реакция вполне естественна, внезапная смерть близкого человека всегда вызывает потрясение. Вы, наверное, заметили, что на пятом этаже заняты все койки, больница на пределе своих возможностей. Мне кажется, что у вас есть хорошая психологическая помощь, и я не боюсь отпускать вас домой. Сейчас я оформлю вам выписку.

Мне хотелось спросить его, куда и откуда он меня отпускает. От чего, от кого вы меня отпускаете, доктор Леклер? От меня? От колеса непрерывных мыслей? От моей жизни?

Как только я вышла из кабинета и медбрату сообщили, что я больше не пациентка, я получила право свободно ходить по этажу. Я даже могла бы запереться в туалете с вещами, которые принесла мне Анна. Я двигалась, но все во мне онемело от боли.

Я думала, что давно пережила утрату, но меня заставили нырнуть в горе с головой. Этьен с матерью сами дали мне лопату, чтобы я все глубже копала яму, из которой хотела выбраться. Я должна была сопротивляться, я должна была выбраться на поверхность. Я не знала, за что на них злиться: что все эти годы скрывали от меня правду или что рассказали ее как раз тогда, когда я пыталась выкарабкаться.

Выйдя из лифта, я увидела Фреда – он стоял, прислонившись к противоположной стене коридора.

– Давно ты тут?

– На пятый этаж пускают только в часы посещений. Я решил, что буду ждать у лифта, пока двери не откроются и я не увижу самое прекрасное лицо.

Всего пара нежных слов и вот он, цветок, которого я так ждала. Он обнял меня за шею.

– Поехали домой.

Переделать мир

Ночь после выписки была удивительно спокойной, даже расслабляющей. Мне не захотелось возвращаться на маяк, и – редкий случай – Фред не пошел на работу. Я проснулась от их разговора с Анной.

– Это плохая идея! Она не в состоянии устраивать выставку, Анна. Ты сейчас о ней думаешь или о своем месте менеджера?

– Фридрих Вайдман!

– Что? Ты ее видела? Ты серьезно думаешь, что она может работать?

– Да кто говорит о работе? Я все устрою. Фабьена может даже не появляться, но я уверена, что ей полезно будет увидеть, насколько людям нравится ее творчество. Она художница, художники питаются признанием. Эту новую серию должны увидеть, поверь!

– А если будет плохая критика?

– Она сильнее, чем ты думаешь.

Я встала, оделась, прошла мимо них, взяла апельсин и натянула сапоги. Когда я открыла дверь, они прервали оживленную дискуссию.

– Ты куда?

– Менять мир.

Они молча уставились на меня без тени улыбки.

– Мне надо кое-что сделать на маяке.

Закрывая дверь, я услышала, как Анна сказала Фреду:

– Да ты локти будешь кусать, бро, когда поймешь, что я была права.

Шах и мат

Вооружившись плоской отверткой, я открывала банки с красками, как будто от этого зависела моя жизнь. В некотором смысле так оно и было. Петрушка сидел в пустой ванне в мастерской, и я улыбнулась ему, проговорив:

– Ты в партере, приятель. Готов?

Я настроилась на любимую радиостанцию и включила звук на максимум. Пятнадцать работ рядком стояли у стены. На них зияли разверстые раны, я же собиралась заживить их. Я схватила ведро с белилами и рывком опрокинула его содержимое на первый холст. В ту же секунду кот выбежал из мастерской. Я водила руками по холсту, оставляя широкие мазки белой краски, словно пытаясь заполнить дыру от разорвавшейся внутри меня бомбы. Один за другим все пятнадцать холстов подверглись той же обработке. Вальсируя между картинами, я вымарывала из своих полотен застывшее в них страдание. Шаг влево, чтобы смягчить кричащий красный, шаг вправо, чтобы покрыть черное белым. Раньше я думала, что рисовать свои раны – полезно. Оказалось, что латать их приносит гораздо больше удовлетворения.

Краска текла по ладоням, по рукам, и впервые за долгое время я чувствовала себя живой. Я опустошила уже несколько ведер белил и открывала очередную банку, чтобы продолжить терапевтическую хореографию. Размах, и – хоп – все содержимое вылилось на самый большой холст, тот, где женщина, крича, держалась за живот. Покрывая ее белилами, я как будто перевязала ее раны, а заодно и свои. Мне хотелось опрокинуть краску и себе на голову, почувствовать, как теплая жидкость обволакивает меня своей нежностью.

Как раз когда я собиралась открыть еще одну банку, я услышала шаги на лестнице. Анна и Фред остолбенело смотрели на плоды моих трудов. Я подошла к радио, чтобы уменьшить громкость, пытаясь скрыть приступ счастья.

Я потерла щеки руками, покрытыми краской, и склонилась в глубоком реверансе, как после театрального представления. Фред захлопал, а Анна, замерев, смотрела на происходящее. Под аплодисменты Фреда я повернулась к картинам. Я была как зима, разрушавшая все на своем пути.

– Простите, мне кажется, что с этой серией ничего не выйдет.

Фред толкнул Анну локтем и прошептал:

– Шах и мат.

С невозмутимым выражением лица она развернулась, сбежала по лестнице и вышла.

Я вымыла руки и прижалась щекой к щеке Фреда, чтобы и его запачкать, прежде чем пойти к Анне, которая ходила взад-вперед на парковке у маяка.

– Анна…

Она перебила меня.

– Фабьена Дюбуа, послушай меня внимательно! Я приехала сюда, потому что мне казалось, что ты упираешься в стену. Уже десять лет ты живешь своим искусством, а люди понятия не имеют о твоем таланте. Я знаю, сейчас последнее, что тебя интересует, – это устраивать вечер, который вывел бы тебя из тени. Но объективно, со стороны, я вижу, какой потенциал у этой серии. Так это и был твой утренний план? Самосаботаж?

Я никогда еще не видела, чтобы Анна так сердилась. Кажется, я вообще никогда не видела ее рассерженной.

– Эти полотна, меня ими вырвало, Анна, я написала свои кишки. Кишки, Анна! Кто захочет на это смотреть? Кто это купит?

Она подбоченилась, тяжело вздохнув и закатив глаза.

– Ты позволишь мне взять все в свои руки?

Я тоже закатила глаза в знак согласия. Она аж запрыгала на месте, и ее возбуждение испугало меня. А вдруг она права?

Карт-бланш

Казалось, парикмахерша ошеломлена моим предложением.

– Вперед, даю вам карт-бланш.

– Вы уверены?

– В моде зеленые волосы? Валяйте зеленые. Пришло время коротких стрижек? Стригите под горшок. Вам решать.

Я смотрела в зеркало, и мне не нравилось это зрелище. Я была худой, бледной, а главное, мне больше не хотелось выглядеть как Фабьена Дюбуа.

Парикмахерша покраснела.

– Длинные волосы в хорошем состоянии – такая редкость…

Я смотрела на машинку для стрижки, лежащую перед зеркалом, и мне хотелось поскорее обрить половину головы, чтобы ей не осталось выбора.

Она как будто прочитала мои мысли и поспешила придумать, как поменять мне внешность в соответствии с моими пожеланиями.

– Вы знаете, что вам к лицу челка?

Я пожала плечами.

– Делайте с моей головой что хотите, а если сможете заменить ее на другую, это прям очень мне поможет.

На нас стали оглядываться болтающие клиентки, которых уже стригли. Мне хотелось спросить их: неужели вам никогда не хотелось поменять жизнь? Я пробыла тут всего лишь несколько минут, но уже знала, кто развелся, у кого был любовник, кто мечтал все бросить и переехать. Но я просто застенчиво улыбнулась. Парикмахерша кашлянула и начала стричь.

Мне всегда казалось, что у парикмахеров в руках одержимые ножницы, режущие все что встанет у них на пути, но ее ножницы явно смущались. Превращение казалось мне недостаточно радикальным, но, когда мастер закончила работу, я была приятно удивлена. Неужели маленькой занавески на лбу достаточно, чтобы почувствовать себя сексапильной? Похоже, что да!

– Я же говорила! Иногда самые малые изменения лучше всего!

Когда я вернулась на маяк, первым, что я услышала после лая Вьюги, был голос Шарля, который разговаривал с Анной и Фредом.

Я оперлась руками о косяк кухонной двери и осторожно заглянула внутрь, чтобы показать обновку.

– Вау! Подойди поближе!

Я завертелась, как будто на мне было бальное платье. Это было так глупо, всего лишь волосы, но мне становилось так хорошо от их комплиментов.

– Я встретила Шарля, когда ходила за круассанами, и ему пришла в голову гениальная идея! – сказала Анна, сияя.

Я не видела Шарля с того вечера, когда он погрузил нас во тьму.

– Он показал тебе, где электрический щиток в булочной, чтобы вы могли уйти, не заплатив?

Шарль расхохотался. Его плечи дрожали под рубашкой.

– Я ищу электрические щитки только при крайней необходимости.

Анне не терпелось поделиться со мной сутью их проекта.

– Он как раз строит картинную галерею у подножия горы, рядом с поворотом Сорбье. Высокое деревянное здание, повсюду окна.

– Oкей…

Я знала, что она сейчас скажет, и заранее нервничала. Шарль продолжил:

– Анна говорит, что ищет место для твоей выставки. Она могла бы стать первым событием в истории моей галереи!

Мне хотелось загореться, воодушевиться, но не получалось. Я представляла себе людей, разочарованных серией, которая ни капли не походила на то, что я обычно писала.

– Я позволила тебе взять все в свои руки, это ты отвечаешь за проект.

Я сказала это вполголоса, почти жалея, но никто не понял. Шарль и Анна готовы были уже поднимать бокалы, стремясь как можно быстрее начать сотрудничество. Фред подмигнул мне и поднялся:

– Отметим в ресторане? Если я правильно помню, меню этого вечера – говяжья вырезка с грибным соусом, зеленый салат и сезонные овощи.

Шарль посмотрел на Анну.

– А может, сходим вместе посмотрим на зал? А потом поужинаем вдвоем…

– Прекрасная мысль!

Я посмотрела на Фреда, скорчив соответствующую гримасу.

– Извини, кажется, тебе придется довольствоваться моей компанией.

Он крепко обнял меня.

– Обожаю довольствоваться твоей компанией.

– А есть ли в твоем меню клаб-сэндвич и картошка фри?

Я спросила это, быстро хлопая ресницами, и глядя на него медовым взглядом. Шарль засмеялся, хлопнув Фреда по плечу своей огромной медвежьей лапищей.

– Эту женщину так легко осчастливить!

Я бы так хотела, чтобы Шарль был прав.

Предложение

Ресторан был набит битком. К счастью, наш любимый столик в глубине у окна был свободен, когда мы пришли. Хотелось верить, что это знак судьбы, но я подозревала, что Фред успел позвонить и забронировать его.

Когда мы прибыли, он заглянул на кухню, чтобы поприветствовать коллег, и быстро обошел зал, спрашивая у постоянных клиентов, как дела. Я смотрела, как он, такой невероятно харизматичный, переходит от столика к столику.

– Извини! Как всегда… заставляю тебя ждать…

– Ресторан нужно переименовать во «Fred, Thym & Sarriette».

Фред засмеялся. Какой же он был красивый, с этими ямочками на щеках. Он взял меня за руки и заглянул в глаза.

– Дубль 34: почему мы все еще не женаты?

Его вопрос не удивил меня, мы часто обсуждали это.

Я всегда говорила ему, что нет никакой спешки, но сейчас у меня был другой ответ:

– Сейчас я сама себе должна сделать предложение.

Фред округлил глаза.

– Это я должна пообещать себе, что никогда себя не подведу. Это я должна поклясться, что буду с собой и в радости, и в горе. Сейчас я в горе, и сама с собой развожусь, Фред.

– Я все сделаю для того, чтобы тебе стало лучше. Я обещаю, что всегда буду рядом, я…

Я перебила его.

– Пока что я хочу, чтобы ты пообещал мне только одно.

– Все, что захочешь!

– Весну. Пообещай мне весну.

Начните с ходьбы

Луиза Лебон рассыпалась в извинениях за пропущенную встречу.

– Вы правы, Фабьена: мы не управляем погодой, но я ненавижу, когда погода управляет нами. Во время нашей последней встречи мы остановились на том, что вы не чудовище, а потом обсуждали мурашки…

– Мне кажется, часа не хватит рассказать вам все, что случилось с тех пор. Вечером, когда мы отмечали мой день рождения, я всем сказала, что у меня не рак, а депрессия. Потом мне подарили щенка, а я обменяла его на его маму, как меняют джемпер, который мал! Я поехала к матери, чтобы расставить все точки над «и», но это мне резанули в ответ правду-матку…

Дальше говорить я не могла. Казалось, что на мне удавка.

– Она сказала вам, как чувствовала себя из-за вашей лжи?

Мне хотелось ответить: «Луиза, играем в угадайку! Попробуйте догадаться, что сказала мне мать. Никогда не угадаете».

Я закрыла глаза и выпалила на одном дыхании:

– Я узнала, что отец умер не в автокатастрофе, а повесился у нас дома. В гараже…

Она прижала руку ко рту.

– Как вы отреагировали, когда узнали об этом?

– Я встала, взяла ключи и уехала. Не помню, как вела машину, а вернувшись, поднялась в мастерскую и две недели подряд писала без остановки. И молчала…

Луиза качала головой. Кажется, ее тоже ошеломила эта новость.

– Как вы думаете, это наследственное? Я кончу так же, как отец?

Она не торопилась с ответом. Понимала, что должна тщательно подбирать каждое слово.

– Фабьена, у всех нас разные пути. Я здесь для того, чтобы помочь вам пройти через трудное время, и я вижу значительный прогресс. Я не знаю историю вашего отца, но знаю, что ваша – другая. Вы согласны?

– Да… Только я все время думаю о том, что, возможно, он подавал мне сигналы бедствия, и я могла его спасти.

– Не будьте так суровы к себе, Фабьена… Вы были ребенком.

– Вот именно! Как он мог уйти, оставив своего десятилетнего ребенка? Как родитель может решить покончить с собой, зная, что оставляет после себя ребенка?

Я открыла сумку, вынула письмо отца и дала Луизе. Она прочла его вслух.

Казалось, ей жаль его. Я продолжила:

– Знаете, в некотором смысле мне легче оттого, что это не был несчастный случай. Ребенком я думала, что это жизнь больше его не хотела.

– И вас утешает, что на самом деле он сам не хотел больше жить?

Мне стало стыдно. Что за смехотворные рассуждения.

– Не знаю… Я несу полную чушь.

– Важно то, что вы продолжаете идти вперед, Фабьена. Дайте себе время осознать эту новость. Один день за раз, одна минута, иногда только одно мгновение. Вам повезло, что вы художница, вы можете использовать свой дар для того, чтобы рассказать все, что невозможно выразить словами. Без фильтров.

– Вот именно, я писала кошмары. Мне страшно даже смотреть на них…

Она удовлетворенно улыбнулась.

– У вас теперь есть собака? Почему бы не начать с ней быстро ходить, а потом даже бегать? Может быть, вам понравится заниматься бегом.

– Бегать?

Это слово я произнесла с ужасом. Я всегда думала, что больше не смогу бегать, не спотыкаясь каждые сто шагов.

– Не спешите. Начните с ходьбы.

Не такие уж драгоценные камни

– Я возьму овощной суп дня и сэндвич с ветчиной и сыром бри.

– А я как обычно.

Официант подмигнул мне и ушел обратно на кухню.

Я не видела мать почти три недели, и ее приглашение на ужин меня обрадовало. Нам было что сказать друг другу, однако поначалу воцарилось неловкое молчание. Я покончила с ним, сразу взяв быка за рога.

– После визита Этьена я попала на пятый этаж больницы.

– Да? И долго ты там пробыла?

Сообщение о том, что я зашла по дороге в продуктовый, произвело бы на нее такое же впечатление.

– Разве это имеет значение?

Хотелось вытряхнуть ее из псевдоспокойного состояния, в котором ей так нравилось пребывать.

– Фабьена, двадцать лет назад я переживала тот же гнев, который сейчас испытываешь ты, и не хочу к нему возвращаться. Я рассказала тебе о Лоране ради одного: пойми, что идешь по тому же пути – бегства.

– Я уверена, что он этого не хотел.

– Ну что ты, Фабьена. Это не был несчастный случай, Этьен же сказал тебе, что нашел…

Я не хотела подробностей и перебила ее:

– Я имею в виду, что он не виноват.

Хоть бы она взорвалась, закричала, разоралась прямо в ресторане! Но она сохраняла тот же ровный тон.

– Твой отец запустил себя. Плохо тебе? Ну, поменяй что-нибудь в своей жизни. Это просто: ходи в гости, занимайся спортом, возьми себя в руки! Когда мы осознаем, что все начинается с нас самих, мы берем на себя ответственность за то, чтобы нам стало лучше.

Я рассмеялась. Настолько саркастично, насколько могла.

– Действительно, все так просто.

Она не заметила иронии и продолжила подливать масла в огонь:

– Почему бы тебе не прийти на вечер Лунного круга? Ты могла бы познакомиться с открытыми людьми, которым только и нужно, что помогать тем, кто в этом нуждается. Как раз сегодня вечером мы будем делиться нашими пустотами.

– Вашими чем?

– Нашими пустотами. Весь негатив, который мы прожили в прошлой жизни, называется пустотами.

– В какой прошлой жизни?

Чем больше она разъясняла, тем меньше я понимала.

– Видишь ли, когда я жила с твоим отцом – это было в моей прошлой жизни. Сейчас я живу вторую. Будут ли третья, четвертая? Кто знает…

Увидев, как я выпучила глаза, она поняла, что я более чем скептически настроена по отношению к ее сектантскому кружку.

– Мама, а если бы он сильно болел? Знаешь, физическое заболевание, с болью, которую можно доказать? Опухолью мозга, разрушающимися костями? Ты бы сказала мне то же самое? Что он был трусом, эгоистом, недостаточно позитивным? Почему вы – ты, Этьен – так злитесь на него?

– Ты думаешь, я такая узколобая, Фабьена? Я приглашаю тебя встретиться с людьми, которые помогут, которые канализируют укоренившийся в тебе негатив, помогут прийти к другой жизни. После смерти твоего отца я могла бы удовлетвориться ролью жертвы, но мне помог мой круг. Я уже не только мать или жена: я Жизель, и не позволю тебе чернить мое возрождение упреками.

– Брижит, мама. Тебя зовут Брижит.

Пора было принять очевидное: она не сумела перенести горе и вступила в секту, для которой, по своей наивности и хрупкости, оказалась идеальной жертвой.

– Твой отец, Фабьена, не был ангелом. Сорви с него плащ героя, в который ты его облекла. Он его не заслуживает. Я не знаю подробностей, но Лорану угрожали из-за нового партнерства, которое он собирался создать в фирме. Наверняка он запутался в делах. В очередной раз.

Я почувствовала укол в сердце.

– Почему ты не говорила мне этого раньше?

– А что это меняет?

– Да все меняет! Мама, это значит, что у его проблем был источник, и возможно, в этом часть ответа!

– Розовые очки… Твой отец ушел, потому что был неспособен справиться с трудностями. Во всяком случае, он никогда не хотел говорить о том, что его беспокоило. Настоящая устрица. Настоящая пустая устрица.

Я смотрела на нее и не понимала, почему она так жестока. Это же я Фантастическая, а казалось, что именно ее пустой взгляд и осуждение – из другой галактики. Она барабанила пальцами по столу.

– Как здесь медленно обслуживают. У меня встреча с Мари-Топаз в час дня.

– Это шутка?

– Что я опаздываю?

– Нет, Мари-Топаз…

– Марсель считает, что ей это имя подходит больше, чем Мари-Клер. Он видит в ней чистоту, и он прав.

– Что за Марсель, можно спросить?

– Хозяин Лунного круга!

Странно, но она ответила мне с таким пылом, как будто я была единственной на земле, кто не знал об этом человеке. Когда нам принесли еду, мать сразу же попросила завернуть ее с собой. Я придвинулась поближе, чтобы нас не услышали за соседними столиками.

– Я не понимаю, почему вам с Этьеном было так важно открыть мне тайну. Почему именно теперь?

– Я уже сказала. Чтобы предупредить тебя.

Она говорила очень холодно и смотрела прямо перед собой. Мне захотелось щелкнуть пальцами у нее перед носом, чтобы разбудить.

– Это что, ты меня так успокаиваешь? Это твой ответ? Понимаю, почему он никогда не говорил с тобой о своих чувствах!

Она вскочила, надевая пальто.

– Теперь я виновата, да? Я опаздываю, будь здорова.

– Мама! Мне страшно!

Это был крик. Я взяла ее за руку, но она ее резко выдернула. Попрощалась с поварами на кухне и вышла из ресторана. Мне хотелось повернуть время вспять, чтобы этого разговора вообще не было.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Тут же подошел Фред.

– Она ушла? Вы даже не поели вместе!

Несколько минут я не могла говорить. Фред был рядом. Он опустился на одно колено и вытирал мои слезы фартуком.

– Если когда-нибудь я попрошу называть меня Фабьена-Опал, Мари-Рубин или каким-нибудь еще драгоценным камнем, приведи меня в чувство, окей?

Берта считает это дьявольским даром

– Ну и?

Анна кружилась вокруг себя, подняв руки над головой, посреди новой галереи, которую строил Шарль. Они были правы: потрясающее место для выставки.

– Да, красиво…

– А уж когда мы развесим холсты!..

Ее энтузиазм был заразителен, и, к своему удивлению, я поняла, что с нетерпением жду этого дня.

– Ты будешь что-то подправлять?

– В картинах? Нет, оставлю так. Я обнаружила, что те части, которые я пыталась закрасить белилами, все равно видны. Это создает впечатление прозрачности…

Мне хотелось сказать, что чудовища всегда вылезают на поверхность, если не изгнать их окончательно, но сдержалась.

Анна довольно улыбалась.

– То есть я могу начать рассылать приглашения?

– Перестань со мной об этом говорить, мне слишком тревожно.

Анна засмеялась. Шарль издали смотрел на нее, покрывая морилкой деревянную балку.

– Вы сходили в итоге поужинать тем вечером?

– Да, и закончили вечер здесь, как и собирались.

– А…

Она засмеялась, краснея.

– Я должна выгулять Вьюгу. Спасибо за экскурсию.

Я поцеловала Анну в щеку и помахала Шарлю.

Выходя, я услышала погребальный звон из церкви, и что-то заставило меня пойти на звук колоколов. Из-за черных и белых надгробий кладбище походило на шахматную доску. Интересно, почему нужно умереть, чтобы стать королями и королевами для близких, а пока мы живы, большинству кажется, что их считают пешками?

Я проскользнула между людьми на паперти, вошла в церковь и села на пустую скамью у самого выхода, чтобы уйти незаметно. Закрыла глаза на несколько секунд – помолиться. Я не знала ни как, ни к кому обращаться, но мне становилось спокойнее просто оттого, что я сижу здесь. Внезапно меня похлопали по плечу. Пожилая дама стояла рядом со мной и как будто что-то искала на скамье.

– Вы не могли бы встать? Кажется, вы сидите на моем сердце.

В других обстоятельствах я бы сочла эту фразу романтичной, но лицо женщины выражало скорее нетерпение.

– Давайте уже, подвиньтесь!

Крайне удивленная, я поднялась и стала наблюдать за ней. Она внимательно осматривала скамью, как человек, который не видит без очков, и ощупывала ее, как будто играла на фортепиано. Она проверила всю скамью.

– Я знаю, что это та самая скамья. Знаю!

Я не шевелилась, заинтригованная. Она попросила меня помочь ей сесть, расстроенная тем, что не нашла того, что искала.

Из любопытства я снова села. Дама сняла шляпку с перьями и положила рядом со мной. И стала изучать мое лицо с почти пугающим вниманием.

– Только не говорите мне, что вы дружили с Леони, я знаю все ее окружение и никогда вас не видела. Как вас зовут?

– Фабьена.

– Моя дорогая, вы красивее вашего имени!

Дама была такой восхитительно беспардонной, что совершенно очаровала меня.

– А я Берта, или Бетти. И я никому не позволю топтаться мне по ногам, предупреждаю. Леони не всегда была старой и больной, знаете, она была когда-то как вы: молодой, с кучей планов. У вас же есть планы, правда?

Я не знала, что ответить. Но она не дала мне вставить ни слова.

– Нет планов? Бедняжка, вы что, думаете, что жизнь станет вас дожидаться? Она подарков не делает, вы должны работать. Не ждите старости, как я, чтобы осознать, что жизнь – она как мышка, пробегающая под юбкой: раз – и след простыл! Убежала. Не ройте себе могилу, позвольте другим это сделать, когда время придет.

У нее был озорной взгляд. Я могла представить себе, как в юности она лезла на рожон по любому поводу.

– Деточка, да вы посмотрите на себя: вы сидите в храме на отпевании и даже не знаете усопшую. Вы пришли побыть в тишине, но даже не умеете молиться. Вам здесь не место.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Я была как вы, Фабьена. Сидела на том же месте, не зная, чем заняться, куда деть время. Сестра услышала зов, а я нет. Понимаете?

– Зов…

Она нарисовала пальцем в воздухе большой круг, обозначив храм.

– А, ну да… Призвание…

– После этого мне пришлось называть ее сестра Леони. Она отдалилась. Только Ему она доверяла свои тайны, планы. У нас не осталось ничего общего, кроме черт лица.

– Вы были очень похожи?

Она посмотрела на меня так, будто я сморозила глупость.

– Близняшки, деточка, обычно похожи, да! Однажды она пришла к нам в гости, я украла ее «наряд» и отправилась к игуменье, чтобы сообщить, что ухожу из монастыря.

Она улыбалась, припоминая.

– Обмануть эту цацу мне не удалось, она знала, что у Леони есть недовольная сестра-близнец, и сразу разгадала мою уловку. Но все же она меня выслушала, а под конец положила руку мне на плечо и сказала, что Бог прощает мне этот маскарад.

– А сестра узнала?

– О да! Мне пришлось поклясться, что я докажу Богу, что я хороший человек, и для этого буду чаще ходить в церковь.

– Вы так и поступили?

– Да. Догадайтесь, чем я занималась, когда приходила.

– Молились, каялись?

Она хихикнула и шлепнула меня по ноге.

– Да вы шутите! Посмотрите на эти скамьи. Я на всех что-то вырезала перочинным ножиком. Ничего не значащие рисуночки, как будто детские. Бог украл у меня сестру, я крала у Бога. Между прочим, было непросто, приходилось торопиться, чтобы эти сплетницы не поймали меня с поличным. Догадайтесь, какой была последняя картинка?

– Сердце?

– Как вы думаете, почему?

Я задумалась.

– Потому что вы наконец-то смирились с решением Леони?

Она прищурилась.

– По-вашему, я смирилась?

– Не знаю, но, если нет, пора бы уже, вам будет легче.

– Вы кажетесь дурой, но вы просто молодец. Если бы я верила в знаки, то могла бы поклясться, что это моя Леони свела нас сегодня.

В этот момент двери церкви открылись, и все, кого я видела на паперти, вошли, чтобы занять места перед началом службы. К нам подошел высокий мужчина.

– Мама, что вы здесь делаете? Мы уже двадцать минут вас ищем.

Он взял мать за руку и помог ей встать.

– Извините ее, тяжелый день, она только что потеряла сестру-близнеца.

Берта наклонилась ко мне и прошептала:

– Вы первый человек, которому я рассказываю эту историю. Вы не похожи на сплетницу. Девушка, я не знаю, кто вы, но что-то в вас вызывает доверие, желание выговориться. Это дар. Только не говорите, что это дар Божий, скорее уж дьявольский!

Она засмеялась так громко, что все на нас обернулись. Направляясь вместе с сыном к гробу сестры, она повернулась и сказала, показав пальцем на свою голову:

– Вырежьте это в своей памяти, Фабьена!

– Нет, в сердце!

Я послала ей воздушный поцелуй и вышла из церкви, с трудом веря необычайному знакомству с Бертой.

Совместная импровизация на тему любви

Анна носилась с одного этажа на другой.

– Фабьена, ты не видела мое ожерелье?

– Почему тебе не нравится мое черное платье? Оно же идеальное, разве нет?

– Да, но…

– Что?

– Оно великовато и больше подходит для поминок, чем для вернисажа. Так ты видела мое ожерелье?

Я состроила гримасу.

– Ожерелье в ванной. И наверное, я предпочла бы поминки!

– Спасибо! Я побежала, мне нужно повесить еще несколько работ и обсудить с Фредом закуски. Тебя ждет такой успех! Будь на месте около семи вечера, ладно?

Я продолжала ворчать, но она уже ушла. Тогда я стала рассматривать себя в зеркале мастерской, изучать свое тело, которое так изменилось за последние месяцы. Прежние изгибы исчезли, лифчик стал велик. Анна была права: платье не подходило по размеру. Вьюга смотрела на меня несчастными глазами: ей хотелось гулять.

– Дай я сниму это платье, надену старые добрые джинсы, и пойдем! У нас еще целый час.

* * *

Воздух был свежий и приятный. Вьюга скакала и бегала по снегу, как щенок. Стоило свистнуть, когда она убегала слишком далеко, и она тут же возвращалась, разинув пасть, хвост летал из стороны в сторону. Я была счастлива, что у меня теперь есть с кем разделить время в лесу, а особенно ценила то, что разговаривать не нужно.

С опушки раздался свист. Вьюга развернулась; свист повторился, и, поняв, что свищу не я, она побежала на источник звука.

– Вьюга, ко мне!

Я узнала голос Этьена. Я свистела, чтобы собака вернулась, но она уже вовсю к нему ластилась. Последние несколько метров, нас разделявших, я пробежала. Мы с Этьеном не виделись с тех пор, как он вторгся в мой дом.

– Привет…

– Я думал, что ты уже отправилась на свою вечеринку.

– Вьюга хотела гулять, ну и я заодно подышала свежим воздухом. Это меня успокаивает. Ты давно тут бродишь?

– Мне нравится твой лес. Что в твоем Фридрихе такого, чего нет у меня?

– Чего?

– Чем он лучше меня?

Я огляделась, как будто искала пути отступления, чтобы убежать от неприятного чувства, которое вызвал этот странный вопрос. Вьюга сидела рядом с Этьеном и смотрела на меня, как будто тоже ждала ответа. В средней школе я немного занималась импровизацией, и вспомнила ощущение, когда актер из команды соперников застает тебя врасплох.

– Послушай, я не знаю, что тебе сказать, тут нельзя сравнивать…

– Прекрасный Фред, такой талантливый, такой идеальный! Какие же вы скучные оба! В вашей паре всегда одинаковая погода: солнце, солнце и еще раз солнце. А слишком много солнца бесит не меньше, чем дождь, Фабьена.

Я ничего не могла разобрать в этом бреде. В конце концов я оправилась от изумления и проговорила:

– Этьен, что тебе нужно?

– Ты!

Эхо его крика длилось еще несколько секунд.

Он подошел и схватил меня за пальто, чтобы прижать к себе.

– Мне нужна ты…

Я пыталась оттолкнуть его, но он сжимал меня все крепче.

– Мне больно, остановись. Хватит!

Вьюга залаяла, и он отпустил меня. Отступил и посмотрел так, будто сейчас рухнет. Достал из кармана бумажку.

– Нет!

На этот раз кричала я, точно у него в руках была готовая взорваться граната.

– Имей в виду, если это еще одна записка отца, сейчас плохой день для откровений.

– Нет, это не еще одно письмо твоего труса! Это билет в один конец до Мексики. Если ты меня любишь, ты удержишь меня.

Мне хотелось думать, что он шутит, но Этьен стоически ждал моей реакции.

– Если я тебя люблю? Но Этьен… Ты мне как брат, и я знаю, ты не влюблен в меня! Я думаю, тебе может быть и неплохо на какое-то время уехать.

Он отступил на шаг и заговорил, размахивая руками.

– Ах вот оно как! Великая Фабьена и ее теории! Ты думаешь, у меня посттравматический шок с тех пор, как я нашел этого труса повешенным, да? Ты считаешь, что я тут засиделся и должен что-то сделать со своей жизнью – и для этого стоит начать с путешествия, да? И наверняка ты считаешь, что мне нужно пойти к какому-нибудь дерьмовому психологу. Так, да?!

Я подождала, пока эхо его крика не умолкнет в глубине леса.

– Ничего подобного я не говорила, все это идет от тебя, Этьен, но это не так уж и глупо. Слово шлюхи.

Не смогла удержаться…

Вернисаж

– Фабьена, сюда! Иди сюда!

Анна махала мне из глубины зала. Галерея была набита битком. Я пробиралась к подруге, аккуратно рассматривая тех, кто пришел на праздничный вечер.

– Ты умудрилась опоздать на открытие собственной выставки!

Она отступила на два шага, осматривая меня с ног до головы.

– Ни фига себе! Когда я сказала тебе, что черное платье велико, я не знала, что ты сменишь его на рабочую одежду! Ну хоть губы накрасила…

– Извини, приходил Этьен…

– Знаю: он улетает сегодня вечером.

– Ты в курсе?

– Это я сказала ему уехать. Как бывшая стюардесса, я сразу вижу тех, кому пора проветриться.

– И ты знала, что он…

Она обняла меня.

– Влюблен в тебя? Да он ни о чем другом думать не может, это сразу видно. Ты единственная, кто ничего не замечал. А знаешь? Ты за один час продала пять картин, это фантастика! Идем, хочу тебя кое с кем познакомить.

Она потянула меня за руку, но я упиралась.

– Подожди! Постой… Я беспокоюсь за него. Я должна была остаться с ним.

Она обернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Он пришел сюда после обеда и сказал, что не знает, как ему быть дальше и как теперь приблизиться к тебе. Мы поговорили, пока я готовила зал. Он сказал, что ему нужно уехать, лучше всего – поближе к солнцу. Я тоже встревожилась, но он меня успокоил: все, чего он сейчас хочет, – вылечиться от несчастной любви и подумать о своем профессиональном будущем.

– Вылечиться от… несчастной любви? Что это за логика – всегда думать, что отправиться на край света – лучшее решение?

– Да он не на край света отправляется, а на край своего мирка: а значит, далеко от тебя.

Я была поражена. Он же мне как старший брат… Давно ли он смотрит на меня иначе?

Анна хлопнула в ладоши и поманила за собой.

– Давай уже! Людям не терпится с тобой познакомиться!

Она подвела меня к женщине, которая пристально изучала одну из моих работ, словно пытаясь прочитать каждый взмах кистью.

– Лия?

Женщина повернулась и прижала руку к груди, как будто ей внезапно стало нехорошо.

– Фабьена Дюбуа – это вы?

– Ну… вроде бы да.

Она посмотрела на Анну, как будто глазам своим не верила.

– Для меня такая честь познакомиться с вами! Я познакомилась с Анной в Париже, и она рассказала мне о вас и вашем таланте. Я уже давно восхищаюсь вашим творчеством, но должна сказать, что эта серия поразила меня в самое сердце.

Я пыталась читать по губам, потому что плохо слышала ее среди всего шума и гама. Увидев, как меня фотографируют вместе с Лией, гости поняли, что художница – это я. Меня поздравляли, спрашивали, где я черпаю вдохновение, узнавали о новых проектах; вокруг образовалась небольшая толпа. Фред подмигнул мне издали. Вместе со своей командой он разносил вино и закуски. Я отдала бы все что угодно, только бы не быть центром внимания на этом празднике.

Какая-то женщина вывела меня из задумчивости, протянув микрофон.

– Вот, так лучше, теперь мы вас услышим!

Это был не первый мой вернисаж, я знала, что должна была прийти раньше гостей, быть нарядной, подготовить речь и первой подходить к приглашенным людям. Я все это знала, но поступала иначе.

Увидев, что я собираюсь что-то сказать, все затихли и повернулись ко мне. Я прокашлялась и собралась с духом.

– Добрый вечер! Поднимите руку, кто меня не знает.

Все засмеялись, потому что я сама подняла руку.

– Знаете, я очень удивилась, когда родилась эта серия. Она совсем не похожа на то, что я обычно делаю, это погружение в очень личную историю. Я черпала вдохновение в своей депрессии и в горе по отцу. Пятьдесят процентов от выручки за каждую проданную этим вечером картину пойдут в Фонд предупреждения суицида.

У кого-то в зале изменилось выражение лица.

Моя речь навеяла на гостей холод и тревогу. Эти слова были все еще табуированы: «депрессия» и «суицид». Я продолжила, повернувшись так, чтобы были видны дырявые джинсы и заляпанный краской джемпер.

– Но не волнуйтесь: остальные пятьдесят процентов пойдут на покупку приличной одежды для следующего вернисажа!

Под смех и горячие аплодисменты я подошла к Фридриху, который поцеловал меня так, как только он умеет.

– Ну как, ты счастлива?

Меня затягивала черная дыра, но я не могла сказать ему об этом. Надо было притворяться дальше. Я не имела права испортить этот вечер.

Мне нужно чувствовать себя живой

Луиза слышала об успехе вернисажа и поздравила меня.

– Спасибо…

Она подняла бровь.

– Это был приятный опыт? У вас получилось порадоваться вечеру в вашу честь?

– Я была стаканом воды, который мечтает искриться, как бокал шампанского.

Луиза улыбнулась, как будто хваля мой ответ.

Она приподнялась, расправила юбку и снова села, скрестив ноги. Потом задумалась, вертя в руках ручку.

– Скажите мне, что могло бы вернуть вам желание вставать утром?

– Если я буду чувствовать себя полезной.

Ее лицо просветлело, как будто я нашла ответ на загадку, слишком долго остававшуюся без ответа.

– А что для вас значит быть полезной?

– Менять что-то в жизни другого человека.

– Я уверена, вы уже меняете жизнь многих людей, окружающих вас. Но достаточно ли этого?..

Она не ошиблась; мне нужно было больше, чтобы чувствовать себя живой.

– Вы хотите сказать, помогая другим, я помогу и себе?

В глазах Луизы Лебон горел огонек надежды.

– Задать вопрос – иногда все равно что ответить на него…

Дом «Тропинка»

Я сидела на полу перед телевизором, глядя, как долговязая женщина обучает новичков основам йоги. Вьюга склонила голову набок, возможно пытаясь, как и я, разгадать тайну гибкости этой дамы.

Я старалась быть хорошей ученицей, а Петрушка мешался под ногами и мяукал в изумлении от недостаточного количества корма в миске. Анна зашла в гостиную и стала вставать в те же позы, что и я.

– Кажется, это поза воина. Может, подобрать феминитив к этому слову?

– Может, лучше сосредоточиться?

Она рассмеялась. Но я говорила серьезно; обнаружив, что йога учит дышать, я на выдохе представляла себе все, что мне хотелось изгнать из себя.

– Сказать, сколько раз мне звонили после вернисажа, чтобы пригласить тебя на интервью? Все жаждут поговорить с тобой, Фабьена. Не хочу, чтобы успех вскружил тебе голову, но только что была продана последняя картина серии.

Я потеряла равновесие и упала на попу.

– Ты не хочешь, чтобы мне вскружило голову, а ведешь меня на американские горки! Я на такое не подписывалась. Ты считаешь, нормально покупать картины, написанные во время нервного шока? Мне стыдно даже думать об этом.

– Они не видели, в каких условиях ты написала эти работы, они видят только их красоту.

Теперь засмеялась я.

– Конечно… Ку-ку, Анна! Ты со мной говоришь! Эти приторные фразы, пожалуйста, оставь кому-нибудь другому.

– А что ты хотела услышать? Что это провал? Всем жутко не понравилось и тебя раскритиковали за неуместный разговор о депрессии, об утрате? Наоборот, многие хотят, чтобы ты выступила, рассказала свою историю, – людям интересно, как ты смогла написать пятнадцать таких мощных работ!

Какая же Анна прекрасная. Я вела себя резко и была всем недовольна, но ее ничто не могло поколебать. Я бы многое отдала, чтобы получить хоть крохи ее уверенности.

Теперь женщина в телевизоре предлагала дышать сидя. Мы с Анной послушно сели. Я закрыла глаза и впустила образы, возникавшие у меня в голове. Сначала я увидела отца. Мы вдвоем были в саду. Он смешил меня, показывая, как можно пропалывать сорняки на максимальной скорости. Горло сжалось. Считал ли он тогда дни, которые ему остались? Могла ли я что-то сделать, чтобы он держался за свою жизнь?

Потом я подумала об Этьене. Я все еще чувствовала его слишком крепкие объятия и выдохнула, пытаясь забыть это неприятное ощущение. Как он мог так долго жить с тайной на сердце? Почему он не злился на мою мать за то, что все эти годы она заставляла его молчать? Затем я представила Фреда, который со своей кухни посылал мне воздушный поцелуй. Вдох… Выдох… Фридрих… Если бы ты знал, как даже самые малые твои действия каждый день утешают меня. Я сделала вдох и удерживала воздух в легких, пока в груди не начало жечь. Я аж подскочила, когда Анна внезапно прервала наш сеанс йоги.

– Ты когда-нибудь слышала о Доме «Тропинка»? Он открыт уже месяц.

– Нет. Это что, клуб бегунов?

Она выключила телевизор.

– Расслабляться полезно, но пора шевелиться! Пойдем, я покажу тебе. Одевайся, жду на улице.

Когда я вышла из мастерской, Анна наполняла птичьи кормушки. Синицы, поползни и несколько горлиц ждали обеда и распевали во все горло. Я внезапно ощутила вдохновение:

– Я изобрету звуковые пластыри с птичьим пением. Хорошая идея, правда?

Анна кивнула, посвистывая.

– Расскажи мне о Шарле. Как у вас дела?

Она покраснела и ускорила шаг.

– Только не говори, что не заметила, что с того вечера я не ночую на маяке.

Я ткнула ее локтем, и она ответила тем же, смеясь.

Мы шли по Главной улице у подножия горы. Спустя несколько минут Анна указала на огромный синий дом, скрывавшийся за деревьями.

– Это спортивный центр премиум-класса?

Она обняла меня.

– Ага, я так и представляю: сделаем из тебя чемпионку мира по бодибилдингу!

Я нахмурилась.

– Ну что это?

– Иди сюда!

Открывая дверь, я услышала фортепиано. Играли так нежно и печально, что я замерла и не двигалась до конца пьесы.

Мы были в маленькой гостиной, показавшейся мне центром притяжения всего дома. К нам подошла Лия, женщина, с которой я познакомилась на вернисаже.

– Анна, Фабьена! Какой замечательный сюрприз! Я так рада вас видеть!

Она повернулась ко мне. Она лучилась энергией, как будто только что задавала ритм на тренировке, только вот место ничем не напоминало спортивный центр.

– Хотите, я покажу вам дом? Пойдемте!

Я попыталась улыбнуться, хотя ничего не понимала. Мое замешательство забавляло Анну.

Лия представила меня даме, сидевшей за фортепиано.

– Кароль, это Фабьена Дюбуа, замечательная местная художница.

– Здравствуйте, Кароль, вы играли что-то очень красивое.

Она широко улыбнулась, наигрывая уже более радостную мелодию.

Лия повела нас в комнату, похожую на кафетерий.

– Это столовая. Чуть дальше – кухня. Она открыта и днем и ночью, если кому-то захочется перекусить, можем сразу принести что-то вкусное. Я обожаю эту комнату, она такая светлая!

Было уже поздно спрашивать, я сама должна была догадаться, где мы. На столе я увидела брошюру, на которой было написано: «Дом “Тропинка”, паллиативный уход». Я не успела никак отреагировать. Лия уже вела нас по коридору.

– Вот здесь – комнаты пациентов. Мы открылись только несколько недель назад, но все восемь комнат заняты. Как вы заметили, отсюда замечательный вид. Вы же недалеко живете, Фабьена?

– Да, несколько минут пешком. Из мастерской я вижу тот же пейзаж…

– Пойдемте ко мне в кабинет.

Проходя мимо одной из комнат, я увидела мужчину в кресле-качалке. Мы посмотрели друг другу в глаза. Я никогда не забуду его взгляд. В кабинете Лия спросила меня:

– Ну вот! Анна рассказала вам о моем проекте?

Я подняла брови и вопросительно посмотрела на Анну.

– Нет…

Женщины обменялись взглядом заговорщиц. Лия продолжила:

– Мы хотели бы украсить дом вашими полотнами. Как видите, у нас белые стены. Получается чисто и светло, но мы с коллегами единодушны: здесь неуютно. Мы вспомнили о вас.

Я сразу подумала о Луизе Лебон: она встретила бы предложение Лии с восторгом и напомнила бы, что вот мне и представился случай почувствовать себя полезной. Но что, если я не справлюсь? Если мне на самом деле нечего им дать?

Лия ждала ответа, улыбаясь Анне, но я уже нашла выход из положения.

– К сожалению, я продала все оставшиеся работы.

– Да это же потрясающе! Поздравляю! Значит, вы напишете новые!

Анна посмотрела на меня, и я поняла, что попытка бегства провалилась. Я задумалась.

– Если вы не против, я хотела бы прийти еще раз, чтобы погрузиться в атмосферу этого места. Может быть, это поможет мне написать для вас картины. Я буду совсем незаметной.

Лия расхохоталась, хлопая в ладоши. За такой смех хочется ухватиться.

– Стать незаметной? Наоборот, будьте заметной, Фабьена! И приходите когда хотите. Я сказала вам тем вечером: у меня дома висит уже несколько ваших работ, а здесь мой второй дом. Для меня естественно повесить ваши картины в Доме «Тропинка».

Полная кипучей энергии Лия крепко пожала руку нам обеим в знак того, что «сделка» заключена.

Просьба Лии

Сидя в «Thym & Sarriette», мы ели сэндвичи по «выбору шеф-повара», то есть Фридриха.

– Клуб бегунов!

Анна все еще потешалась.

– Не смейся: когда я услышала название Дом «Тропинка», это первое, что пришло мне в голову.

– Ты ведь хотела отказаться, а?

– У меня нет вдохновения. Если бы мне предложили стать Мадам Мускул, я бы, может, и согласилась!

Я показала ей свой крошечный бицепс; от смеха Анны по-прежнему становилось легче.

– Сделай как собиралась: сходи туда несколько раз, чтобы прочувствовать атмосферу, и увидишь, к чему это приведет!

– Лия сказала, вы познакомились в Париже?

– Да, несколько лет назад, через общих друзей. Она тоже была в отпуске. Мы немного рассказали друг другу о себе, она уже тогда собиралась открывать хоспис в этих краях. Она медсестра. Я рассказала ей о тебе и о том, что ты живешь неподалеку, а она уже знала тебя как художницу.

Я смотрела на дно большой кружки с кофе, пытаясь разгадать свое будущее. Чертово желание покончить с ним еще возвращалось иногда ко мне в голову. Как ему удавалось туда проникнуть и за короткое время нанести столько вреда? Такое впечатление, что моя голова всегда открыта нараспашку плохим мыслям.

– Фаб, никто тебя ни к чему не обязывает. Если все происходит слишком быстро, скажи Лии, она очень открытая и уважает других.

– Ну, я потихоньку…

Фридрих вышел из кухни и встал перед нашим столиком, помахивая фартуком, гордый, как павлин. Он смотрел на нас смеясь и с удовольствием держал интригующую паузу.

– Перед вами – будущий владелец «Thym & Sarriette»!

Уже несколько лет Фридрих хотел купить ресторан, вдохнуть в него новую жизнь, а главное, полностью обновить меню.

– А месье Габури?

– Он решил выйти на пенсию и уехать куда-нибудь в теплые края. Он больше не выносит запаха кофе и горячих сэндвичей!

Я прыгнула Фридриху на шею, чтобы поздравить, и в тот же миг на входной двери зазвонил колокольчик. Анна постучала мне по плечу.

– Это Лия!

Лия казалась сильно обеспокоенной. Анна поднялась ей навстречу, и знаком пригласила меня присоединиться к ним. Фридрих явно расстроился, что его минута славы не продлилась и пятнадцати секунд.

– Вы что-то отмечали? Простите, что вот так свалилась как снег на голову, но меня попросили об одной особенной и, главное, совершенно неотложной вещи.

– Фридрих только что сообщил нам, что станет новым владельцем ресторана.

Лия помахала Фридриху, поздравляя с хорошей новостью.

– Ваш утренний визит не остался незамеченным. После обеда месье Дюбюк, один из наших пациентов, спросил, не вы ли художница Фабьена Дюбуа.

Сердце кольнуло. Я была уверена, что месье Дюбюк – тот самый мужчина, которого я заметила в комнате, когда мы шли по коридору. Его глаза были как два конца света.

Лия сжала мои руки.

– Фабьена, я знаю, что вы сейчас отдыхаете. Но у Жерара Дюбюка только одно предсмертное желание: посмотреть, как вы пишете картину.

– Ну конечно, Лия. Разумеется, я согласна. Только пообещайте мне кое-что взамен. Пожалуйста, перестаньте уже мне «выкать».

Довольная, она похлопала меня по плечу:

– Обещаю. Сходи возьми все, что нужно, тебя ждут.

Жерар Дюбюк

Я поставила чемодан и холсты на входе в комнату номер шесть. На двери была приклеена записка: «Не входите без стука, я могу быть раздет, и вам это зрелище не понравится».

Лия подошла следом за мной.

– Месье Дюбюк у нас три недели. У него отличное чувство юмора. Заходи, я представлю тебе его.

Лия трижды постучала, ей открыла пожилая женщина. В дверном проеме я увидела тело пациента, накрытое белой простыней. У меня подкосились ноги.

Месье Дюбюк умер прежде, чем я успела исполнить его желание.

– Жерар!

Я подпрыгнула от окрика его жены.

Жерар Дюбюк вытащил руку из-под простыни и начал ее стягивать, пока не открыл лицо.

– Что, уже и пошутить нельзя…

Я вздохнула с облегчением, и он подмигнул мне. Действительно, именно его я видела сегодня утром.

Лия представила нас друг другу, а его жена воспользовалась этим, чтобы сходить на кухню попить кофе. Мне было так неловко…

Это была не просто комната, а как бы продолжение его дома. На стенах висели фотографии в рамках, на которых гордо позировал Жерар. Можно было проследить за разными этапами его жизни и увидеть, как сильно он похудел за время болезни.

Еще секунду назад все смеялись, но внезапно обстановка изменилась. Месье Дюбюку стало плохо. Он застонал, а я почувствовала, что начинаю паниковать. Мы же еще и двумя словами не обменялись.

Он нажал красную кнопку вызова на кровати, и тотчас появилась медсестра. Сама того не замечая, я отступала, пока не уперлась в стену. Почему я должна быть этому свидетелем?

– 8/10 по твоей шкале боли, Эстель. Чертова восьмерка.

Жерар смотрел на меня. Медсестра сказала:

– Как раз пришло время вашей дозы. Скоро вам станет лучше.

– Спасибо…

Жерар поблагодарил ее одними губами, его глаза были закрыты.

Я прошла за Эстель в коридор.

– Что с ним?

Она грустно улыбнулась мне.

– Это вы Фабьена Дюбуа? Он много говорил о вас сегодня утром. Спасибо, что исполняете его последнее желание. У месье Дюбюка рак со множественными метастазами. Он у нас три недели, и ему остались буквально часы, ну максимум день или два.

– Я буду писать, пока он умирает?

Она пожала плечами, не зная, что ответить. Я сделала глубокий вдох и вернулась в комнату номер шесть.

Жерар уже выглядел более спокойным и, казалось, спал. Вошла его жена. Я сказала ей:

– Надеюсь, я справлюсь…

Голос дрожал.

– Вы здесь, и для нас это уже замечательно. Пишите что хотите, где хотите. Жерар обожает природу, горячий защитник фауны, но художница – вы, Фабьена.

Мадам Дюбюк напоминала мою бабушку: в ее взгляде читалась редкая сила, хотя сама она была совсем маленькой. Она села в кресло-качалку рядом с мужем и стала гладить его волосы, пока я доставала краски и кисти.

Я была свидетельницей одного из самых прекрасных проявлений любви, и внезапно ко мне пришла вся смелость мира, чтобы написать эту картину.

У меня нет ружья…

Я работала уже час под внимательным взглядом мадам Дюбюк, когда в комнате появился врач. Я поняла не все, о чем говорили, но, когда в комнату вошли несколько членов семьи, стало ясно очевидное.

Это было начало конца.

Дочка супругов Дюбюк обняла меня, как только вошла.

– Невероятно. Ты даже не знаешь, что пишешь именно такое место, как любит отец. Водопады, река, горы…

Было семь вечера, когда я пошла отдохнуть в маленькую гостиную. Благодаря приглушенному освещению дом казался таким спокойным. Несмотря ни на что, жить тут было хорошо. Я смотрела, как город готовится к ночи: словно добрый великан расставил вокруг горы домá, как фонари.

Вошла Лия и села на банкетку у пианино.

– Тяжело, да?..

Я не нашла, что ответить.

Минут двадцать мы просидели в тишине, глядя на фонари в горах.

Глубоко задумавшись, я вышла в коридор.

– Извините! Эй…

Я остановилась: мне показалось, что это ко мне обращаются. Я просунула голову в дверь комнаты номер два.

– Мне нужно ружье. Можешь найти? Ружье!

Я вошла в комнату. На краю кровати сидел мужчина и напряженно смотрел на меня. Он ждал ответа. Правильного ответа. Я покачала головой.

Он заплакал. В любом другом контексте меня бы такая просьба шокировала, но сейчас мне хотелось дать ему то, чего он просил. Он был такой худой, такой хрупкий в этой синей пижаме. Боль заострила его черты, и черные глаза еще сильнее выделялись на лице.

– Я подыхаю…

Мужчина свернулся калачиком на кровати. Он рыдал.

– Мне нужно ружье…

В комнату вошла медсестра, а я пятилась в коридор, пока не почувствовала спиной стену и не сползла на пол.

Не спросив разрешения, человеческое страдание обхватило мое лицо руками и заглянуло мне прямо в глаза.

Бросить меня?

Договорившись с Лией и с семьей месье Дюбюка, я на несколько часов вернулась на маяк. Мне нужно было принять ванну и немного поесть. Но больше всего мне надо было ненадолго уткнуться в шею Фреда. Ну хоть на несколько секунд.

Мне не нравилось чувствовать себя зависимой, но у него был дар никогда не срываться с якоря, оставаться незыблемым. Даже если мой корабль раскачивала буря, он успокаивал самые большие волны моей жизни; я могла отдать Фридриху швартовы и сбалансироваться, чтобы снова отчалить навстречу бурям.

Фред читал в гостиной на маяке. Посмотрев на меня, он встал и отправился на кухню налить нам вина.

Я не знала, с чего начать. В любом случае прежде всего нужно было исправить оплошность.

– Мои поздравления лучшему повару и новому владельцу лучшего ресторана в городе!

Он поднял бокал и произнес:

– Фабьена, я должен кое-что тебе сказать.

Удар под дых. Он уйдет. Это всегда был только вопрос времени. Я знала, я предчувствовала. Жить со мной – все равно что спускаться с горы: крутой склон и ловушки, куда ни ступишь. Фред дошел до ручки, и ему надоело, что я постоянно его разочаровываю. Я ждала продолжения.

– Я гулял с Вьюгой в лесу и заметил, что на многих соснах номера. Я подошел к одному дереву, посмотрел вверх, а там висит маленький почтовый ящик с твоим именем. Всего их тридцать. Я не решился заглянуть…

Я закрыла глаза и обхватила голову руками. Я испытала невероятное облегчение, поняв, что ошибалась по поводу Фридриха, но его рассказ вызвал тревожное любопытство. Что это за история с ящиками? Я встала и обняла его.

– Я должна вернуться и закончить картину. Не ложись без меня, окей?

22:20

Чем ближе я подходила к комнате месье Дюбюка, тем громче слышался смех.

Я встала перед дверью, боясь разрушить чары.

– Наш Жерар такой весельчак… Вы помните, как он упрямо хотел выловить озерного монстра? Купил в магазине самую большую наживку!

– Ты правда уйдешь, так и не выдав нам своего рецепта фиш-энд-чипс?

– Брат, с сегодняшнего дня мы при каждой встрече будем открывать банку пива специально для тебя.

Вся семья Дюбюк собралась вокруг кровати. Они стояли, взявшись за руки, и по очереди вспоминали самые хорошие моменты, прожитые с тем, кто сейчас оставлял их.

Я тихо вошла и продолжила работать. Я писала, стоя к ним спиной, чтобы как можно меньше вмешиваться, но несколько раз за вечер меня горячо благодарили за то, что я тут. Из уважения к месье Дюбюку я пыталась сосредоточиться на моменте, но из головы не выходили почтовые ящики в лесу.

В 22:20 Жерар тихо ушел. Как раз когда я ставила подпись в углу холста.

Восхитительное послание

– Думаю, это дело рук Этьена, – сказала я Фридриху.

– Почему ты так считаешь?

– Я вспоминала. Тем вечером, перед вернисажем, я обнаружила его здесь, в лесу. Наверное, он как раз все придумывал. Боюсь, это опять записки от отца.

– Сомневаюсь, что твой отец написал несколько записок, Фаб…

Наверняка Фридрих был прав, но я уже убедилась, что Этьена не стоит недооценивать.

– Пойдем со мной, я должна посмотреть, что там!

– Мне нужно позвонить в ресторан, я тебя догоню.

– А если я не смогу дотянуться до ящиков?

– Они не так высоко.

Вьюга смотрела на меня, как на предательницу. Я почесала ее за ушами.

– Я иду на улицу одна, но скоро вернусь за тобой, честное слово!

Я вышла с маяка и, надев снегоступы, отправилась в лес на поиски первой пронумерованной сосны. Шел снег, воздух был мягкий. Я нервничала, гадая, что могло находиться в ящиках, но любопытство гнало вперед.

Вот! Десять минут я разглядывала каждую сосну на опушке леса, пока не заметила на одном из стволов маленькую цифру 1. Фред был прав: красный почтовый ящичек могла достать даже я, со своим ростом метр с кепкой. Я вытянулась во весь рост и схватила его. Неизвестный позаботился прикрепить к нему золотую ленту – нужно было потянуть, чтобы ящичек открылся. Я медленно развернула лежавший внутри лист бумаги.

Первое послание найдено: браво! Осталось 29. Внимание: ты можешь открывать только по одному в день – принцип тот же, что у адвент-календаря. Мы знаем, что ты будешь играть честно.

Первое задание: дойди до того места, где хвойники сменяются березами, и возвращайся. А по пути примечай слова, написанные на новых кормушках для птиц, которые мы повесили.

Если найдешь правильный ответ, на маяке тебя будет ждать сюрприз.

Удачи!

Твой любимый дуэт,

Анна & Фред

P. S. Иногда все кажется горьким, но стоит добавить каплю магии, и восхитительный вкус вернется…

Смеясь, я повернулась к маяку. Фред махал мне рукой из окна гостиной. Я развернула грейпфрутовую карамельку, которая лежала в ящике, и поспешила к березам. Чем дальше я заходила, тем больше оживал передо мной лес. Первая кормушка была солнечно-желтой и висела на серебристом клене. Она была такая большая, что в ней помещалось сразу несколько синиц, а подойдя поближе, я спугнула с десяток белок, которые ждали падающих зерен, чтобы полакомиться.

Красным по желтому было выведено слово «лимон». Я продолжала идти, наслаждаясь звуками, которые дарил мне лес: пение красного кардинала, хруст веток под ногами, свист поползня, ветер, скользящий между деревьями.

Я сняла снегоступы и легла на снег. Обнаженные кроны деревьев и небесная синева были прекрасны. Если бы я могла, я бы сфотографировала эту панораму. Я закрыла глаза. А вдруг желанное счастье так близко, что я его не замечаю? Вдруг счастье – не одно большое целое, а тысяча таких мгновений, как это?

Когда я открыла глаза, на снегоступе сидела синица, так близко, что я могла бы коснуться ее крыла варежкой. Мы смотрели друг на друга, не двигаясь, несколько секунд, пока она не улетела к кормушке.

Мне хотелось бы тонко нарезать это мгновение и положить в формалин.

Бросить жизни вызов

Анна и Фред смотрели на меня во все глаза: им не терпелось узнать, справилась ли я с первым заданием.

– Я не нашла второе слово. Только «лимон» и всё.

Надо было видеть их разочарованные лица.

– Я же говорила тебе, Фред, ты слишком далеко его спрятал!

– Если бы я послушал сестру, тебе и искать бы не пришлось: она просто повесила бы слова рядом.

Они уже были готовы поссориться – моя шутка затянулась.

– Да неправда это, я нашла и второе тоже – «десерт»!

Их настроение мгновенно изменилось, и они захлопали в ладоши.

Фред встал, открыл холодильник и достал потрясающий лимонный пирог, покрытый меренгой.

– Эй, жизнь! Неси лимоны: здесь из них делают десерты!

Я прикусила губу. Мне хотелось попросить, чтобы он никогда не бросал жизни вызов. Никогда.

Только не двигайтесь

Уже несколько минут я сидела на краю стула в кабинете Лии, и мы спорили.

– Я не могу их взять.

Лия явно раздражалась.

– Фабьена, ты выполнила их волю, когда писала картину для месье Дюбюка, семья хочет дать тебе эти деньги.

– Но я это сделала ради…

Я искала правильный ответ. Кто откажется выполнять последнюю волю человека?

Она встала, взяла деньги и положила в карман моего пальто.

– Тебе не нужно оправдываться. Бери.

В кабинет вошла медсестра.

– Лия, мне нужен кто-нибудь, помочь переселить мадам Дюссо.

– Ах да, точно, мы же меняем ей комнату.

– Она хотела ту сторону, где деревья, а комната номер два освободилась.

У меня не было срочных дел, поэтому я вызвалась помочь.

– Можно пойти с вами?

Лия с удивлением посмотрела на меня.

– Это неожиданно, спасибо!

Я последовала за Жюстин к комнате Маргерит Дюссо. Обстановка заставила меня отступить на шаг.

– Как видишь, эта комната очень личная…

– Это великолепно…

Казалось, это комната в загородном доме, где каждый элемент интерьера тщательно продуман.

– Это великолепно, но все нужно выкинуть. Где ваши мусорные мешки?

Я обернулась и увидела мадам Дюссо в кресле-качалке. Она смотрела на нас, воздев руки и не понимая, почему мы пришли без мешков для мусора. Я ожидала увидеть измученную болезнью женщину, но нет, ее можно было принять за посетительницу.

– Вы правда хотите от всего избавиться?

– На каком языке ты хочешь это услышать, Жюстин? Это же просто материальное! Ма-те-рьяль-но-е!

Пока Жюстин пыталась образумить мадам Дюссо, я начала собирать безделушки с письменного стола. Знать бы, избавлялся ли так же отец от вещей, перед тем как уйти. Я едва успела пригнуться: у меня над головой пролетел пульт от телевизора и врезался в стену.

– Я же сказала, что все выбрасываю! Хватит со мной спорить! Я не унесу все это в рай!

Я осталась стоять пригнувшись, поскольку Маргерит продолжала швырять все, что попадалось ей под руку. Под одобрительным взглядом медсестры я решила выйти из комнаты и подождать в гостиной, пока в комнате номер восемь утихнет буря. Что же, мне сидеть тут, пока с десяток других людей заняты организацией жизни в доме? Я отправилась в кабинет к Лии.

– По-моему, переезд мадам Дюссо немного откладывается. Могу ли я сделать еще что-нибудь?

– Может быть, помочь на кухне Жану, вроде ужин еще не разносили.

– Иду!

В коридоре, который вел к кухне, я с удивлением поняла, что не могу угадать, какая еда готовится: оттуда не проникало ни единого запаха.

– Жан?

Я тихо вошла. Все было убрано, расставлено по местам. Ничего не готовилось ни в духовке, ни на плите.

Я вздрогнула, обнаружив, что Жан сидит на полу. Он смотрел на меня невидящим взглядом.

– Жан! Что происходит? Вы поранились?

Он не ответил. Мне хотелось сбежать, но было уже поздно – нужно было перебороть смущение и что-то сделать. Я собрала волю в кулак и села рядом с ним.

– Меня зовут Фабьена. Я здесь не работаю, но на прошлой неделе написала картину в комнате месье Дюбюка…

Он перебил меня:

– Моя жена только что узнала, что ее не могут спасти. У нее терминальная стадия рака.

Теперь уже я смотрела пустым взглядом. Жизнь наказывала меня.

Я здорова, у меня успешная карьера художницы, дом и огромная мастерская, которую я называю маяком, отец оставил мне наследство, благодаря которому я не жду в страхе конца каждого месяца, у меня есть возлюбленный, близкая подруга, и, несмотря на все это, я в депрессии. Поэтому жизнь наказывает меня, сталкивая с людьми, жаждущими жизни, но обреченными на смерть. Жизнь хочет показать, что мне нельзя жаловаться. А заодно я получаю очередной повод себя ненавидеть: почему у меня не получается быть счастливой, как раньше?

– Где сейчас ваша жена?

– Дома. Я попросил, чтобы ей дали тут комнату.

– Вы работаете здесь, чтобы отвлечься?

Если бы я могла, я бы дала себе подзатыльник. Но Жан улыбнулся. По моим неловким вопросам он понял, в каком я смятении.

– Когда Клер больше не смогла ходить в офис, мне пришлось работать в два раза больше, и меня взяли сюда. Но я так больше не могу… Мысленно я с ней…

В этот момент я отчетливо поняла, что я здесь неслучайно.

– Не двигайтесь, окей? Только не двигайтесь, Жан, я сейчас вернусь.

На задании

Было холодно, и, хотя я надела шапку, шарф и теплое пальто, зима пробирала до костей. Тротуар обледенел, приходилось все время смотреть под ноги, с каждым шагом я поздравляла себя с тем, что не плюхнулась на задницу. Я могла поехать, но, выйдя из Дома «Тропинка», где я оставила Жана, пустилась бегом. Просто так, не задумываясь, как будто это единственный способ перемещаться. Мне нужно было чувствовать, как кровь приливает к ногам, к рукам, к щекам. Мне нужно было ощущать, как сердце бьется в груди.

Я остановилась на углу, задыхаясь. Теперь мне было так жарко, что я сняла пальто, под удивленными взглядами водителей, и это развеселило меня. Я была на задании!

Когда вдалеке показался «Thym & Sarriette», я вздохнула с облегчением. Я пробежала по заснеженным тротуарам почти два километра. Луиза, вы правы: мне лучше от бега!

До ресторана осталось всего несколько метров… Каждый вдох отзывался болью: было непонятно, я вдыхаю слишком много или недостаточно. Луиза, и тут вы правы: нужно было начать с ходьбы, а не сразу пускаться бежать…

Я ворвалась в ресторан и бросилась на кухню.

– Фабьена? Что ты здесь делаешь? Погоди, садись.

Фред вытер мне лоб и шею и попросил коллегу принести мне мороженого с кленовым сиропом, чтобы освежиться.

– Что происходит? Ты как будто марафон пробежала!

– Почти! Сейчас отдышусь и все объясню, окей?

Мороженое было чудесное, как и ответ Фридриха на мою просьбу несколько минут спустя.

Хорошая новость

Вчетвером мы сидели на кухне в Доме «Тропинка». Было очевидно, что Жан больше не может работать. Фред рассказал ему о нашем предложении. Когда Жан понял, что ему предлагают быть рядом с женой, а мы на несколько недель возьмем на себя кухню, и это никак не повлияет на его зарплату, он посмотрел на нас в изумлении.

– Вы серьезно?

Лия положила свою ладонь на его.

– Фридрих – владелец «Thym & Sarriette» и будет готовить заодно для нашего Дома. У меня есть волонтеры, которые будут отвечать за перекусы и особые просьбы пациентов. Иди к Клер и не беспокойся: это место твое, можешь вернуться, когда захочешь.

Что-то подсказывало мне: мы больше не увидим Жана на кухне, а для Фридриха это начало новой авантюры. Перед уходом Жан благодарно обнял нас. Мы все были тронуты и с радостью провожали его, но было больно от мысли, что скоро он с женой вернется в этот Дом, чтобы провести в нем последние дни Клер.

Верные слова Луизы

Я часто думала об Этьене, о его признании в любви тем вечером перед вернисажем. Несмотря на разницу в характерах и наши частые ссоры, мне казалось, что я потеряла брата. Как он мог подумать, что наши отношения могут зайти дальше? Еще одна утрата, которую я должна принять. Каждую неделю я виделась с Луизой Лебон, и наши встречи становились для меня все более значимыми. Мне казалось, что мы в эпицентре бури.

– Как бы вы отреагировали, если бы я сказала, что вы теряете время, оплакивая отца? И он заслужил то, что с ним случилось?

Я знала, что она задавала мне этот вопрос не всерьез, но стала ерзать на стуле. Ее слова ранили.

– Я бы ответила вам, что вы неправы, что это был добрый, щедрый, работящий человек, что он основал крупную фирму и что он очень сильно нас любил, маму и меня.

– После того как вы потерялись в лесу, вы говорили мне, что заставляли свое тело страдать, потому что злились на себя. Вы часто повторяете, что вам не на что жаловаться, что у вас все есть… Что стыдно думать о самоубийстве, когда рядом есть люди, тяжело больные телесно. Вы не заслужили депрессию, Фабьена, как и ваш отец. И вы не наказаны за то, что ваша жизнь хорошо складывается. Вы сейчас переживаете такой момент в жизни, когда нужно научиться слушать себя. А главное, перестаньте чувствовать себя виноватой.

Если бы я могла, я бы встала и крепко обняла ее. Она выдала мне долгожданный паспорт, который позволяет путешествовать без багажа вины. Значит, есть надежда, что навязчивые мысли улетят другим рейсом?

Пожар

Я решила составить расписание на неделю, по которому вставала в шесть утра, принимала ванну, глядя на лес, немного занималась йогой, завтракала и шла на поиски почтового ящика с заданием дня. После обеда я ходила помогать в Дом «Тропинка». Анна уже несколько недель не ночевала ни на маяке, ни дома; их с Шарлем тянуло друг к другу как магнитом. А Фридрих обедал со мной, а потом шел готовить до позднего вечера.

Этим утром я искала ящик под номером 14, который, в отличие от предыдущих, оказалось легко найти. Я сняла варежки и прочла записку:

Встань, подними руки к небу и закричи изо всех сил:

«Меня зовут Фабьена, я уникальная, и я себя люблю!»

Анна & Фред

P. S. Повторить дважды.

– Пффф! Этого еще не хватало!

Я сказала это вслух, сама того не заметив. Я говорила громко, хотя была одна в лесу. Я встала в хорошем настроении, а это идиотское задание все портило. Я из тех, кто боится кому-нибудь помешать, поэтому идея кричать, особенно в мирном лесу, мне не нравилась. К тому же я ни с чем в этой фразе не была согласна. Можно ли любить себя настолько, чтобы вопить об этом? Хотя этот вопрос стоил того, чтобы о нем поразмышлять. Я подумала, что бы сказала об этом Луиза…

Поскольку Анны и Фреда не было рядом, и они не могли проконтролировать, что я выполнила задание, я сунула бумажку в карман и отправилась на маяк. Я была недовольна собой, но и не была готова орать о великой любви к себе.

Вдалеке в окне гостиной скакала Вьюга, как будто хотела сбежать. Я смеялась, наблюдая за ее цирковым номером, она прыгала, крутилась и тявкала. Когда я подошла достаточно близко, то увидела плотный черный дым, вырывающийся из-под крыши, и смех застыл в горле.

– НЕТ!

В тот же момент я услышала, как на гравийную дорожку на большой скорости въезжает пикап. Шарль и Анна увидели дым с Гранд-Кот и поехали ко мне, молясь, чтобы дым был не от дома или маяка. Они вышли из машины и велели мне отойти.

– Вьюга! Внутри Вьюга и кот!

Я распахнула дверь, и Вьюга пулей выскочила и улеглась прямо в снег. Жар обжег мне лицо, и я против воли отступила на несколько шагов. Тут же мимо пролетел рыжий шар и исчез в лесу. Я хотела побежать за Петрушкой, но страх сковал мое тело.

Мой маяк! Мое уютное гнездышко! Он горел, а я ничего не могла сделать, только смотреть как он исчезает.

– Вызовите пожарных! У меня нет мобильника!

– Мы вызвали их из машины, они едут, и Фред тоже!

Я ходила кругами, хватаясь за голову. Как это могло произойти? Я вышла всего на несколько минут, и ничто не намекало на пожар. Огонь набирал силу и жадно лизал деревянную облицовку фасада. Приехавшие пожарные ринулись бороться с огнем, а меня завернули в спасательное одеяло.

Я не верила своим глазам… Мое убежище… Один из пожарных подошел к Вьюге и дал ей подышать кислородом. Моя красавица быстро пришла в себя и подбежала ко мне. Все происходило так быстро и вместе с тем так медленно. Стоя на коленях, я плакала, обнимая Вьюгу, когда услышала, что приехал Фред.

– Фабьена!

Он подбежал ко мне, опустился на колени и обнял. Пожарные делали все возможное, чтобы потушить огонь, но это была напряженная борьба, которая скорее всего не могла закончиться успешно. В состоянии шока мне показалось, что вдали, в лесу, я вижу Этьена. Анна сказала, что это невозможно: он в тепле, греет задницу на пляже.

* * *

Несколько часов спустя Анна, Шарль, Фридрих, Вьюга и я в тишине наблюдали последние содрогания маяка, пожираемого огнем. Я чувствовала его агонию каждой клеточкой своего тела.

Феникс

– Вы поражаете меня, Фабьена.

Луиза слушала мой рассказ о пожаре, прижав руку к груди и сидя на краешке стула.

– Вероятно, не вас одну…

Многие думали, что это событие отправит меня в нокаут, но они просто не знали, что я давно уже лежу ничком. Потеря маяка была ужасным ударом – он был моим самым любим местом на земле, там я пережидала зиму. Но мне очень повезло, – говорила я себе, – что все животные спаслись и никто не пострадал. Мысль, конечно, банальная, но я должна была цепляться за что-то хорошее.

– Вы уже начали отстраиваться?

– Я наняла одного знакомого, Шарля, он все построит с нуля. Он все построит с нуля, чертежи уже готовы. Мы с моим возлюбленным решили поселиться на новом маяке, а Анна и Шарль будут жить в доме – он на том же участке.

Луиза, улыбаясь, крутила кольца на руке.

– Как вам кажется, ваша зима потихоньку отпускает свою хватку?

– Да, становится немного теплее…

Странным образом пожар не испепелил меня. Наоборот, казалось, что я восстаю из пепла.

Куриные мозги

В Доме «Тропинка» была тяжелая обстановка для такого солнечного утра. Похоронная служба приезжала уже в четвертый раз с начала выходных. Я представляла себе, как Смерть сидит в гостиной и бросает кости, а потом идет к тому, чей номер на двери совпадает с выпавшим на кубике.

Пока Анна помогала Фридриху с едой, я зашла в кабинет к Лии. Хоть она уже не раз говорила, что мне не нужно спрашивать ее разрешения, чтобы помыть полы или поговорить с пациентом, я чувствовала себя спокойнее, получив ее одобрение.

Крики из комнаты номер восемь становились все громче. Оттуда выбежала женщина, за ней – мужчина, и они продолжили ссору в коридоре.

– Нам здесь стервятники не нужны! Ты уже получил свое наследство: сколько раз мама вытаскивала тебя из дерьма!

– Зато в отличие от тебя, я всегда был рядом! Бухой, но рядом!

– Это полный бред!

Я стояла перед ними, прекрасно зная, что их место не здесь, а в гостиной для семей пациентов. Они кричали все громче, и я собралась с духом, чтобы хоть немного их угомонить.

– Простите. Пожалуйста… пойдемте за мной.

Как дети, которых застукали за хулиганством, они замолчали и пошли за мной наверх, где дежурил Микаэль, соцработник. Спускаясь, я подумала: должно быть Маргерит Дюссо не сменила комнату, как того хотела, а те двое, кого я выпроводила – вероятно, ее дети. Уж очень они были на нее похожи. Мне стало любопытно, и я заглянула к ней узнать, как она чувствует себя после этой мерзкой сцены.

В прошлый раз она выглядела хорошо, и меня удивило, как сильно она изменилась. Лицо было серым и усталым. Она лежала на кровати в окружении фотоальбомов.

– Я пришла спросить, как у вас дела.

– Ты их видела? До чего неблагодарные. Двое детей, которые никак не дождутся моей смерти, чтобы получить деньги. Даже в свои 45 и 48 они ведут себя как два избалованных младенца. Это моя вина, я всегда давала им все, чего бы они ни попросили, мало бывала дома. Мне столько хотелось бы им рассказать, но их интересует только мой банковский счет.

Она была права: ругаться в присутствии матери из-за наследства – безусловная неблагодарность, но я удержалась и не стала поддакивать.

– Иди сюда, посмотри.

Я села в изножье кровати, и она открыла альбом. На каждой странице были аккуратно приклеены фотографии, все они были подписаны от руки. Маргерит в поле, Маргерит с друзьями, беременная Маргерит…

Она проводила пальцами по лицам людей, которых мне показывала, листая альбом.

– Кем ты работаешь?

– Я художница, но мне бы хотелось делать больше.

– Другую профессию?

– Может быть, когда мне станет лучше.

Мне не хотелось выглядеть человеком, который ходит из комнаты в комнату, хвастаясь идеальной жизнью. В Доме «Тропинка» надо разговаривать честно.

– Ты болеешь?

– Я в депрессии…

Ее лицо изменилось. Она похлопала рукой по кровати рядом с собой. Я поняла, что она просит меня сесть поближе. Она отодвинула несколько альбомов, выбрала один, перелистала, закрыла – и так несколько раз, пока не нашла то, что искала.

Она приподняла пленку, покрывавшую страницу, и открепила пожелтевший квадратик. На фотографии стояла молодая женщина рядом с коровой. Что-то меланхоличное было в этом снимке.

– Не поверишь, но эта семнадцатилетняя девушка дьявольски мучилась. Я была сиротой, нас с братом приютил дядя. Он твердил нам, что мы и мечтать не должны бросить его ферму и что в любом случае ни одному работодателю не пригодятся наши куриные мозги. Сколько раз он обзывал нас куриными мозгами! Он был жестоким и любил нас припугнуть, чтобы мы чувствовали его власть. Вот эта большая корова – я назвала ее Люсеттой – была моей единственной подругой. Я рассказывала ей все свои тайны. Она смотрела на меня огромными черными глазами, и я до сих пор уверена, что она меня понимала. В тот день, когда дядя догадался, что я к ней привязалась, он отправил ее на скотобойню. Тем же вечером я собрала вещи и сбежала в город. С помощью бабушки я решила попытать счастья и стать медсестрой. Наелась я там хлеба и сухого молока, в общежитии. Но, получив диплом, я решила идти дальше и окончила мединститут.

Я слушала, а она листала страницы. На многих фотографиях ее окружали пациенты, часто – дети. На каждой она улыбалась как человек, выигравший пари.

– А дядя? Он знал?

– Когда он заболел, брат упросил меня вернуться, чтобы ухаживать за ним.

– И вы поехали?

Я сидела на ее кровати по-турецки и слушала, как маленькая девочка слушает сказку на ночь.

– Да. Я была рада повидать животных, подышать деревенским воздухом. Когда я поднялась в комнату к дяде, то дала ему понять, что теперь у меня своя жизнь в городе и меня ждут пациенты. Я не могу им заниматься, но я уговорила коллегу дежурить у его постели вместо меня. Я спустилась за коллегой, а вернувшись, представила их друг другу. Видела бы ты его лицо, когда он понял, что я принесла ему курицу! Я положила ее к нему на кровать и уехала.

Мы долго смеялись. Каков финал!

– А ваш брат?

– Когда дядя умер, он наконец-то покинул ферму и выучился на краснодеревщика. Стал лучшим в городе.

– Я завидую вашим куриным мозгам!

Маргерит снова засмеялась, вытирая глаза.

Она взяла меня за руку, а другой, кончиком пальца, слегка постучала меня по носу.

– Я знаю, что сложно любить жизнь, когда она мучает нас. Иногда мы начинаем ее ненавидеть. Но знаешь, что прекрасно?

Я подняла брови, вся обратившись в слух.

– То, что жизнь, Фабьена, не держит зла. Как бы мы ее ни поносили, в чем бы мы ее ни обвиняли, она ждет, когда же мы откроем глаза, чтобы показать нам свою красоту.

Я надеялась, что она права.

– Хотите, я изображу вас рядом с Люсеттой?

Она широко распахнула руки. Я обняла ее и пообещала, что вернусь с нужными принадлежностями.

Все синонимы глагола «кричать»

У меня появилась привычка чаще ходить и реже ездить, как советовала Луиза, и от этого мне правда делалось лучше. Я ходила быстрым шагом. Мне необходимо было чувствовать, как под пальто бьется сердце. Удивительно, но после пожара Вьюга стала бодрее и то и дело тащила меня в лес.

Когда мы проходили перед маяком, она всегда морщила нос от запаха дыма, а у меня всякий раз сердце отзывалось болью. Шарль с помощниками вовсю расчищали пожарище и усердно трудились над тем, чтобы весной все было уже готово к началу работ.

Анна работала в «Thym & Sarriette» официанткой, и советовала клиентам, куда отправиться в путешествие. Она гордилась, что может ими поруководить, и напоминала, что и мне хорошо бы куда-нибудь съездить. Шарль мастерил новые столы для ресторана, и Анна всегда радостно встречала его. Они были счастливы, что у них оказалось столько общих дел. А меня успокаивало, что они будут жить в соседнем с нами доме.

С самого дня пожара я не открывала почтовых ящичков. Боясь того, что на этот раз приготовил мне дуэт «брат и сестра», я отправилась на поиски сосны номер 15, а Вьюга бежала по следу. Снег успел немного растаять, и мне пришлось прыгать, чтобы дотянуться до ящика.

Мы знаем, какая ты скромная, и уверены, что ты не выполнила предыдущее задание, но это не провал, ты можешь легко исправить положение. Не нужно кричать никаких фраз, просто крикни один раз от макушки до самого нутра.

Планета и галактика предупреждены: ты имеешь право крикнуть так громко, как захочешь.

Анна & Фред

Ну почему им было так надо, чтобы я взорвалась? Наверное, Фридрих помнил о той ночи, когда нашел меня в ванной: я сказала ему, что голосить мне помогало. Я оглядела лес, и мне захотелось попробовать.

Я как следует выпрямилась, твердо поставила ноги в снег, раскинула руки и закричала. Так долго и так громко, как могла. Я кричала, думая о матери, об Этьене, о записке отца, о пятом этаже больницы. Я кричала о моем разрушенном маяке, обо всем, что не могла описать словами, о той черной дыре, что хотела меня поглотить. Это был не мой голос, а животный, звериный крик. Когда я закончила, согнулась пополам, упершись руками в бедра, меня начало рвать. Я представляла себе, как из моих мыслей и тела извергается гниль. Вьюга смирно сидела совсем близко, ожидая, когда я приду в себя.

– Пойдем, на сегодня прогулка закончена.

По возвращении домой я думала только об одном: надо хорошенько вымыться, чтобы вместе с водой ушло все, чего я не хочу в своей жизни.

Ваши чемоданы

Я смотрела на ногу мужчины, сидевшего слева от меня. Она так быстро дергалась, что я гадала, как ему удается держать темп. Все участники как будто погрузились в собственные мысли, и никто, кроме меня, не наблюдал за окружающими. Мы сидели кружком, наверное, для того, чтобы было проще разговаривать. Я впервые пришла на групповую встречу и уже жалела об этом.

Еще в начале наших сеансов с Луизой я заметила приколотый к доске объявлений листок: «Достаточно маленького светильника, чтобы ночь стала нежнее и добрее. Встречи “Светильник”: по четвергам в 20:00». Я попросила Луизу рассказать мне о них подробнее, и она очень советовала сходить, убеждая, что я не разочаруюсь и мне это поможет.

Вошла какая-то женщина, и обстановка сразу же переменилась. Все семеро других участников мгновенно расслабились и заулыбались ей.

– Добрый вечер, для новеньких представлюсь: меня зовут Сильви, и я веду встречи «Светильник». Каждую неделю мы обсуждаем какую-нибудь тему, а в конце просто общаемся. Годится? Кто хочет вытянуть тему?

В банке лежали сложенные листочки. Девушка, сидевшая справа от меня, встала и вытянула тему вечера. Для смеха она специально медлила и держала интригу. Когда она застенчивым голосом прочла тему, я зажмурилась. Ненавижу, когда в игру вступает случай.

– «Какое место в вашей жизни занимает чувство вины?»

– Хорошо, – сказала Сильви. – Это непростая тема, но мы постараемся поговорить открыто и с уважением друг к другу, как всегда. Кто хотел бы начать?

Как же мне хотелось стать невидимой. Казалось, что у меня над головой прожекторы, такие стрелки с мигающими лампочками, но некоторые участники уже подняли руку, готовые говорить. Внезапно я тоже подняла руку. Высоко. Что? Фабьена, неужели ты собираешься открыть клапаны? Здесь, в присутствии незнакомых людей? Сильви решила начать с меня.

Я дала себе несколько секунд, чтобы снять пальто и принять более солидный вид. Сердце сильно билось, но я должна была решиться.

– Добрый вечер, меня зовут Фабьена. Я как раз учусь не испытывать вину за то, что у меня депрессия. Это сильнее меня, я чувствую себя обузой для своих близких…

Я выпалила это на одном дыхании. Я не знала, так ли положено вести себя и подходит ли мое свидетельство для этой группы, но несколько человек стали кивать в знак одобрения. Возможно, с ними происходило то же самое. Похоже, эта тема задела чувствительные струны в каждом, и Сильви уточнила, можно ли задавать мне вопросы. Напротив меня сидела женщина, которая не отрывала от меня взгляда с той минуты, как я открыла рот, и казалась рассерженной.

– А когда у тебя понос, ты тоже извиняешься?

Это было сказано сухо и твердо. Ее сравнение рассмешило всю группу, и я улыбнулась ей в знак того, что она права. Действительно, мне не за что просить прощения. В конце вечера Сильви долго говорила нам о том, как мы постоянно давим на себя, в довесок к чужим «чемоданам», которые носим. Чемоданам, наполненным обидой, печалью, страхом, яростью, сожалениями или угрызениями совести.

Она предложила нам отказаться от чужого. Мы должны были закрыть глаза и представить, как возвращаем чемоданы владельцам, доброжелательно напоминая им о том, что это не наше. Я представила, что стою перед отцом и отдаю ему черный чемодан на колесиках. Такой тяжелый, что не поднять. Сразу стало легче. То же самое я проделала с матерью и Этьеном.

Когда мы уже расходились, Сильви подошла ко мне.

– Фабьена, это трудная тема для первого вечера. Не пугайся, иногда мы говорим о более легких вещах. Я надеюсь, ты придешь на следующей неделе.

– Непременно.

На обратном пути домой я решила пробежаться. В этот раз ноги как будто стали легче. Может, это было делом привычки, но мне нравилась другая мысль: стоило сбросить весь этот лишний багаж, как вернулась легкость.

Новый повар Дома «Тропинка»

В комнате номер восемь царил беспорядок. Хотя Маргерит Дюссо в конце концов решила не переезжать, ее желание выбросить все, что загромождало комнату, было непреклонным.

– В Калькутте я работала в таких условиях, что вы и представить себе не можете! У людей ничего нет, а они улыбаются. Улыбаются! Это потрясающе…

Пока я закрепляла на мольберте большой холст, расставляла баночки и кисти, несколько волонтеров выносили вещи из комнаты, слушая, как и я, воспоминания Маргерит.

В коридоре показался Фред, он подзывал меня – как будто бы что-то срочное.

– Я вернусь через пять минут и сяду писать вашу Люсетту.

Она в нетерпении потерла руки.

Вслед за Фредом я вышла на улицу, на террасу. Начиналась весна, и солнце грело все сильнее; я не могла устоять и несколько раз глубоко вдохнула этот великолепный воздух.

– Иди сюда, сядь.

– Я уже говорила тебе: из меня выйдет очень плохая жена.

Он улыбнулся и поцеловал меня.

– Я принял решение. Мое место здесь.

С тех пор, как Фридрих впервые переступил порог Дома «Тропинка», я предчувствовала, что его профессиональная жизнь изменится. Каждое утро он приносил в Дом блюда, которые готовил в двойном объеме в «Thym & Sarriette», и заходил во все комнаты, чтобы узнать, нет ли у пациентов особых пожеланий. Он проводил здесь всего несколько часов в день, но уже знал предпочтения всех пациентов и их родных. Все говорили, что благодаря Фреду к ним вернулся аппетит. Послушать их, так он просто не мог отказаться от этого места, ведь Жан официально уволился.

– А как же ресторан?

– Анна решила взять дело в свои руки. Это вызов, и она полна энтузиазма. Ее очень ценят, и она знает, как общаться с клиентами. Что в самолете, что в ресторане – она великолепна. Ты ее видела на работе? Я останусь владельцем и назначу Себастьяна шеф-поваром. Кстати, я вас еще не познакомил. Он новенький, но у него достаточно опыта, чтобы руководить кухней.

Я слушала и гордилась его решением. В то же время я понимала, что они с Анной решили не вовлекать меня в обсуждение. Видимо, не хотели тревожить всеми этими переменами. Мое душевное равновесие пока еще было хрупким.

– И еще мне кое-что сказала Лия. Она у себя в кабинете, хочет поговорить с тобой.

Я очень надеялась, что это не омрачит мой день.

Деловое предложение

Лия говорила по телефону, но знаком пригласила меня войти.

Раньше я не замечала, что ее глаза того же цвета, что у моей матери: смесь дождя и серого неба. Мать… Я не видела ее с нашего разговора в ресторане, когда она ушла, взяв еду с собой. Обижалась ли она, что я не стала удерживать Этьена? Знала ли она о моем вернисаже? Лия положила трубку.

– Прошу прощения. Теперь я вся в твоем распоряжении! Нравится ли тебе здесь?

– Очень. Мне кажется, что делаю я мало, а получаю очень много.

– Фабьена, ты уже несколько недель приходишь ежедневно и освоилась так, будто всегда здесь была. Я видела, как ты ждала похоронную службу для месье Леклера, как держала за руку мадам Феретти и писала картину для месье Дюбюка. Ты нашла единственно возможное решение для Жана и собираешься писать корову мадам Дюссо. Твое присутствие изменило атмосферу Дома. Люди делятся с тобой последними тайнами. Даже медсестры говорят: Фабьена благотворно влияет на пациентов. Почему бы тебе не остаться у нас работать?

Я не могла скрыть улыбки, думая о том, что сказала мне в церкви Берта. Лия поняла, что я приняла предложение.

Возвращение

Я собиралась пробежаться с Вьюгой, когда услышала мяуканье, которого так ждала со дня пожара. Я бросилась к дверям. Это был он – на крыльце сидел и мяукал Петрушка. Мы не видели его уже несколько недель, но с тех пор я каждый вечер ставила миску с кормом перед обломками маяка. Утром миска всегда была пустой, но я не знала, он ли ел из нее.

– Мой хороший! Дружок мой, иди сюда!

Я взяла его на руки и прижала к груди. Странно, как хорошо он выглядел для кота, который жил на улице уже несколько недель. Он без остановки обнюхивал меня и терся головой о мой подбородок. Вьюга крутилась вокруг и тявкала, требуя, чтобы я опустила ее друга на пол.

В этот момент кто-то позвонил.

У меня упало сердце, когда через заиндевевшую дверь я узнала силуэт Этьена. Он стоял спиной, ожидая, что я открою. Я взяла пальто и вышла на улицу. Не хотелось оставаться с ним в доме наедине.

– Я принес твоего кота.

Я не понимала, о чем он говорит.

– Где он был?

– У меня.

Я совсем запуталась. Как мой кот мог быть у Этьена, если тот путешествовал?

– Я должен был улететь в Мексику, но вечером, когда ты открывала выставку, твоя мать пришла ко мне, мы долго говорили, и я раздумал уезжать. Она хотела сделать для меня что-нибудь, чтобы я простил ей, что мне пришлось годами хранить тайну. Она твердила, что у нее в мыслях нет меня купить, но что я должен принять чек, который она принесла. Я знаю, что Лоран руководил большой фирмой, но я всегда воспринимал его как садовника с улицы Бретон. Сумма меня удивила.

Я нахмурилась. Отец и правда не соответствовал расхожему образу бизнесмена. Дома он всегда носил потертые джинсы и рубашку навыпуск, у него были слишком длинные и растрепанные волосы. Он говорил только о своем саде и его планировке. Кто его не знал, не догадался бы, что отец руководил крупной фирмой, занимающейся коммуникациями. После его смерти мать все продала.

– В день пожара я шел по лесу и увидел, как, петляя, бежит твой кот. Мне удалось подойти – ему было худо. Я забрал его к себе и выходил. И чем дальше, тем меньше понимал, как его вернуть.

Сердце сжалось при мысли, что Петрушка был ранен, но, несмотря на тревогу, я была рада, что Этьен о нем позаботился.

– Ты хорошо выглядишь, Фабьена. Видно, что тебе лучше…

Я промолчала. Не знаю, понимал ли он, но это молчание стоило тысячи слов. Тысячи добрых слов.

Фред полон скепсиса

– Ты хочешь сказать, Этьен был тут во время пожара?

Фред перечислял совпадения, которые его сильно смущали, но я не желала даже слушать его доводы. Может, я наивна, но эксперты пришли к выводу, что пожар был несчастным случаем, и мне хотелось этому верить. Возможно, Этьен мучился от несчастной любви и был импульсивен, но он не был преступником. Я должна была убедить себя, что он не поджигал маяк, пока меня не было. Фред вытер руки о фартук и сказал:

– Я прямо сейчас звоню Шарлю, чтобы он установил камеры видеонаблюдения.

Я не знала, что ответить. Странным образом в этот момент я сильнее грустила о том, что мать предпочла поехать к Этьену с деньгами, а не ко мне на вернисаж. Я думала о Сильви и о «чемоданах». И поняла, что мать тоже тащила тяжелый чемодан, наполненный чувством вины. Мне стало жаль ее. Я целиком ушла в свои мысли, когда услышала, как Фред говорит Шарлю по телефону:

– Этот парень давно уже кажется мне странным.

Я не сдержалась и ответила вслух:

– В этом виноват мой отец.

Фуксия или оранжевый?

– У нас осталось только две пары вашего размера.

Продавщица показала мне беговые кроссовки, и я не могла выбрать между цветом фуксии и оранжевым. Мне нравились и те и другие, но все-таки одна пара была более стильной.

– Беру розовые.

– Вы уверены?

Я засомневалась. Такой пламенеющий розовый привлечет все взгляды, но мне того и надо было, я больше не хотела прятаться.

Направляясь к кассе, я прошлась по рядам спортивной одежды и не устояла перед беговыми легинсами и джемпером. Я вышла с полными руками покупок, а ноги покалывало от предвкушения хорошей пробежки.

Тренировка

Никогда не понимала, почему люди так восхищаются закатами. С детства при виде того, как исчезает большой оранжевый шар, у меня начинал болеть живот. Я не люблю концовки и прощания. Я часто говорила Фреду, что нет ничего прекраснее восхода солнца, это новое начало, когда возможно все.

Поэтому мой бег ненадолго прервался. Над горой вставало солнце, я была на улице, дышала весной полной грудью. Я удивилась, обнаружив, что стою перед автомастерской Помье; значит, намотала уже почти пять километров. Цель? Обежать гору. Я привыкла делать это с Вьюгой, но должна была суметь и в одиночку. С собакой было проще, она все время останавливалась обнюхать что-нибудь подозрительное или аппетитное, а я пользовалась этим, чтобы отдышаться. С тех пор как я заблудилась в лесу, я слегка побаивалась повторения, хоть это и было очень глупо: наступил апрель, таял снег, а тренировалась я рано утром. Риск заблудиться был минимальным. Иногда у меня еще случались панические атаки, но благодаря Луизе я научилась с ними справляться.

Когда я встречала других бегунов, мне казалось, что у меня на лбу написано «новичок»: я не знала, куда девать руки, которые болтались, как лианы, и нужно ли держать рот закрытым. Наблюдая за остальными, я поняла, что руки нужно сгибать под прямым углом у пояса или чуть ниже. А еще я не знала, как правильно дышать. Я читала, что лучший способ понять, правильно ли мы дышим, – разговаривать на бегу. Поскольку я бегала одна и компании мне не хотелось, я взяла в привычку петь на бегу. Мысленно я извинялась перед всеми, кто меня слышал.

С синдромом самозванки было тяжело, я все время мучила себя вопросами. Например, должны ли бегуны здороваться друг с другом. Я улыбалась всем, кого встречала, но быстро поняла, что не стоит переживать, если мне не отвечают тем же. Бег иногда словно переносит вас на другую планету.

Подумать только, несколько месяцев назад я жила на своем диване, как на острове, и мне хотелось плакать при мысли о том, что нужно встать и пойти помыться… Сейчас у меня была цель, я хотела достичь ее, и никто не мог мне помешать. Впрочем, никто о ней и не знал. День за днем я все меньше думала о том, куда девать руки, о горящих от напряжения бедрах и старых ботинках, натирающих ноги.

Бег стал настоящей страстью. Я часто вставала раньше Фридриха и притворялась, что иду в лес медитировать перед тем, как отправиться в Дом «Тропинка». Но этим утром он уже проснулся и, когда я пришла на кухню, налил мне свежевыжатый сок. Он поднял стакан и чокнулся со мной:

– Сегодня великий день!

Я смотрела на него непонимающе и старательно напрягала извилины, еще полностью не проснувшись и не могла сообразить, о чем он говорит.

– Да ты что, Фаб! Шутишь, что ли? Сегодня начинают строить наш новый маяк.

Мой маяк, мое дивное убежище. Я потеряла счет времени. Нам было хорошо в доме, но с тех пор, как мы решили сдавать его Анне и Шарлю, я как бы отделилась от него.

В любом случае после обморожения и больницы маяк стал моим основным жилищем.

– Шучу-шучу! Мы так долго этого ждем…

Фред уставился на волдыри на моих пальцах. Несчастные ноги больше не выдерживали мою любовь к бегу.

– Тебе нужны пластыри… Кстати, я нашел в комнате коробку с новыми кроссовками для бега. Что это за новая мода?

Я не поняла вопроса. Он принес коробку, я открыла ее и рассмеялась. Продавщица ошиблась и положила ботинки разного цвета. Правый цвета фуксии, а левый оранжевый. Значит, где-то на планете Земля есть еще одна бегунья, у которой правый ботинок оранжевый, а левый ярко-розовый.

– Это не нарочно, но так еще лучше…

– Почему ты их не носишь?

– Берегу на потом.

Мы рождаемся, как и умираем…

Маргерит Дюссо тихо ушла в окружении своих детей, Лии и меня.

В конце предыдущей недели, как она и хотела, мы смогли наконец-то вынести все вещи из ее комнаты, которая больше не походила на музей. Это была просто белая комната, где единственным украшением служил большой портрет Люсетты, который я написала для Маргерит.

Напряжение между братом и сестрой было почти осязаемо, и мы приготовились вмешаться, если они снова начнут спорить о наследстве. Казалось, Маргерит спокойно спит, положив одну руку на грудь, другую вдоль тела. Ее седые кудрявые волосы идеально ложились на плечи, на губах застыла легкая улыбка. Было похоже на съемки: вот сейчас актриса откроет глаза и попросит несколько минут перерыва, а потом добавит, что играть труп требует большой концентрации. Я смотрела на грудь Маргерит, ожидая, что она снова поднимется. Есть люди, которых очень трудно представить умершими, и Маргерит Дюссо была из таких.

Я смотрела на женщину, которой хватило смелости пойти за мечтой, хотя в нее вбивали мысль, что она неспособна на это. Ее дети были так поглощены своими раздорами, что не могли находиться вместе в одной комнате и покинули Дом, оставив Лию и меня у постели Маргерит.

Лия смотрела в окно, а я сидела по-турецки у изножья кровати, как тогда, когда Маргерит рассказывала мне о своей жизни по фотоальбомам. В голове не укладывалось, что с ней остались мы одни.

– Часто ли семьи вот так бросают умершего?

Лия не ответила, она смотрела перед собой, как будто пытаясь удержаться за что-то вдалеке, чтобы не упасть. Мой вопрос остался без ответа, и я поняла, что она тихо плачет. В конце концов она повернулась и оглядела пустую комнату.

– Видела бы ты, как она украшала комнату, когда приехала сюда! Никто не мог прикоснуться к ее безделушкам. Потом она просила меня вынести то, это, пока комната совсем не опустела. Мы рождаемся, как и умираем: лицом к лицу с самим собой…

Я впервые видела Лию в таком состоянии. Обычно это она сама утешала. Ей удавалось высоко держать щит, и постоянные смерти не выбивали ее из строя, я же хладнокровно принимала прямые удары, чтобы лучше ценить то, что я жива. В хосписе весна была парадоксом: пациенты радовались возвращению теплых дней, но в то же время сознавали, что, скорее всего, не увидят лета. Маргерит тоже это понимала.

Я поднялась и подошла к Лии. Я не мастерица утешать других, но успела сблизиться с Маргерит и точно знала, что она прожила хорошую жизнь, что она была врачом, которого ценили пациенты.

– Думаю, она преподнесла нам настоящий урок мужества…

Чтобы разрядить обстановку, я показала на картину.

– Как ты думаешь, Люсетта хочет остаться с нами?

Лия вытерла слезы, смеясь.

– Люсетта, моя прекрасная буренка, твое место здесь.

Письмо от вашей лягушки

Еще чувствуя вкус марок на языке, я кидала зеленые конверты в щель почтового ящика. Забрать их оттуда нельзя, отступать было некуда.

Здравствуйте!

Вы заметили? Зиме показалось, что я лягушка. Я догадывалась, что что-то не так, что это время года отличается от остальных, но окончательно поняла это, когда ледяные кристаллы сковали мое тело, мое дыхание остановилось и сердце перестало биться. Я была заморожена. Я думала, что умираю. Часто думала.

Наконец-то лягушка увидела, что большим холодам приходит конец.

Ваша лягушка возвращается к жизни.

В доказательство этого встречаемся в субботу, 16 мая, около девяти утра, у подножия горы.

Желтый, синий, оранжевый, фуксия

Я веселилась, разглядывая остальных участников. Я точно выбивалась из толпы: зеленые легинсы, желтая футболка, синие гольфы, натянутые до коленей, и кроссовки разных цветов.

Мне нравился мой нагрудный номер, он состоял из одних четных чисел: 2248.

Увидев, что у линии старта стоят опытные бегуны, я отошла, чтобы не путаться у них под ногами. Оглядываясь вокруг, я никак не могла осознать, во что ввязалась. Раздался сигнал к началу забега. У меня даже горло перехватило, так было прекрасно ощущать всю эту энергию и слышать подбадривающие крики болельщиков. Несколько секунд мы ждали, когда первые бегуны пересекут стартовую линию и наступит наша очередь.

Два километра за папу

Я решила участвовать в забеге Горы ради очень ясной цели: на каждом двухкилометровом отрезке пути я должна поставить точку в каком-нибудь сюжете. Ноги были заняты бегом, а в голове в это время крутились последние минуты, прожитые с отцом.

Я вспоминала, как мы сажали цветочные луковицы, стоя на четвереньках перед домом. Было холодно и сыро.

– Фабьена, если сложить мои сорок лет, мамины тридцать пять и твои десять, сколько получится?

В пятницу после обеда мне совсем не хотелось заниматься математикой. Не помню, что за рожицу я скорчила, но отец, смеясь, провел своей большой рукой по моим волосам и сказал:

– Восемьдесят пять.

Я не понимала, зачем ему считать наш возраст, но знала, что он никогда не говорит ничего просто так.

– А значит, мы посадим восемьдесят пять луковиц.

С высоты своих десяти лет я гордилась тем, что разгадала задумку отца: наша семья будет цвести вечно. Но что-то было не так.

– Пап, нам же не всегда будет столько лет. Надо каждый год сажать еще три луковицы?

– Папе всегда будет сорок…

Крики поддержки вернули меня на землю, и я с удивлением обнаружила, что держу темп тех, кто с самого начала бежал со мной. Большинство бегунов надели наушники и целиком ушли в музыку. Мне же хватало пары кроссовок, чтобы перенестись в мир своих мыслей…

Октябрь выдался на редкость холодный, и папа ругался при каждом ударе лопатой. Руки в садовых перчатках мерзли, и я жаловалась, что мне не нравятся крокусы, которые он выбрал: мне хотелось, чтобы за меня росли десять красных тюльпанов.

– Бери что хочешь.

Я всегда буду помнить его лицо, когда он сажал свои сорок пролесок Люцилии. Такое грустное. Когда все восемьдесят пять луковиц были в земле, он обнял меня и заплакал.

– Каждую весну ты будешь смотреть на эту красоту.

– Ты тоже, да, папа?

Мы пробежали почти два километра, и я пыталась вытереть щеки и шею, мокрые от слез: пришло время отпустить отца.

Папа, я не обижаюсь на тебя.

Папа, я больше не обижаюсь…

Мне тоже пришлось сражаться с черной дырой.

Я получила столько помощи,

что дыра не смогла затянуть меня.

Я даже думаю, что ее больше нет.

Тюльпаны вернулись ко мне в голову, папа.

Я буду продолжать ухаживать за ними.

Дай мне знак, если можешь…

Я скучаю по тебе.

Я люблю тебя.

Я обернулась, чтобы посмотреть на знак, который указывал, что мы пробежали два километра, и наткнулась на руку бегуна слева от меня. Он мягко сделал замечание:

– Не смотри назад, главное впереди…

Я извинилась и улыбнулась ему. Знак не мог быть более ясным.

Два километра за маму

Множество людей прилипли к ограждениям, выкрикивая имена тех, кого пришли поддержать. Своего я не слышала, но мне было все равно. Я хотела прожить в одиночестве этот новый старт, а закончить его в хорошей компании.

Атмосфера вокруг была потрясающая. Многие из нас бежали гонку впервые и поддерживали друг друга. Я думала о матери. Спрашивала себя, сидит ли она где-нибудь со своей группой за разговорами о «пустотах» или собирается встретить меня на финише.

Мама, Брижит, Жизель…

Даже если когда-нибудь ты сообщишь мне, что теперь тебя зовут Жемчужина-Оникс или Турмалин, для меня ты навсегда останешься мамой. Я уже не знаю, какой дорогой к тебе идти… Мы не всегда понимаем друг друга, но, может быть, мы попробуем друг друга услышать?

Я люблю тебя.

Ступни начинали болеть. У меня не получалось хорошо сформулировать послание матери, но я не сомневалась в том, что мысленно говорила ей. Всякий раз, когда ноги касались земли, я отпускала все отрицательные мысли, какие у меня могли быть в ее адрес. Кроссовки втаптывали в землю обиду, непонимание, предубеждение. В горле у меня пересохло, и бежавшая рядом женщина ободрила меня, напомнив, что скоро будет пункт раздачи воды. Я смотрела на столпотворение впереди и гадала, удастся ли нам выхватить стаканчик с водой в этой неразберихе.

– Придется поработать локтями! – закричала моя соседка.

Она была права, но, добежав, я увидела, что у последнего столика справа меньше народу. Надо было действовать быстро и правильно: один стакан выпить, второй вылить на лицо. Выбраться из пункта раздачи невредимой было почти искусством.

Первые бегуны оторвались уже очень сильно. Я запаниковала, что закончу последней, но тут же успокоилась: я здесь не для того, чтобы прибежать первой и выиграть гонку…

Два километра за Этьена

На мне была новая желтая футболка, которую я купила специально по этому случаю и не успела постирать. Этикетка на воротнике неприятно царапала шею при каждом движении руками. Странным образом я стала думать об Этьене. Между нами происходило что-то похожее: отношения, где какая-нибудь мелочь постоянно портила время, которое мы проводили вместе.

Этьен,

Ты помнишь, как первый раз сидел со мной? Родители ушли на весь день, и мать показала тебе, что мы можем съесть в их отсутствие. Я помню, как ты подмигнул мне, закрывая дверцу холодильника. Ты спросил, какая моя любимая еда, и я, разумеется, крикнула: «Пицца!»

Ты потратил карманные деньги, чтобы заказать пиццу в ресторане на углу. Я не помню, сколько я съела кусков, чтобы произвести на тебя впечатление, но до сих пор помню, как мы смеялись.

Я очень переживаю из-за того, что ты пережил, с тех пор как обнаружил моего отца в гараже. Желаю тебе обрести мир, Этьен. Когда будешь готов, хочешь, мы пойдем есть пиццу и смеяться, как дети, которые еще не знают ничего плохого? Не спеши, я всегда буду здесь. Что бы там ни было, отец соединил нас на всю жизнь…

Твоя сестренка

– Фабьена!

Я узнала голоса Анны, Шарля и Фреда. Они держали зеленый плакат с надписью: «Вперед, Лягушка!».

У лягушки горели ноги! Я не смогла пробраться к друзьям и дать пять, но подняла руки и закричала, что вызвало общее движение, потому что большая часть бегунов повторили тот же жест.

Было здорово чувствовать всю эту энергию. Внезапно я снизила темп: наверное, я перестаралась, слишком разволновавшись. Выровнять дыхание оказалось нелегко, и тогда я вспомнила, что можно петь. Два-три метра я тихо напевала под нос, и дышать сразу стало легче.

У меня была цель: не переходить на шаг до конца гонки.

Моя победа

Я никогда не видела Луизу Лебон за пределами кабинета, однако хорошо помнила цвет ее волос, силуэт, манеру двигаться. Они как будто были сложены в отдельную папку у меня в голове. Наблюдательность помогала, когда я стояла перед холстом и вспоминала детали.

Однажды на консультации я заметила под рабочим столом желтые эспадрильи Луизы. Я предполагала, что она любит бегать, раз советовала мне попробовать, но никогда не думала, что мы будем участвовать в одном забеге!

Луиза бежала в нескольких метрах впереди, сомнений быть не могло. Мое внимание привлек солнечный блик на ее золотой заколке и желтые кроссовки с синей подошвой. Я не могла ошибаться, это точно была она. Луиза! Сознание, что вы так близко, придает мне еще больше сил. Вы были правы, бег – настоящая терапия, и благодаря вам он стал моей страстью. Я с нетерпением жду нашей следующей встречи, когда расскажу, что бежала в нескольких шагах от вас. Для меня честь – думать, что у нас будет общее воспоминание, кроме бесед в кабинете.

Я равнялась на бегуна впереди. В какой-то момент ко мне немного приблизилась девушка, бежавшая рядом. Мы бежали в одном темпе, но она явно паниковала.

– Наверное, я остановлюсь…

Не знаю, зачем она записалась, но нужно было продолжать.

– Нет! Хочешь, побежим медленнее?

Она согласилась бежать в моем темпе, и я предложила ей поиграть. Мы должны были по очереди говорить, чего больше не хотим в жизни. Ужасно глупо, ведь мы не были знакомы, а с другой стороны, тем меньше неловкости.

– Давай, начинай!

Каждые десять метров я говорила ей все, что приходит в голову, не фильтруя.

– Не чувствовать вины за то, что пью слишком много кофе! Не…

Она перебила меня, как будто ей не терпелось вытрясти все свои желания:

– Не заниматься больше любовью, когда не хочу! Не заставлять себя есть капусту! Не выискивать у себя седые волосы! Больше никогда в жизни не бегать!

Я так смеялась, что закололо в боку. Не лучшая игра для забега, но я гордилась тем, что девушка не остановилась. Она показала, что мы почти добежали до следующей точки с водой. Крики болельщиков были все громче, мы приближались к финишу. Теперь уже мне захотелось остановиться. Было жарко, хотелось пить, и каждый раз, когда ноги ударялись об асфальт, я морщилась от боли. Я совсем не была готова к этим десяти километрам, но должна была бежать до конца.

Казалось, теперь у меня туннельное зрение: я видела только линию финиша. Все, что на периферии, перестало существовать. Я так сфокусировалась на огромной красной арке вдали, символе нашего успеха, что не слышала ничего, кроме своего шумного дыхания.

Люди в толпе кричали и высоко поднимали руки, складывая пальцы в знак победы. Будь я эгоцентричной, подумала бы, что мне показывают символ мира, напоминая, что я наконец-то обрела мир в себе. Но вообще-то это был знак поддержки, ведь от линии финиша нас отделяли только два километра.

Музыка играла все громче, это помогало выровнять шаг.

Моя зима закончилась. Я представила: вот она берет чемодан и прощается, как проигравший достойно, не забывая, однако, напомнить, что я еще не совсем окрепла.

Когда мои ноги пересекли линию финиша, я закричала и пробежала еще несколько метров. Я это сделала! Я стояла с краю, не зная, как мне побыстрее прийти в себя. Наклонилась, пытаясь ослабить настырную боль в боку. Я еще не видела, кто пришел, кто наблюдал финал моей битвы…

Я услышала окрик Анны и подняла голову. Они пришли все: не только Анна, Фред и Шарль, которых я видела раньше, но и Лия, и несколько волонтеров из Дома «Тропинка», клиенты «Thym & Sarriette» и даже моя прекрасная Вьюга, на которую напялили плащ супергероя. Я подошла к ним, измученная. Все поздравили меня, подарили цветы и шоколад.

За десять километров я похоронила отца, протянула руку матери, помирилась с Этьеном и доказала себе, что могу исцелиться. Конец моей зиме. Я больше не слышу ее ветра, не вижу заснеженных горных пиков. И пусть мороз оставил следы на теле и сердце, эти шрамы только помогут мне помнить, что надо себя беречь.

Взглядом я прочесала толпу, и Фред сразу все понял. Он обнял меня и прошептал на ухо:

– Нет… Твоя мать и Этьен не пришли…

Желудок свело, и захотелось плакать, но я не могла испортить свою минуту славы. Я заслуживала того, чтобы насладиться победой.

Я подняла руки к небу, раскрыв ладони, и закрыла глаза: без сомнения, я жива.

Лягушка снова жива-живехонька.

Благодарности

Спасибо Тома, Маине и Глории: вы делите со мной мою повседневность и естественную среду обитания, несказанно радуя меня, и с уважением отнеслись к тем моментам, коротким и долгим, когда я укрывалась в лесу, чтобы написать этот роман. Вы – моя опора.

Спасибо Андре Ганьону, который ответил на тысячи моих вопросов и быстро и дружески успокаивал всякий раз в моменты сомнений. Мне очень повезло, что ты был моим редактором.

Спасибо моему другу Седрику Остертагу. Тебя больше нет, но твоя доброта и твое большое сердце по-прежнему живы в моей памяти. Они будут вдохновлять меня еще долго…

Спасибо коллективу издательства Éditions Hurtubise за теплый прием – благодаря вам моя мечта сбылась.

Рекомендуем книги по теме

Палома

Анн-Гаэль Юон

Наблюдатель

Франческа Рис

Сердце Аделаиды

Хлоя Делом

Картахена

Лена Элтанг

Content

Мелисса Перрон
Пообещай мне весну

Горькая закуска на день рождения

Вдох, выдох

Переписка

Звонок издалека

Луиза Лебон, чемпионка по экстремальному сплаву

Я видела ворону, зайца и свет

Спасибо…

Зонтик

Перешагнуть сплошную

Как маяк во время шторма

Выравнивание чакр

Метафоры

Обман

Наш сговор

Ночное купание

Устранение утечек

Сердце в клочья

Перелетные птицы среди зимы

Представление

Наслаждаться хаосом

Подарок

Обмен

Тайна

Переварить койота

Наполнить голову цветами

Шок

Отпускаете куда, доктор?

Переделать мир

Шах и мат

Карт-бланш

Предложение

Начните с ходьбы

Не такие уж драгоценные камни

Берта считает это дьявольским даром

Совместная импровизация на тему любви

Вернисаж

Мне нужно чувствовать себя живой

Дом «Тропинка»

Просьба Лии

Жерар Дюбюк

У меня нет ружья…

Бросить меня?

22:20

Восхитительное послание

Бросить жизни вызов

Только не двигайтесь

На задании

Хорошая новость

Верные слова Луизы

Пожар

Феникс

Куриные мозги

Все синонимы глагола «кричать»

Ваши чемоданы

Новый повар Дома «Тропинка»

Деловое предложение

Возвращение

Фред полон скепсиса

Фуксия или оранжевый?

Тренировка

Мы рождаемся, как и умираем…

Письмо от вашей лягушки

Желтый, синий, оранжевый, фуксия

Два километра за папу

Два километра за маму

Два километра за Этьена

Моя победа

Благодарности

Рекомендуем книги по теме