Кларк Смит

Вино из Атлантиды

Clark Ashton Smith

The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith (Vol. 1–3): The End of the Story. The Door to Saturn. A Vintage from Atlantis

© 2006, 2007 by The Literary Estate of Clark Ashton Smith

© Б. Л. Грызунов, перевод, 2023

© Д. С. Кальницкая, перевод, 2023

© М. В. Клеветенко, перевод, 2023

© М. Д. Лахути, перевод, 2023

© С. Б. Лихачева, перевод, 2011

© К. П. Плешков, перевод, 2017, 2023

© А. А. Савиных, перевод, 2023

© И. А. Тетерина, перевод, 2004, 2023

© А. С. Хромова, перевод, 2023

© А. Б. Грызунова, примечания, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Демону

Поведай мне множество историй, о великодушный, о злонравный демон, но не рассказывай тех, о которых я слыхал или когда-либо грезил – ну разве что смутно или изредка. Нет, не рассказывай ни о чем, что лежит в границах времени и в пределах пространства, ибо меня утомили занесенные в летописи года и освоенные земли; ни острова, что лежат к западу от страны Китай, ни закатные края Инда недостаточно далеки, чтобы поселить там мои замыслы, и Атлантида слишком юна, чтобы их вместить, и со времен, когда континент Му видел солнце, прошло еще мало эонов.

Поведай множество историй, но таких, о которых не сложены легенды и молчат мифы нашего и сопредельных миров. Расскажи, коли пожелаешь, о временах, когда луна была юна и моря ее кишели сиренами, а горы с подножий до пиков покрыты были цветами; расскажи о планетах, седых от древности, о мирах, куда не заглядывал смертный астроном и чьи таинственные небеса и горизонты ошеломляли провидцев. Поведай об огромных цветах, в чаше которых, как в колыбели, может уснуть женщина; об огненных морях, бьющих прибоем в глыбы вечного льда; о благовониях, способных за один вдох погрузить в вечный сон; о безглазых титанах, живущих на Уране, и о существах, что бродят под зеленым светом двух солнц, лазурного и оранжевого. Расскажи о немыслимом страхе и невообразимой любви в сферах, откуда наше солнце видится лишь безымянной звездой, куда его лучи и вовсе не проникают.

Мерзостные порождения Йондо

Песок в пустыне Йондо не таков, как песок других пустынь; ибо Йондо расположена ближе всего к краю света, и неведомые ветра, прилетающие из бездны, которую не измерит ни один астроном, засеяли ее погибельные просторы серой пылью разрушающихся планет, черным пеплом погасших солнц. Над ее изрытой, складчатой поверхностью высятся темные, округлые горы, отчасти нездешнего происхождения – многие суть не что иное, как упавшие с небес астероиды, полузасыпанные зловещими песками пустыни. Из подземного мира сюда пробираются твари, каким в порядочных землях путь преграждают охранительные божества; но нет благих божеств в пустыне Йондо, где обитают блеклые духи исчезнувших звезд и дряхлые демоны, что остались бездомными скитальцами после крушения их преисподней.

Был полдень весеннего дня, когда я вышел из бесконечных кактусовых зарослей, где меня бросили жрецы-дознаватели Онга, и увидел пред собою серое преддверие Йондо. Повторю, был полдень весеннего дня; но в этом фантастическом лесу не нашлось ни признаков весны, ни даже воспоминаний о ней; и распухшие, гниющие, красновато-бурые выросты, среди которых я пробирался, походили не на обычные кактусы, а на омерзительные коряги, едва поддающиеся описанию. Самый воздух отяжелел, пропитанный удушливой вонью разложения, и пятна лишайников, словно проказа, расползлись по черной земле и рыжеватой растительности. С поваленных кактусов, уставясь на меня блестящими глазами цвета охры, лишенными век и зрачков, поднимали головы бледно-зеленые гадюки. Много часов их взгляды преследовали меня, и неприятно было видеть чудовищные грибы с бесцветными ножками и поникшими ядовито-лиловыми шляпками, что росли по топким берегам зловонных бочагов; при моем приближении по желтой воде разбегались пугающие круги, отнюдь не утешительные для человека, чьи нервы напряжены до предела после не передаваемых словами пыток. Когда же и болезненно раздутые кактусы сделались мельче и заметно реже, а в промежутках между ними поползли ручейки пепельно-серого песка, я начал догадываться, какую великую ненависть пробудило в жрецах Онга мое кощунство и как на самом деле страшна их злобная мстительность.

Я не буду описывать в подробностях, какие неосторожные поступки привели меня, беспечного чужака из дальних стран, в руки ужасных чародеев и мистериархов, служителей львоглавого Онга. Поступки эти, как и подробности моего ареста, вспоминать мучительно; сильнее всего хочется забыть обтянутую драконьими кишками и посыпанную алмазным порошком дыбу, на которой растягивали обнаженных людей; или ту темную комнату с шестидюймовыми отверстиями у самого пола – оттуда сотнями выползали раскормленные трупные черви из близлежащих катакомб. Довольно будет сказать, что, истощив запасы жуткой фантазии, мои истязатели завязали мне глаза и неимоверно долгие часы везли меня на верблюде, а в предрассветных сумерках бросили посреди зловещего леса. Мне сказали, что я волен идти куда хочу, и в знак милосердия Онга дали для пропитания черствую ковригу и небольшой бурдюк с затхлой водой. В полдень того же дня я вступил в пустыню Йондо.

Все это время я не думал повернуть назад, несмотря на весь ужас гниющих кактусов и ютящихся между ними злобных созданий. Теперь же я замедлил шаг, памятуя, какие отвратительные легенды рассказывают о земле, где я очутился; ибо немногие рискуют зайти сюда по собственной воле. И еще меньше тех, кто вернулся, бессвязно повествуя о невиданных ужасах и диковинных сокровищах; руки и ноги их вечно трясутся, как у припадочных, в глазах под поседевшими бровями и ресницами горит безумный огонь – все это не вызывает желания следовать по их стопам. Поэтому я застыл в нерешительности у границы безжизненных песков, и трепет нового страха охватил мои истерзанные внутренности. Жутко было идти дальше, жутко и возвращаться – я не сомневался, что на этот случай у жрецов для меня заготовлен прием. Итак, я подождал немного и двинулся дальше, на каждом шагу проваливаясь в тошнотворно-мягкое, преследуемый по пятам некими длинноногими насекомыми, что встретились мне среди кактусов. Насекомые эти, цветом напоминавшие недельной давности труп, размером были с тарантула, но когда я оборотился и наступил на ближайшее, поднялась ядовитая вонь еще мерзее расцветки. Поэтому я пока старался не обращать на них внимания.

Право, это были всего лишь мелочи среди ужасов моего положения. Впереди, под огромным болезненно-багровым солнцем, на фоне черных небес раскинулась пустыня Йондо, беспредельная, как страна бредовых видений, порожденных гашишем. Вдали, у самого горизонта высились округлые горы, о которых я уже говорил; а в промежутке тянулись ужасные серые пустоши и невысокие безлесные холмы, словно горбатые спины наполовину зарытых в песок чудовищ. На пути мне попадались громадные ямы, оставленные ушедшими глубоко в землю метеоритами; влажно поблескивали в пыли многоцветные драгоценные каменья, которым я не знал названия. Поваленные кипарисы гнили у стен разрушенных мавзолеев; по испятнанному лишайниками мрамору ползали жирные хамелеоны с царственными жемчужинами во рту. За грядами холмов скрывались города, где ни единого камня целым не осталось, – громадные древние города, отдающие пустыне осколок за осколком, атом за атомом. Измученный пытками, я тащился по необъятным мусорным кучам, что были когда-то могучими храмами, и под ногами у меня падшие боги хмурились крошащимся песчаником и скалились растресканным порфиром. На всем лежало зловещее безмолвие; нарушали его лишь сатанинский хохот гиен да шорох гадюк в гуще сухих колючек и в заброшенных садах, заросших крапивой и дикой рутой.

С вершины одного кургана я увидел причудливое озеро, непроницаемо-черное и зеленое, как малахит, обведенное по краю блистающими отложениями соли. Воды его наполняли углубление в виде чаши далеко внизу, а груды соли громоздились почти у моих ног, и я понял, что озеро это – всего лишь горчащий остаток давно высохшего моря. Я спустился к темной воде и погрузил в нее руки; но древняя морская вода немилосердно щипала и разъедала кожу, и я поспешно отступил – уж лучше терпеть пустынную пыль, что окутала меня тягучим саваном.

Здесь я решил недолго отдохнуть и, побуждаемый голодом, употребил часть издевательски скудной провизии, которой снабдили меня жрецы. Я намеревался, если позволят силы, двигаться дальше и достичь земель, что лежат к северу от Йондо. Земли эти поистине безрадостны, однако безрадостность их – обычного свойства, не то что в Йондо. Изредка туда заходят кочевники. Если фортуна будет ко мне благосклонна, я могу встретить кого-нибудь из них.

Жалкая трапеза подкрепила меня, и впервые за не знаю сколько недель – счет времени я давно потерял – мне послышался тихий шепот надежды. Трупного цвета насекомые давно отстали. Покамест мне не встречалось больше ничего и вполовину столь жуткого, несмотря на гробовое безмолвие и рассыпающиеся прахом руины вокруг. Я подумал было, что ужасы Йондо несколько преувеличены.

И тут с холма надо мною донесся дьявольский смех. Он раздался внезапно, испугав меня сверх всякой меры, и все продолжался, не меняясь ни единой нотой, будто на холме веселился полоумный демон. Запрокинув голову, я увидел темное устье пещеры, ощетинившееся зелеными сталактитами, – я не заметил его прежде. Оттуда, казалось, и доносился звук.

Я опасливо вглядывался в темный провал. Смех раздался громче, но я по-прежнему ничего не видел. Наконец я различил в черноте бледный отблеск, и вдруг стремительно, как в кошмарном сне, предо мною явилась чудовищная тварь. У нее было бледное, безволосое, яйцевидное туловище размером с суягную козу, и тело это опиралось на девять длинных шатких суставчатых лап, будто у громадного паука. Тварь пробежала мимо меня к озеру, и я разглядел, что на ее нелепо приплюснутой морде нет глаз, над головой торчат два узких, острых, как ножи, уха, а длинный морщинистый нос наподобие хобота свисает ниже толстогубой пасти, скалящей в вечной ухмылке нетопыриные зубы.

Существо стало жадно пить едкую воду, а утолив жажду, обернулось и словно почуяло меня; сморщенный нос приподнялся и повернулся ко мне, шумно принюхиваясь. Убежало бы существо или собиралось на меня броситься – не знаю; я не вынес этого зрелища и сам кинулся бежать на трясущихся ногах, петляя между громадными валунами и грядами намытой у берега соли.

Наконец, совершенно запыхавшись, я остановился. Погони не было. Я сел, все еще дрожа, в тени валуна, но отдохнуть мне было не суждено, ибо тут началось второе из тех фантастических приключений, что принудили меня поверить во все слышанные прежде безумные легенды.

Еще больше, чем дьявольский смех, напугал меня вопль, внезапно раздавшийся у самого моего локтя. Звук шел от слежавшегося соленого песка, будто женщина кричит от невыносимой боли или бьется, беспомощная, в руках демонов. Я обернулся. Предо мной была истинная Венера, совершенная в своей белоснежной наготе, без единого видимого изъяна, только погруженная до пупка в песок. Расширенные от ужаса глаза ее смотрели на меня с мольбой, и нежные, словно лепесток лотоса, руки простерлись ко мне в умоляющем жесте. Я бросился к ней – и коснулся мраморной статуи, что полуприкрыла искусно вырезанные веки, грезя о забытых столетиях. Песок скрыл от взора утраченную прелесть ее бедер и лодыжек. Вновь бежал я в страхе и вновь услышал крик мучительной боли, но не обернулся и не увидел больше молящих рук и глаз.

Вверх, по долгому склону к северу от проклятого озера, оскальзываясь на обломках базальта, спотыкаясь о куски камня в прожилках отливающих прозеленью металлов, проваливаясь в соляные ямы и наносы праха, которому нет названия, по уступам, оставленным в неизмеримой древности отступающим морем, бежал я, словно из одного кошмарного сна в другой. Порой в ушах у меня раздавался холодный шепот – и нашептывал не встречный ветер; оглянувшись назад у края очередного уступа, я заметил причудливую тень, бегущую шаг в шаг за моей собственной тенью. Та, другая тень принадлежала не человеку, не обезьяне и никакому известному нам зверю: слишком гротескно вытянута голова, слишком скрючено приземистое туловище, и никак не рассмотреть, то ли у тени пять ног, то ли пятая нога на самом деле хвост.

Ужас придал мне сил, и лишь достигнув макушки холма, я решился оглянуться снова. Фантастическая тень по-прежнему держалась рядом с моей, и теперь до меня долетел странный, донельзя тошнотворный запах, гнусный, как вонь летучих мышей, годами висящих в склепе среди гнили и разложения. Я пробежал много лиг; над невероятными, словно бы инопланетными горами на западе красное солнце клонилось к закату, а сверхъестественная тень удлинялась вместе с моей, все держась на том же расстоянии у меня за спиной.

За час до заката мне встретился круг невысоких колонн, чудом устоявших среди развалин, подобных огромной груде разбитых черепков. Проходя меж колоннами, услышал я тихий скулеж, словно дикий зверь скулит, раздираемый яростью и страхом. Я обернулся и увидел, что тень не последовала за мною в круг. Я остановился, немедля предположив, что нашел убежище, куда нежеланный фамильяр не сможет войти; и действия тени подтвердили мою догадку. Тварь застыла в нерешительности, а потом заметалась по кругу, то и дело останавливаясь между колоннами. Наконец она двинулась прочь, к заходящему солнцу, и затерялась в пустыне.

Целых полчаса не смел я пошевелиться; затем надвигающаяся ночь, обещая новые ужасы, погнала меня дальше, на север, сколько хватит сил. Ибо теперь я достиг самого сердца Йондо, где, быть может, водятся демоны и фантомы, не питающие почтения к убежищу в круге колонн.

Пока я брел вперед, освещение удивительным образом изменилось; пылающий шар солнца, спускаясь к горизонту, погрузился в зловонную дымку и тускло просвечивал сквозь испарения – в них пыль разрушенных храмов и усыпальниц Йондо смешалась с гнусными миазмами, что поднимались ввысь над черной неизмеримой пропастью за наипоследнейшим краем нашего мира. При таком освещении вся мертвенная пустыня, округлые горы, извилистые гряды холмов и затерянные города приобрели фантастический мрачно-багровый оттенок.

И тогда с севера, где сгущались тени, явилось поразительное создание – высокий человек, с ног до головы закованный в кольчугу; вернее, я лишь предполагал, что это человек. Каждый его шаг по растресканной земле отдавался печальным звоном. Когда он приблизился, стало видно, что доспех его сделан из меди, весь в пятнах прозелени, а голову венчает шлем, тоже медный, с круто изогнутыми рогами и зубчатым гребнем. Я говорю «голову», потому что становилось темно и мне было плохо видно издали, но, когда видение подошло вплотную, я разглядел, что под налобником удивительного шлема нет лица – очертания пустого провала на миг ясно обрисовались в тусклом свете. Затем призрак все с тем же тоскливым звоном двинулся дальше и исчез.

А вслед за ним, пока еще не догорел закат, неестественно громадными шагами приблизилось другое видение и остановилось, возвышаясь надо мной в багряных сумерках, – чудовищная мумия какого-нибудь древнего царя, по-прежнему увенчанная блистающим золотом, но лик, представший моему взору, был изъеден чем-то более грозным, нежели время и могильные черви. На скелетоподобных ногах развевались обрывки гробовой пелены, а над украшенной сапфирами и лалами короной пугающе покачивалось нечто черное; но я поначалу и вообразить не мог, что это такое. Вдруг в черноте раскрылись два раскосых алых глаза, мерцающих, словно угли преисподней, а в обезьяньей пасти блеснули два клыка, будто ядовитые змеиные зубы. Приплюснутая, голая, бесформенная голова на непропорционально длинной шее нырнула вниз и зашептала мумии на ухо. Затем единым шагом гигантский лич вдвое сократил расстояние между нами; из складок рваного погребального покрова показалась иссохшая рука. Когтистые костяные пальцы, унизанные драгоценными каменьями, потянулись к моему горлу…

Прочь, прочь, сквозь безмерные века безумия и ужаса бежал я, изнемогая, от этих шарящих пальцев, неотступно преследующих меня из мрака, что клубился за спиной. Прочь, по собственным следам, не помня себя, ни мгновения не колеблясь; назад, к встреченным мною прежде мерзостным порождениям пустыни, к безымянным руинам, к гибельному озеру, к зарослям отвратительных кактусов – туда, где ждали моего возвращения безжалостные жрецы-дознаватели Онга.

Садастор

Слушайте же историю, которую поведал некоей прекрасной ламии демон Харнадис, сидя вместе с нею на вершине горы Мофи над истоками Нила в те годы, когда сфинкс был еще молод. Ламия была раздосадована, ибо красота ее стала зловещей легендой как в Фивах, так и в Элефантине, отчего мужчины страшились ее уст и опасались ее объятий, и у нее уже почти две недели не было возлюбленного. Она била змеиным хвостом по земле и тихо стонала, проливая те самые мифические слезы, которыми плачут змеи. И вот что рассказал ей демон, желая ее утешить.

Давным-давно, во времена алых эпох моей юности, говорил Харнадис, я ничем не отличался от прочих молодых демонов и любил похвалиться проворством своих крыльев, совершая фантастические полеты: стервятником парил я и витал над Тартаром и безднами Пифона или взмывал в бескрайнюю черноту неба к звездным орбитам. Я следовал за Луной от вечерних сумерек до утренней зари и видел тайны ее лика, подобного Медузе, который она вечно отвращает от Земли. Я читал сквозь наледь итифаллические руны на колоннах, до сих пор сохранившихся в ее пустынях; и мне ведомы иероглифы, начертанные на стенах ее безнадежно заснеженных городов, хранящие разгадки забытых тайн и намекающие на события древней как мир истории. Я пролетал сквозь тройное кольцо Сатурна и совокуплялся с прекрасными василисками на островах высотой в лигу посреди колоссальных океанов, где каждая волна подобна вершинам и пропастям Гималаев. Я бросал вызов облакам Юпитера и черным замерзшим безднам Нептуна, что увенчан вечным светом звезд; я странствовал среди далеких бесчисленных солнц, подле которых известное тебе Солнце – всего лишь погребальная свеча в тесной гробнице. Там, на гигантских планетах, я вершил свой полет над горными террасами, громадными, как упавшие астероиды, где служат невообразимому Злу, имеющему тысячи имен и обличий, поклоняясь ему непостижимыми способами. Иногда, усевшись на лепестках высоченных растений, что цветом подобны живой плоти и источают аромат, дарующий экстаз непередаваемых грез, я насмехался над ищущими пару чудовищами и приманивал их самок, и те пели и вились вьюном у подножья моего укрытия.

В неутомимых странствиях среди далеких галактик однажды оказался я на забытой, умирающей планете, чье имя на языке ее народов, не оставивших следа в истории, звучало как Садастор. Огромная, унылая, серая в свете угасающего солнца, изрезанная гигантскими трещинами и от полюса до полюса покрытая бескрайними песчаными пустынями, она висела в пустоте, лишенная спутников, точно символ далекого будущего для других миров, что красивее и моложе. Прервав свой путь меж звезд, я полетел вдоль ее экватора, паря на раскинутых крыльях над вершинами циклопических вулканов, ужасающими голыми хребтами древних гор и покрытыми мертвенно-бледной солью пустынями, очевидно бывшими некогда ложем древних высохших океанов.

В самом центре одного такого океанского ложа, за горами, что прежде были берегом первозданного океана, в нескольких лигах ниже их подножья, обнаружил я широкую извилистую долину, уходившую в самые глубокие бездны этого гибнущего мира. Ее окаймляли отвесные скалы, высокие утесы, контрфорсы и башни из ржаво-красного камня, изрезанные волнами древних морей, что выточили из них миллионы зловещих причудливых фигур. Я медленно парил среди этих утесов, уходивших по прихотливой спирали на многие мили в глубины окончательного и безысходного запустения, и свет надо мною тускнел по мере того, как уступы и зубчатые стены из красного камня вздымались все выше между моими крыльями и небесами. А когда я огибал самую глубокую пропасть, куда солнечные лучи падали лишь в краткие мгновения полдня, среди пурпурных камней вечной тени я увидел омут темно-зеленой воды – последний остаток океана, тихо угасающий среди крутых неприступных стен. Из этой заводи донесся голос, сладкий, подобно смертному вину из мандрагоры, и слабый, точно бормотание морских раковин. И голос этот молвил:

– Остановись, постой, молю тебя, и расскажи мне, кто ты, пришедший сюда, чтобы скрасить проклятое одиночество моей смерти?

Остановившись у края заводи, я взглянул в тенистые глубины и увидел поднявшуюся из воды бледную, мерцающую женскую фигуру – фигуру сирены с волосами цвета океанских водорослей, берилловыми глазами и дельфиньим хвостом.

– Я демон Харнадис, – отвечал я ей. – Но кто ты, живущая в этой мерзостной яме, в глубине умирающего мира?

– Я сирена, – сказала она, – и имя мое Лиспиал. От морей, где я вволю резвилась много столетий назад, завлекая отважных моряков на смерть, к берегам моего гибельного острова, осталось лишь это жалкое озерцо. Увы! Озерцо мелеет с каждым днем, а когда оно полностью исчезнет, погибну и я.

Она разрыдалась, и ее соленые слезы смешались с соленой водой.

– Не плачь, – ответил я, желая ее утешить, – ибо я подниму тебя на своих крыльях и унесу в новый мир, где небесно-голубые воды изобильных морей покрывают замысловатыми полотнищами бледной пены пологие зеленые и золотистые берега первозданной весны. Они могут стать твоим домом на долгие эпохи, и штормы будут в красном свете заката гнать к твоим скалам галеры с расписными веслами и большие баркасы под пурпурными парусами; и громкий треск их сокрушенных ростров будет сливаться со сладким колдовством твоего гибельного пения.

Но она продолжала безутешно рыдать, причитая:

– Ты так добр ко мне, но это не поможет, ибо я рождена в водах этого мира и в водах его я должна умереть. Увы! Прощайте, мои любимые моря, что бесконечным сапфировым покрывалом простирались от вечно цветущих берегов до земель, покрытых нетающими снегами! Прощайте, морские ветры, что несли ароматы соли и водорослей, дивные благоухания океанских цветов, и цветов земли, и далеких экзотических бальзамов! Прощайте, квинквиремы давно завершившихся войн и торговые суда с парусами и такелажем из виссона, что лавировали среди варварских островов, доверху нагруженные топазами, виноцветным гранатом, нефритом и идолами из слоновой кости, в те древние времена, что стали теперь всего лишь волшебной легендой! Прощайте, мертвые капитаны, прекраснейшие мертвые моряки, которых волны отлива приносили ко мне на ложа из янтарных водорослей, в мои пещеры под поросшим кедрами мысом! Прощайте, поцелуи, коими я покрывала их холодные бледные губы, их сомкнувшиеся мраморные веки!

Печаль и жалость охватили меня при ее словах, ибо я понял, что слышу горестную правду и иссякающие горькие воды обрекают ее на смерть. После многих соболезнований, столь же бессмысленных, сколь и тщетных, я в тоске попрощался с нею и тяжело полетел прочь среди спиральных утесов тем же путем, каким явился, возносясь все выше в мрачные небеса, пока планета Садастор не превратилась в едва заметную точку далеко в космосе. Но трагическая тень подобной судьбы и горе сирены мучили меня еще много часов, и лишь поцелуи прекрасной и свирепой вампирши на далекой, юной, буйно цветущей планете помогли мне забыть Лиспиал. И сейчас я рассказал тебе ее историю, дабы ты могла утешаться размышлениями о бедственной судьбе, что бесконечно печальнее и безнадежнее, чем твоя собственная.

Девятый скелет

Безоблачным апрельским утром я отправился на свидание с Гвиневрой. Мы договорились встретиться у Каменного хребта; и место нашей встречи было хорошо известно нам обоим – круглая полянка, которую обступали сосны и усеивали большие валуны, на полпути между домом ее родителей в Ньюкасле и моей хижиной на северо-восточной оконечности хребта, возле Оберна.

Гвиневра – моя невеста. Следует пояснить, что в то время, о котором я пишу, у ее родителей имелись определенные возражения против нашей помолвки, от которых они, к счастью, впоследствии отказались. Собственно, тогда дело дошло до того, что они запретили мне приходить, и мы с Гвиневрой могли встречаться лишь тайком и изредка.

Хребет – длинная и извилистая ледниковая морена, местами в соответствии со своим названием заваленная камнями, со множеством обнажений черной вулканической породы. Кое-где на склонах растут фруктовые сады, но вершины почти никто не возделывает, поскольку почва здесь в основном слишком тонкая и каменистая. Сосны со сплетенными ветвями, порой фантастических форм, напоминающих кипарисы на калифорнийском побережье, и узловатые низкорослые дубы придают пейзажу своеобразную дикую красоту, в которой местами чувствуется нечто японское.

От моей хижины до поляны, где я должен был встретиться с Гвиневрой, около двух миль. Поскольку я родился в тени Каменного хребта и прожил на нем или рядом с ним почти все свои тридцать с небольшим лет, я знаком с каждой веткой на его протяжении и до того апрельского утра вряд ли удержался бы от смеха, если бы кто-то сказал мне, что я могу заблудиться… С тех пор, уверяю вас, мне вовсе не до смеха…

Воистину то утро было словно создано для встречи влюбленных. Среди кустов клевера и в зарослях краснокоренника с большими белыми цветами, чей странный и тяжелый аромат насыщал воздух, деловито жужжали пчелы. Повсюду среди зелени полей мелькали весенние цветы: цикламены, желтые фиалки, маки, дикие гиацинты и литофрагмы. В промежутках между изумрудными каштанами, серо-зелеными соснами и темными, золотистыми, иссиня-зелеными дубами просматривались очертания гор Сьерра-Невада на востоке и голубоватого Берегового хребта на западе, за бледно-лиловой долиной Сакраменто. Следуя едва заметной тропой, я шел через поля, где приходилось пробираться среди груд валунов.

Все мысли мои были заняты Гвиневрой, и я лишь иногда бросал взгляд на окружавшую меня красоту. Пройдя половину пути между моей хижиной и местом встречи, я вдруг понял, что свет померк, и посмотрел вверх, подумав, естественно, что солнце закрыла оставшаяся незамеченной апрельская тучка. Представьте же мое удивление, когда я увидел, что лазурное небо стало зловеще-коричневым и посреди него отчетливо виднеется пылающее, подобно огромному красному круглому углю, солнце. Затем мое внимание привлекло нечто странное и незнакомое – что именно, я сразу не смог определить, – и удивление мое сменилось растущей тревогой. Остановившись и оглядевшись вокруг, я понял, что, сколь бы невероятным это ни казалось, я заблудился: сосны по обе стороны тропы были вовсе не теми, какие я ожидал увидеть, – выше и узловатее, чем те, которые я помнил. Корни их извивались подобно змеям, выступая над сухой почвой, на которой росли лишь скудные пучки травы. Валуны вокруг напоминали монолиты друидов, а формы некоторых из них могли присниться только в кошмарном сне. Думая, что все это, скорее всего, мне действительно снится, но пребывая в крайнем замешательстве, каковым редко сопровождаются нелепые и чудовищные видения в кошмарах, я тщетно пытался сориентироваться и найти какой-то знакомый объект посреди причудливого пейзажа.

Среди деревьев извивалась тропа, что вела, судя по всему, туда же, куда направлялся я, хотя и несколько шире той, по которой я шел прежде. Ее покрывала серая пыль; с каждым шагом она становилась все глубже, и в ней виднелись странные отпечатки ног, слишком худых и узких, непохожих на человеческие, несмотря на пять пальцев. При виде их я невольно содрогнулся, хотя и сам не понял отчего. Впоследствии я удивлялся, что не узнал их сразу, но тогда у меня не возникло никаких подозрений, лишь смутная тревога и неясный трепет.

Я шел дальше, а искривленные стволы, ветви и корни сосен вокруг обретали все более фантастичный и зловещий вид. Одни напоминали ухмыляющихся старух, другие походили на припавших к земле непристойных горгулий, третьи словно корчились в адских муках, четвертые будто содрогались в пароксизмах сатанинского хохота. Небо продолжало медленно темнеть, унылый и угрюмый коричневый оттенок сменился похоронным пурпуром, посреди которого тлело солнце, похожее на взошедшую из моря крови луну. Пурпур этот целиком окутал деревья и весь пейзаж, все погрузилось в противоестественный сумрак. Лишь камни становились все бледнее, чем-то напоминая надгробия, склепы и монументы. По сторонам тропы больше не зеленела весенняя трава – на голой земле, усеянной высохшими лишайниками цвета патины, кое-где покачивались омерзительного вида грибы с бледными ножками и темными шляпками.

Небо настолько потемнело, что казалось, наступили сумерки; я словно очутился в обреченном на гибель мире под лучами умирающего солнца. Не доносилось ни ветерка, ни звука – ни птиц, ни насекомых, ни вздохов сосен, ни шелеста листвы, лишь необычайная мрачная тишина, какая может быть только в бескрайней пустоте.

Деревья стали гуще, а затем расступились, и я вышел на круглую поляну. Здесь уже невозможно было ошибиться в природе камней-монолитов – то действительно были надгробия и могильные памятники, но такие древние, что буквы и цифры на них почти стерлись, а те немногие, что сохранились, были написаны на неизвестном мне языке. Вокруг царил дух непостижимой древности, тайны и ужаса. С трудом верилось, что жизнь и смерть могут быть настолько стары – даже окружавшие поляну корявые деревья будто склонялись под грузом бесчисленных лет. Ощущение чудовищной древности, воплощенной в этих камнях и соснах, лишь прибавило замешательства, укрепило мои страхи. Нисколько не приободрило меня и множество следов на мягкой земле вокруг надгробий, точно таких же, какие я уже видел раньше, – казалось, будто они отходят от окрестностей каждого камня, а затем возвращаются.

И тут я впервые услышал в мрачной тишине некий звук, помимо шороха собственных шагов. За моей спиной среди деревьев раздался негромкий и зловещий треск. Обернувшись, я прислушался; нервы мои и без того были натянуты до предела, а в голове, подобно орде ведьм на шабаше, проносились чудовищные страхи и жуткие фантазии.

Реальность оказалась не менее чудовищной! В тени деревьев мелькнуло что-то белое, и оттуда появился человеческий скелет, державший на руках скелет младенца! Он целеустремленно, размеренным шагом направился в мою сторону, и в его спокойной скользящей походке, несмотря на охватившие меня ужас и оцепенение, я ощутил некую страшную женственную грацию. Видение, не останавливаясь, прошло среди монументов и исчезло среди сосен по другую сторону поляны. Едва оно скрылось, тут же появилось второе, тоже со скелетом младенца на руках, и прошло мимо меня в том же направлении и с тем же тошнотворным изяществом.

Ужас, для которого это слово слишком слабо, страх за пределами страха сковал все мои члены, и мне показалось, будто на меня тяжким грузом наваливается неотвратимый и невыносимый кошмар. Передо мной появлялись из тени древних сосен скелет за скелетом, точно такие же, как и предыдущие, с той же жуткой легкостью движений и тоже с несчастными младенцами на руках, и шли туда же, где скрылся первый, следуя к той же загадочной цели. Они шли один за другим, пока я не насчитал восемь. Теперь мне стало ясно, откуда взялись странные следы, которые так меня встревожили.

Когда восьмой скелет скрылся из виду, взгляд мой, словно повинуясь неодолимому зову, упал на ближайшее надгробие, рядом с которым я, к своему удивлению, увидел то, чего не замечал ранее, – свежевырытую могилу, зиявшую темным провалом в мягкой почве. Возле моего локтя послышался негромкий треск, и лишенные плоти пальцы потянули меня за рукав. Рядом со мной стоял скелет, отличавшийся от прочих лишь тем, что не держал на руках младенца. С обворожительной безгубой улыбкой он снова потянул меня за рукав, словно увлекая к открытой могиле, и зубы его щелкнули, будто он пытался что-то сказать. Разум мой, охваченный невообразимым ужасом, больше не мог этого вынести, и мне показалось, будто я падаю в бескрайнюю клубящуюся черноту, ощущая прикосновение жутких пальцев к моей руке, пока сознание полностью меня не покинуло.

Когда я пришел в себя, меня держала за локоть Гвиневра. На ее прекрасном лице застыли удивление и тревога, а сам я стоял среди валунов на поляне, где мы назначили встречу.

– Во имя всего святого, Герберт, что с тобой такое? – испуганно спросила она. – Тебе плохо? Когда я пришла, ты стоял тут, словно оглушенный, и как будто не слышал меня и не видел, когда я с тобой заговорила. А когда я коснулась твоей руки, мне всерьез показалось, что ты готов лишиться чувств.

Последнее заклинание

На коническом холме, что возносится над сердцем Сазрана, столицы Посейдониса, на самом верхнем этаже темной башни сидел великий волшебник Малигрис. Башня эта, высеченная из добытого в глубинах земли темного камня, что прочнее адаманта, высилась над всеми прочими зданиями и отбрасывала на городские крыши и купола гигантскую тень, подобно тому как погружало во мрак людские умы зловещее могущество самого Малигриса.

Ныне Малигрис состарился, и ничто уже не могло рассеять снедавшую его черную тоску – ни всесильные гибельные заклятья, ни ужасающие, причудливые демоны, ходившие у него в услужении, ни страх, который вселял он в сердца владык и священнослужителей. Восседая в своем кресле, выточенном из бивней мастодонтов и изукрашенном жуткими и загадочными рунами, что были выложены из алых турмалинов и лазурных кристаллов, волшебник мрачно глядел в единственное ромбовидное окно из охряного стекла. Седые брови сошлись, прочертив белую полосу на потемневшем пергаменте его лица, а под бровями холодной зеленью светились глаза, похожие на осколки древнего айсберга. Борода Малигриса, наполовину седая, наполовину черная с сизым отливом, ниспадала почти до колен, скрывая многочисленные витиеватые символы, наискось вытканные серебром спереди на лиловой мантии. Вокруг в беспорядке лежали многочисленные орудия колдовского ремесла: черепа чудовищ и людей; сосуды, наполненные черными или янтарными жидкостями, о богомерзких свойствах которых ведомо было одному лишь Малигрису; небольшие, обтянутые кожей стервятников барабаны и изготовленные из костей и клыков кокодрилов кроталы, на которых следовало играть, произнося определенные заклинания. Мозаичный пол укрывали огромные шкуры серебристо-черных обезьян, а над дверью висела голова единорога, в которой обитал демон-фамильяр Малигриса, принявший обличье кораллового аспида с пепельно-серыми отметинами и бледно-зеленым брюшком. Повсюду громоздились оправленные в змеиную кожу древние тома с позеленевшими от времени застежками – в этих фолиантах крылись страшные предания Атлантиды, пентаграммы, дарующие власть над демонами Земли и Луны, заклинания, способные преобразовывать и разлагать элементы, рунические письмена на забытом языке Гипербореи, которые, если произнести их вслух, действовали вернее смертельнейшего яда и сильнейшего любовного зелья.

Хотя все эти предметы, овеянные могуществом и символизирующие власть, ввергали в ужас народы и вызывали жгучую зависть остальных чародеев, помыслы Малигриса были темны, его одолевало необоримое уныние; в сердце волшебника жила лишь усталость, подобно тому как в очаге, где когда-то бушевало яростное пламя, остается одна зола. Неподвижно сидел он и предавался размышлениям, пока вечернее осеннее солнце опускалось над городом в море. Яркие лучи пронзили охряное окно, позолотили иссохшие пальцы, и рубины-балэ в перстнях волшебника вспыхнули, подобно глазам демонов. Но в помыслах Малигриса не было ни света, ни огня; отстранившись от серого настоящего, от неотвратимой тьмы грядущего, он ощупью пробирался все дальше среди теней памяти, будто слепец, который более не способен увидеть солнце, но тщетно ищет его повсюду. И вереница воспоминаний, столь полных золотом и славой, и дни, окрашенные триумфом в пламенно-алый, и багрянец и пурпур времен его лучшей имперской поры – все это казалось ныне холодным и тусклым, неестественно померкло. Малигрис словно ворошил давно остывшие угли. Тогда волшебник обратился к своей юности, к тем невероятным далеким, туманом окутанным годам, где попрежнему нездешней звездой сияло одно неугасимое воспоминание – воспоминание о девушке по имени Нилисса, которую он любил в те дни, когда душа еще не алкала запретных знаний и не рвалась овладеть искусством некромантии. Вот уже много десятков лет как Малигрис и думать забыл о Нилиссе: его занимали мириады дел, жизнь его полнилась неисчислимыми событиями, оккультными силами, сверхъестественными победами и опасностями. Но вот теперь Малигрис вспомнил о стройной невинной деве, что так любила его, такого же стройного, юного и бесхитростного, но внезапно умерла накануне их свадьбы от неведомой хвори, и его щеку, потемневшую, словно у мумии, тронул призрачный румянец, в глубине глаз поминальными свечами вспыхнули огоньки. В мечтах зажглось навсегда ушедшее солнце юности, и волшебник увидел, как наяву, заросшую миртами долину Мерос, реку Земандер, по чьим вечнозеленым берегам прогуливался он с Нилиссой вечерней порою, глядя на зажигающиеся в небесах, в речной глади и в глазах возлюбленной первые летние звезды.

И ровным, невыразительным голосом, будто бы размышляя вслух, Малигрис обратился к обитающему в голове единорога демоническому аспиду:

– Аспид, задолго до того, как ты поселился у меня и обрел пристанище в черепе единорога, я знал одну девушку, что была прекрасной и нежной, словно тропическая орхидея, и так же быстро, как орхидея, увяла… Не я ли, о аспид, волшебник Малигрис, не я ли в совершенстве овладел всеми оккультными знаниями, не я ли повелеваю запретным и властвую над духами земли, моря и воздуха, над солнечными и лунными демонами, над живыми и мертвыми? И если таково мое желание, разве не могу я призвать Нилиссу в расцвете ее юности и красоты, выманить ее из навечно застывших могильных теней, дабы предстала она предо мною в этих самых покоях, в вечернем блеске осеннего солнца?

– Да, хозяин, – прошипел в ответ аспид, и голос его был тих, но на редкость пронзителен, – и впрямь ты Малигрис, в своих руках держишь ты средоточие некромантии и волшебства, ведомы тебе все заклятья и все магические фигуры. Ты можешь, если таково твое желание, вызвать Нилиссу из страны мертвых, снова узреть ее такой, какой была она, пока ее красоты не коснулся жадный могильный червь.

– Аспид, пристало ли, подобает ли мне призывать ее?.. Ожидают ли меня потери и сожаления?

Аспид, казалось, задумался, а потом еще тише и еще медленнее прошипел:

– Малигрису подобает поступать так, как он того пожелает. Кто, кроме самого Малигриса, способен решить, во благо или во зло тот или иной поступок?

– Иными словами, ты не советуешь мне ее вызывать? – Фраза эта прозвучала не вопросом, но утверждением, и аспид не снизошел до ответа.

Уперев подбородок в переплетенные пальцы, Малигрис погрузился в размышления. Потом встал, и в движениях его сквозили давно позабытые уверенность и живость, столь контрастирующие с испещренным морщинами лицом. Из разных уголков комнаты, с выточенных из черного дерева полок, из ларцов с замка́ми из золота, желтой меди и электрума достал волшебник разнообразные инструменты и ингредиенты, необходимые для ритуала. На полу начертал он предписанные концентрические круги, встал в самом центре, зажег курильницы с нужными благовониями и начал громко читать длинный узкий свиток из серого пергамента, исписанный лиловыми и багряными рунами. Из курильниц повалил дым – голубой, белый, сиреневый; плотными облаками заволок он комнату, свился в подвижные столпы, скрыл солнце. Покои озарились бледным потусторонним светом, призрачным, точно свет восходящих над Летой лун. Неестественно медленно, не по-людски торжественно лился голос некроманта; будто священнослужитель, читал он нараспев, но вот дошел до самой последней руны, и голос затих, а потом смолкло и замогильное глухое эхо. И разошлись цветные туманные завесы. Все вокруг заливал тот же бледный сверхъестественный свет, а между Малигрисом и дверью, заслонив голову единорога, стоял призрак Нилиссы, какой была она в далекие годы юности; девушка чуть клонилась, подобно цветку на ветру, и улыбка на ее устах была исполнена беспечной терпкой юности. Нежная, белокожая, в простом наряде, с анемонами, вплетенными в черные локоны, с голубыми, будто вешнее небо, глазами – такой и помнил ее Малигрис. При взгляде на нее усталое сердце его забилось чаще, вспыхнул давно угасший жар желания.

– Ты Нилисса? Та самая Нилисса из заросшей миртами долины Мерос, моя невеста, которую я любил в золотые дни, что ушли вместе с канувшими в безвременье эпохами?

– Да, я Нилисса.

Голос ее журчал тем самым безыскусным серебром, которое столько лет отдавалось эхом в памяти Малигриса… Но пока он смотрел и слушал, в душе зародилось призрачное сомнение, столь же дикое и невыносимое, сколь и неотступное: та ли перед ним Нилисса, которую он знал? Не произошло ли в ней неуловимой перемены – столь малой, что и названия для нее не подберешь? Не похитили ли смерть и минувшие годы у его возлюбленной нечто непередаваемое – то, чего не сумело полностью вернуть колдовство? Так ли нежны ее очи, как прежде? Так ли блестят черные локоны, так ли строен и гибок стан? Малигрис не мог увериться в этом, и вслед за сомнением пришла тяжкая тревога, мрачное уныние стиснуло сердце, припорошив его пеплом. Все требовательнее всматривался Малигрис, все более недобрым становился его взгляд, и с каждым мгновением призрак все меньше напоминал прекрасную Нилиссу, с каждым мгновением теряли свою красоту изгиб губ и чело – не стройной была девушка перед ним, но худой, не локоны были у нее, но обычные волосы, не белокожая шея, но просто бледная. Снова навалились на Малигриса годы, гибнущая эфемерная надежда породила отчаяние. Не верил он более ни в любовь, ни в юность, ни в красоту, даже воспоминание о них обратилось в обманчивый морок – и не скажешь уже, было ли, не было. Остались лишь серость, и тени, и прах, лишь пустые тьма и холод, лишь гнетущая невыносимая усталость да неизлечимая мука.

Тонким, дрожащим голосом, так не похожим на тот, которым он читал прежнее заклинание, произнес Малигрис слова, дарующие призраку свободу. Облачком дыма истаяла Нилисса, померкло лунное сияние, и покои вновь озарили последние солнечные лучи. Волшебник обратился к аспиду, и в голосе его слышался мрачный укор:

– Почему ты не предостерег меня?

– А разве не пропало бы втуне мое предостережение? Малигрис, тебе было ведомо все, кроме одной малости. И никак иначе не смог бы ты о ней узнать.

– Что же это за малость? Я узнал лишь, как тщетна мудрость, как бессильно волшебство, как ничтожна любовь, как обманчивы воспоминания… Скажи, почему мне не удалось вызвать к жизни ту Нилиссу, которую я знал или думал, что знал?

– Перед тобой предстала именно та Нилисса, – ответил аспид. – На это твоего искусства вполне хватило; но никакое заклинание не способно призвать твою собственную утерянную юность, вернуть пылкое бесхитростное сердце, которое любило Нилиссу, или тот страстный взгляд, который ты тогда устремлял на нее. Вот это, хозяин, тебе и надлежало узнать.

Конец рассказа

Это повествование было найдено в бумагах Кристофа Морана, студента, изучавшего право в Туре, после его необъяснимого исчезновения во время поездки к отцу в Мулен в ноябре 1789 года.

На Аверуанский лес опустились зловещие рыжевато-пурпурные осенние сумерки: вот-вот должна была разразиться гроза. Деревья вдоль дороги превратились в черные расплывчатые громады, а сама она, неясная и призрачная в сгущающейся мгле, казалось, слабо колышется передо мной. Я пришпорил лошадь, утомленную долгим путешествием, которое началось еще на рассвете, и она, уже несколько часов недовольно трусившая вялой рысью, галопом припустила по темнеющей дороге меж исполинских дубов, что тянули к нам свои корявые сучья, словно пытались схватить одинокого путника.

С ужасающей быстротой на нас опускалась ночь, и темнота стремительно окутывала нас непроницаемой цепкой пеленой. Охваченный смятением и отчаянием, я вновь и вновь ожесточенно пришпоривал лошадь, но первые дальние раскаты приближающейся бури уже мешались со стуком копыт, и вспышки молний освещали дорогу, которая, к изумлению моему (я полагал, что нахожусь на главном Аверуанском тракте), странным образом сузилась и превратилась в хорошо утоптанную тропу. Решив, что сбился с пути, но не отважившись вернуться в пасть тьмы, туда, где стеной клубились грозовые тучи, я спешил вперед в надежде, что столь ровная тропинка приведет меня к какому-нибудь домику или замку, где я мог бы найти приют до утра. Надежды мои вполне оправдались, ибо через несколько минут я различил среди деревьев проблески света и неожиданно очутился на опушке леса. Впереди на невысоком холме возвышалось большое здание: в нижнем этаже его светилось несколько окон, а крыша казалась почти неразличимой на фоне бешено несущихся туч.

«Вне всякого сомнения, это монастырь», – подумал я, останавливая измученную лошадь и спешиваясь. Подняв тяжелый медный молоток в виде собачьей головы, я со всей силы ударил им о крепкую дубовую дверь. Раздавшийся звук оказался неожиданно громким и гулким и отозвался в темноте каким-то потусторонним эхом. Я невольно поежился. Но страх мой полностью рассеялся, когда через миг дверь распахнулась, открыв моему взору ярко освещенный огнем факелов коридор, и на пороге появился высокий румяный монах.

– Прошу пожаловать в Перигонское аббатство, – радушно пророкотал он.

Тотчас откуда-то появился еще один человек в рясе с капюшоном и увел мою лошадь в стойло. Не успел я бессвязно поблагодарить своего спасителя, как разразилась буря и страшные потоки дождя под аккомпанемент приближающихся раскатов грома с демонической яростью обрушились на закрывшуюся за мной дверь.

– Какая удача, что вы так своевременно нас нашли, – заметил монах. – В такую непогоду в лесу пришлось бы несладко не то что человеку, но и зверю.

Догадавшись, что я столь же голоден, сколь и изнурен, он провел меня в трапезную и поставил передо мной миску со щедрой порцией баранины с чечевицей, кувшин отменного крепкого красного вина и дал ломоть хлеба.

Я набросился на еду, а он уселся за стол напротив меня. Несколько утолив голод, я воспользовался возможностью и повнимательнее рассмотрел своего гостеприимного хозяина. Тот был высок и крепко сбит, а лицо со лбом столь же широким, как и мощная челюсть, выдавало острый ум вкупе с жизнелюбием. От него веяло каким-то изяществом и утонченностью, образованностью, хорошим вкусом и воспитанием. «Этот монах, должно быть, глотает книги с не меньшей охотой, чем вина», – подумал я. Очевидно, по выражению моего лица тот догадался, что меня мучает любопытство, ибо, словно отвечая на мои мысли, представился:

– Я – Илларион, настоятель Перигона. Мы принадлежим к ордену бенедиктинцев, живем в мире с Богом и людьми и не считаем, что дух следует укреплять, умерщвляя или истощая плоть. Наши кладовые полны самых разнообразных яств, а в погребах хранятся самые изысканные аверуанские вина. И если вас это заинтересует, у нас имеется библиотека, заполненная редкостными томами, бесценными манускриптами, величайшими шедеврами язычества и христианства, в числе которых есть даже несколько уникальных рукописей, уцелевших во время пожара в Александрии.

– Весьма признателен вам за гостеприимство, – отвечал я, кланяясь. – Я Кристоф Моран, изучаю право. Я ехал из Тура домой, в имение моего отца под Муленом. Я тоже люблю книги, и ничто не могло бы доставить мне большего удовольствия, нежели возможность осмотреть библиотеку столь богатую и диковинную, как та, о которой вы говорите.

С этой минуты и до конца ужина мы беседовали о классике и соревновались в цитировании римских, греческих и христианских авторов. Мой хозяин продемонстрировал столь блестящую образованность, широкую эрудицию и глубокое знакомство как с древней, так и с современной литературой, что я в сравнении с ним почувствовал себя желторотым школяром, только делающим свои первые шаги на пути к образованности. Он, в свою очередь, был настолько любезен, что похвалил мою весьма далекую от совершенства латынь, так что к тому времени, когда я осушил бутылку красного вина, мы уже по-приятельски болтали, словно два старых друга.

Всю мою усталость точно рукой сняло, и меня вдруг охватило небывалое ощущение довольства и телесной бодрости вкупе с необыкновенной ясностью и остротой ума. Поэтому, когда добрый настоятель предложил пройти в библиотеку, я с готовностью согласился.

Он провел меня по длинному коридору, по обе стороны которого располагались монашеские кельи, и большим медным ключом, свисавшим с пояса, отпер дверь огромного зала с высокими потолками и немногочисленными окнами-бойницами. Воистину, мой хозяин нисколько не преувеличивал, повествуя о сокровищах библиотеки, ибо длинные полки ломились от книг, и еще множество фолиантов громоздились на столах или грудами возвышались в углах. Там были свитки папируса и пергамента, диковинные византийские и коптские книги, древние арабские и персидские манускрипты в раскрашенных или усыпанных драгоценными камнями переплетах; десятки бесценных инкунабул, сошедших с первых печатных станков; бесчисленные монастырские списки античных авторов в переплетах из дерева и слоновой кости, украшенные богатыми иллюстрациями и тиснением, которые сами по себе представляли подлинные произведения искусства.

С осторожностью, выдающей истинного ценителя, Илларион раскрывал передо мной том за томом. Многих книг я никогда раньше не видал, а о некоторых даже и не слышал. Мой горячий интерес и неподдельный восторг явно доставляли ему удовольствие, ибо через некоторое время монах нажал на скрытую внутри одного из библиотечных столов пружину и извлек оттуда длинный ящик, где, по его словам, хранились сокровища, которые он не отваживался доставать в присутствии остальных и о существовании которых монахи даже не догадывались.

– Вот, – продолжал он, – три оды Катулла, которых вы не найдете ни в одном опубликованном издании его произведений. А вот подлинная рукопись Сапфо – полная копия поэмы, которая доступна всему остальному человечеству лишь в виде разрозненных отрывков. А тут два утерянных предания из Милета, письмо Перикла к Аспасии, неизвестный диалог Платона и древний труд неизвестного арабского астронома, который предвосхищает теорию Коперника. И наконец, вот печально знаменитая «История любви» Бернара де Велланкура, весь тираж которой был уничтожен сразу же после выхода в свет; кроме этого, уцелел еще всего один экземпляр.

С благоговейным изумлением разглядывая редкостные, неслыханные сокровища, которые Илларион демонстрировал мне, я заметил в углу ящика тоненькую книжицу в простом переплете из темной кожи. Осмелившись взять ее в руки, я обнаружил, что она содержит несколько листов убористого рукописного текста на старофранцузском языке.

– А это что такое? – обратился я к Иллариону, чье лицо, к моему крайнему изумлению, неожиданно стало грустным и строгим.

– Лучше бы ты не спрашивал, сын мой. – С этими словами он перекрестился, и в его голосе зазвучали резкие, взволнованные и полные горестного смятения нотки. – Проклятие лежит на страницах, которые ты держишь в руках, пагубные чары витают над ними; и тот, кто отважится их прочесть, подвергнет страшной опасности не только тело, но и душу.

Он решительно забрал у меня книгу и положил ее назад в ящик, после чего вновь тщательно перекрестился.

– Но, отец мой, разве такое возможно? – решился возразить я. – Какую опасность могут представлять несколько покрытых письменами листов пергамента?

– Кристоф, есть многие вещи, постичь которые ты не в состоянии, – вещи, каких тебе лучше не знать. Власть Сатаны может принимать самые разнообразные формы и скрываться за самыми разными образами. Существует множество иных искушений, помимо мирских и плотских соблазнов, множество ловушек, подстерегающих человека столь же коварно и незаметно, сколь и неизбежно; и есть тайные ереси и заклятия иной природы, нежели те, коим предаются колдуны.

– Что же написано на этих страницах, если в них таится такая сверхъестественная опасность, такая пагубная сила?

– Я запрещаю тебе спрашивать об этом.

Монах произнес это таким строгим и категоричным тоном, что я удержался от дальнейших расспросов.

– А для тебя, сын мой, – продолжал он между тем, – опасность возрастает вдвое, ибо ты молод и горяч, полон желаний и любопытства. Поверь мне, лучше тебе забыть, что ты вообще видел эту рукопись.

Настоятель закрыл ящик, и, как только странная рукопись вернулась в тайник, выражение гнетущего беспокойства на лице монаха сменилось прежним добродушием.

– А сейчас, – возвестил Илларион, повернувшись к одной из книжных полок, – я покажу тебе книгу Овидия, некогда принадлежавшую самому Петрарке.

Преподобный Илларион снова превратился в славного ученого, доброго и радушного хозяина, и я понял, что не стоит и пытаться вновь заговаривать о загадочной рукописи. Но странное волнение монаха, расплывчатые и пугающие намеки, которые он обронил, его туманные зловещие предостережения возбудили во мне нездоровое любопытство, и, хотя я отдавал себе отчет в том, что охватившее меня наваждение безрассудно, остаток вечера я не мог думать ни о чем другом. Всевозможные догадки, фантастические, абсурдные, скандальные, нелепые, ужасные, бродили в моем воспаленном мозгу, пока я из вежливости восхищался инкунабулами, которые Илларион любезно доставал с полок и демонстрировал мне.

Около полуночи он проводил меня в мою комнату – комнату, отведенную специально для гостей и обставленную с бо́льшими удобствами – даже, можно сказать, с большей роскошью, – чем кельи монахов и самого настоятеля, ибо там имелись и пышные занавеси, и ковры, а на кровати лежала мягкая перина. Когда мой гостеприимный хозяин удалился, а я, к моему огромному удовольствию, убедился в мягкости своей постели, в голове у меня все еще крутились вопросы относительно запретной рукописи. Хотя буря уже улеглась, я долго не мог уснуть, а когда наконец сон пришел ко мне, я крепко уснул и спал без сновидений.

Когда я пробудился, ясные, точно расплавленное золото, потоки солнечного света изливались на меня из окна. Гроза прошла без следа, и на бледно-голубых октябрьских небесах не было ни намека на облачко. Я бросился к окну и увидел осенний лес и поля, блестевшие после дождя. Поистине изумительный пейзаж дышал той безмятежностью, которую оценить по достоинству способен лишь тот, кто, подобно мне, долгое время прожил в городских стенах, в окружении высоких зданий вместо деревьев, и вынужден ходить по булыжной мостовой вместо мягкой травы. Но каким бы чарующим ни казалось представшее моим глазам зрелище, оно удержало мой взгляд лишь на краткий миг, а потом я увидел возвышавшийся над верхушками деревьев холм, до которого от аббатства было не больше мили. На вершине темнели руины старого замка, и в стенах и башнях его явственно царили разруха и запустение. Развалины неодолимо притягивали мой взгляд и обладали неизъяснимой романтической прелестью, которая казалась столь естественной и неотъемлемой частью пейзажа, что я ни на миг даже не задумался и не удивился. Я не мог отвести от него глаз; застыв у окна и позабыв о времени, я пристально изучал каждую черточку полуразрушенных башен и бастионов. В форме, пропорциях и расположении громады замка сквозила какая-то неуловимая притягательность – притягательность, схожая с тем воздействием, какое оказывает на нас нежная мелодия, строфа любимого стихотворения или черты дорогого нам лица. Глядя на остатки этих древних стен, я погрузился в мечты, что впоследствии не сохранились у меня в памяти, но оставили после себя то же самое мучительное и невыразимое наслаждение, какое порой вызывают смутные ночные грезы.

К действительности меня возвратил негромкий стук в дверь, и я спохватился, что до сих пор не одет. Пришел настоятель: узнать, как я провел ночь, и сказать, что мне подадут завтрак, когда бы я ни захотел выйти. Я отчего-то немного смутился, даже устыдился оттого, что меня застали врасплох за грезами наяву, и, хотя в том не было никакой необходимости, извинился перед преподобным Илларионом за свою нерасторопность. Тот, как мне показалось, бросил на меня проницательный пытливый взгляд и быстро отвел глаза, с радушной любезностью хорошего хозяина ответив, что мне не за что извиняться.

Позавтракав, я с многочисленными выражениями признательности за гостеприимство сообщил Иллариону, что мне пора продолжить свое путешествие. Однако тот столь неподдельно огорчился, услышав про мой скорый отъезд, и так настойчиво уговаривал меня задержаться в аббатстве хотя бы еще на денек, что я согласился остаться. По правде говоря, меня не нужно было долго упрашивать, ибо, помимо того что я испытывал подлинную симпатию к Иллариону, моим воображением всецело завладела тайна запретной рукописи. К тому же для юноши, обладающего тягой к познанию, доступ к богатейшей монастырской библиотеке был редкой роскошью, бесценной возможностью, какую не следовало упускать.

– Раз уж я здесь, то хотел бы воспользоваться вашим несравненным собранием книг, чтобы произвести некоторые изыскания, – обратился я к монаху.

– Сын мой, я буду очень рад, если ты останешься. Мои книги в твоем полном распоряжении, – объявил настоятель, снимая с пояса ключ от библиотеки и протягивая его мне. – Мои обязанности, – продолжал он, – вынуждают меня на несколько часов покинуть стены монастыря, а ты, несомненно, в мое отсутствие захочешь позаниматься.

Вскоре настоятель извинился и ушел. В предвкушении столь желанной возможности, которая безо всякого труда сама упала мне в руки, я поспешил в библиотеку, снедаемый желанием прочесть запретную рукопись. Едва взглянув на заставленные книгами полки, я отыскал стол с потайным ящиком и принялся нащупывать пружину. Несколько томительных минут спустя я наконец нажал на нее и вытащил ящик. Мною руководил порыв, обратившийся в настоящее наваждение, лихорадочное любопытство, которое граничило с помешательством, и даже ради спасения собственной души я не согласился бы подавить желание, заставившее меня вынуть из ящика тонкую книгу в простой, без всяких надписей обложке.

Устроившись в кресле у одного из окон, я приступил к чтению. Страниц в книге оказалось всего шесть; они были покрыты затейливой вязью букв, и никогда прежде мне не доводилось встречать столь причудливого их начертания, а французский язык казался не просто устаревшим, но почти варварским в своей старомодной вычурности. Не обескураженный этими трудностями, преодолевая безумное, безотчетное волнение, которое охватило меня после первых же прочитанных слов, я как зачарованный продолжал чтение.

Ни заголовка, ни даты в тексте не оказалось, а сам он представлял собой повествование, которое начиналось почти так же внезапно, как и обрывалось. В нем рассказывалось о некоем Жераре, графе де Вантильоне, который накануне женитьбы на знатной и прекрасной девушке, Элеонор де Лис, встретил в лесу рядом со своим замком странное получеловеческое создание с рогами и копытами. Жерар, как гласило повествование, будучи доблестным юношей, чью отвагу, равно как и христианское благочестие, признавали все вокруг, во имя Спасителя нашего, Иисуса Христа, приказал этому существу остановиться и рассказать о себе.

Дико расхохотавшись, странное существо непристойно заплясало перед ним в наступивших сумерках с криком:

– Я – сатир, а твой Христос для меня значит не больше, чем сорняки на мусорной куче.

Потрясенный подобным святотатством, Жерар уже готов был выхватить из ножен свой меч и умертвить омерзительное создание, но оно опять закричало:

– Остановись, Жерар де Вантильон, и я открою тебе секрет, который заставит тебя забыть поклонение Христу и твою красавицу-невесту, а также побудит отречься от мира и от самого солнца – добровольно и без сожалений.

Жерар, хотя и не слишком охотно, наклонился, подставил сатиру ухо, и тот, подойдя поближе, что-то ему прошептал. Что было сказано, так и осталось неизвестным, но, прежде чем исчезнуть в темнеющей лесной чаще, сатир снова громко возвестил:

– Власть Христа черной изморозью сковала все леса, поля, реки, горы, где мирно жили веселые бессмертные богини и нимфы былых дней. Но в укромных пещерах, в далеких подземных убежищах, глубоких, как ад, выдуманный вашими священниками, все еще живет языческая красота, все еще звенят языческие восторги.

С этими словами странное создание вновь разразилось диким нечеловеческим хохотом и скрылось в лесной чаще.

С той минуты Жерара де Вантильона точно подменили. В тоске вернулся он в свой замок, не бросив, против обыкновения, ни слова приветствия слугам, и так же молча сидел в своем кресле или бродил по залам и почти не притронулся к поданной еде. Не пошел он в тот вечер навестить и свою невесту, нарушив данное ей обещание; но, когда приблизилась полночь, с восходом красной, точно омытой кровью, ущербной луны, граф тайком прокрался через заднюю дверь замка и по старой, почти заросшей лесной тропе пробрался на развалины замка Фоссфлам, возвышавшегося на холме напротив Перигонского монастыря.

Развалины эти (говорилось в рукописи) были очень древними, местные жители обходили их стороной, ибо с ними было связано множество легенд о древнем Зле. Поговаривали, будто на холме обитают злые духи, а руины служат местом свиданий колдунов и суккубов. Но Жерар, словно позабыв о дурной славе этих мест или не страшась ее, как одержимый бросился в тень полуразрушенных стен и на ощупь, словно бы прекрасно зная, куда направляется, пробрался к северному краю внутреннего двора замка. Там он правой ногой ступил на плиту, расположенную под двумя центральными окнами, точно между ними, и отличавшуюся от остальных треугольной формой. Под его ногой плита сдвинулась и накренилась, открывая гранитные ступени, что вели в подземелье. Жерар зажег принесенный с собой факел и двинулся по ступеням вниз, а плита за его спиной заняла свое прежнее место.

На следующее утро невеста Жерара, прекрасная Элеонор де Лис, и вся свадебная процессия так и не дождались графа в соборе Виона, главного города Аверуани, где было назначено их венчание. С того дня никто больше не видал Жерара де Вантильона и ничего не слышал ни о нем самом, ни о судьбе, постигшей его…

Таково было содержание запретной рукописи; на этом она обрывалась. Как я уже упоминал, в тексте не было ни даты, ни имени того, кто был ее автором, ни пояснений, каким образом до него дошли описанные в ней события. Но как ни странно, я ни на минуту не усомнился в их правдивости, и одолевавшее меня любопытство относительно содержания рукописи немедленно сменилось жгучим желанием, в тысячу раз более властным и неотступным, узнать, чем закончилась эта история, и выяснить, что же нашел Жерар де Вантильон, спустившись по ступеням потайной лестницы.

Когда я читал это повествование, мне, конечно же, пришло в голову, что замок Фоссфлам, описанный в нем, и есть те самые руины, которыми я с утра любовался из окна моей спальни, и чем больше я об этом думал, тем сильнее овладевала мною какая-то безумная лихорадка, тем неистовей становилось снедавшее меня порочное возбуждение. Вернув манускрипт в потайной ящик, я ушел из библиотеки и некоторое время бесцельно бродил по коридорам монастыря. Случайно наткнувшись на того самого монаха, что накануне увел в стойло мою лошадь, я отважился очень осторожно и как бы между делом расспросить его о развалинах, которые виднелись из монастырских окон.

Услышав мой вопрос, монах перекрестился, и на его широком добродушном лице отразился испуг.

– Это развалины замка Фоссфлам, – ответил он. – Говорят, они уже многие годы служат прибежищем злым духам, ведьмам и демонам. Там вся эта нечисть устраивает свои сатанинские шабаши, описывать которые у меня не повернется язык. Ни одно людское оружие, никакие изгоняющие нечистую силу заговоры, ни даже святая вода не властны над этими демонами. Многие отважные рыцари и монахи навеки сгинули во мраке Фоссфлама. Однажды, говорят, сам настоятель Перигона отправился туда, чтобы бросить вызов силам Зла, но какая судьба его постигла, никто не знает и даже не догадывается. Некоторые полагают, что демоны – омерзительные старухи со змеиными хвостами вместо ног; другие утверждают, что женщины, чья красота затмевает красоту всех смертных женщин, а поцелуи даруют дьявольское наслаждение, пожирающее людскую плоть, будто адский огонь… Что до меня, не знаю, какие из этих слухов верны, но я бы отправиться в замок Фоссфлам не отважился.

Еще прежде, чем он договорил, в моей душе созрело решение отправиться туда самолично и выяснить все, что возможно, если это будет в моих силах. Желание оказалось таким неодолимым, властным и сокрушительным, что, даже будь я исполнен решимости до последнего сопротивляться ему, я проиграл бы эту битву, точно околдованный могущественными чарами. Предостережение преподобного Иллариона, таинственная неоконченная история из древней рукописи, дурная слава, на которую намекал монах, – все это, казалось бы, должно было испугать меня и отвратить от подобного решения, но на меня точно затмение нашло. Мне чудилось, что за всем этим скрывается какая-то восхитительная тайна, запретный мир неописуемых чудес и неизведанных наслаждений. Мысли о них воспламенили мое воображение и заставили сердце лихорадочно колотиться. Я не знал, не мог даже предположить, что это могут быть за наслаждения, но отчего-то был так же твердо убежден в совершенной их реальности, как настоятель Илларион верил в существование рая.

Я решил отправиться на развалины в тот же день, пока не вернулся Илларион: я был безотчетно уверен, что он с подозрением отнесся бы к подобному намерению и непременно бы ему воспротивился.

Мои приготовления были крайне просты и заняли всего несколько минут. Я положил в карман огарок свечи, позаимствованный из спальни, захватил в трапезной краюшку хлеба и, убедившись, что мой верный кинжал в ножнах, незамедлительно покинул гостеприимный монастырь. Встретив во дворе двоих братьев, я сообщил им, что намерен прогуляться по лесу. Они напутствовали меня веселым «pax vobiscum»[1] и в полном соответствии со своими словами двинулись дальше своей дорогой.

Стараясь не терять из виду Фоссфлам, башни которого то и дело скрывались за спутанными ветвями деревьев, я углубился в лес. Я шел без дороги, и мне то и дело приходилось отклоняться в сторону от намеченного пути, чтобы обойти густой подлесок. В лихорадочной спешке, охватившей меня, казалось, на то, чтобы добраться до вершины холма, где возвышались развалины, у меня ушло несколько часов, хотя на самом деле путь едва ли занял более получаса. Преодолев последний взгорок, я внезапно увидел перед собой замок, возвышавшийся в центре ровной площадки, которую представляла собой вершина. В разрушенных стенах пустили корни деревья, а обвалившиеся ворота заросли кустарником, ежевикой и крапивой. Не без труда пробившись сквозь кусты и изорвав о колючки одежду, я, как и Жерар де Вантильон в старинной рукописи, двинулся к северной оконечности дворика. Между плитами мостовой разрослись пугающе огромные стебли бурьяна, чьи мясистые листья уже тронуты были бурыми и лиловыми красками наступившей осени. Но вскоре я отыскал треугольную плиту, описанную в повествовании, и без малейшего промедления и колебания ступил на нее правой ногой.

Неукротимая дрожь, восторг безрассудного ликования, к которым примешивалось нечто сродни смятению, пробежали по моему телу, когда огромная плита легко сдвинулась под моей ногой, открывая темные гранитные ступени, – в точности так, как говорилось в древнем манускрипте. Теперь-то смутные страхи, навеянные туманными намеками монахов, на краткий миг ожили в моем воображении, превратившись в неумолимую реальность, и я остановился, глядя в зияющее отверстие, готовое меня поглотить, и размышляя, не дьявольские ли чары привели меня сюда, в это царство неведомого ужаса и немыслимой опасности.

Колебался я, однако, совсем недолго. Затем чувство опасности отступило, ужасы, описанные монахами, стали казаться причудливым сном, и очарование невыразимого нечто, которое было все ближе и ближе, все более и более достижимо, охватило меня, точно крепкое объятие любящих рук. Я зажег свечу и двинулся по лестнице вниз, и точно так же, как за Жераром Вантильоном, треугольная каменная глыба бесшумно закрылась за мной и заняла свое место в вымощенном полу. Несомненно, затворил ее какой-то замысловатый механизм, приводимый в движение воздействием человеческого веса на одну из ступеней, но я не остановился, чтобы выяснить, каким образом он работает, и не попытался найти способ открыть плиту изнутри, чтобы вернуться.

Я преодолел, наверное, с дюжину ступеней, которые привели меня в низкий, тесный, пахнущий плесенью склеп, где не оказалось ничего, кроме древней, покрытой пылью паутины. Дойдя до конца, я обнаружил маленькую дверцу, за которой оказался второй склеп, отличавшийся от первого лишь тем, что был более просторным и более пыльным. Миновав еще несколько таких же склепов, я очутился в длинном то ли коридоре, то ли туннеле, местами перегороженном каменными глыбами и грудами булыжников, обрушившихся со стен. Здесь было очень сыро, в нос бил омерзительный запах застоявшейся воды и подземной плесени. Несколько раз под моими ногами хлюпала вода, когда я вступал в лужицы, а тяжелые капли, слизкие и зловонные, падали сверху, будто просачиваясь из могилы.

Мне казалось, что за пределами круга зыбкого света, который отбрасывала моя свеча, во тьме расползаются в разные стороны зловещие призрачные змеи, потревоженные моим приближением, но я не знал, были то действительно змеи или это просто беспокойные колышущиеся тени чудились глазам, не успевшим еще привыкнуть ко мгле подземелья.

Завернув за внезапно открывшийся передо мной поворот, я увидел то, чего менее всего ожидал, – проблеск солнечного света там, где, очевидно, был конец коридора. Не могу сказать, что именно я рассчитывал найти, но такой результат почему-то совершенно меня обескуражил. В некотором замешательстве я поспешил вперед и, вынырнув наружу, потрясенно заморгал, ослепленный ярким солнечным светом.

Еще прежде чем окончательно опомниться и протереть глаза, чтобы осмотреться по сторонам, я был потрясен одним странным обстоятельством. Несмотря на то что вошел я в подземелье вскоре после полудня, а все мои блуждания по склепам не могли занять больше нескольких минут, солнце уже садилось. Да и сам солнечный свет казался другим – ярче и мягче того, который я видел над Аверуанью, а небо – синим-синим, без намека на осеннюю блеклость.

Я с нарастающим изумлением огляделся и обнаружил, что в пейзаже, раскинувшемся предо мною, нет ничего не только знакомого, но и просто правдоподобного. Вопреки всякой логике, нигде поблизости не было видно ничего похожего ни на холм, на котором возвышался замок Фоссфлам, ни на его окрестности. Вокруг меня расстилалась дышавшая покоем травянистая равнина, по которой извилистая река стремила свои золотистые воды к темно-лазурному морю, блестевшему за верхушками лавровых деревьев… Но в Аверуани никогда не росли лавры, да и море находилось в сотнях миль, так что можно представить, как ошеломило и потрясло меня это зрелище.

Никогда еще не доводилось мне видеть зрелища прекраснее. Трава, в которой утопали мои ноги, была мягче и ярче изумрудного бархата, и в ней там и сям проглядывали фиалки и асфодели. Темно-зеленые кроны деревьев, как в зеркале, отражались в золотистой реке, а на невысоком холме вдали смутно поблескивал мраморный акрополь, возвышавшийся над равниной. Все было напоено мягким дыханием весны, вот-вот готовой смениться теплым и радостным летом. Казалось, я очутился в стране классических мифов и греческих легенд, и мало-помалу мои изумление и замешательство отступили перед затопившими меня восторгом и восхищением совершенной, непередаваемой красотой этой земли.

Неподалеку, в роще лавровых деревьев, поблескивала в последних лучах закатного солнца белая крыша. Меня немедленно позвала туда все та же, только куда более властная и неодолимая сила притяжения, которую я впервые ощутил, взглянув на запретный манускрипт и на развалины замка Фоссфлам. Именно здесь, со сверхъестественной уверенностью понял я, находится цель моих поисков, награда за мое безумное и, возможно, нечестивое любопытство.

Вступив в рощу, я услышал зазвеневший между деревьями смех, гармонично переплетавшийся с тихим шепотом листьев в мягком, благоуханном ветерке. Мне показалось, мое приближение спугнуло какие-то смутные фигуры, которые скрылись среди стволов, а один раз косматое, похожее на козла создание с человеческой головой перебежало мне дорогу, будто преследуя быстроногую нимфу.

В самом центре рощицы я обнаружил мраморный дворец с портиком и дорическими колоннами. Когда я приблизился к нему, меня приветствовали две девушки в одеждах древних рабынь, и, хотя мой греческий совсем плох, я без труда разобрал их речь, чему немало способствовало их безукоризненное аттическое произношение.

– Наша госпожа, Никея, ожидает тебя, – хором объявили мне незнакомки.

Ничему уже не удивляясь, я воспринимал все происходящее без вопросов и бесплодных гаданий, как человек, полностью погрузившийся в какое-то упоительное сновидение. «Возможно, – думал я, – все это мне лишь снится, а на самом деле я лежу в роскошной постели в монастыре». Но никогда прежде ночные видения, посещавшие меня, не были такими отчетливыми и восхитительно прекрасными. Дворец был обставлен с роскошью, граничившей с варварской, – несомненно, периода заката греческой культуры, ибо в обстановке отчетливо угадывались восточные веяния. Меня провели по коридору, блиставшему ониксом и полированным порфиром, в богато убранную комнату, где на устеленном великолепными тканями ложе возлежала ослепительно прекрасная женщина, подобная богине.

При виде ее я затрепетал от охватившего меня странного волнения. Мне доводилось слышать о людях, внезапно пораженных безумной любовью с первого взгляда на чье-то лицо или фигуру, но никогда прежде я не испытывал столь сильной страсти, столь всепоглощающего чувства, каким внезапно проникся к этой женщине. Поистине казалось, что я любил ее уже очень давно, сам не подозревая, что люблю именно ее, не в состоянии определить природу этого чувства или направить его в какое-то русло.

Невысокого роста, она обладала совершенной фигурой, исполненной какой-то невыразимой чувственности. Ее темно-сапфировые глаза казались бездонными, точно летний океан, и я будто погружался в их жаркую глубину. Изгиб ее соблазнительных губ таил в себе какую-то загадку, они были печальны и нежны, точно уста античной Венеры. Волосы, скорее русые, чем белокурые, ниспадали на шею, уши и лоб прелестными локонами, перехваченными простой серебристой лентой. Во всем ее облике сквозила какая-то смесь гордости и сладострастия, царственного высокомерия и женственной уступчивости, а двигалась она легко и грациозно, как змея.

– Я знала, что ты придешь, – прошептала она на том же мелодичном греческом языке, на каком говорили ее служанки. – Я ждала тебя целую вечность, но, когда ты нашел убежище от грозы в Перигонском аббатстве и увидел в потайном ящике рукопись, я поняла, что час твоего прибытия близится. Чары, что так неодолимо и с такой необъяснимой силой влекли тебя сюда, были чарами моей красоты, волшебным зовом моей любви, а ты об этом даже не подозревал!

– Кто ты? – спросил я.

Греческие слова без малейших усилий полились из моих уст, что безмерно удивило бы меня еще час назад. Но теперь я мог принять что угодно, каким бы странным и абсурдным оно ни казалось, как часть удивительной удачи, невероятного приключения, выпавшего на мою долю.

– Я – Никея, – ответила красавица на мой вопрос. – Я люблю тебя. Мой дворец, как и мои объятия, в твоем полном распоряжении. Ужели тебе потребно знать что-нибудь еще?

Рабыни куда-то исчезли. Я бросился к ложу богини и принялся покрывать поцелуями ее протянутую руку, принося ей клятвы, вне всякого сомнения звучавшие бессвязно, но исполненные такой пылкости, что красавица нежно улыбнулась.

Ее рука показалась мне прохладной, но прикосновение к ней воспламенило мою страсть. Я осмелился присесть на ложе рядом с Никеей, и богиня не возразила против такой дерзости. Нежные пурпурные сумерки начали сгущаться в углах комнаты, а мы все беседовали и беседовали, полные радости, без устали повторяя все те милые, нелепые и ласковые глупости, которые инстинктивно срываются с уст влюбленных. Никея была так невероятно податлива в моих объятиях, что казалось, в ее прелестном теле нет ни единой косточки.

В комнате бесшумно появились служанки. Они зажгли замысловато украшенные золотые светильники и поставили перед нами ужин, состоявший из пряных яств, невиданных ароматных фруктов и крепких вин. Но я едва мог заставить себя проглотить что-нибудь и, даже пригубив вина, жаждал напитка еще более сладкого и хмельного – поцелуев Никеи.

Не помню, когда мы наконец заснули, но вечер пролетел как один миг. Пьяный от счастья, я унесся прочь на нежных крыльях сна, и золотые лампы и лицо Никеи растаяли в блаженной дымке и пропали из виду…

Внезапно что-то вырвало меня из глубин забытья, и я проснулся. Спросонья я не сразу сообразил, где нахожусь, и еще меньше понимал, что же меня разбудило. Затем до меня донеслись тяжелые шаги, приближающиеся к открытой двери, и, выглянув из-за головы спящей Никеи, я в свете ламп увидел на пороге преподобного Иллариона. На лице его застыло выражение ужаса, и, перехватив мой взгляд, он что-то быстро-быстро залопотал на латыни. В голосе его страх мешался с отвращением и ненавистью. В руках у него я увидел пузатую бутыль и кропило. Я не сомневался, что в бутыли святая вода, и уж конечно догадался, для чего она предназначалась.

Никея между тем тоже проснулась, и я понял, что она заметила аббата. Красавица подарила мне странную улыбку, в которой я различил нежную жалость, смешанную с ободрением, как будто она утешала испуганное дитя.

– Не беспокойся за меня, – прошептала она.

– Гнусная вампирша! Проклятая ламия! Змея дьявола! – пророкотал Илларион внезапно и, воздев бутыль, переступил порог комнаты.

В тот же миг Никея соскользнула с нашего ложа и с невероятным проворством скрылась за дальней дверью, выходившей в лавровую рощу. В ушах у меня, словно из немыслимой дали, прозвенел ее нежный голос:

– Прощай, Кристоф! Не бойся, ты найдешь меня, если будешь отважен и терпелив.

Как только ее слова замерли вдали, капли святой воды с кропила упали на пол и на ложе, где еще миг назад спала рядом со мной Никея. Раздался оглушительный грохот, и золотистые лампы растворились во тьме, которая наполнилась тучами пыли и градом обломков. Я лишился чувств, а когда очнулся, оказалось, что я лежу на куче булыжника в одном из склепов, по которым проходил днем. Преподобный Илларион склонился надо мной со свечой в руке. На лице его застыло выражение сильнейшего беспокойства и безграничной жалости. Рядом с ним стояла бутыль и валялось мокрое кропило.

– Благодарение Господу, сын мой, я нашел тебя вовремя, – промолвил он. – Когда вечером я вернулся в монастырь и узнал, что ты ушел, я догадался, что произошло. Я догадался, что в мое отсутствие ты прочитал проклятую рукопись и подпал под ее губительные чары, подобно множеству других неосторожных, в числе которых был и один почтенный аббат, мой предшественник. Все они, увы, начиная с Жерара де Вантильона, жившего много сотен лет назад, пали жертвами ламии, которая обитает в этих склепах.

– Ламии? – переспросил я, едва осознавая, что он говорит.

– Да, сын мой, прекрасная Никея, которую ты сжимал в объятиях этой ночью, – ламия, древняя вампирша, создавшая в этих смрадных склепах свой дворец, обиталище блаженных иллюзий. Неизвестно, как ей удалось обосноваться в Фоссфламе, ибо ее появление здесь уходит корнями в древность более глубокую, нежели человеческая память. Она стара, как само язычество, о ней знали еще древние греки, ее пытался изгнать еще Аполлоний Тианский, и если бы ты мог узреть ее подлинный облик, то вместо обольстительного тела увидел бы кольца чудовищно омерзительной змеи. Всех, кого любила и с таким радушием принимала в своем дворце, эта красавица потом сжирала, высосав из них жизнь и силы своими дарующими дьявольское наслаждение поцелуями. Заросшая лаврами равнина, которую ты видел, золотистая река, мраморный дворец со всей его роскошью – все это не более чем нечестивое наваждение, красивый обман, созданный из пыли и праха незапамятных времен, из древнего тлена. Он развеялся под каплями святой воды, которую я захватил с собой, когда пустился в погоню. Но Никея, увы, ускользнула от меня, и боюсь, что она уцелела, дабы опять возвести свой сатанинский дворец и снова и снова предаваться в нем своим омерзительным порокам.

Все еще в каком-то ступоре, вызванном крушением моего только что обретенного счастья и чудовищными откровениями Иллариона, я покорно побрел за ним по склепам Фоссфлама. Монах взошел по ступеням, которые привели меня сюда, и, когда мы добрались до последней, нам пришлось слегка пригнуться; массивная плита повернулась вверх, пропустив внутрь поток холодного лунного света. Мы выбрались наружу, и я позволил Иллариону увести меня назад в монастырь.

Когда мой разум начал проясняться и смятение, охватившее меня, улеглось, на смену ему быстро пришло возмущение – яростный гнев на помешавшего нам Иллариона. Не задумываясь, спас он меня от ужасной физической и духовной опасности или нет, я оплакивал прекрасную грезу, из которой он так грубо меня вырвал. Поцелуи Никеи все еще пламенели на моих губах. Кто бы она ни была – женщина ли, демон или змея, – никто другой в мире не смог бы внушить мне такую любовь и подарить такое наслаждение. Однако у меня достало ума скрыть свое состояние от Иллариона: я понимал, что, если выдам свои чувства, он всего лишь сочтет меня безнадежно заблудшей душой…

Наутро, сославшись на необходимость как можно скорее вернуться домой, я покинул Перигон. Сейчас, в библиотеке отцовского дома под Муленом, я пишу это повествование о своих приключениях. Воспоминания о прекрасной Никее остаются такими же поразительно ясными, столь же неизъяснимо сладостными для меня, как если бы она все еще была рядом, и я будто наяву вижу пышные занавеси полночной спальни, освещенной причудливо изукрашенными золотыми лампами, и в ушах у меня звучат ее прощальные слова:

«Не бойся, ты найдешь меня, если будешь отважен и терпелив».

Вскоре я вернусь на развалины замка Фоссфлам, чтобы вновь спуститься в подземелье, скрытое треугольной плитой. Но хотя от Фоссфлама рукой подать до Перигона, несмотря на все мое уважение к почтенному настоятелю, несмотря на всю мою признательность за его радушие и все мое восхищение его несравненной библиотекой, я даже не подумаю навестить моего доброго друга Иллариона.

Огненные призраки

Лето близилось к концу, и дорога на Джорджтаун была покрыта густой пылью, осевшей бурым покровом на растущие по обочинам сосны и заросли чапараля. Шагавший по дороге человек проделал весь путь от Оберна пешком под лучами палящего послеполуденного солнца, и никто даже не удосужился предложить его подвезти, так что пыли на нем вряд ли было меньше, чем на деревьях вокруг. Он то и дело останавливался, утирая лицо потерявшим всякий цвет носовым платком или с тоской глядя вслед проносившимся мимо автомобилям. Одежда его, хотя и не рваная, была старой, поношенной и неописуемо бесформенной, как будто в ней спали. Своей худой сгорбленной фигурой, в которой чувствовалась некая обреченность, человек напоминал профессионального бродягу, к каковым местный народ относился весьма подозрительно.

«Кажись, придется всю дорогу пешком топать, – жалобно пробормотал он себе под нос. – Впрочем, уже недалеко… Господи, ну и жарища! – Он оценивающе окинул взглядом знакомый пейзаж из выгоревшей травы, молодого подлеска и желтых сосен. – Еще удивительно, что новых пожаров не стряслось, – в это время года они тут постоянно».

Человека звали Джонас Макгилликади, и он возвращался домой после несколько затянувшегося отсутствия. О его возвращении никто не знал, и для жены и троих детей оно должно было стать такой же неожиданностью, как и его уход. Устав от попыток добыть средства к существованию из маленького виноградника и грушевого сада на каменистой земле Эль-Дорадо и от постоянного ворчания хрупкой, нервной и горько разочарованной жены, Джонас внезапно покинул дом три года назад после необычайно крупной и жестокой ссоры с супругой. С тех пор он ничего не слышал о родных – по той простой причине, что даже не пробовал с ними связаться. Его разнообразные попытки заработать на жизнь оказались не более успешными, чем выращивание фруктов, и он бесцельно и безрезультатно блуждал из деревни в деревню, от работы к работе, несчастный и одинокий, все больше впадая в отчаяние. Учитывая его переменчивый темперамент, мысль о возвращении стала вполне естественной после того, как он понял, что устал от безнадежной борьбы и все его усилия тщетны. Время смягчило воспоминания о невыносимом характере жены и ее сварливом нраве, но он не забыл ни ее ласки, когда она пребывала в более сговорчивом настроении, ни ее превосходную стряпню.

Без гроша в кармане, потратив последние деньги на билет на поезд до Сакраменто, Джонас приближался к холмам в окрестностях Джорджтауна, за которыми среди лесов располагалась его ферма. Народу в округе жило немного, землю на покатых холмах и в низких долинах почти не возделывали, не считая отдельно стоящих ферм. Вдали в голубой дымке виднелись призрачные очертания заснеженных гор Сьерра-Невада.

«Господи, как же хочется грушевого пирога Матильды! – подумал путник, и рот его наполнился слюной. Ему, впрочем, не хватало фантазии вообразить, какой прием его ждет, – он разве что нервно предвидел нагоняй, который получит от Матильды за долгое отсутствие. – Но может, она все ж будет мне рада, – попытался он утешить сам себя, а потом попробовал представить себе своих детей – пятилетнего мальчика и двух девочек, которым, когда он видел их в последний раз, было три и два года. – Вдруг они вообще забыли, что у них был папаша?»

День был совершенно безветренный, душный и знойный. Внезапно с северо-востока, вдоль дороги, по которой шел Джонас, пронесся порыв ветра, а вместе с ним – безошибочно узнаваемый едкий запах горелой травы и деревьев.

– Черт, все-таки был пожар, – вздрогнув, пробормотал Джонас и с тревогой вгляделся вперед, но не увидел дыма над бурыми и серо-зелеными холмами. – Небось уже миновал.

Поднявшись на вершину пологого холма, он увидел, что по обеим сторонам дороги все выгорело и конца пожарищу не видать. Повсюду коричневая листва обгоревших дубов и черные скелеты кустов и сосен. Несколько упавших стволов и старых пней все еще слегка дымились, как обычно бывает еще многие дни после лесного пожара. Перед Джонасом простиралась картина полного и безнадежного опустошения.

Он прибавил шаг в нарастающей панике, поскольку от родных мест его теперь отделяло не более мили. Он вспомнил высокие сосны, что росли совсем рядом с домом, – сосны, которые он хотел срубить, но поддался на уговоры любившей природу Матильды.

«Они такие красивые, Джонас, – умоляюще говорила она. – Не могу даже представить, что их не станет».

«Надеюсь, пожар не добрался до тех сосен, – подумал Джонас. – Господи, надо было все-таки их срубить, как и собирался. Было бы куда безопаснее, да и денег бы за древесину заработал».

Дорога местами была усыпана опавшей листвой и обуглившимися ветками. Поперек нее обрушилось несколько деревьев, которые уже убрали, чтобы не мешали движению. Ветер стих так же внезапно, как и начался, и в почерневшей пустыне стало еще жарче. В пыли на щеках Джонаса пролегли струйки пота, но он не останавливался, чтобы утереть лицо. Человек он был безответственный, но сейчас этого бродягу придавило странным гнетом, и он шагал вперед, подгоняемый предчувствием неминуемой беды.

Наконец он дошел до проселочной дороги, что сворачивала к его ферме с шоссе на Джорджтаун. Сердце его ушло в пятки, ибо тут тоже побывал пожар, не оставив после себя ничего, кроме разрушений. Несмотря на усталость, Джонас почти перешел на бег и, одолев поворот, увидел, что пожар остановился у самого края его владений. Низкорослые грушевые деревья в саду и беспорядочно разбросанные лозы испанского и мускатного винограда выглядели точно так же, как он помнил, а дальше, в роще желтых сосен, поднимались к небу клубы дыма из трубы его дома. Тяжело дыша, он остановился, благодаря судьбу со всей искренностью, на какую только была способна его отупевшая душа.

Когда он поднялся через сад по извилистой дорожке и вошел в рощу, солнце уже почти коснулось горизонта, и среди удлинившихся теней мерцали полосы света, отчетливо тронутые золотом. Даже усталого и безразличного Джонаса по-своему очаровали красота лесного пейзажа, магия заката, высоченные, торжественные темно-зеленые сосны и отблески солнечных лучей на кустах манзаниты и подстилке из коричневых игл. Глубоко вдохнув аромат леса, истекающего бальзамами под жарким солнцем, он ощутил смутную радость.

Он увидел свой дом – длинное четырехкомнатное строение из простых некрашеных досок под потемневшей от непогоды кровлей. На крыльце стояла женщина в ситцевом платье, а рядом с ней две девочки. Джонаса обеспокоило отсутствие мальчика, который всегда был хрупким, болезненным и капризным. «Видать, Билли опять болен», – подумал он. Его радовало, что он наконец дома, но мучили сомнения насчет того, как его встретит Матильда.

Женщина подняла взгляд, прикрыв глаза рукой от горизонтально пронизывающих лес последних лучей солнца. На ней был чистый, как всегда, передник, хотя поношенный и выцветший после многих стирок, как и ее платье. Похоже, она не замечала мужа, но напряженно смотрела на что-то между деревьями. Дети уставились туда же, крепче прижимаясь к матери и цепляясь за ее подол.

– Привет, Матильда! – попытался крикнуть Джонас, но в горле так пересохло от пыли, что вырвался лишь хриплый шепот.

Джонас попытался откашляться, но в то же мгновение вся эта картина – деревья, дом, женщина и дети – исчезла в ревущей пелене красного пламени, которое, казалось, налетело сразу со всех сторон, в какую-то долю секунды затмив весь мир и само небо. В лицо Джонасу ударила волна невыносимого жара, подобного дыханию тысячи раскаленных печей, и его отшвырнуло назад, словно ураганным ветром. В ушах раздался могучий рев, сквозь него донеслись человеческие крики, и Джонас провалился в черную бездну.

Когда он пришел в себя, был день, но бродяга не сразу понял, что свет падает сквозь верхушки деревьев с другой стороны и намного ярче, нежели обычно бывает в вечнозеленом лесу. Наконец осознав, что наступило утро, Джонас начал замечать и другие, не менее необычные детали. Он обнаружил, что лежит на спине среди сгоревших игл, а над ним возвышаются темные стволы опаленных пожаром деревьев с жалкими обрубками обгоревших веток. Словно в тумане, отупело и ошалело, он вспомнил события прошлого дня: его возвращение на закате, Матильду и двух детей, всепоглощающую огненную пелену. Он бросил взгляд на свою одежду, полагая, что серьезно обгорел, но не увидел ни единого следа от огня, а черный пепел вокруг давно остыл. Приподнявшись на локте, Джонас огляделся, но не обнаружил ни малейшего облачка дыма, которое могло бы свидетельствовать о недавнем разрушительном пожаре.

Поднявшись, он направился туда, где раньше был его дом. Перед ним высилась груда головешек, из которой торчали концы обугленных балок.

– Господи! – ошеломленно пробормотал Джонас, безуспешно пытаясь привести в порядок путающиеся мысли.

Вдруг из-за развалин поднялся худощавый мужчина в грязном комбинезоне, украдкой выронив из рук какой-то предмет. Увидев Джонаса, этот человек поспешил ему навстречу. Профилем и всем своим видом он напоминал старого облезлого стервятника, и Джонас узнал Сэмюэла Слокама, своего соседа.

– Ха, Джонас Макгилликади, так ты вернулся! – с неподдельным удивлением хрипло воскликнул тот. – Хотя ты слегка опоздал, – продолжал он, не дав Джонасу вставить ни слова. – Тут позавчера все дотла сгорело.

– Но дом стоял тут еще вчера вечером, – заикаясь, выговорил Джонас. – Я вышел из леса перед самым закатом и видел на крыльце Матильду и детей, вот прямо как тебя. Потом все вдруг вспыхнуло, и я ничего больше не помню, только сейчас очнулся.

– Да ты бредишь, Джонас, – сказал сосед. – Никакого дома тут вчера вечером быть не могло, да и Мэтти с детьми тоже. Тут все сгорело с ними вместе. Мы слышали, как кричали твоя жена и дети, но даже ахнуть не успели, как пламя охватило все вокруг, и деревья упали на дорогу, так что никто не мог ни туда добраться, ни оттуда выбраться… Я тебе всегда говорил, Джонас, – сруби эти сосны.

– Все сгорели? – с трудом выдавил Джонас.

– Ну, малец твой еще год назад помер, так что только Мэтти и две малышки.

Ночь в Мальнеане

Мальнеан я навестил в столь же сумеречный и сомнительный отрезок моей жизни, как и сам этот город вместе с его туманными окраинами. Память моя не сохранила сведений о его местонахождении; не могу я и в точности вспомнить, когда и как я там оказался. Но до меня доходили смутные слухи о чем-то подобном на моем пути, так что, очутившись на берегу окутанной туманом реки, что течет вдоль стен города, и услышав погребальный звон колоколов, я понял, что приближаюсь к Мальнеану. Достигнув громадного серого моста через реку, я мог продолжать свой путь по другим дорогам, ведущим к городам более отдаленным; но мне показалось, что с тем же успехом я могу войти и в Мальнеан. И потому я ступил на мост из тенистых арок, под которыми текли черные воды, неслышно разделяясь и соединяясь вновь, подобно Стиксу и Ахерону.

Как я уже говорил, тот отрезок моей жизни был сумеречным и сомнительным, – возможно, отчасти оттого, что я настойчиво искал забвения и иногда мои поиски вознаграждались. Более же всего я желал забыть о смерти леди Мариэль и о том, что я сам ее убил – так, будто совершил сие деяние собственными руками. Ибо ее любовь ко мне была намного глубже, чище и крепче, нежели моя; мой же переменчивый нрав, приступы жестокого безразличия или яростной досады разбили ее нежное сердце. В качестве утешения она выбрала смертельный яд и упокоилась в мрачных склепах предков; я же стал бродягой, вечно преследуемым запоздалыми угрызениями совести. Многие месяцы, а может, и годы я блуждал от одного древнего города к другому, не разбирая дороги, – лишь бы там хватало вина и иных способов забыться… Вот так на некоем повороте своего бесконечного путешествия я и оказался в туманных окрестностях Мальнеана.

Солнце – если над этими краями вообще светило солнце – затерялось в свинцовых тучах, лишь добавляя этому дню уныния и тоски. Но по тому, как сгущались тени и туман, я понял, что близится вечер, а колокольный звон, пускай тяжелый и похоронный, давал надежду на ночной кров. Оставив позади длинный мост, я вступил в мрачно зияющие ворота, ускоряя шаг, хотя и не особо спеша радоваться.

За серыми стенами уже опустились сумерки, но мало где в городе светились огни. Столь же мало было и людей, а те, кого я видел, спешили куда-то, угрюмые и торжественные, будто стремясь по не терпящим отлагательства похоронным делам. Вдоль узких улиц тянулись высокие здания – их балконы нависали над головой, их окна были занавешены тяжелыми шторами или закрыты ставнями. Тишину нарушал лишь непрестанный звон колоколов, иногда негромкий и отдаленный, а иногда вдруг раздававшийся прямо над головой.

Я углублялся в окутанные сумеречным светом улицы, блуждая среди погруженных в тень особняков, и мне казалось, будто я с каждым шагом все больше удаляюсь от собственных воспоминаний. Именно поэтому я не стал сразу же спрашивать дорогу до таверны, но предпочел затеряться в сером лабиринте зданий, которые погружались в сгущающуюся темноту и туман, словно растворяясь в забытьи.

Пожалуй, душа моя пребывала бы почти в полном умиротворении, если бы не перезвон колоколов, который то и дело вызывал мысли о погребальном обряде и о тех колоколах, что звонили по Мариэль. Но едва он прекращался, мысли мои вновь обретали праздную легкость, и я более не чувствовал угрозы в окружавшем меня тумане, шагая дальше по многочисленным темным переулкам, мимо многочисленных, будто покрытых саваном таинственных особняков, внутри которых, как мне почему-то казалось, не было ничего, кроме паутины, тишины и дремоты, – но затем снова раздавался ненавистный звон колоколов. Мне чудилось, будто звон становится тише, ослабевая с каждым повторением, и я надеялся, что вскоре вообще перестану его слышать и он уйдет в забытье вместе с моими тревожными воспоминаниями.

Я понятия не имел, как далеко углубился в Мальнеан и как долго бродил среди домов, все обитатели которых, казалось, спали или умерли. Но все же наконец я почувствовал, что очень устал и пора задуматься о еде, вине и ночлеге. Однако нигде по пути мне не попалась вывеска постоялого двора, и я решил спросить дорогу у следующего прохожего.

Как я уже говорил, людей на улицах было мало – насколько мало, я, похоже, даже не осознавал. Теперь же, когда я собрался обратиться к кому-нибудь, они как будто вообще исчезли; я шел все дальше и дальше, но мне не встретилось ни единой живой души.

Наконец я увидел двух женщин в серых одеждах, холодных и тусклых, как пелена тумана. Лица их были закрыты вуалями, и они куда-то спешили с той же целеустремленностью, которую я замечал у всех прочих обитателей города. Я осмелился подойти к ним и спросить, не могут ли они показать мне дорогу до постоялого двора.

– Мы заняты, – ответили они, даже не остановившись и не повернув головы. – Мы ткачихи саванов, и нам нужно соткать саван для леди Мариэль.

При звуках имени, которое из всех имен на свете я меньше всего ожидал и желал услышать, меня охватило страшное смятение, и изумленное сердце мое объял невообразимый холод, подобный дыханию могилы. Воистину, как могло случиться, что в этом туманном городе, столь далеком во времени и пространстве от всего, с чем я стремился порвать, недавно умерла женщина, которую тоже звали Мариэль? Совпадение выглядело столь зловещим, что в душу мою внезапно проник странный ужас перед улицами, по которым я блуждал. Имя с еще большей неизбежностью, нежели колокольный звон, вызвало в памяти все то, о чем я тщился забыть, и погасшие было воспоминания обожгли мою душу, словно раскаленные угли.

Я продолжил свой путь, лихорадочно ускорив шаг, подобно местным горожанам. Встретив двоих мужчин, тоже с головы до пят одетых в серое, я задал им тот же вопрос, что и ткачихам саванов.

– Мы заняты, – ответили они. – Мы гробовщики, и нам нужно сделать гроб для леди Мариэль.

С этими словами они поспешили дальше, и в тот же миг вновь раздался колокольный звон, на сей раз совсем рядом, еще мрачнее и грознее, чем прежде. И все, что меня окружало, – высокие туманные дома, темные неясные улицы, редкие призрачные человеческие фигуры – вдруг наполнилось невнятным смятением, и страхом, и растерянностью, будто я наяву угодил в ночной кошмар. Совпадение, с которым я столкнулся, с каждым мгновением казалось все страннее, и у меня промелькнула чудовищная и абсурдная мысль, что этот фантастический город каким-то непостижимым образом связан со смертью той самой Мариэль, которую я знал. Естественно, разум мой отвергал подобное, и я продолжал убеждать себя: «Мариэль, о которой они говорят, – вовсе не та Мариэль». И мне крайне досаждало, что столь невероятная и нелепая мысль раз за разом возвращается вопреки всяческой логике.

Больше мне не встретилось людей, у которых можно было бы спросить дорогу. Но, борясь с охватившим меня темным недоумением и обжигающими воспоминаниями, я вдруг заметил, что стою под выцветшей от непогоды вывеской постоялого двора; буквы на ней наполовину стерлись от времени и поросли коричневым мхом. Само здание выглядело столь же старым, как и все дома в Мальнеане; верхние его этажи скрывались в клубящемся тумане, и лишь несколько огоньков украдкой мерцали в вышине, а когда я поднялся по ступеням и попытался открыть тяжелую дверь, в нос мне ударил заплесневелый запах древности. Но дверь оказалась заперта на замок или на засов, и я заколотил по ней кулаками, стремясь привлечь внимание находившихся внутри.

После долгого ожидания дверь наконец медленно и неохотно отворилась, из-за нее выглянул похожий на мертвеца человек и со зловещей серьезностью уставился на меня.

– Чего тебе надо? – мрачно бросил он.

– Комнату на ночь и вина, – ответил я.

– У нас не найдется для тебя крова. Все комнаты заняты прибывшими на похороны леди Мариэль, и они потребовали себе все вино в доме. Поищи другое место для ночлега. – И он быстро захлопнул передо мною дверь.

Мне ничего не оставалось, как продолжить свои блуждания по городу, и терзания мои усилились стократ. Серый туман и еще более серые дома навевали страх, подобно предательским могилам, из которых лезли трупы умерших времен, ощетинившиеся ядовитыми клыками и когтями. Я проклял тот час, когда вошел в Мальнеан, ибо теперь мне казалось, что таким манером я попросту завершил зловещий погребальный круг во времени, вернувшись в день смерти Мариэль, и жуткая реальность происходящего стала итогом моих воспоминаний о ней, ее агонии и похоронах. Но разум мой, естественно, продолжал настаивать на том, что Мариэль, которая лежала мертвая где-то в Мальнеане и которую здесь готовились хоронить, – вовсе не та, кого я любил, но другая.

Поблуждав по улицам еще темнее и у́же прежних, я нашел другой постоялый двор, с такой же выцветшей вывеской и во всех отношениях мало чем отличавшийся от первого. Дверь была заперта, и, в страхе постучав, я нисколько не удивился, когда другой похожий на мертвеца человек с похоронной торжественностью сообщил:

– У нас не найдется для тебя крова. Все комнаты заняты музыкантами и плакальщиками, что прибыли на похороны леди Мариэль, и они потребовали себе все вино.

Страх мой пред этим городом еще возрос, ибо выходило, что все жители Мальнеана были заняты приготовлениями к погребальному обряду над здешней леди Мариэль. Точно так же становилось ясно, что из-за этих самых приготовлений мне придется бродить по улицам всю ночь, и к моим ужасу и недоумению добавилась крайняя усталость.

Не успел я далеко отойти от второго постоялого двора, как вновь раздался колокольный звон, и я наконец понял, что доносится он из-под шпилей внезапно появившегося в тумане передо мной большого собора. В собор входили люди, и любопытство, сколь бы болезненным и опасным я его ни считал, заставило меня последовать за ними. Отчего-то мне казалось, что здесь я смогу больше узнать о мучившей меня тайне.

Внутри царил полумрак, и множества свечей едва хватало, чтобы осветить просторный неф и алтарь. Священники в черном, чьих лиц я не мог различить, читали молитвы, но слова их доносились до меня как во сне, и я ничего не слышал и не видел, кроме богато украшенного гроба, в котором лежало недвижное тело в белом. Гроб был усыпан цветами всевозможных оттенков, и их томный аромат, словно болеутоляющее, проникал в мое сердце и мозг. Точно такие же цветы бросали на гроб Мариэль, и даже тогда, на ее похоронах, их запах на мгновение притупил мои чувства.

Словно в тумане я осознал, что кто-то стоит подле меня.

– Кто там лежит? – спросил я, не сводя взгляда с гроба. – По ком читают молитвы и звонят колокола?

– Это леди Мариэль, – медленно произнес в ответ замогильный голос. – Она умерла вчера и завтра будет погребена в склепах ее предков. Если желаешь, можешь подойти и взглянуть на нее.

Подойдя к краю гроба, с которого свисали, подобно хладным флагам, роскошные покрывала, я увидел лицо женщины, что лежала в нем с безмятежной улыбкой на губах; на ее закрытые веки падали мягкие тени. И лицо это принадлежало той самой Мариэль, которую я когда-то любил, – в том не было никаких сомнений. Волны времени застыли на лету, и все то, что некогда было или могло быть, все существовавшее в мире, кроме нее самой, превратилось в ускользающие тени; и так же, как прежде – вечность или мгновения назад? – душа моя разрывалась от горя и раскаяния. Я не мог ни пошевелиться, ни вскрикнуть, не мог даже заплакать, ибо слезы мои превратились в лед. И со всей жуткой определенностью я понял, что единственное в своем роде событие, смерть леди Мариэль, отделилось от всех прочих, вырвалось из связи времен и обрело для себя место, где оно могло бы свершиться с уместной мрачностью и торжественностью, а может, оно даже построило вокруг себя весь этот гигантский лабиринт призрачного города, ожидая моего предназначенного судьбой возвращения сквозь туман обманчивого забытья.

Наконец чудовищным усилием воли я отвел взгляд и, с трудом передвигая налившиеся свинцом ноги, поспешно покинул собор, желая найти выход из мрачного лабиринта Мальнеана к воротам, через которые я сюда вошел. Но это оказалось нелегко, и я много часов бродил по слепым и душным, словно могилы, улочкам и извилистым переулкам, что вновь и вновь возвращали меня к своему началу, пока не выбрался на знакомую улицу, и теперь мог несколько увереннее направлять свои шаги. Из-за тумана уже поднимался тусклый, лишенный солнца рассвет, когда я пересек мост и вновь вышел на дорогу, уводившую прочь от этого рокового города.

С тех пор я немало путешествовал и побывал во многих краях. Однако ни разу не возникало у меня желания вновь посетить те древние обители тумана, ибо я страшусь снова оказаться в Мальнеане и обнаружить, что его жители все так же заняты приготовлениями к похоронам леди Мариэль.

Воскрешение гремучей змеи

– Как я уже говорил вам, коллеги, я ни на грош не верю в сверхъестественное.

Слова эти принадлежали Артуру Эвилтону, чьи рассказы о призрачном и жутком часто сравнивали с творениями По, Бирса и Мейчена. Одаренный богатым воображением, он умел создавать дьявольски убедительные подробности, ткал чудовищную паутину намеков, удивительным образом овладевая умами читателей, включая зачастую и тех, кто обычно не расположен к литературе подобного рода. Он часто хвалился, что воздействие его произведений на читателя имеет под собой вполне рациональную и отчасти даже научную основу, играет с элементами подсознательного ужаса и древними суевериями, что скрываются в сознании большинства человеческих существ; однако сам он утверждал, что решительно не верит ни в какие оккультные и мистические явления и никогда в жизни не испытывал перед ними ни малейшего страха.

Слушатели Эвилтона посмотрели на него слегка вопросительно. Джон Годфри, молодой художник-пейзажист, и Эмиль Шулер, богатый дилетант, попеременно забавлявшийся литературой и музыкой без особо серьезных намерений, – оба они были старыми друзьями и почитателями Эвилтона. В тот день они случайно встретились в его доме на Саттер-стрит в Сан-Франциско. Эвилтон, сидевший за письменным столом перед стопкой исписанных аккуратным почерком листов, отложил работу над новым рассказом, чтобы поболтать с приятелями и выкурить с ними трубочку-другую. Внешность его была столь же непримечательной, как и его почерк, и более подошла бы какому-нибудь адвокату, доктору или химику, нежели сочинителю причудливой фантастики. Помещение его библиотеки было обставлено довольно роскошно, как и подобает обиталищу спокойного и рассудительного джентльмена, без всякой экстравагантности. Необычно смотрелись только два стоявших на столе тяжелых медных подсвечника в виде атакующих змей и свернувшееся на невысоком книжном шкафу чучело гремучей змеи.

– Что ж, – заметил Годфри, – если что и может убедить меня в реальности сверхъестественного, так это ваши рассказы, Эвилтон. Я всегда читаю их при свете дня и после наступления темноты не стану этого делать даже на спор… Кстати, над чем вы сейчас работаете?

– Пишу рассказ о чучеле змеи, которое внезапно оживает, – ответил Эвилтон. – Я назвал его «Воскрешение гремучей змеи». Идея пришла мне в голову, когда я сегодня утром смотрел на свою гремучку.

– И полагаю, вы будете сегодня сидеть здесь вечером при свечах, – добавил Шулер, – без тени дрожи продолжая писать свой жизнерадостный ужастик.

Всем было хорошо известно, что Эвилтон работает в основном по ночам.

– Темнота помогает сосредоточиться, – улыбнулся Эвилтон. – К тому же, если учесть, что в основном действие моих рассказов происходит ночью, время самое подходящее.

– Да ради бога, – шутливо произнес Шулер и поднялся, собираясь уходить.

Годфри тоже решил, что пришло время расставаться.

– Кстати, – заметил хозяин дома, – я устраиваю небольшую вечеринку в конце недели. Не хотите заглянуть ко мне вечером следующей субботы? Придут еще двое или трое наших друзей. К тому времени я уже отделаюсь от этого рассказа, и мы повеселимся от души.

Годфри и Шулер приняли приглашение и вместе вышли на улицу. Жили они на другой стороне залива, в Окленде, и оба направлялись домой, а потому вместе поехали на трамвае до паромной пристани.

– Старина Эвилтон – подлинный пример живого противоречия, – заметил Шулер. – Конечно, в наши дни никто особо не верит в оккультизм или некромантию, но любой, кто в состоянии творить настолько реалистичные адские кошмары, от которых волосы встают дыбом, не вправе относиться к ним столь хладнокровно. На мой взгляд, это просто-напросто неприлично.

– Согласен, – кивнул его товарищ. – Он так чертовски прозаичен, что мне хочется, как на Хеллоуин, завернуться в старую простыню и прикинуться, допустим, привидением, просто чтобы вытряхнуть из него это скептическое самодовольство.

– Боги и призраки! – воскликнул Шулер. – У меня идея. Помните, что говорил нам Эвилтон про новый рассказ, который он пишет, – об оживающей змее?

Он описал пришедшую ему в голову озорную мысль, и оба рассмеялись, точно школьники, замышляющие проказу.

– Почему бы и нет? Напугаем старину как следует, – усмехнулся Годфри. – Пусть думает, что его фантазии куда научнее, чем ему грезилось.

– Я знаю, где найти подходящую, – сказал Шулер. – Положу ее в рыбацкую корзинку и спрячу у себя в саквояже в следующую субботу, когда пойдем к Эвилтону. А потом поищем возможность совершить подмену.

Вечером субботы двое друзей вместе явились в дом Эвилтона. Их впустил японец, исполнявший роли повара, дворецкого, домашнего слуги и камердинера. Там уже были другие гости – пришедшие еще утром двое молодых музыкантов, и Эвилтон, пребывавший в расслабленном настроении, рассказывал им историю, которая, судя по взрывам хохота, не принадлежала к числу тех, что сделали его столь знаменитым. Казалось почти невероятным, что он мог быть автором чудовищных, леденящих кровь ужасов, прославивших его имя.

Вечер прошел удачно – с хорошим ужином, картами и довоенным бурбоном, – а после полуночи Эвилтон проводил гостей по комнатам и ушел к себе.

Годфри и Шулер не легли спать, засев за разговорами в предоставленной им комнате, пока наконец в доме не стало тихо, а все прочие не заснули. Друзья знали, что Эвилтон спит крепко, – он хвастался, что даже грохот завода или духовой оркестр не смогут его разбудить уже через пять минут после того, как его голова коснется подушки.

– Пора, – наконец прошептал Шулер.

Он достал из саквояжа рыбацкую корзинку, в которой сидел большой и довольно беспокойный бычий полоз. Тихо открыв дверь, заговорщики на цыпочках направились к библиотеке Эвилтона в дальнем конце коридора. Их план заключался в том, чтобы оставить там живого полоза, забрав чучело гремучей змеи. Бычий полоз немного похож на гремучую змею расцветкой, а для пущего правдоподобия Шулер даже обзавелся набором погремушек, которые намеревался привязать ниткой к хвосту змеи, прежде чем ее выпустить. Предполагалось, что подобная подмена повергнет в немалый шок даже такого непоколебимого скептика с железными нервами, как Эвилтон.

Будто способствуя их плану, дверь в библиотеку оказалась приоткрыта. Годфри достал фонарик, и они вошли. Отчего-то, несмотря на веселое настроение, задуманный школьный розыгрыш и выпитый бурбон, они, едва перешагнув порог, ощутили какую-то странную зловещую тревогу. Казалось, будто в темноте заполненной книгами комнаты, где Эвилтон плел свою призрачную паутину, таится незримая и неведомая угроза. Оба начали вспоминать ужасные случаи из его страшных рассказов, которые теперь казались еще правдоподобнее, чем представлялись ранее благодаря дьявольскому искусству автора. Но друзья не вполне постигали природу своих ощущений, равно как и причины, которые могли эти ощущения вызвать.

– Что-то мне не по себе, – признался Шулер, замерев посреди темной библиотеки. – Ты бы включил фонарик, что ли…

Луч фонаря упал на низкий книжный шкаф, где должна была лежать свернувшаяся гремучая змея, но, к их удивлению, змеи на привычном месте не оказалось.

– Где эта проклятая тварь? – пробормотал Годфри.

Он направил свет на соседние шкафы, а затем на пол и кресла, но предмет их поиска нигде не обнаруживался. Наконец луч упал на письменный стол Эвилтона, и они увидели змею, которую тот, видимо, пребывая в мрачно-юмористическом настроении, положил на стопку исписанных листов вместо пресс-папье. Позади нее блестели два подсвечника в виде змей.

– Ах вот ты где, – сказал Шулер.

Он уже собирался открыть свою корзинку, но тут произошло нечто непредвиденное. Шулер и Годфри заметили на письменном столе какое-то движение, и прямо у них на глазах свернувшаяся на стопке бумаг гремучая змея медленно подняла свою стреловидную голову и высунула длинный раздвоенный язык. Холодный взгляд ее немигающих глаз в буквальном смысле гипнотизировал незваных гостей, которые в ужасе уставились на нее; затем они услышали резкий треск погремушек на ее хвосте – точно высохшие семена зашуршали в стручке на ветру.

– Господи! – воскликнул Шулер. – Эта тварь живая!

Не успел он договорить, как фонарик выпал из руки Годфри и погас, оставив их в кромешной темноте. Они замерли, окаменев от изумления и ужаса, и снова услышали шорох, а затем стук – что-то упало на пол. Спустя несколько мгновений вновь послышался резкий треск, на сей раз почти у самых ног.

Годфри вскрикнул, Шулер неразборчиво выругался, и оба бросились к открытой двери. Бежавший впереди Шулер, переступив порог коридора, тускло освещенного единственной лампочкой, услышал, как за спиной с грохотом упал его товарищ, а затем раздался вопль, полный безграничного ужаса, от которого кровь стыла в жилах, а мозг превращался в лед. Охваченному парализующей паникой Шулеру даже не пришло в голову остановиться и взглянуть, что случилось с Годфри, – единственным его желанием было убраться как можно дальше от этой проклятой библиотеки.

В дверях своей комнаты появился одетый в пижаму Эвилтон, разбуженный диким криком Годфри.

– В чем дело? – дружелюбно улыбаясь, спросил писатель, но тут же посерьезнел, увидев белое, как мрамор, лицо Шулера и его неестественно расширенные глаза.

– Змея! – выдохнул Шулер. – Змея! Змея! С Годфри случилось что-то ужасное – он упал, а эта тварь ползла сразу за ним!

– Какая змея? Вы же не про мое чучело гремучки?

– Чучело? – завопил Шулер. – Эта проклятая тварь живая! Она ползла за нами и гремела прямо у нас под ногами! А потом Годфри споткнулся, упал и больше не поднялся.

– Не понимаю, – пробормотал Эвилтон. – Такого просто не может быть – уверяю вас, это противоречит всем законам природы. Я убил эту змею четыре года назад в о́круге Эль-Дорадо и отдал опытному таксидермисту, чтобы тот сделал из нее чучело.

– Идите сами посмотрите! – вызывающе бросил Шулер.

Эвилтон тотчас же прошел в библиотеку и включил свет. Шулер, сумев отчасти справиться с паникой и мучившим его страшным предчувствием, осторожно последовал за ним, держась позади на некотором расстоянии. Эвилтон склонился над скорчившимся телом Годфри, неподвижно лежавшим у двери. Неподалеку валялась брошенная корзинка. Чучело гремучей змеи свернулось на своем обычном месте на верху книжного шкафа.

– Похоже, он мертв, – с серьезным и задумчивым видом проговорил Эвилтон, убирая руку с груди Годфри. – Сердечный приступ из-за потрясения.

Ни он, ни Шулер не могли вынести вида запрокинутого лица Годфри, похожего на страшную маску, где навек застыли чудовищный ужас и нечеловеческое страдание. Стараясь избежать мертвого взгляда его широко раскрытых глаз, они оба одновременно посмотрели на его правую руку, крепко стиснутую в кулак и прижатую к телу.

Ни тот ни другой не смогли вымолвить ни слова, когда увидели то, что торчало между пальцев Годфри. То была связка погремушек, и на самой крайней – очевидно, оторванной от змеиного хвоста – еще болтались клочья влажной окровавленной плоти.

Тринадцать призраков

– Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Джон Алвингтон силился приподняться, шепча про себя старинный рефрен из стихотворения Доусона. Но голова и плечи вновь бессильно рухнули на подушку, а в мозгу ледяной струйкой пробежало понимание: быть может, врач был прав и конец близок. Мимолетно привиделись бальзамирующий раствор, иммортели, гвозди, забитые в крышку гроба, и падающие на этот гроб комья земли; но такие мысли были Джону Алвингтону совершенно чужды, лучше вспоминать Элспет. Не без подобающего случаю содрогания он прогнал могильные думы.

В последнее время он часто думал об Элспет. Впрочем, он ее никогда и не забывал. Его называли повесой, но про себя он знал, и знал всегда, что это неправда. Говорили, что он разбил или по крайней мере уязвил сердца двенадцати женщин, включая обеих жен, и, как ни странно, в кои-то веки сплетники не преувеличивали – число было точное. Но сам Джон Алвингтон знал наверняка, что в его жизни имела значение только одна женщина, хотя никому и в голову не приходило назвать ее в числе тех двенадцати.

Он любил одну только Элспет; и он ее потерял из-за юношеской ссоры. Они так и не помирились, а через год она умерла. Все прочие женщины были ошибкой, миражом – его тянуло к ним лишь оттого, что они чем-то вскользь напоминали Элспет. Быть может, он обошелся с ними жестоко, и уж точно он им изменял. Но, бросая их, разве не хранил он тем самым верность Элспет?

Отчего-то сегодня ее образ представлялся ему так отчетливо, как давно уже не случалось, – будто стерли пыль с портрета. Джон Алвингтон удивительно ясно видел смешливые глаза, словно у проказливого эльфа, и темные кудряшки, которые подпрыгивали, когда она, смеясь, вскидывала голову. Она была высокого роста – неожиданно высокого при таком ее сходстве с феей, но тем прелестней; а ему и всегда нравились высокие женщины.

Сколько раз он вздрагивал, будто встретив привидение, когда видел женщину с похожей фигурой, похожими жестами, взглядом, интонацией; и бесповоротно разочаровывался, когда становилось ясно, что сходство это мнимое. И всякий раз она, его истинная любовь, рано или поздно вставала между ним и всеми прочими.

Он стал вспоминать почти забытое – камею из сердолика, что была на ней в день их первой встречи, и крошечную родинку на левом плече, увиденную однажды, когда она надела наряд с необычным по моде того времени глубоким декольте. Вспомнил и простое бледно-зеленое платье, что так восхитительно облегало ее стан в то утро, когда он расстался с ней, – сухо попрощался и больше ее не видел…

Никогда еще, сказал он себе, не была его память настолько ясной. Врач наверняка ошибся, ведь разум нисколько не слабеет. Не может болезнь быть смертельной, когда воспоминания об Элспет приходят с такой легкостью и так ярко.

Он вспоминал один за другим каждый день их помолвки, что длилась семь месяцев и могла бы закончиться счастливой свадьбой, если бы не привычка Элспет обижаться по пустякам и не его ответные вспышки. Во время решающей ссоры Джону не хватило дипломатичности. Как все это близко, как больно ранит. Какая злая судьба разлучила их и после всю жизнь гнала его от одной пустой иллюзии к другой?

Он не помнил, не мог помнить прочих женщин – разве только то, что в них ненадолго увидел сходство с Элспет. Пусть его считают донжуаном, сам он знает, что безнадежно сентиментален.

Что за звук ему послышался? Кто-то открыл дверь? Должно быть, сиделка – больше никто в такой поздний час не заходит в его комнату. Сиделка – славная девочка, хотя ничуть не похожа на Элспет. Он попробовал повернуться к ней, и это далось ему огромным усилием, совершенно несоразмерным такому ничтожному движению.

Все-таки не сиделка. Она всегда одевается в белоснежную униформу своей профессии, а на этой женщине платье чудесного прохладно-зеленого оттенка – зелень морской воды на мелководье. Лица не видно – она стоит спиной к кровати, – но платье смутно знакомо. Джон Алвингтон не сразу поймал воспоминание и вдруг потрясенно понял: в этом платье Элспет была в день их ссоры, это платье он всего несколько минут назад рисовал себе мысленно. Сейчас такие уже не носят.

Кто же она? И фигура кажется знакомой – высокая, стройная.

Женщина обернулась, и Джон Алвингтон увидел, что это Элспет – та самая Элспет, с которой он распростился с таким ожесточением и которая умерла, так и не позволив ему увидеть ее снова. Но как это может быть Элспет, ее же давно нет? И так же внезапно логика вывернулась наизнанку: как могла она умереть, ведь вот же она, стоит перед ним? Бесконечно лучше верить, что она жива, и так хочется с ней заговорить. Он попробовал вымолвить ее имя, но не смог издать ни звука.

И вновь послышалось, что открывается дверь. Оказывается, в тени за спиной Элспет стоит еще одна женщина. Она выходит вперед, на ней зеленое платье, точь-в-точь как у его любимой. Она подняла голову – у нее лицо Элспет! Те же дразнящие глаза и капризный насмешливый рот, но разве могут быть на свете две Элспет?

В растерянности он старался свыкнуться с такой диковинной мыслью, но пока силился постичь необъяснимое, показалась третья женщина в зеленом, за ней четвертая, пятая, и все они встали рядом с первыми двумя. На этом не кончилось – входили и другие, пока не заполнили всю комнату, и все на одно лицо и в такой же одежде, как у его мертвой возлюбленной. Ни одна не произнесла ни слова, но все смотрели на него, и во взгляде этом он как будто различал жестокую издевку, не чета тому легкому поддразниванию, что видел он когда-то в глазах Элспет.

Он лежал, замерев, борясь с ужасным темным сомнением. Как может вдруг быть такое множество Элспет, когда сам он, сколько может вспомнить, знал только одну? Да сколько же их здесь? Что-то его толкнуло сосчитать. Выходило, что перед ним тринадцать призраков в зеленом. Число показалось знакомым. Говорили ведь, что он разбил сердце тринадцати женщинам? Или их было всего двенадцать? Впрочем, если причислить к ним Элспет, что разбила сердце ему, как раз тринадцать и получится.

Вот они принялись так знакомо встряхивать кудрями, и все звонко, весело, проказливо смеются. Неужели над ним? Элспет часто над ним смеялась, но он все равно любил ее всей душой…

Вдруг его одолели сомнения, не ошибся ли он в счете. Чудилось, будто женщин в комнате то больше, то меньше. Кто же из них настоящая Элспет? В конце концов, он точно знает, что другой никогда не было – всего лишь череда женщин, отдаленно напоминающих Элспет, а на самом деле, как познакомишься с ними поближе, ничуть на нее не похожих.

И пока он тщился пересчитать и рассмотреть лица, что толпились вкруг него, все они поблекли, расплылись, и он почти уже забыл, к чему эти старания… Которая из них Элспет? Да была ли она, настоящая Элспет? Он уже ни в чем не был уверен, а затем наступило забвение, и он ушел в иные края, где нет ни женщин, ни призраков, ни любви, ни задачек по устному счету.

Венера Азомбейская

Статуэтка высотой не больше двенадцати дюймов изображала женскую фигуру, чем-то напомнившую мне Венеру Медицейскую, несмотря на множество различий в чертах и пропорциях. Вырезанная из черного дерева, она была тяжела, словно мрамор; ее неизвестный создатель проявил немалое искусство, воплотив в негроидных формах почти классическую в своем совершенстве красоту. Фигурка стояла на подставке в форме полумесяца, раздвоенная сторона которого служила ей основанием. При более внимательном рассмотрении я обнаружил, что сходству с Венерой Медицейской она обязана в основном позой и изгибами бедер и плеч; правая рука, однако, была поднята выше, чем у Венеры, словно поглаживая отполированный до блеска живот, а лицо было несколько полнее, с загадочной сладострастной улыбкой на пухлых губах и чувственно опущенными веками, похожими на лепестки какого-то экзотического цветка, который складывает их душным бархатным вечером. Удивительное мастерство художника вполне могло составить достойную конкуренцию творениям древнеримских скульпторов более примитивных периодов.

Эту фигурку привез из Африки мой друг Марсден, и она всегда стояла на столе у него в библиотеке. Она очаровала меня с первого взгляда, пробудив немалое любопытство, но Марсден предпочитал отмалчиваться, упомянув лишь, что это произведение негритянского искусства, изображающее богиню малоизвестного племени в верховьях реки Бенуэ на плоскогорье Адамава. Но сама его сдержанность и какая-то многозначительность, а также волнение в голосе, звучавшее каждый раз, когда заходила речь о статуэтке, не оставляли сомнений, что за ней кроется какая-то история. Хорошо зная Марсдена, чья таинственность не раз сменялась приступами словоохотливой откровенности, я был уверен, что рано или поздно он мне все расскажет.

Марсдена я знал еще со студенческих времен – мы учились на одном курсе в Беркли. Друзей у него было мало, и, пожалуй, ни с кем у него не сложилось столь длительных и близких отношений, как со мной. А потому никто лучше меня не мог заметить необъяснимую перемену, случившуюся с ним после его двухлетнего путешествия по Африке, – перемену как в физическом, так и в духовном смысле. Одни изменения казались столь неуловимыми, что им с трудом можно было дать название или хотя бы определить их более-менее отчетливо. Другие сразу же бросались в глаза – свойственная Марсдену меланхолия обострилась еще больше, переходя порой в приступы жестокой депрессии, а здоровье, которым он никогда особо не отличался, резко ухудшилось. Я помнил его высоким и жилистым, с землистым лицом, черными волосами и ясными лазурными глазами; но после возвращения он основательно похудел и сильно сгорбился, словно потеряв в росте, лицо избороздили морщины, кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок, волосы густо усеяла седина, а в глазах его, которые странно потемнели, словно вобрав в себя глубокую синеву тропических ночей, пылал смертельный огонь, какой горит в глазах умирающего от экваториальной лихорадки. Мне и впрямь не раз приходило в голову, что Марсден подхватил в джунглях некую болезнь, от которой так и не оправился. Но всякий раз, когда я пытался его расспрашивать, он отвечал отрицательно.

Более неуловимые перемены, о которых я упоминал, касались его душевного состояния, и вряд ли я смог бы в точности назвать их все. Но по крайней мере одну невозможно было не заметить – Марсден всегда отличался смелостью и отвагой, а крепости его нервов, несмотря на склонность к меланхолии, мог позавидовать любой; однако теперь мне не раз приходилось замечать в его поведении скрытность и неописуемую тревогу, что совершенно не соответствовало его характеру. Иногда даже посреди самого обычного разговора по его лицу могла пробежать тень страха, он беспокойно вглядывался в темные углы и замолкал на середине фразы, будто забыв, что собирался сказать; через несколько мгновений он приходил в себя и продолжал прерванную речь. У него появились странные привычки: к примеру, всякий раз, переступая любой порог, он оглядывался, будто в страхе перед невидимым преследователем или неотвратимой гибелью, сторожащей каждый его шаг. Но все это, естественно, могло объясняться нервным расстройством или следствием предполагаемой мной болезни. Сам Марсден не желал обсуждать этот вопрос, так что после нескольких тактичных предложений раскрыть, если ему угодно, душу я стал молчаливо игнорировать видимые перемены в его поведении и характере, хотя и чувствовал, что за всем этим кроется некая реальная и, возможно, трагическая тайна, с которой, вполне вероятно, как-то связана черная статуэтка на столе. Марсден немало рассказывал мне о своем путешествии в Африку, которое предпринял, поддавшись очарованию древнего континента, увлечения всей его жизни, но я интуитивно ощущал, что он скрывает от меня намного больше.

Однажды утром, месяца через полтора после возвращения Марсдена, я пришел к нему после нескольких дней отсутствия, в течение которых был крайне занят. Он жил один в большом доме на Рашен-Хилл в Сан-Франциско, который унаследовал вместе с приличным состоянием от давно умерших родителей. Вопреки обыкновению, он мне не открыл, и, если бы не мой острый слух, вряд ли я бы расслышал слабый голос, приглашавший меня войти. Толкнув дверь, я прошел через коридор в библиотеку, откуда донесся его голос, и обнаружил, что он лежит на диване возле стола, на котором стояла черная статуэтка. Мне сразу же стало ясно, что мой друг очень болен; за несколько дней, что мы не виделись, он чудовищно похудел и побледнел, словно бы съежился, став меньше ростом, что нельзя было объяснить только согбенностью плеч. Марсден весь высох и увял, будто его пожирало невидимое пламя. Он заметно постарел, волосы поседели еще сильнее, точно усыпанные белым пеплом. Ввалившиеся глаза напоминали тлеющие в глубоких пещерах угли. Увидев его, я с трудом сдержал возглас испуганного изумления.

– Что ж, Холли, – приветствовал он меня, – похоже, дни мои сочтены. Я знал, что эта дрянь со временем меня прикончит, знал, еще когда покидал берега Бенуэ с изображением богини Ванары в качестве памятного подарка… Африка полна кошмаров, Холли… пагубных вожделений, порочности, яда, колдовства… Они гибельнее самой смерти – по крайней мере смерти в любом известном нам виде. Никогда не езди туда… если тебе дороги твои тело и душа.

Я попытался его приободрить, стараясь не обращать внимания на таинственные аллюзии и загадочные намеки.

– У тебя какая-то африканская лихорадка, – сказал я. – Тебе надо обратиться к врачу – собственно, следовало сделать это уже несколько недель или месяцев назад. Не вижу никаких причин, почему бы тебе от нее не излечиться, особенно теперь, когда ты вернулся в Америку. Но конечно, здесь потребуется помощь опытных медиков – нельзя оставлять без внимания столь коварную и загадочную болезнь.

– Бесполезно, старина. – Мертвенно-бледные губы Марсдена изогнулись в чудовищном подобии улыбки. – Я знаю свою болезнь лучше любых докторов. Возможно, конечно, что у меня действительно немного повышена температура, в этом нет ничего удивительного, но моя горячка не из тех, что занесены в медицинские анналы. И от нее нет лекарства ни в одной фармакопее.

Его лицо исказила жуткая гримаса, и оно будто съежилось на моих глазах, подобно листку бумаги, что горит, обращаясь в пепел. Словно перестав меня замечать, Марсден что-то сбивчиво забормотал хриплым скрипучим шепотом, точно его голосовые связки подвергались тем же кошмарным метаморфозам, что и лицо. Но большую часть слов я все же расслышал:

– Она тоже умирает… как и я… хотя она живая богиня… Мьибалоэ, зачем ты выпила пальмовое вино?.. Ты тоже увянешь, страдая от этой грызущей, царапающей пытки… Твое прекрасное тело… каким совершенным, каким великолепным оно было!.. Ты увянешь через несколько недель, словно маленькая старушка… испытывая адские муки… Мьибалоэ! Мьибалоэ!

Речь его превратилась в бессвязные стоны, лишь изредка перемежавшиеся отдельными словами. Во всех отношениях он походил на умирающего – все его тело как будто сократилось в размерах, словно уменьшились все его мускулы, нервы и даже кости, а губы растянулись в кошмарной ухмылке, обнажив тонкую белую линию зубов.

Я бросился в столовую, где, как я знал, на буфете обычно стоял графин старого шотландского виски, и, наполнив стакан, поспешил назад. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разжать Марсдену зубы и влить немного крепкой жидкости в рот. Эффект оказался почти мгновенным – мой друг полностью ожил, лицо его расслабилось, и жуткие спазмы перестали терзать его тело.

– Прости, что доставляю тебе столько хлопот, – проговорил он. – Но сегодня кризис миновал, хотя кто знает, что будет завтра…

Он содрогнулся, и в его темных глазах мелькнула призрачная тень какого-то неодолимого ужаса.

Заставив его выпить остатки виски, я направился к телефону и взял на себя смелость вызвать врача, чьи способности были лично известны нам обоим. Мой друг слегка улыбнулся, благодаря меня за заботу, но лишь покачал головой.

– Конец уже близок, – сказал он. – Симптомы мне знакомы – после того, что случилось сегодня, речь идет о паре недель, может, чуть больше.

– Но что же это? – воскликнул я, движимый скорее страхом и тревогой за друга, нежели любопытством.

– Скоро узнаешь, – ответил он, показывая худым, как у скелета, пальцем на библиотечный стол. – Видишь рукопись?

На столе рядом с деревянной статуэткой я увидел стопку исписанных листов, которую до этого не замечал, охваченный беспокойством за Марсдена.

– Ты мой самый старый друг, – продолжал он, – и я знаю, что ты давно ждешь от меня объяснений по поводу того, что тебя озадачивает. Но дело идет о событиях столь необычайных и столь личного характера, что я так и не решился честно поведать тебе обо всем лицом к лицу. Поэтому я написал для тебя полный отчет о последних двух месяцах моего пребывания в Африке, о которых я столь мало рассказывал до сих пор. Можешь взять рукопись с собой, когда будешь уходить, но, умоляю тебя, не читай ее, пока я не умру. Не сомневаюсь, что в этом отношении я могу тебе полностью доверять. Когда прочтешь, ты узнаешь причину моей болезни и историю черной статуэтки, столь долго дразнившей твое любопытство.

Несколько минут спустя в дверь постучали. Как и ожидалось, пришел доктор Пелтон, который жил всего в нескольких кварталах от Марсдена и немедленно отправился на мой вызов. Всем своим видом он излучал энергичную профессиональную уверенность и желание приободрить больного, столь свойственные знающим свое дело врачам. Но когда он осматривал Марсдена, я не мог не заметить в его поведении оттенок сомнения и настоящего замешательства.

– Вряд ли я могу точно сказать, что с вами, – признался он, – но, думаю, ваш недуг в основном связан с нервами и проблемами с пищеварением. Наверняка виной тому африканский климат и еда, которые основательно расстроили ваш организм. Если сегодняшний приступ повторится, вам потребуется сиделка.

Он выписал рецепт и вскоре ушел. Ввиду неотложных дел я тоже был вынужден через полчаса последовать за ним, забрав с собой рукопись Марсдена. Но, прежде чем уйти, я с согласия Марсдена вызвал по телефону сиделку и оставил друга на ее попечение, пообещав как можно скорее вернуться.

Вряд ли я смогу описать последовавшие за этим две недели, полные долгих мучений и кратких иллюзорных сдвигов к лучшему, вслед за которыми возникали еще более чудовищные рецидивы. Я проводил с Марсденом все свободное время, поскольку мое присутствие, похоже, его немного успокаивало, за исключением становившихся все длиннее жутких ежедневных приступов, когда он переставал осознавать окружающее. Тогда, во время все более затяжных периодов бреда, он лишь что-то бессвязно бормотал или кричал в ужасе пред видимыми лишь ему одному предметами или людьми. Пребывание рядом с ним стало для меня беспримерно тяжким испытанием. И страшнее всего было то, что с каждым часом и каждым днем голова и тело Марсдена продолжали сморщиваться, а его рост непрестанно уменьшался, и вряд ли человеческий разум смог бы, не впав в безумие или забытье, вынести страдания, которые приходилось ему при этом переживать… Но я не в силах вдаваться в детали или описывать последние стадии его болезни и вряд ли осмелюсь даже намекнуть на то, в каком состоянии он умер и в каком виде гробовщику досталось его тело. Могу только сказать, что в самом конце оно было не больше тела ребенка или гнома; оно съежилось и неописуемо, до неузнаваемости изменилось, и груз, который пришлось нести сопровождающим гроб, был феноменально легким… Когда все закончилось, я поблагодарил Бога за запоздалую милость наступившей смерти моего друга. Случившееся полностью меня измотало, и лишь после похорон я набрался сил и решимости, чтобы прочесть рукопись Марсдена.

Отчет его был написан тонким, изысканным почерком, хотя под конец в нем чувствовались ажитация и тревога. Далее я привожу весь текст полностью, ничего не сокращая и не приукрашивая.

Я, Джулиус Марсден, всю жизнь неизъяснимо тосковал по далекому и неизведанному. Я обожал сами названия отдаленных мест, загадочных морей, континентов и островов. Но ни одно другое слово не содержало в себе даже десятой части того неописуемого очарования, завораживавшего меня с самого детства, как слово «Африка». Оно околдовывало меня, словно какое-то некромантическое заклятие; оно казалось квинтэссенцией тайн и романтики, и ни одно женское имя не было для меня дороже, не могло соблазнить и увлечь меня так, как название этого загадочного континента. По счастливому стечению обстоятельств, которое, увы, далеко не всегда сопутствует осуществлению наших мечтаний, те двадцать два месяца, что я провел в путешествии по Марокко, Тунису, Египту, Занзибару, Сенегалу, Дагомее и Нигерии, нисколько меня не разочаровали, ибо реальность соответствовала моим грезам просто на удивление. В горячей и громадной лазури небес, в бескрайних равнинах пустынь, в буйстве джунглей, в несущих свои воды среди невероятных пейзажей могучих реках я нашел нечто глубоко родственное моей душе. В этом мире могли воплотиться мои самые необычайные мечты и я мог ощутить себя по-настоящему свободным, чего невозможно было достичь ни в каких иных местах.

В конце двадцать второго месяца моих странствий я путешествовал по верховьям реки Бенуэ, большого восточного притока Нигера. Моей целью было озеро Чад – впадающие в него реки соединяются с Бенуэ посредством болот на плоскогорье. Я вышел из Йолы с несколькими гребцами из племени фула, негровмагометан, и мы огибали восточный склон горы Алантика, огромной гранитной массы, поднимающейся на девять тысяч футов над плодородными землями Адамавы.

Мы пересекали живописный ландшафт; иногда нам попадались деревни, окруженные полями сорго, хлопка и ямса, и обширные пространства дикого буйного леса, баобабов, бананов, веерных пальм и панданусов, над которыми возвышались зазубренные вершины остроконечных холмов и фантастических изрезанных утесов.

Ближе к закату Алантика превратилась в голубоватую дымку вдали, над зеленым морем джунглей. Пока мы продолжали свой путь в двух маленьких лодках, одна из которых была в основном нагружена моим личным имуществом, я заметил, что мои гребцы о чем-то негромко переговариваются, то и дело повторяя слово «Азомбея», в котором звучали нотки предостережения и страха.

Я уже немного знал язык фула, а один из гребцов, высокий статный парень с кожей скорее бронзовой, нежели черной, владел неким подобием ломаного немецкого с вкраплением нескольких английских слов. Поинтересовавшись, о чем они разговаривают, я узнал, что Азомбея – название местности, к которой мы приближались. По словам гребца, ее населяло племя невероятно жестоких дикарей, которых до сих пор подозревали в каннибализме и человеческих жертвоприношениях. Их не удалось понастоящему покорить ни магометанским завоевателям, ни нынешней германской администрации, и они продолжали вести первобытный образ жизни, поклоняясь богине по имени Ванара, незнакомой другим языческим племенам Адамавы, которые все поклонялись фетишам. Особую вражду они питали к неграм-магометанам, и вторгаться на их территорию было крайне опасно, особенно во время ежегодного религиозного празднества, которое происходило как раз в эти дни. Как признался гребец, ему и его товарищам не особо хотелось двигаться дальше.

Тогда я смолчал. Услышанный рассказ не вызывал у меня доверия – он отдавал предрассудками, свойственными замкнутым народностям, которые всегда с подозрением и страхом относятся к тем, кто обитает вне их территории. И все же меня охватило некоторое беспокойство, поскольку мне не хотелось, чтобы мое путешествие прервалось из-за сложностей с гребцами или туземцами.

Солнце зашло почти мгновенно, как обычно в тропиках, и в кратких сумерках я успел заметить, что лес по берегам стал еще более густым и буйным. Во мраке высились громады древних баобабов, а над рекой изумрудными водопадами покачивались лозы гигантских растений. Надо всем этим царила первобытная тишина, которую нарушали только звуки скрытой экзотической жизни – тайное дыхание невыразимой страсти, непостижимых опасностей, всеохватывающего и неодолимого стремления к размножению.

Высадившись на поросшем травой берегу, мы разбили лагерь на ночь. Поужинав ямсом, земляными орехами и консервированным мясом, к которым я добавил толику пальмового вина, я поднял вопрос о продолжении нашего путешествия; но лишь после того, как я пообещал утроить жалованье гребцам, они согласились доставить меня в страну азомбейцев. Я не был склонен всерьез относиться к их страхам, начиная подозревать, что вся эта история – всего лишь выдумка с единственной целью добиться от меня прибавки. Но доказать это я, естественно, не мог, а гребцы выказывали нежелание продолжать путь, клянясь Аллахом и его пророком Магометом, что им грозит страшная опасность и что они и даже я сам можем стать мясом в супе на пиру азомбейцев или превратиться в дым на языческом алтаре еще до следующего захода солнца. Они рассказали мне о некоторых любопытных подробностях, касавшихся обычаев и верований народа Азомбеи. По их словам, народом этим правила женщина, которую считали живой наместницей богини Ванары, и ей оказывались соответствующие божественные почести. Насколько я смог понять, Ванара была богиней любви и деторождения, чем-то напоминая римскую Венеру и карфагенскую Танит. Даже тогда меня удивило некоторое этимологическое сходство ее имени с именем Венеры – сходство, о котором мне вскоре предстояло многое узнать. Как мне рассказали, поклонение ей сопровождалось настолько разнузданными и дикими обрядами, что те приводили в трепет даже живущих по соседству дикарей, которые и сами предавались низменным практикам, способным вызвать священный ужас у любого правоверного мусульманина. Кроме того, азомбейцев считали отъявленными колдунами, а их шаманов боялись по всей Адамаве.

Хоть я и убеждал себя, что эти слухи весьма преувеличенны, а может быть, и вовсе лишь сказки, они тем не менее возбудили мое любопытство. Мне доводилось видеть некоторые негритянские религиозные обряды, и я вполне мог поверить в рассказы о разнузданных оргиях. Размышляя об услышанном, я долго не мог заснуть, а когда наконец сумел забыться тревожным сном, меня всю ночь мучили беспокойные видения.

Проснувшись незадолго до рассвета, когда красный рог ущербной луны уже опускался за верхушки пальм на западе, и полусонно оглядевшись вокруг, я обнаружил, что остался один. Гребцы и их лодки исчезли, хотя мне оставили мое имущество и часть провизии, проявив удивительную честность, если учесть все обстоятельства. Судя по всему, опасения фула оказались искренними, и благоразумие пересилило их жажду наживы.

Несколько встревоженный перспективой продолжать путь в одиночку – если продолжать его вообще – и без каких-либо транспортных средств, я нерешительно стоял на берегу реки, пока не начало светать. Мысль о том, что придется возвращаться, мне не нравилась, и, сочтя маловероятным, что мне может угрожать серьезная опасность от рук туземцев в регионе, управляемом немцами, я в конце концов решил двинуться дальше и попытаться нанять носильщиков или лодочников на территории азомбейцев. Бо́льшую часть вещей мне пришлось бы оставить у реки и вернуться за ними позже, надеясь, что их никто не тронет.

Едва я принял решение, как за моей спиной послышался тихий шелест травы. Обернувшись, я понял, что больше не один, хотя явились вовсе не фула, как мне на мгновение почудилось. Передо мной стояли две негритянки, одетые немногим больше чем в легкий янтарный свет утреннего солнца. Обе они были высокого роста и пропорционального телосложения, но та, что шла впереди, изумила и потрясла меня, и вовсе не из-за внезапности своего появления.

Ее появление поразило бы меня в любом месте, в любое время. Несмотря на черную бархатную кожу с проблесками бронзы, всеми своими чертами и пропорциями она походила на античную Венеру. Даже у белых женщин мне редко приходилось встречать столь правильные и совершенные черты. Застыв передо мной, она напоминала статую жительницы Рима или Помпей, изваянную из черного мрамора скульптором времен упадка Римской империи. Ее серьезный взгляд был полон загадочной чувственности и таинственного самообладания в союзе с великой безмятежностью. Густые волосы были уложены кольцом на затылке, прикрывая изящную шею. Между ее грудями висели на цепочке из кованого серебра несколько ярко-красных гранатов, покрытых грубой резьбой, подробностей которой я тогда не заметил. Взглянув мне прямо в глаза, она улыбнулась с наивным восторгом и озорством, видимо почувствовав мое замешательство, и улыбка эта пленила меня навек.

Вторая женщина принадлежала к негроидному типу, хотя тоже показалась мне по-своему привлекательной. Судя по ее поведению и манерам, она находилась в подчинении у первой – вероятно, рабыня или служанка. Единственное подобие одежды на обеих составляли небольшие квадратные куски ткани, свисавшие спереди с пояса из пальмовых волокон, но у первой ткань была тоньше, и ее украшала бахрома из шелковых кисточек.

Повернувшись к своей спутнице, первая женщина произнесла несколько слов на каком-то сладкозвучном, текучем наречии, и та ответила ей столь же мелодичным и мягким голосом. Несколько раз повторилось слово «арумани», сопровождавшееся взглядами на меня, и я предположил, что стал главной темой их разговора. Я не понимал их языка, не имевшего ничего общего с языком фула и отличавшегося от языка любого племени, которые я до сих пор встречал в Адамаве, но часть его вокабул дразнила меня смутным ощущением чего-то знакомого, хотя тогда я не мог определить, на чем основывалось это чувство.

Я обратился к двум женщинам на своем скудном языке фула, спросив, не из племени ли они азомбейцев. Улыбнувшись, они кивнули, услышав знакомое слово, и знаками велели мне следовать за ними.

Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая лес восхитительным золотым сиянием. Женщины повели меня вдаль от берега, по тропинке, извивавшейся среди гигантских баобабов. Они с грациозным изяществом шагали передо мной, и первая то и дело оглядывалась через плечо, любезно улыбаясь изогнутыми полными губами и деликатно, почти кокетливо опуская веки. Я шел следом, охваченный прежде незнакомыми мне чувствами, в которых смешались первые пульсации нарастающего жара, разжигаемого незнакомым утонченным любопытством, и подобное опиумным грезам, восторженное очарование Цирцеи – словно древняя притягательность Африки вдруг воплотилась в человеческом облике.

Лес начал редеть, сменившись возделанными полями, а затем мы вошли в большую деревню из глиняных хижин. Показав на них, мои черные проводницы произнесли одно слово: «Азомбея», – как я узнал позже, это имя носили и главное селение, и сама местность.

Здесь было полно негров, и многие, как мужского, так и женского пола, отличались четко прослеживающимся типом внешности, необъяснимо напоминающим тот же классический облик, что и у двух встреченных мною женщин. Цвет их кожи варьировался от черного, как эбеновое дерево, до знойного оттенка потускневшей меди. Они сразу же столпились вокруг нас, с дружелюбным любопытством разглядывая меня и выказывая знаки почтения и благоговения моей похожей на Венеру спутнице. Очевидно, она занимала среди них высокое положение, и я в очередной раз подумал, не она ли та самая женщина, о которой говорили фула, – правительница Азомбеи и живая наместница богини Ванары.

Я попытался заговорить с туземцами, но меня никто не понимал, пока не явился лысый старик со спутанной седой бородой, который поприветствовал меня на ломаном английском. Как я понял, в юности он путешествовал до самой Нигерии, чему и был обязан своими лингвистическими познаниями. Больше никто из племени не бывал за пределами своей территории дальше нескольких миль. Видимо, они мало общались с посторонними, как с неграми, так и с белыми.

Старик оказался приветлив, словоохотлив и радовался возможности похвалиться своим владением чужим языком. Мне даже не пришлось его расспрашивать – он сам сразу же начал делиться со мной сведениями, которые я желал узнать. Как он заявил, его народ очень рад меня видеть, поскольку они дружелюбно относятся к белым, хотя и не ладят с неграми-мусульманами Адамавы. Кроме того, для всех очевидно, что я завоевал расположение и покровительство богини Ванары, ибо появился среди них в сопровождении Мьибалоэ, их любимой правительницы, в которой обитает душа богини. С этими словами он смиренно поклонился моей симпатичной проводнице, а она улыбнулась и обратилась к нему с несколькими фразами. Он перевел мне, что Мьибалоэ приглашает меня остаться в Азомбее в качестве ее гостя.

До той минуты я намеревался немедленно завести разговор о найме носильщиков или лодочников, чтобы продолжить путь по Бенуэ, но, выслушав приглашение Мьибалоэ и увидев ее страстный, мечтательный, почти умоляющий взгляд, который она бросила на меня, пока переводили ее слова, я позабыл обо всех своих планах и велел переводчику поблагодарить Мьибалоэ и сказать ей, что я принимаю ее приглашение. Еще несколько часов назад я даже подумать не мог, что меня может заинтересовать черная женщина, поскольку прежде этот аспект очарования Африки никогда меня особо не трогал. Но теперь, словно оплетенные чарами таинственной магии, чувства мои обострились, а мыслительные процессы, напротив, замедлились, словно под воздействием некоего коварного наркотика. Я стремился добраться до озера Чад, и мне прежде не приходило в голову сделать остановку в пути, но сейчас казалось вполне естественным остаться в Азомбее, а озеро Чад превратилось в смутный отступающий мираж на грани забвения.

Когда Мьибалоэ перевели мой ответ, лицо ее просияло, подобно утренней заре. Она обратилась к своим людям, видимо давая им некие указания. Затем она скрылась в толпе, а старый переводчик в сопровождении еще нескольких человек повел меня к предоставленной в мое распоряжение хижине. В хижине было достаточно чисто, пол устилали полосы из пальмовых листьев, испускавших приятный аромат. Мне принесли еду и вино, и со мной остались старик и две девушки – они сказали, что их назначили мне в услужение. Едва я успел поесть, как вошли еще несколько туземцев, неся мое оставленное на берегу реки имущество.

В ответ на мои расспросы переводчик, которого звали Ньигаза, поведал в той мере, в какой позволяли его знания английского, об истории, обычаях и религии народа Азомбеи. В соответствии с их традициями поклонение Ванаре считалось древним, как и сам мир, и его принесли с собой много веков назад некие белые пришельцы с севера, именовавшие себя «арумани». Пришельцы эти обосновались среди туземцев, обзаведясь семьями, и их кровь постепенно распространилась по всему племени, всегда державшемуся отдельно от других дикарей Адамавы. С тех пор здесь называли «арумани» всех белых и относились к ним с особым почтением – все по той же традиции. Ванара, как я уже знал от фула, была богиней любви и деторождения, матерью всего живого, властительницей мира, и бледнолицые пришельцы вырезали из дерева ее точное изображение, снабдив азомбейцев экземпляром их идола. По обычаю, с ее культом связывали одну из смертных женщин, которая становилась чем-то вроде аватары или воплощения богини. В качестве таковой жрецы и жрицы племени выбирали самую красивую из местных девушек, которая становилась правительницей и имела право взять себе в мужья любого мужчину. Восемнадцатилетнюю Мьибалоэ выбрали на эту роль совсем недавно, и сейчас шло ежегодное празднество в честь Ванары, сопровождавшееся обильными пиршествами и возлияниями, а также еженощными обрядами поклонения богине.

Слушая старика и размышляя над его словами, я увлекся занятными умопостроениями. Вполне возможно, рассудил я, бледнолицые пришельцы, о которых он говорил, – римская исследовательская экспедиция, пересекшая Сахару со стороны Карфагена и проникшая в Судан. Этим вполне могли объясняться классические черты Мьибалоэ и других азомбейцев, а также имя и образ местной богини. Становилось ясно, отчего некоторые слова их языка показались мне смутно знакомыми: отчасти они напоминали латынь. Весьма озадаченный услышанным и теми выводами, которые мне удалось сделать, я почти перестал слушать болтовню Ньигазы и погрузился в задумчивость.

За весь день я ни разу больше не видел Мьибалоэ, хотя ожидал иного, и не получил от нее никакой весточки. В ответ на мой удивленный вопрос Ньигаза сообщил, что у нее неотложные дела, и, хитро улыбнувшись, заверил меня, что скоро я снова ее увижу.

Я отправился прогуляться по деревне в сопровождении переводчика и девушек, отказавшихся оставить меня хотя бы на минуту. Селение, как я уже говорил, было достаточно велико для африканской деревни – там, вероятно, жили от двух до трех тысяч человек. Повсюду царила удивительная чистота и порядок – судя по всему, азомбейцы отличались трудолюбием, бережливостью и прочими качествами, свойственными цивилизованным людям.

Ближе к закату появился посыльный с приглашением от Мьибалоэ, которое перевел Ньигаза. Мне предлагалось поужинать с ней в ее дворце, а затем посетить вечерние обряды в местном храме.

Дворец, стоявший на окраине селения среди пальм и панданусов, представлял собой лишь большую хижину, как и подобает африканским дворцам. Но внутри он выглядел уютным, даже роскошным, в обстановке чувствовался определенный, хоть и варварский вкус. Вдоль стен выстроились низкие кушетки, накрытые местными тканями или шкурами айю – водившейся в Бенуэ разновидности пресноводного ламантина. В центре стоял длинный стол высотой не больше фута, вокруг которого на корточках сидели гости. В углу, в некоем подобии ниши, я заметил маленькое деревянное изображение женщины – судя по всему, богини Ванары. Фигура странным образом напоминала римскую Венеру, но мне незачем описывать ее подробнее, поскольку ты часто видел эту статуэтку на столе у меня в библиотеке.

Мьибалоэ обратилась ко мне с многословным приветствием, которое, как обычно, перевел Ньигаза, и я, не желая ударить в грязь лицом, ответил цветистой, пылкой и вполне искренней речью. Хозяйка дома посадила меня по правую руку от себя, и началось пиршество. Как выяснилось, гостями были в основном жрецы и жрицы Ванары; все они разглядывали меня с дружелюбными улыбками, за исключением одного, недобро хмурившегося. Как объяснил мне едва слышным шепотом Ньигаза, это был верховный жрец Мергаве, могущественный колдун или шаман, которого скорее боялись, нежели почитали; он давно был влюблен в Мьибалоэ и надеялся, что та выберет его себе в супруги.

Стараясь не подавать виду, я внимательнее пригляделся к Мергаве – мускулистому и широкоплечему дикарю шести с лишним футов ростом, без единой капли жира. Его лицо с правильными чертами было бы симпатичным, если бы не искажавшая его злобная гримаса. Каждый раз, когда Мьибалоэ улыбалась мне или обращалась ко мне через посредство Ньигазы, в глазах Мергаве вспыхивал демонический огонь. Я понял, что в первый же свой день в Азомбее обзавелся не только возможной возлюбленной, но и заклятым врагом.

Стол был уставлен экваториальными деликатесами: мясом молодых носорогов, несколькими видами дичи, бананами, папайями и сладким, дурманящим пальмовым вином. Большинство гостей насыщались со свойственным африканцам обжорством, но манеры Мьибалоэ были изысканны, как у любой европейской девушки, и своей сдержанностью она пленила меня еще больше. Мергаве тоже ел мало, зато пил сверх всякой меры, словно пытаясь как можно скорее опьянеть. Трапеза длилась долгие часы, но я все меньше обращал внимания на застолье и гостей, зачарованный видом Мьибалоэ. Ее гибкая девичья грация, нежность во взгляде и улыбке оказались куда могущественнее вина, и я вскоре позабыл даже о злобной физиономии Мергаве. Мьибалоэ не скрывала своего расположения ко мне, и вскоре мы с ней уже общались на языке, не требовавшем перевода старого Ньигазы, под одобрительными взглядами всего собрания, за исключением Мергаве.

Наконец подошло время вечерних обрядов, и Мьибалоэ вышла, сказав мне, что мы встретимся с ней позже в храме. Гости начали расходиться, и Ньигаза повел меня через ночное селение, жители которого пировали и веселились у костров на открытом воздухе. Путь к храму Ванары лежал через джунгли, полные голосов и мелькающих теней. Я понятия не имел, как выглядит храм, хотя отчего-то не ожидал увидеть обычное африканское капище. К моему удивлению, мы пришли к огромной пещере в склоне холма позади деревни, освещенной множеством факелов и уже заполненной поклоняющимися богине. В глубине громадного зала, в непроницаемой тени, на своеобразном естественном возвышении стояло изображение Ванары, вырезанное из обычного для Азомбеи черного дерева, чуть больше натуральной величины. Рядом с ним в деревянном кресле, в котором вполне мог бы поместиться еще один человек, сидела Мьибалоэ, статная и неподвижная, словно само изваяние богини. На низком алтаре тлели ароматные листья и травы, а во мраке позади богини и ее смертной наместницы слышался грохот тамтамов, ритмичный, как чувственный пульс. Все жрецы, жрицы и приверженцы богини были обнажены, за исключением такого же, как у Мьибалоэ, маленького квадрата ткани, и тела их блестели, словно полированный металл, в мерцающих отсветах факелов. Все они пели монотонную торжественную литанию, медленно покачиваясь в священном танце и воздевая руки к Ванаре, будто прося ее благословения.

Впечатляющее зрелище настолько меня захватило, что я пришел в странное возбуждение, будто священная страсть поклонников Ванары каким-то образом проникла мне в кровь. Глядя на Мьибалоэ, которая, казалось, пребывала в неподдельном трансе, не замечая происходящего вокруг, я вдруг ощутил нахлынувшие на меня атавистические инстинкты, варварские страсти и предрассудки, прежде дремавшие в глубинах сознания. Я понял, что еще немного, и меня охватит дикая истерия, полная животной похоти и религиозного экстаза.

Рядом вдруг вынырнул из толпы старый переводчик и сказал, что Мьибалоэ просит меня занять место рядом с ней. Я не представлял, каким образом была передана эта просьба, поскольку губы девушки, с которой я не сводил страстного взгляда, ни разу не раскрылись и не шевельнулись. Поклонники богини расступились, и я предстал перед Мьибалоэ, дрожа от благоговейного трепета и неодолимого желания, и встретился взглядом с ее глазами, наполненными торжественной одержимостью любовного божества. Она дала мне знак сесть рядом – как я позже узнал, тем самым она выбирала меня перед всем миром себе в супруги, и я, приняв приглашение, становился ее официальным возлюбленным.

Словно по некоему сигналу, каковым стало мое восшествие на трон Мьибалоэ, обряд превратился в оргию, о каковой я могу говорить лишь намеками. От того, что там творилось, покраснел бы и Тиберий, а Элефантида узнала бы от этих дикарей не один новый секрет. Пещера превратилась в сцену разнузданных наслаждений, и вскоре все позабыли как о богине, так и о ее наместнице, предаваясь занятиям, которые здесь, несомненно, воспринимались как вполне приемлемые, учитывая сущность Ванары, хотя любой цивилизованный человек счел бы их крайне непристойными. Все это время Мьибалоэ продолжала сидеть неподвижно, широко раскрыв немигающие, точно у статуи, глаза. Наконец она встала и, окинув пещеру загадочным взглядом, сдержанно улыбнулась мне и поманила за собой. Никем не замеченные, мы покинули оргию и вышли в открытые джунгли, где под тропическими звездами веял теплый ароматный ветерок…

С той ночи для меня началась новая жизнь – жизнь, которую я не стану пытаться оправдать, но лишь опишу в той степени, в какой она вообще поддается описанию. Со мной никогда еще не бывало ничего подобного, и я не мог даже представить, что способен на столь чувственную страсть, какую я питал к Мьибалоэ, и на столь неописуемые ощущения, которые вызывала у меня ее любовь. Темная возбуждающая энергия самой земли, по которой я ступал, влажная теплота воздуха, буйная растительная жизнь – все это стало интимной составляющей моего собственного естества, смешавшись с приливами и отливами крови в моих жилах, и я, как никогда до тех пор, приблизился к тайне очарования, что манило меня через всю планету к этому загадочному континенту. Мощная страсть обострила все мои чувства, погрузив мой разум в состояние глубокой праздности. Я ощущал, что живу, как не жил никогда прежде, и не буду так жить никогда вновь – используя все свои телесные способности. Я познал, подобно любому аборигену, мистическое влияние запаха, цвета, вкуса и тактильных ощущений. Посредством плоти Мьибалоэ я дотрагивался до первобытной реальности физического мира. У меня не осталось ни мыслей, ни даже грез в абстрактном понимании этих слов – я полностью погрузился в окружающую среду, в смену дня и ночи, сна и страсти, и всех чувственных ощущений.

Мьибалоэ, безусловно, была прелестна и своим очарованием, пусть и весьма сладострастным, была обязана не только собственному телу. Она обладала чистым и простодушным нравом, смеялась ласково и по-доброму, и в ней не чувствовалось свойственной всем африканцам явной или подспудной жестокости. Я каждый раз находил в ней, помимо ее черт и форм, сладостное напоминание о старом языческом мире, намек на женщину классической эпохи и богиню из древних мифов. Возможно, колдовство ее было не слишком сложным, но власть его оказалась неоспоримой и не поддавалась ни анализу, ни опровержению. Я стал восторженным рабом любящей и снисходительной королевы.

Уже расцвели цветы экваториальной весны, и наши ночи были наполнены их наркотически чувственными ароматами. В небе сияли жгучие звезды и благосклонно светила луна, а народ Азомбеи одобрительно взирал на нашу любовь, ибо воля Мьибалоэ была для них волей богини.

Лишь одна туча, которую мы сперва едва замечали, омрачала наш небосклон. Этой тучей была ревность и недоброжелательность Мергаве, верховного жреца Ванары. Каждый раз, когда я его встречал, взгляд его пылал яростью, и всем своим видом он напоминал угрюмого негритянского Сатану, но никак более не проявлял своей злобы, ни словом, ни делом. Ньигаза и Мьибалоэ заверяли меня, что вряд ли стоит ожидать от него враждебных действий, поскольку, учитывая божественное положение Мьибалоэ и меня как ее возлюбленного, любой подобный поступок отдавал бы святотатством.

Что касается меня, я интуитивно не доверял шаману, хотя, пребывая на седьмом небе от счастья, не особо задумывался о его возможной мести. Но он был интересен сам по себе, как человек, и к тому же пользовался в племени репутацией настоящего колдуна. Жители селения верили, что он понимает язык животных и способен даже общаться с деревьями и камнями, снабжавшими его любыми необходимыми сведениями. Его считали мастером так называемого дурного фетиша – якобы он мог наложить злые чары на навлекшего его вражду человека или его имущество. Он практиковал обряд инвольтации, а также, по слухам, владел секретом жуткого медленного яда, жертвы которого увядали и усыхали до размеров новорожденного, испытывая при этом долгие адские мучения, – яда, что начинал действовать лишь спустя недели или даже месяцы после принятия.

Шли дни, и я потерял им счет, в полной мере осознавая лишь те часы, что проводил с Мьибалоэ. Весь мир принадлежал нам одним: глубокая синева небес, цветущие леса и травянистые луга на берегу реки. Как и большинство влюбленных, мы отыскали для себя не одно укромное местечко, где нам нравилось прятаться от посторонних глаз. Одним из таких мест стал грот позади пещерного храма Ванары, в центре которого находился большой пруд, питаемый водами реки Бенуэ через подземные каналы. Когда-то давно свод грота обвалился, оставив после себя обрамленное пальмами отверстие на вершине холма, сквозь которое на темную поверхность пруда падал свет солнца или луны. По краям грота располагались многочисленные широкие уступы и фантастические ниши среди каменных колонн. Привлеченные странным очарованием этого места, мы с Мьибалоэ проводили много часов при лунном свете на подобных ложам каменных полках над прудом, в котором обитали несколько крокодилов. Но мы почти не обращали на них внимания, полностью поглощенные друг другом и загадочной красотой грота, по стенам которого в переменчивом свете неслышно перемещались тени.

Однажды Мьибалоэ пришлось отправиться за пределы селения по какому-то делу – не помню сейчас, по какому именно, но, скорее всего, касавшемуся решения некоего спора или местных политических проблем. Так или иначе, вернуться она должна была лишь к следующему полудню, и я весьма удивился, когда вечером ко мне явился посыльный с известием, что Мьибалоэ возвратится раньше, чем предполагалось, и что она просит меня встретиться с ней в гроте позади пещеры Ванары в час, когда в отверстие наверху упадут первые лучи растущей луны. Туземца, который принес известие, я никогда прежде не видел, но ничего не заподозрил, поскольку он заявил, что пришел из дальней деревни, куда вызвали Мьибалоэ.

Добравшись в назначенное время до пещеры, я остановился на краю одного из уступов, в полумраке оглядываясь в поисках Мьибалоэ. Лунный свет едва проник внутрь через неровный край дыры в своде грота. Я заметил неслышно скользнувшего в серебристо-черной воде крокодила, но Мьибалоэ нигде не было видно. Подумав, что ей из озорства пришло в голову спрятаться от меня, я решил на цыпочках обыскать каменные ниши и полки и застигнуть ее врасплох.

Я уже собирался сойти с уступа, когда вдруг ощутил сильный толчок в спину и, не удержавшись на ногах, полетел в черный пруд с высоты в семь или восемь футов. Пруд оказался глубоким, и я погрузился почти до дна, прежде чем сообразил, что происходит. Я вынырнул и вслепую устремился к берегу, с ужасом вспоминая крокодила, которого видел за миг до падения. Мне удалось добраться до края там, где тот уходил в воду под приемлемым углом, но до дна все равно было не достать, а пальцы скользили по гладкому камню. За моей спиной послышался тихий всплеск, и я слишком хорошо знал, что послужило тому причиной… Обернувшись, я увидел двух скользивших в мою сторону больших ящеров; их глаза дьявольски мерцали в лунном свете.

Видимо, я закричал, поскольку, словно в ответ, с уступа наверху раздался женский крик, а затем подернувшуюся рябью воду рассекла мелькнувшая в воздухе черная молния. Вода на мгновение вспенилась, и рядом со мной появились хорошо знакомая мне голова и рука, сжимавшая блестящий нож. Со сверхъестественной ловкостью Мьибалоэ вонзила нож по рукоятку в бок ближайшего крокодила, уже разинувшего громадную пасть. Удар пришелся в сердце, и крокодил вновь погрузился под воду, извиваясь в агонии. Второй крокодил не собирался останавливаться и разделил судьбу собрата, встретившись с точным ударом ножа Мьибалоэ. Вода в пруду забурлила, и в нем замелькали темные тела других рептилий. Проявив чудеса гибкости, Мьибалоэ одним движением выбралась на прибрежные камни и схватила меня за руки. В следующий миг я уже стоял рядом с ней, с трудом понимая, как я там оказался, – столь легко и быстро все произошло. Оглянувшись, я увидел морды крокодилов: те обнюхивали берег под нами.

Запыхавшиеся и промокшие, мы уселись на освещенный луной каменный уступ и начали расспрашивать друг друга, время от времени прерываясь на нежные ласки. За несколько недель я сумел неплохо выучить язык азомбейцев, и в переводчике мы больше не нуждались.

К моему удивлению, Мьибалоэ заявила, что никакого гонца ко мне в тот вечер не посылала. Вернулась она из-за того, что ее охватило предчувствие некоей угрожающей мне неотвратимой опасности, которое неумолимо влекло ее в грот, и она появилась там как раз в тот момент, когда я барахтался в пруду. Проходя через пещеру Ванары, откуда в грот вел низкий туннель, она встретила в темноте какого-то мужчину и решила, что это, скорее всего, Мергаве. Он прошел мимо нее молча, столь же поспешно, как и она сама. Я рассказал ей о толчке в спину, который получил, стоя на уступе. Стало ясно, что меня заманил в грот некто, желавший от меня избавиться, а насколько нам было известно, ни у кого в Азомбее не имелось подобных мотивов, за исключением Мергаве. Мьибалоэ посерьезнела, и больше мы на эту тему не говорили.

Когда мы вернулись в селение, Мьибалоэ послала нескольких мужчин найти Мергаве и доставить его к ней. Но колдун исчез, и никто не знал, где он, хотя многие видели его тем вечером. Не вернулся он и наутро, и, несмотря на организованные по всей Азомбее тщательные поиски, не удалось найти никаких его следов и в последующие дни. Естественно, само его исчезновение было воспринято как неявное признание вины. Известие о случившемся в гроте вызвало всеобщее негодование, и, несмотря на страх перед колдуном, его готовы были в буквальном смысле разорвать на части, если бы он осмелился появиться среди соплеменников. Вряд ли даже понадобился бы вынесенный ему Мьибалоэ смертный приговор.

Неожиданная страшная опасность и чудесное спасение благодаря Мьибалоэ еще сильнее сблизили нас, и наша взаимная страсть обрела еще большую глубину. Но время шло, о Мергаве ничего не было слышно, словно его поглотили обширные и знойные безмолвные экваториальные просторы, и случившееся начало постепенно забываться. Пребывая в праздном блаженстве, мы перестали опасаться, что Мергаве снова попытается нам навредить. Казалось, счастье наше будет длиться вечно.

Однажды ночью жрецы Ванары устроили ужин в мою честь. В пиршественном зале недалеко от храма собрались сорок или пятьдесят человек, но Мьибалоэ еще не появилась. Пока мы ее ждали, вошел мужчина с большим калебасом пальмового вина. Человека этого я не знал, хотя он был знаком некоторым из присутствующих, они называли его по имени – Марвази.

Обратившись ко мне, Марвази объяснил, что его прислали жители дальней общины с даром в виде пальмового вина, которое, как они надеялись, я соблаговолю принять как супруг Мьибалоэ. Поблагодарив его, я попросил передать мои слова дарителям.

– Не попробуешь ли вино прямо сейчас? – спросил он. – Я должен незамедлительно вернуться, но мне хотелось бы знать, одобряешь ли ты его вкус, чтобы сообщить об этом моему народу.

Налив вина в чашу, я медленно выпил, пробуя на язык вкус и качество напитка. Вино оказалось сладким и густым, со своеобразным послевкусием раздражающей горечи, который не вполне мне понравился, но я все же похвалил вино, не желая обидеть Марвази. С явным удовольствием улыбнувшись в ответ, он уже собрался уходить, когда появилась Мьибалоэ. Она тяжело дышала, лицо ее было мрачно, в глазах пылал странный огонь. Бросившись ко мне, она выхватила пустую чашу из моих пальцев.

– Ты выпил?! – скорее утвердительно воскликнула она.

– Да, – в замешательстве ответил я.

Взгляд, с которым она повернулась ко мне, был неописуем и полон противоречивых чувств – в нем смешались ужас, страдание, преданность, любовь и ярость, но отчего-то я понял, что ярость эта адресована не мне. Посмотрев мне прямо в глаза, она повернулась к Марвази и велела жрецам Ванары схватить его и связать. Приказ был немедленно исполнен. Ничего не объясняя и не говоря больше ни слова, Мьибалоэ налила себе чашу пальмового вина и выпила ее одним глотком. Уже заподозрив страшную правду, я хотел выхватить чашу из ее руки, но Мьибалоэ оказалась проворнее.

– Теперь мы оба умрем, – сказала она, осушив чашу.

Безмятежно улыбнувшись мне, она перевела взгляд на Марвази и преобразилась в карающую богиню. Все присутствующие уже поняли, что произошло, и со всех сторон послышался ропот, полный ужаса и гнева. Жрецы растерзали бы Марвази голыми руками, отделяя конечность за конечностью, сустав за суставом, мышцу за мышцей, если бы не вмешательство Мьибалоэ, велевшей им подождать. Охваченный ужасом, Марвази съежился среди державших его жрецов, прекрасно понимая, какая судьба его ждет, несмотря на кратковременную отсрочку.

Мьибалоэ начала допрашивать его, отрывисто и сурово, и Марвази, трепетавший пред нею еще сильнее, чем перед жрецами, запинаясь и лебезя, признался, что вино было отравлено и что его, Марвази, нанял колдун и верховный жрец Мергаве, велев преподнести вино мне и по возможности убедиться, что я сразу же его выпью. По словам Марвази, колдун не одну неделю скрывался в лесу на границах Азомбеи, живя в тайной пещере, известной лишь ему и немногим его сторонникам, приносившим для него еду и новости, которые он желал узнать. К числу этих сторонников принадлежал и Марвази, который был чем-то обязан Мергаве, и тот не раз использовал его в качестве своего орудия.

– Где сейчас Мергаве? – вопросила Мьибалоэ.

Марвази замялся, но хватило всего лишь одного пылающего гневом, гипнотизирующего взгляда правительницы, чтобы правда тут же сорвалась с его губ. По его словам, Мергаве прятался в окрестностях селения, в джунглях, ожидая подтверждения, что его намеченная жертва выпила яд.

Часть жрецов тут же отправилась на поиски Мергаве. Пока они отсутствовали, Мьибалоэ рассказала мне, что о планах отравить меня ей сообщил другой приспешник Мергаве, которого в последний момент привела в ужас чудовищная жестокость и дерзость задуманного.

Вскоре вернулись жрецы, ведя с собой плененного колдуна. Им удалось застигнуть его врасплох, и, хотя он сражался как демон, его сумели повалить и связать ремнями из шкуры носорога. В тишине, проникнутой леденящим ужасом, его ввели в пиршественный зал.

Хотя колдуну не приходилось ожидать ничего хорошего, лицо его полнилось злобным торжеством. Он стоял перед нами, гордо выпрямившись и ничем не показывая страха; лицо его пылало сатанинской одержимостью и мрачным ликованием. Прежде чем Мьибалоэ успела к нему обратиться, он начал изливать поток чудовищных признаний, перемежавшихся проклятиями и бранью. Он рассказал, как готовил яд, перечислив все жуткие ингредиенты, которые вошли в его состав, а также медленно пропетые заклинания, смертоносные знаки и множество могущественных амулетов, которые помогали ему в создании зелья. Затем он описал действие яда – первые месяцы, во время которых нам с Мьибалоэ предстояло несчетное число раз мысленно переживать смерть в ожидании, когда начнутся отложенные мучения, а затем и сами эти нескончаемые муки, медленное и отвратительное увядание всех наших тканей и органов, иссякание самих источников жизни и уменьшение тела до размеров ребенка или даже новорожденного, прежде чем наконец вместе со смертью наступит избавление. Позабыв обо всем, кроме своей безумной ненависти и бессмысленной ревности, он повторял кошмарные подробности раз за разом, со столь чудовищным злорадством и восторженным наслаждением, что собравшихся будто парализовало заклятием, и никто не шагнул вперед, чтобы заставить его замолчать с помощью ножа или копья.

Наконец, пока колдун продолжал свои чудовищные словоизлияния, Мьибалоэ снова наполнила чашу отравленным вином. Жрецы разжали зубы Мергаве остриями копий, и она влила вино ему в глотку. То ли не сознавая собственной судьбы, то ли презирая ее, он не дрогнул, подобно черному демону, который торжествует над обреченными, пусть даже и сам входит в их число. Марвази тоже заставили выпить вино, и он закричал от ужаса, пуская пену изо рта, когда смертельный напиток коснулся его языка. Затем обоих по приказу Мьибалоэ увели и посадили под замок, оставив под надежной охраной, пока не подействует яд. Но позже, ночью, когда об их деяниях стало известно остальным жителям селения, толпа разозленных сверх всякой меры мужчин и женщин скрутила охрану и унесла Марвази и Мергаве в грот за пещерой Ванары, где их бросили, словно падаль, в черный пруд с крокодилами.

Отныне для нас с Мьибалоэ жизнь превратилась в неописуемый кошмар. От прежних радостных и счастливых дней не осталось и следа, на нас опустилась черная пелена, подобная тени, что отбрасывает гигантская стая стервятников. Да, любовь наша осталась прежней, но нам казалось, будто она уже уходит в зловещий мрак и небытие могилы… Впрочем, об этом я не стану рассказывать, хотя поведал уже немало… Настолько это было для нас священно и настолько ужасно…

После череды траурных дней под небесами, что для нас лишились самой своей лазури, мы с Мьибалоэ уговорились, что я должен покинуть Азомбею и вернуться в свою родную страну. Мы оба не могли вынести даже мысли о том, что придется день за днем наблюдать страшные мучения и постепенное увядание другого, когда начнет действовать яд Мергаве. О нашем прощании могу лишь сказать, что оно было полно бескрайней печали. Даже в самых страшных муках и беспорядочном бреду я всегда буду помнить любовь и грусть в глазах Мьибалоэ. На прощание она подарила мне маленькую фигурку Ванары, о которой ты так часто меня спрашивал.

Вряд ли стоит описывать подробности моего возвращения в Америку. Сейчас, после нескольких немилосердных месяцев отсрочки, не принесших мне ни малейшего облегчения, я чувствую первые симптомы действия яда, тошнотворное ожидание кошмарных дней и бессонных ночей заканчивается. Я знаю, что́ мне предстоит, и мне обжигает душу мысль о том, что те же самые муки сейчас переживает Мьибалоэ. Пожалуй, я уже завидую смерти Марвази и Мергаве в пруду с крокодилами…

Рассказ Сатампры Зейроса

Я, Сатампра Зейрос из Узулдарума, напишу левой рукой историю о том, что случилось со мной и Тирувом Омпаллиосом в заросшем джунглями и забытом почитателями храме бога Цатоггуа под Коммориомом, древней столицей правителей Гипербореи, потому что правой у меня больше нет. Я напишу ее фиолетовым соком пальмы сувана, что с годами делает строчки алыми, словно кровь, на прочном пергаменте из шкуры мастодонта, как предупреждение всем добрым ворам и искателям приключений, которых в будущем поманят лживые легенды о сокровищах Коммориома.

Тирув Омпаллиос был моим закадычным приятелем и верным товарищем во всех предприятиях, которые требовали ловкости пальцев, а также прыткости и проворства. Скажу без ложной скромности, что не раз нам доводилось проворачивать дела, перед которыми пасовали наши более знаменитые товарищи. К примеру, похищение драгоценностей королевы Кунамбрии, которые хранились в комнате, где вольно бродили две дюжины ядовитых рептилий, или взлом несокрушимой шкатулки Акроми, где лежали все медали древних династий властителей Гипербореи. Сказать по правде, сбыть эти медали оказалось непросто, и нам пришлось по дешевке загнать их капитану варварского судна из далекой Лемурии: и все же взлом той шкатулки был славным деянием, если учесть, что работать пришлось в полной тишине, ибо рядом притаилась дюжина стражников с трезубцами. Мы использовали редкую разъедающую кислоту… однако я заболтался; впрочем, стоит ли этому удивляться – соблазн предаться героическим воспоминаниям о славных деяниях прошлого слишком велик.

В нашем деле, как, впрочем, и во всех других, порой приходится учитывать превратности судьбы, и богиня удачи не всегда к нам благосклонна. Случилось так, что во времена, о которых я повествую, мы с Тирувом Омпаллиосом изрядно истощили свои запасы и, хотя обычно такое положение длилось недолго, пребывали в крайней нужде, что и хлопотно, и досадно, ибо мы знавали дни побогаче и ночи поприбыльней. Нынче злые люди глаз не спускают со своего имущества, запирают окна и двери новыми хитроумными запорами, а стражники стали бдительнее и редко спят на посту – иными словами, трудности, с которыми сталкиваются те, кто практикует наше ремесло, возросли многократно. Нам ничего не оставалось, как обратить свой взор к предметам более объемным, но менее ценным, да и ради них приходилось попотеть. Даже сейчас унизительно вспоминать ночь, когда нас чуть не поймали с мешком красного ямса; я упоминаю об этом, чтобы не показаться излишне хвастливым.

Однажды вечером в одном из бедных кварталов Узулдарума мы вывернули карманы и обнаружили, что на двоих у нас всего три пазура – хватит на большую бутыль гранатового вина или две буханки хлеба. Мы принялись спорить, как потратить деньги.

– Хлеб, – настаивал Тирув Омпаллиос, – насытит наши тела, вернет проворство в усталые конечности и натруженные пальцы.

– Гранатовое вино, – возражал я, – пробудит наш разум, и, возможно, подарит нам озарение, которое подскажет выход из теперешних невзгод.

Без дальнейших препирательств Тирув Омпаллиос согласился с моей несомненной правотой, и мы принялись искать ближайшую таверну. По вкусу вино оказалось не из лучших, но достаточно крепким, и его было вдоволь, а большего нам не требовалось. Мы сидели в переполненной таверне и лениво цедили его, пока пламя, тлевшее внутри прозрачной алой жидкости, не охватило наш разум. Сомнительное и туманное будущее озарили розовые светильники, и жизненные невзгоды волшебным образом отступили. А вскоре меня озарило.

– Тирув Омпаллиос, – промолвил я, – назови мне хоть одну причину, почему мы, люди храбрые и не разделяющие предрассудков и страхов презренной толпы, не могли бы поживиться сокровищами Коммориома? День пути от этого тоскливого города, приятная прогулка по сельской местности, вечер или ночь, проведенные за археологическими раскопками, – и кто знает, что мы там обнаружим?

– Ты говоришь умно и смело, мой дорогой друг, – отвечал Тирув Омпаллиос. – И впрямь, не вижу никаких оснований не пополнить наши истощившиеся запасы за счет мертвых правителей и богов.

Как всем известно, много столетий назад Коммориом опустел из-за пророчества Белой сивиллы из Полариона, предсказавшей неисчислимые и неописуемые бедствия, что падут на головы смертных созданий, которые посмеют там остаться. Одни говорили, что речь идет о чуме, которую занесут в город с северных пустошей живущие в джунглях племена; другие твердили о всеобщем безумии. Как бы то ни было, никто – ни царь, ни жрец, ни купец, ни работник, ни вор – не стал ждать надвигающихся бедствий. Недолго думая, все как один снялись с места, основали новую столицу в дне пути от старой и назвали ее Узулдарумом. Ходили странные слухи о страхах и ужасах, которых человеку не преодолеть; о жути, что населяет святыни, мавзолеи и дворцы Коммориома, все так же стоящего в плодородной гиперборейской долине в сиянии великолепного мрамора и гранита, и могучие деревья не могут перерасти его шпилей, куполов и обелисков. Говорили, что в его нетронутых склепах лежат сокровища древних правителей, внутри высоких гробниц мумии хранят самоцветы и золотые самородки, в храмах стоят золотые алтарные сосуды, а в ушах, ртах, ноздрях и пупках идолов сияют драгоценные каменья.

Думаю, мы выступили бы в тот же вечер, распей мы еще бутылку гранатового вина, но вышло так, что мы решили выйти на рассвете. Мы отправлялись в путь налегке, но это нас не заботило – если мы не утратили нашей ловкости, то легко сумеем разжиться съестным, обирая бесхитростных поселян. А пока мы отправились домой, где нас неласково встретил хозяин и, не стесняясь в выражениях, потребовал плату за постой. Однако нас, витавших в облаках, было не запугать, и мы лишь с презрением от него отмахнулись, чем если не убедили его, то изрядно удивили.

Проспали мы долго, солнце успело забраться высоко на лазурный небосклон, когда мы вышли за ворота Узулдарума и свернули на север в направлении Коммориома. Мы плотно позавтракали янтарными дынями и украденной курицей, которую пожарили в лесу, после чего отправились дальше. Несмотря на усталость, что настигла нас к вечеру, путешествие было не лишено приятности, и по пути мы не упускали возможности исследовать окружающие ландшафты и населявших их местных жителей. Боюсь, некоторые из них до сих пор вспоминают о нас с сожалением, ибо мы не отказывали себе ни в чем, что могло возбудить наш интерес или аппетит.

То была славная местность, где на каждом шагу нас ждали фермы и сады, бегущие потоки и буйство лесной зелени. Ближе к вечеру мы набрели на древнюю заросшую дорогу, которой давно никто не пользовался и которая вела вглубь джунглей, окружавших Коммориом.

Никто не видел, как мы туда свернули, и никто не встретился нам на пути. Один шаг – и мы оказались за пределами человеческих познаний, а молчание леса вокруг нас было таким звонким, будто нога смертного не ступала на эту дорогу с тех пор, как много веков назад город покинул легендарный царь со своими подданными. Толстенные стволы, подобных которым нам видеть не доводилось, словно древними паучьими сетями, оплетены были ползучими лианами не моложе, по-видимому, самих деревьев. Цветы поражали нездоровыми размерами; их лепестки были белыми, как смерть, или алыми, словно кровь, а ароматы удушливо-сладкими или зловонными. Плоды на деревьях тоже были гигантские – багровые, оранжевые и красно-коричневые, – однако что-то мешало нам их сорвать.

По мере нашего продвижения лес становился гуще, растительность пышнее, а между широкими плитами, которыми была вымощена дорога, расталкивая их, пробивались древесные корни. Хотя солнце еще не село, тени от гигантских стволов и сучьев сгустились, и мы шагали в темно-зеленом сумраке, наполненном тяжелыми ароматами гниющей растительности. Ни птиц, ни зверей, каких рассчитываешь встретить в обычном лесу, здесь не было, однако порой мы натыкались на свернувшихся бледными, тяжелыми кольцами змей, которые ускользали от нас в густой подлесок, или на громадных мотыльков причудливой и зловещей окраски, пролетавших прямо перед нами, прежде чем исчезнуть во мраке. Уже в полутьме огромные лиловые летучие мыши с крохотными рубиновыми глазками вспархивали над ядовитыми на вид фруктами, которыми лакомились, одаряя нас злобным взглядом и бесшумно кружа над нашими головами. Мы ощущали чье-то еще невидимое присутствие – за нами наблюдали; благоговейный страх и смутный ужас перед чудовищными джунглями заставили нас приумолкнуть, и теперь мы только изредка перешептывались.

Среди прочих вещей, которые нам удалось добыть за время прогулки, был бурдюк с пальмовым спиртом. Несколько глотков обжигающей жидкости изрядно скрасили тяготы пути, а теперь помогали удержать страх в узде. Каждый из нас хорошенько приложился к бурдюку, после чего джунгли показались нам уже не такими страшными, и мы искренне недоумевали, почему позволили молчанию и мраку, бдительным летучим мышам и нависшей над нами необъятности омрачить наш дух; по-моему, после второго глотка мы запели.

Когда на лес опустились сумерки и восковая луна взошла на небосклон, сменив дневное светило, мы так прониклись духом приключений, что решили не останавливаться и достичь Коммориома той же ночью. Мы закусили едой, которую позаимствовали у местных, и несколько раз приложились к бурдюку. Затем, хорошенько взбодрившись, переполненные отвагой и желанием завершить наше благородное предприятие, снова двинулись в путь.

Идти пришлось недолго. Обсуждая с пылом, заставлявшим забыть о тяготах пути, какая добыча среди таинственных сокровищ Коммориома первой угодит к нам в руки, мы сначала заметили над верхушками деревьев в лунном свете мраморные купола, затем между стволами замаячили колонны тенистых портиков. Еще несколько шагов – и мы наткнулись на мощеные улицы, уводящие вглубь дикого леса, где чудовищных размеров пальмовые листья шелестели над древними крышами.

Мы остановились, и снова тишина древнего запустения запечатала наши уста, ибо дома были мертвы и белы, как могилы, а глубокие тени, которые их окружали, – холодны, зловещи и таинственны, словно смертная тень. Казалось, что солнце веками не освещало этих стен, что ничего теплее мертвенного лунного света не касалось мрамора и гранита со времен, когда пророчество Белой сивиллы из Полариона стало причиной исхода и запустения.

– Жаль, что сейчас не белый день, – глухо и сипло пробормотал Тирув Омпаллиос, и его слова в мертвой тишине прозвучали особенно громко.

– Тирув Омпаллиос, – ответил я, – надеюсь, ты не пребываешь в плену суеверий. Не хочется думать, что ты поддался ребяческим фантазиям презренной толпы. А посему выпьем.

Мы изрядно опустошили бурдюк, ничуть не привередничая относительно букета, и так замечательно взбодрились, что отправились исследовать уходящую влево аллею, проложенную с математической точностью, но вскоре исчезавшую среди пальмовых листьев. Здесь, на отшибе, на площади, которую пока что пощадили джунгли, мы обнаружили маленький храм древней архитектуры, который производил впечатление строения еще старше, чем соседние дома. Он также отличался от них материалом – то был темный базальт, почти скрывшийся под лишайниками, которые выглядели одного с ним возраста. Квадратный храм не имел ни куполов, ни шпилей, ни колонн у фасада – только несколько узких окон высоко над землей. В наши дни такие храмы в Гиперборее встретишь редко, однако мы признали в нем место поклонения Цатоггуа, одному из божеств древних. В наши дни люди перестали возносить ему молитвы, но говорят, что перед его пепельными алтарями до сих пор кладут поклоны скрытные и свирепые лесные звери: порой обезьяна, громадный ленивец и длиннозубый тигр бессловесным ревом и воем славят забытое божество.

Храм, как и прочие строения, прекрасно сохранился: следы времени виднелись только на резной притолоке, расщепленной и раскрошившейся в нескольких местах. Сама дверь из позеленевшей от времени бронзы стояла слегка приоткрытая. При мысли о том, что внутри должен быть украшенный драгоценными камнями идол, не говоря о прочих алтарных безделушках из драгоценных металлов, нас одолел соблазн.

Подозревая, что открыть позеленевшую дверь будет непросто, мы глотнули пальмового спирта и приступили. Разумеется, петли проржавели, и только навалившись на дверь мускулистыми телами, мы умудрились сдвинуть ее с места. Мы удвоили усилия, и с ужасающим скрежетом и жутким скрипом, походившим на визг какого-то нечеловеческого создания, дверь медленно отворилась. Перед нами зиял черный провал внутреннего пространства храма, откуда доносился запах застоявшейся плесени, смешанный со странным, ни на что не похожим зловонием. Впрочем, в предвкушении богатой добычи мы стали нечувствительны к запахам.

С присущей мне предусмотрительностью я запасся куском смолистого дерева, решив, что из него можно соорудить факел, если придется бродить по ночному Коммориому. Теперь я этот факел зажег, и мы вошли в храм.

Пол покрывали огромные пятиугольные плиты из того же материала, что и стены. Храм был пуст, за исключением статуи божества, восседавшей в дальнем углу, металлического двухъярусного алтаря с непристойными рисунками и трехногой бронзовой чаши странной формы и огромного размера в центре. Не взглянув на чашу, мы бросились вперед, и я ткнул факелом прямо в лицо идолу.

Мне не доводилось раньше видеть статуи бога Цатоггуа, но я без труда узнал его по описаниям. Приземистый и толстобрюхий; голова больше напоминала жабью, чем голову божества; тело покрывал короткий мех, смутно похожий на мех летучей мыши или ленивца. Его круглые глаза были полуприкрыты, кончик языка торчал между толстыми губами. Сказать по правде, на доброе миловидное божество он никак не походил, и меня не удивило, что ему перестали приносить жертвы, – только жестокие дикари могли поклоняться такому уродцу.

Между тем Тирув Омпаллиос и я принялись хором поносить более изящных и благородных богов, ибо на статуе не было ни единого завалящего полудрагоценного камушка. Со скупостью, превосходящей всякое понимание, даже глаза были вырезаны из того же камня, что и вся отвратительная фигура идола, а ее нос, глаза и прочие отверстия никто не озаботился украсить. Оставалось только изумляться алчности или бедности тех, кто создал это звероподобное чудище.

Теперь, когда наши мысли больше не занимала надежда на мгновенное обогащение, мы решили оглядеться. В особенности нас поразило незнакомое зловоние, о котором я уже упоминал, только теперь оно усилилось. Исходило оно из бронзовой чаши, которую мы решили осмотреть, хотя едва ли ожидали, что такой осмотр доставит нам радость или принесет прибыль.

Чаша, как я сказал, была огромной – не менее шести футов в диаметре и трех в глубину, а ее край доходил высокому мужчине до плеча. Массивные резные ножки завершались кошачьими лапами с выпущенными когтями. Когда мы приблизились и заглянули через край, чаша оказалась заполнена вязкой полузастывшей субстанцией, черной и матовой, как сажа. Именно отсюда шел запах, непередаваемо отвратительный, однако то был не запах гниения – скорее вонь мерзкой и нечистой болотной твари. Терпеть эту вонь не было никаких сил, и мы бы отвернулись, но тут поверхность странной жидкости заволновалась, словно кто-то потревожил ее изнутри. Волнение усилилось, жидкость вспучилась в центре, словно под действием мощных дрожжей, и, замерев от ужаса, мы увидели, как грубая, бесформенная голова с вытаращенными мутными глазами возникает на поверхности, вздымается над ней на постоянно удлиняющейся шее и вперивает в нас первобытно свирепый взгляд. Затем, дюйм за дюймом, из жижи возникли руки – если их можно назвать руками, – и тут до нас дошло, что это не существо всплыло на поверхность жижи, а сама жижа обратилась омерзительной головой на ужасной шее, а сейчас вылепляет из себя отвратительные руки, которые тянутся к нам отростками, похожими на щупальца!

Ужас, какого мы не испытывали в ночных кошмарах и не чаяли испытать в наших самых рискованных ночных вылазках, лишил нас дара речи, но не способности двигаться. Мы отпрянули – и немедленно ужасная шея и руки потянулись вслед за нами. Затем черная жижа приподнялась над ободом чаши и быстрее, чем сок пальмы суваны с моего пера, хлынула через край потоком черной ртути, а коснувшись пола, принялась извиваться, словно змея, выбросив больше дюжины коротеньких ножек.

Мы не стали гадать, что это за невообразимый протоплазменный ужас, что за мерзкое отродье первобытной слизи собиралось напасть на нас. Чудище было столь отвратительным, что долго раздумывать не приходилось; кроме того, его враждебные намерения и каннибальские наклонности были очевидны, поскольку оно устремилось к нам с невероятной быстротой и проворством, разинув беззубую пасть поразительной вместимости. Его язык разворачивался, точно кольца змеи, а челюсть распахивалась с такой же невообразимой гибкостью, какая была свойственна всем его движениям. Поняв, что медлить нельзя, и обернувшись спиной к мерзостям этой нечестивой святыни, мы одним прыжком перемахнули через порог и понеслись навстречу лунному свету по пригородам Коммориома. Мы заворачивали за все углы, петляли между дворцами забытых вельмож и складами купцов, чьи имена исчезли в веках; мы выбирали места, где самые мощные пальмы росли гуще всего; наконец на боковой тропинке, откуда уже не было видно окраинных домов, мы остановились и осмелились обернуться.

Наши перенапряженные легкие готовы были взорваться, усталость, накопившаяся за день, давила на плечи, но, когда мы увидели, что черное чудище наступает нам на пятки, передвигаясь волнообразно, словно змея, словно поток, что низвергается с высокого склона, наши ослабевшие конечности как по волшебству обрели новые силы; оставив тропу, мы в неверном лунном свете бросились напролом в непроходимые джунгли, надеясь затеряться в лабиринте стволов, лиан и гигантских листьев. Мы спотыкались о древесные корни и поваленные стволы, раздирали одежду, царапали кожу о колючую ежевику, натыкались во тьме на большие пни и гибкие молодые побеги, слышали шипение древесных змей, плевавшихся ядом с верхних веток, внимали бормотанию и вою невидимых зверей, но больше оборачиваться не смели.

Должно быть, мы скитались по джунглям много часов. Луна, с трудом пробиваясь сквозь густую листву, опускалась все ниже и ниже между гигантскими пальмовыми листьями и запутанными лианами. И все же ее последние лучи спасли нас от ядовитого болота, где поросшие травой кочки скрывали под собой трясину; в опасной близости от нее – прямо вдоль зловонного края – мы вынуждены были бежать, не оглядываясь и не разбирая дороги, а наш проклятый преследователь не отставал.

Теперь, когда луна зашла, наш бег стал хаотичнее – настоящее исступление ужаса, усталости, смятения и преодоления препятствий, которых мы уже не различали и не сознавали, сквозь ночь, что давила на нас тяжким грузом, опутывая, словно нити чудовищной паутины. Нам казалось, что злобное чудище с его невероятной скоростью и способностью удлиняться может схватить нас в любое мгновение, но, очевидно, оно хотело продолжить игру. И так, среди нескончаемых ужасов, ночь тянулась и тянулась… а мы всё не решались остановиться и оглянуться.

Вдали над деревьями забрезжил смутный рассвет – тайное предзнаменование утра. Смертельно усталые, жаждущие передышки и укрытия, пусть даже какой-нибудь неприметной гробницы, мы ринулись навстречу свету и тут же наткнулись на мощеную улицу, окруженную домами из мрамора и гранита. И далеко не сразу нас посетила смутная мысль, что мы сделали круг и вернулись в пригород Коммориома. Перед нами, на расстоянии броска копья, высился мрачный храм Цатоггуа.

И снова, все же осмелившись оглянуться, мы увидели позади гибкое чудище, чьи ноги так вытянулись, что теперь оно возвышалось над нами, а пасть стала такой широкой, что без труда поглотила бы нас обоих. Тварь с легкостью скользила вслед за нами, и на уме у нее было что-то невыносимо мерзкое. Мы вбежали в храм, дверь которого стояла открытой с тех пор, как мы оттуда выскочили, и, побуждаемые ужасом, с нечеловеческим усилием захлопнули ее за собой и даже умудрились задвинуть один ржавый засов.

Внутри, пока холодный ужас рассвета узкими полосами проникал сквозь высокие окна, мы с истинно героической покорностью попытались собраться с мыслями в ожидании того, что уготовила нам судьба. Все это время бог Цатоггуа, сидя на корточках, пялился на нас с еще большей злобой и звериной жестокостью, чем когда мы впервые осветили его факелом.

Кажется, я уже упомянул, что дверная притолока была в нескольких местах повреждена. Больших отверстий было три, и через эти отверстия внутрь мог забраться небольшой зверек или заползти змея; сейчас сквозь отверстия в храм проникал дневной свет. Отчего-то наши глаза были прикованы к этим отверстиям.

Долго ждать не пришлось, ибо свет внезапно померк и черная материя начала сочиться сквозь отверстия внутрь храма; ручейки сливались на плитах пола, и вскоре перед нами снова предстал наш преследователь.

– Прощай, Тирув Омпаллиос! – крикнул я, собрав последние силы, и бросился к статуе Цатоггуа, который был достаточно велик, чтобы скрыть меня одного, но, к несчастью, двоим за ним было не спрятаться. Тирув Омпаллиос мог бы опередить меня в похвальном стремлении спасти свою жизнь, но я оказался проворнее. Видя, что за спиной статуи места хватит только для одного, он попрощался со мной и забрался в бронзовую чашу, единственное оставшееся укрытие в пустом храме.

Из-за спины отвратительного божества, чьим единственным достоинством были громадное пузо и широкие ляжки, я наблюдал за чудищем. Не успел Тирув Омпаллиос скорчиться на дне трехногой чаши, как безымянная мерзость, передвигавшаяся, словно столп, покрытый сажей, приблизилась к ней. Теперь его голова изменила форму и расположение и смутно маячила посреди туловища, лишенного рук, ног и шеи. На мгновение чудище нависло над краем чаши, опираясь на сужающееся книзу подобие хвоста, а затем волной обрушилось сверху на Тирува Омпаллиоса. Казалось, все это черное туловище обратилось в одну громадную пасть.

Не смея дышать от ужаса, я ждал, но из чаши не доносилось ни звука, ни стона. Весь трепеща, я осмелился осторожно выскользнуть из-за спины статуи и, на цыпочках миновав чашу, прокрался к двери.

Чтобы выбраться на свободу, мне оставалось только отодвинуть засов и открыть дверь. Я понимал, что придется пошуметь, и поэтому в великом страхе медлил. Я чувствовал, что верх неблагоразумия тревожить чудище, пока оно переваривает Тирува Омпаллиоса, но если я хотел унести ноги из этого омерзительного храма, другого способа не было.

В то мгновение, когда я наконец дернул засов, из чаши стремительно выпросталось щупальце, протянулось через весь зал и обвилось вокруг моего запястья, вцепившись в него мертвой хваткой. Никогда еще мне не доводилось дотрагиваться до чего-нибудь подобного – щупальце было невыразимо вязким, липким и холодным, а еще отвратительно мягким, словно мерзкая болотная жижа, и острым, как наточенный клинок. Оно сжималось вокруг моего запястья, засасывая его в себя, и я заорал, ибо оно впилось в мою плоть, словно тиски. В отчаянной попытке спастись я распахнул дверь и упал на пороге. Мгновение слепящей боли – и я понял, что освободился от тисков. Опустив взгляд, я увидел, что руки у меня больше нет, остался лишь странный сухой обрубок; крови было совсем мало. Обернувшись, я увидел, что щупальце свернулось и исчезло за ободом чаши вместе с моей рукой – довеском к тому, что осталось от Тирува Омпаллиоса.

Монстр из пророчества

Предисловие

Исчезновение никому не известного и предположительно малозначительного поэта, сколь бы удивительны или загадочны ни были обстоятельства, обычно не становится темой особого интереса и дебатов. Но случай, подробности которого я намерен изложить, далеко не обычен даже с точки зрения его мирских последствий: публикации «Оды Антаресу» Теофилуса Элвора в «Современной музе», похвальных отзывов от ряда влиятельных критиков и бесплодных усилий редактора и вышеупомянутых критиков разыскать Элвора или выяснить, что с ним случилось. Все это в итоге стало поводом для газетной сенсации, продлившейся семь дней, в течение которых первые полосы заполнялись заголовками разной величины шрифта. Выдвигалось множество разнообразных теорий со стороны репортеров, авторов передовиц, полиции, новоявленных поклонников Элвора, а также его домовладелицы. В числе прочего издатель также обнаружил три тома прежде непродаваемых стихов и столь же непродаваемое собрание рассказов, которые Элвор оставил в своем съемном жилище, и поэту была гарантирована пусть скромная, но растущая слава даже после того, как газеты переключили свое внимание на более свежие тайны.

О том, что случилось с Элвором, достоверно известно было крайне мало, и это оставляло место для практически любых возможных предположений. Поэт прибыл в Бруклин недавно и не успел обзавестись друзьями и сколько-нибудь заметным количеством знакомых; его домовладелица была единственной, кто мог хоть как-то пролить свет на происшедшее. Она заявила, что Элвор не имел возможности заплатить за комнату в течение двух предшествовавших его исчезновению недель и что он пребывал тогда в явной депрессии, становясь все бледнее, изнуреннее и истощеннее. Сама она, проявив к нему нечто вроде материнской доброты, вызванной его несчастным видом, не настаивала на уплате и даже несколько раз кормила его за собственным столом. Наиболее популярная и правдоподобная теория предполагала самоубийство, но ни в одном из безымянных тел, найденных в Бруклине или вытащенных из Ист-Ривер, не смогли опознать Элвора; к тому же не имелось никаких сведений о том, что кто-то похожий на него купил револьвер или флакон яда. Выдвигались также другие теории, будто он тайком уплыл на каком-то трансокеанском судне, или нанялся по пьяни матросом, или просто ушел пешком из Бруклина либо уехал на товарном поезде, чтобы попытать счастья где-то еще. Ходили слухи, будто его видели в отдаленных местах, в Новом Орлеане, Мобиле, Чикаго, Сан-Франциско и даже Мехико-Сити; были также те, кто якобы обладал достоверными сведениями, что Элвор отправился в Перу с мыслью собрать материал для большой повествовательной поэмы из жизни инков. Ни одно подобное сообщение, впрочем, не поддавалось проверке, а поскольку поэт так и не вернулся, чтобы насладиться преимуществами своей быстро распространяющейся славы, и от него не поступило ни единой весточки, его исчезновение осталось неразгаданной тайной.

Воистину, во всем мире не нашлось бы никого, кто смог бы пролить свет на эту загадку. Правда о том, что случилось с Теофилусом Элвором, известна лишь жителям далекой планеты, чья связь с народами Земли редка и неясна.

I

Унылый промозглый день сменялся тусклыми сумерками, когда Теофилус Элвор остановился на Бруклинском мосту, с содроганием глядя вниз, на скрытую туманом реку, преисполненный пугающих предчувствий. Он думал о том, каково это – броситься в холодную мутную воду и сумеет ли он набраться смелости, чтобы совершить поступок, который, как он себя убедил, равно неизбежен и достоен похвалы. Элвору казалось, что он слишком слаб, болен и душевно сломлен, чтобы и дальше влачить свое жалкое существование, похожее на дурной сон.

Причин для депрессии у Элвора имелось в избытке. Юношей, полным неугасимых мечтаний и устремлений, он приехал три месяца назад из дальней провинции в Бруклин, надеясь опубликовать свои творения; но его старомодные классические стихи, несмотря на пылавший в них огонь воображения – а может быть, именно поэтому, – единогласно отвергались как журналами, так и книгоиздателями. Последнюю его литературную надежду, томик фантастических рассказов, которые он написал после приезда в Бруклин, с неприятной поспешностью вернуло ему издательство, которое он считал самым вероятным из всех возможных спонсоров. Хотя Элвор жил весьма экономно и выбрал себе крайне скромное жилье, напоминавшее пресловутую «лачугу бедного поэта», его небольшие сбережения в конце концов иссякли. Он не только остался без гроша, но и одежда его износилась настолько, что он уже не мог появляться в редакциях, а подошвы его ботинок быстро превращались в ничто от постоянных пеших прогулок. Он уже несколько дней не ел, а последний его ужин, как и несколько предыдущих, оплатила его добросердечная домовладелица-ирландка. После многих часов бесцельных одиноких блужданий по затянутым туманом улицам он оказался за несколько миль от своего жилья и теперь готов был принять решение больше туда не возвращаться.

По многим причинам Элвор предпочел бы иную смерть, нежели утопление. Грязная ледяная вода с эстетической точки зрения выглядела совершенно непривлекательной, и к тому же, несмотря на все то, что ему доводилось слышать, он не верил, что подобная смерть может быть приятной и безболезненной. Будь у него возможность, он выбрал бы превосходный восточный опиат, что дарует коварную дрему и проводил бы его через царства великолепных грез в нежные ночные объятия окончательного забвения… Подошел бы и милосердно быстрый смертельный яд. Но человеку с пустым кошельком подобные средства ухода в Лету недоступны.

Проклиная себя за то, что не догадался приберечь денег на подобный случай, Элвор продолжал стоять, дрожа на окутанном сумерками мосту и глядя то на унылые воды, то в не менее унылый туман, сквозь который смутно просвечивали городские огни. А затем, повинуясь привычке сельского жителя, который при этом обладает богатым воображением и во всем старается отыскать прекрасное, он взглянул на небо над городом в надежде увидеть звезды. Он вспоминал свою недавнюю «Оду Антаресу», которая, в отличие от более ранних его творений, была написана белым стихом, соединяя в себе модернистскую иронию и пышную, изобильную лиричность. Он надеялся, что ее примут в «Современную музу», но, за много недель не получив никакого ответа, с язвительным пессимизмом счел, что его творение давно отправилось в редакторскую мусорную корзину. И теперь с иронией куда горше, нежели та, что он вложил в свою оду, Элвор высматривал красную искорку Антареса, но не мог найти ее в пропитанном влагой небе. В конце концов его взгляд и мысли вернулись к реке.

– Это вовсе ни к чему, мой юный друг, – вдруг раздался рядом чей-то голос.

Элвора застигли врасплох не только слова, выдававшие проницательность говорившего, но и нечто непостижимо странное в самом его голосе. В изысканно-властном тоне звучали некие не поддающиеся описанию нотки – Элвор не мог подобрать для них иных слов, кроме как «металлические» и «нечеловеческие». В то время как разум его боролся с потоком быстро сменявших друг друга захватывающих фантазий, Элвор повернулся, чтобы посмотреть на обратившегося к нему незнакомца.

В человеке, одетом по последней моде, в длинном пальто и при цилиндре, Элвор не заметил ничего необычайного или непропорционального. В чертах незнакомца тоже не было ничего особенного, насколько удавалось разглядеть в полумраке, за исключением горящих глаз с тяжелыми веками, точно у ночного зверя. Но от него веяло чем-то непостижимо странным, экстравагантным и далеким – ощущение явственнее, чем любое впечатление от вида, запаха или голоса, почти осязаемое в своей насыщенности. Уже тогда, при их первой встрече в сумерках, Элвор ощутил смешанный со страхом благоговейный трепет перед незнакомцем, в котором на вид не было ничего особо выдающегося, кроме отдававшего металлом голоса и светящихся глаз.

– Повторяю, – продолжал незнакомец, – тебе вовсе нет необходимости топиться в этой реке. Тебя может ждать совершенно иная судьба, если ты ее выберешь… А пока что я буду крайне признателен, если ты составишь мне компанию по пути к моему дому совсем недалеко отсюда.

От изумления лишившись способности аналитически мыслить, даже не отдавая себе отчета в том, что происходит и куда он идет, Элвор послушно последовал за незнакомцем, что могло бы удивить даже его самого, если бы у него еще оставалась способность удивляться. Несколько кварталов в клубящемся тумане они прошли в молчании. Затем незнакомец остановился перед темным особняком.

– Я живу здесь, – сказал он, поднимаясь по ступеням и отпирая дверь. – Не соизволишь ли войти?

Включив свет, он пропустил Элвора вперед. Войдя, тот увидел, что находится в холле старого дома, в свое время явно претендовавшего на аристократическое достоинство, судя по редкостным и роскошным старинным стенным панелям, ковру и мебели.

Хозяин провел Элвора в библиотеку, обставленную мебелью почти той же мифической эпохи, что и холл. Помещение было до потолка забито бесчисленными книгами. Предложив поэту сесть, незнакомец налил маленький бокал золотистой жидкости и подал гостю. В бокале был бенедиктин, и мягкое тепло ароматного напитка показалось Элвору воистину магическим. Вся слабость и усталость рассеялись, словно туман, как и умственное смятение, в котором он пребывал, сопровождая своего благодетеля.

– Отдыхай, – велел хозяин и вышел.

Элвор всецело отдался роскоши просторного кресла, пока мысли его были заняты всевозможными предположениями и догадками. Ни к какому выводу прийти не удавалось, но с каждым мгновением его посещали все более дикие мысли, и он чувствовал, что во всем происходящем есть элемент некоей единственной в своем роде тайны. Его первые впечатления о незнакомце на мгновение усилились, хотя и без явной на то причины.

Хозяин вернулся через несколько минут.

– Не пройдешь ли в столовую? – предложил он. – Я знаю, ты голоден, и заказал для тебя еды. Потом поговорим.

Из соседнего ресторана только что доставили роскошный ужин на двоих. Элвор, готовый упасть в обморок от истощения, накинулся на еду, даже не пытаясь скрыть зверский аппетит, но заметил, что незнакомец почти не притрагивается к еде, погрузившись в задумчивость и уделяя гостю внимания не больше, чем требовала обычная вежливость.

– Теперь поговорим, – сказал незнакомец, когда Элвор закончил есть.

Поэт, чьи энергия и умственные способности полностью восстановились после сытного ужина, наконец осмелился внимательнее взглянуть на хозяина дома, искренне пытаясь понять, кто перед ним. Тот, со своей стороны, смотрел на утонченные дантовские черты и худощавую фигуру поэта с холодным непроницаемым спокойствием, как будто говорившим, что ему известно все, что необходимо знать об Элворе. Под этим светящимся взглядом Элвора охватило некое новое, могущественное чувство. Он видел перед собой мужчину неопределенного возраста, белой расы, судя по чертам и цвету лица, но не мог определить его национальность. При электрическом свете странный огонь в глазах незнакомца был не столь заметен, но в них ощущались неземное знание и сила, которые не могли быть описаны в человеческих терминах или переданы с помощью человеческой речи. Под его пристальным взглядом в мыслях поэта начали возникать неясные, замысловатые, ошеломляющие, неуловимые, почти не поддающиеся словам образы, которые тут же ускользали, прежде чем тот успевал их осознать. Ни с того ни с сего Элвору вдруг вспомнились строки собственной «Оды Антаресу», и он обнаружил, что едва слышно повторяет их раз за разом:

Странной надежды звезда,

Трясины отчаянья Фарос,

Бездн неприступных Владыка,

Жизни неведомой Свет…

Безнадежная, полуиздевательская тоска по иным сферам, которую он выразил в своих стихах, заполонила его мысли.

– Разумеется, ты понятия не имеешь, кто я, – продолжал незнакомец, – хотя твоя поэтическая интуиция пытается найти разгадку тайны моей личности. Что касается меня, мне нет нужды о чем-либо тебя спрашивать, поскольку я уже узнал все, что можно узнать о твоей жизни, личности и печальной судьбе, средство избежать коей я могу тебе предложить. Тебя зовут Теофилус Элвор, и ты поэт, чей классический стиль и романтический гений вряд ли найдут достойное признание в эти времена и в этой стране. Обладая куда более пророческим вдохновением, чем кажется тебе самому, ты написал в числе прочих шедевров совершенно восхитительную «Оду Антаресу».

– Откуда вам все это известно?! – воскликнул Элвор.

– Для тех, кто обладает соответствующими органами чувств, мысли столь же слышны, как и произнесенные вслух слова. Я могу слышать твои мысли, а потому легко понять, что в моих знаниях о тебе нет ничего удивительного.

– Но кто вы? – спросил Элвор. – Я слышал о людях, которые умеют читать чужие мысли, но я не верю, что существует хотя бы один человек, который на самом деле обладает такими способностями.

– Я не человек, – ответил незнакомец, – хотя нахожу удобным временно носить человеческое обличье, как ты или другой представитель вашей расы мог бы носить маскарадный костюм. Позволь представиться: мое имя, насколько его можно передать звуками вашего мира, – Визафмал, и я прибыл с планеты далекого солнца, известного вам как Антарес. В моем мире я ученый, хотя более невежественные слои общества считают меня чародеем. В результате глубоких исследований и экспериментов я изобрел устройство, позволяющее посещать иные планеты, независимо от того, как далеко они разбросаны в космосе. Мне довелось побывать не в одной солнечной системе, но ваш мир и его обитатели показались мне столь странными, любопытными и чудовищными, что я задержался здесь чуть дольше, нежели предполагал, из-за своей неискоренимой, хотя и достойной порицания любви к всевозможным странностям и диковинам. Теперь мне пришла пора возвращаться – меня зовут неотложные дела, и я не могу медлить. Но по ряду причин мне хотелось бы взять с собой представителя вашей расы, и, когда я увидел тебя сегодня на мосту, мне пришло в голову, что, возможно, ты не откажешься от подобного приключения. Как я понимаю, ты крайне устал от мира, в котором живешь, поскольку был готов его покинуть, отправившись в неведомое измерение, которое вы называете смертью. Я могу предложить тебе нечто гораздо более приятное и разностороннее, нежели смерть, дав возможность получить опыт переживаний и чувств, находящихся за пределами твоих самых смелых поэтических грез и мечтаний, которые твои сородичи считают столь экстравагантными.

Слушая его долгую речь, Элвор то и дело замечал в его голосе странные нотки и обертоны, невозможные для горла обычного смертного. Несмотря на отчетливое и правильное произношение, в этой речи слышался намек на гласные и согласные, каких не отыщешь ни в одном земном алфавите. Вновь, будто в ответ на некое воспоминание, где-то в пограничной зоне мозга возникли прекрасные неземные образы, что так и остались непонятыми, – и тут же ушли в водоворот, откуда возникли. Но логическая часть разума отказывалась полностью признать эти намеки на сверхъестественное, и поэту вдруг пришло в голову, что сидящий перед ним – жертва некоего нового душевного заболевания. Само собой, Элвор был далек от того, чтобы разделять вульгарные предрассудки о сумасшествии, и когда у него возникла подобная мысль, он ощущал скорее творческий интерес или даже зависть, нежели ужас.

– Эта мысль вполне естественна, учитывая твой ограниченный опыт, – спокойно заметил его собеседник. – Однако я с легкостью могу опровергнуть твое заблуждение, представ перед тобой в своем истинном облике.

Он сделал жест, точно сбрасывал с себя одежду, и Элвора ослепила яркая белая вспышка: лучи исходили из центра некоей сферы, что заполнила всю комнату и пространство вокруг нее, будто растворив стены. Когда глаза привыкли к свету, поэт увидел перед собой существо, не имевшее ничего общего с хозяином дома, – ростом в семь с лишним футов, с пятью причудливыми суставчатыми руками и тремя столь же замысловатыми ногами. Голова его на длинной, как у лебедя, шее выглядела столь же чуждой всему земному. Три косо расположенных глаза с овальными зрачками излучали зеленое свечение, маленький рот – или то, что казалось таковым, – напоминал формой перевернутый полумесяц, нос казался рудиментарным, несмотря на изящные очертания ноздрей; на месте бровей на лбу протянулись три ряда полукруглых отметин, каждая своего оттенка, а над головой, форма которой вполне подобала мыслителю, между маленькими висячими ушами с замысловатыми раковинами возвышался роскошный темно-красный гребень, как на шлеме эллинского воина. Голову, конечности и все тело испещряли пересекающиеся круги и полумесяцы, опалесцирующие в мгновенно меняющихся неутомимых приливах и отливах всевозможных цветов.

Элвору казалось, будто он стоит на краю умопомрачительной бездны, на новой земле под новыми небесами, и перспективы беспредельных горизонтов, преисполненных недоступными человеческому воображению ужасом и красотой, нависали, колыхались и мерцали вокруг него, переливаясь множеством цветов, как и тело существа, от которого он не мог отвести изумленного взгляда. А затем странное сияние втянуло в центральную сферу все свои лучи и погасло в темном смерче. Когда тьма рассеялась, хозяин дома вновь предстал перед глазами Элвора в обычной одежде, со слегка ироничной улыбкой на губах.

– Теперь ты мне веришь? – спросил Визафмал.

– Да, верю.

– Готов принять мое предложение?

Какое-то мгновение поэт не мог ответить. Некие зачаточные символы, обрывочные картины нового соблазна и не менее нового ужаса роились в его мозгу, приводя в замешательство. Потом он вспомнил свое убогое жилище, пустые карманы, груду бесполезных рукописей и грязную реку, в которую он готов был броситься час назад.

– Принимаю, – дрожащим голосом проговорил Элвор. В голове у него возникали тысячи вопросов, но он не осмеливался их задать.

– Тебе интересно, каким образом я могу принимать человеческий облик, – заговорил Визафмал, прочитав его мысли. – Уверяю тебя, в этом нет ничего сложного. Мои мысленные образы бесконечно ярче и сильнее, чем у любого земного существа, и, представляя себя человеком, я могу выглядеть таковым для тебя и твоих сородичей. Хотя я пробыл среди вас не больше нескольких месяцев, я без труда выучил ваш язык, приспособился жить по вашим обычаям и с помощью тех же выдающихся способностей постиг все, что желал постичь. Еще тебя интересует, как я прибыл на Землю. Если будешь так любезен и последуешь за мной, я все покажу и объясню.

И он первым направился на верхний этаж старого особняка. Там, на чердаке под большим застекленным потолком, стоял любопытный механизм из незнакомого Элвору темного металла – замысловатое, высокое, решетчатое сооружение из многих пересекающихся стержней и двух прочных вертикальных стоек, которые заканчивались сверху и снизу тяжелыми дисками, составлявшими, похоже, главную часть этого устройства.

– Вложи руку между стержнями, – велел Элвору хозяин.

Элвор попытался выполнить его просьбу, но пальцы встретили несокрушимую преграду, и он понял, что промежутки между стержнями заполнены неизвестным веществом прозрачнее стекла или хрусталя.

– Перед тобой, – сказал Визафмал, – изобретение, которое, льщу себе мыслью, можно назвать уникальным для этой части галактики. Диски сверху и внизу – это вибрационное устройство двойного предназначения, и никакой иной материал, кроме того, из которого они изготовлены, не обладает свойствами, позволяющими достичь подобной частоты колебаний.

– Но я не понимаю! – воскликнул Элвор. – Каково предназначение этого устройства?

– Как я уже намекал, предназначений два. Когда мы с тобой заключим себя в пространство между стержнями, несколько оборотов нижнего диска полностью изолируют нас от нынешнего окружения, и мы окажемся посреди того, что вы называете космосом, или эфиром. Колебания верхнего диска, который мы затем приведем в действие, столь мощны, что могут уничтожать само пространство в любом желаемом направлении. Пространство, как и все остальное во вселенной атомов, подчиняется законам объединения и распада. Вопрос лишь в том, чтобы получить энергию колебаний, способную воздействовать на этот распад. Благодаря неустанным исследованиям, путем бесконечных экспериментов я наконец нашел и выделил элементы редких металлов, которые, соединяясь, могут производить эту энергию.

Все это казалось Элвору удивительно ясным. Идея подобного механизма ошеломила его, но он был готов поверить во что угодно, и ничто во вселенной не казалось ему невозможным после зрелища разноцветного существа с пятью руками и тремя ногами.

Пока поэт размышлял над всем увиденным и услышанным, Визафмал дотронулся до крошечной выпуклости, и одна сторона решетки распахнулась. Затем он выключил на чердаке электрический свет, и красноватое сияние наполнило внутренность машины, освещая все детали, но оставляя комнату в темноте. Стоя рядом со своим изобретением, Визафмал посмотрел сквозь застекленный потолок, и Элвор проследил за его взглядом. Туман рассеялся, на небе появилось множество звезд, среди которых далеко на юге выделялась красная искорка Антареса. Чужеземец, видимо, производил некие предварительные расчеты. Посмотрев на звезду, он слегка передвинул машину и подправил внутри нее несколько тонких проводков, словно настраивая струнный инструмент. Либо металл, из которого состояла решетка, обладал феноменальной легкостью, либо Визафмал был наделен сверхъестественной силой, поскольку переместил он ее без какого-либо напряжения или усилий.

– Все готово, – объявил он, повернувшись наконец к Элвору. – Если ты не передумал составить мне компанию, мы отправляемся.

– К вашим услугам, – с неожиданным хладнокровием и отвагой ответил Элвор.

Невообразимые события и открытия этого вечера вкупе с невероятной возможностью нырнуть в неведомые громадные бездны, до сих пор не представлявшейся ни одному из людей, притупили его воображение, и сейчас он не мог полностью осознать всю грандиозность этого предприятия.

Визафмал показал Элвору, где расположиться внутри машины. Поэт занял место между вертикальным стержнем и стеной, напротив Визафмала, и обнаружил, что его ноги и большой диск, в который вставлены стержни, разделяет слой прозрачного материала. Едва юноша устроился поудобнее, решетка быстро и бесшумно закрылась, а стык в ней полностью исчез.

– Теперь мы находимся в герметично закрытой кабине, – объяснил Визафмал, – и ничто не может сюда проникнуть. Темный металл и прозрачное кристаллическое вещество не пропускают жар и холод, воздух и эфир или любое известное космическое излучение, за исключением света, который проходит через прозрачный металл.

Когда он замолчал, Элвор понял, что их окружает абсолютная тишина, словно в межзвездном пространстве. Шум улиц, гром, грохот и лязг большого города, все вибрации и колебания – все, что он мог услышать или почувствовать, как будто осталось в миллионах миль от них, в неком другом мире.

В заполнявшем машину красном сиянии, источник которого он не мог обнаружить, поэт взглянул на своего спутника. Визафмал вновь обрел облик жителя Антареса, словно всякая необходимость притворяться человеком наконец отпала, и теперь возвышался над Элвором, сверкая переливчатыми пятнами волнующихся цветов всех мыслимых и немыслимых оттенков, каких поэту доселе ни разу не доводилось видеть, – от огненно-голубого, изумрудного и аметистового до сверкающе-багрового, красно-оранжевого и шафранного. Подняв одну из пяти рук с парой гибких пальцеобразных отростков, многосуставчатых и способных изгибаться в любом направлении, антаресец коснулся тонкой проволоки, что была натянута над их головами между двумя стержнями. Он ущипнул эту проволоку, словно музыкант, перебирающий струны лютни, и та издала единственную отчетливую ноту ранее неслыханной Элвором высоты. Ее чистая неземная острота заставила поэта содрогнуться в странной тоске, и вряд ли он сумел бы выдержать продолжение звука, но тот прекратился мгновение спустя, сменившись более переносимым певучим гулом, казалось исходившим откуда-то из-под ног. Посмотрев вниз, Элвор увидел, что большой диск в нижней части стержня начал вращаться, сперва почти незаметно, но потом все быстрее, пока вращение не стало неразличимым, а певучий гул – мучительно сладостным, пронизывая чувства подобно острому ножу.

Визафмал коснулся еще одной проволоки, и диск внезапно перестал вращаться. К несказанному облегчению Элвора, смолкла и мучительная нота.

– Мы в эфирном пространстве, – объявил антаресец. – Если желаешь, можешь выглянуть наружу.

Посмотрев через щель в темном металле, Элвор увидел вокруг, наверху и внизу безграничную черноту космической ночи, переполненную неисчислимыми триллионами звезд. Ощутив сильное головокружение, он пошатнулся, словно пьяный, и попытался опереться на стену машины, чтобы не упасть.

Визафмал тронул третью проволоку, но на сей раз Элвор не услышал ни звука. Вместо этого на него обрушилось некое подобие электрического разряда, словно сокрушительный удар мощного взрыва, сотрясший его с головы до пят. Он чувствовал, будто тело пронзают бесчисленные раскаленные иглы, а потом – будто его раздирают на невидимой дыбе на тысячу кусков, кость за костью, мышцу за мышцей, жилу за жилой, нерв за нервом. Пошатнувшись, он осел на пол, но не лишился чувств окончательно, – казалось, он тонет в бескрайнем море тьмы, полном безбрежных водоворотов, а над этим морем, так далеко, что он постоянно ее терял, снова и снова звучала небесная мелодия, сладостнее пения сирен или легендарной музыки сфер, в которую вторгался невыносимый диссонанс, точно содрогались сами бастионы времени. Он ощущал, как вытягиваются до предела его нервы, а сам он подвергается пыткам в подземных темницах фантастической инквизиции посредством дьявольских ударных инструментов, отчего-то отождествлявшихся с некоторыми трепещущими клетками его собственного тела. Ему вдруг почудилось, будто он видит Визафмала, стоящего в миллионах лиг вдали на берегу чужой планеты, в небе парили разноцветные языки пламени, а вся ночь вселенной мягко плескалась у его ног, подобно покорному океану. Затем видение исчезло, далекая неземная музыка стихала, пока не смолкла совсем, и вместе с ней ушла нестерпимая боль в нервных окончаниях. Над головою разверзлась бездна, и Элвор погрузился в ее вечную темную пустоту до самого надира забвения.

II

Возвращение к реальности оказалось еще медленнее и постепеннее, чем погружение в Лету. Все еще лежа на дне безбрежной ночи, Элвор начал ощущать неясный запах. Тот постоянно изменялся, словно состоял из множества разнообразных ингредиентов, каждый из которых по очереди становился преобладающим. Мистический аромат мирры на античном алтаре сменялся тяжелым благоуханием невообразимых цветов, затем резкой вонью испарений неизвестных науке химикалий, запахом экзотической воды и почвы, а потом смесью других, ни на что не похожих элементов, которые могли существовать разве что в бурно развивающихся юных мирах за пределами человеческого опыта и воображения. Какое-то время Элвор существовал и бодрствовал лишь через отклик своих чувств на это разнообразие запахов, а затем к нему начало возвращаться ощущение собственного тела, поначалу показавшегося совершенно чужим, принадлежащим некоему иному измерению, с которым его связывала через бескрайние бездны тонкая, как паутина, нить. Ему чудилось, будто эта телесная сущность покоится на некоем исключительно мягком материале, полностью погрузившись в него, не в силах пошевелиться, скованная неодолимой свинцовой тяжестью и всепоглощающим вялым безразличием. Затем, проплыв сквозь бесчисленные периоды черной пустоты, с неизъяснимой медлительностью она двинулась в сторону Элвора и наконец, без какого-либо перехода, без нарушения физической логики или душевной гармонии, воссоединилась с ним. Вдали вспыхнул крохотный огонек, похожий на одинокую звезду в самом центре бесконечности, точно далекий рассвет, который постепенно приближался, разрастаясь все больше, пока черная бездна не сменилась обрушившимся на Элвора ослепительным сиянием множества великолепных оттенков.

Он обнаружил, что лежит с широко раскрытыми глазами на огромном ложе в некоем подобии павильона под низким овальным куполом, опирающимся на двойной ряд колонн с диагональными каннелюрами. Одежда отсутствовала, лишь на ноги была наброшена тонкая бледно-желтая ткань. Несмотря на слегка притупившиеся чувства, словно под воздействием какого-то наркотика, Элвор сразу же понял, что ткань эта не могла быть произведена ни одним земным ткацким станком. Ложе под ним было покрыто серо-пурпурным, толстым и упругим материалом, но он не мог понять, что это – перья, мех или ткань, поскольку материал одновременно напоминал и то, и другое, и третье. Этим объяснялось ощущение удивительной мягкости, которым сопровождалось возвращение из обморока. Ложе было выше и длиннее обычной кровати, что встревожило все еще пребывавшего в одурманенном состоянии поэта даже больше, чем прочие малообъяснимые детали всего случившегося с ним за последние несколько часов.

Удивление его возросло еще больше, когда он, постепенно приходя в себя, огляделся вокруг, ибо то, что он видел, обонял и ощущал, выглядело решительно чужим и непостижимым.

Пол павильона был выложен геометрической мозаикой в виде овалов, ромбов и равносторонних многоугольников из белого, черного и желтого металлов, подобных которым не добывалось ни на одном земном руднике; из тех же трех чередующихся металлов состояли и колонны. Один лишь купол был полностью желтым. Неподалеку от ложа на приземистом треножнике покоился темный широкогорлый сосуд, источавший опалесцирующий пар. Позади треножника стоял кто-то невидимый, взмахами веера гоня в сторону Элвора облака восхитительных испарений. Он узнал запах мирры, который первым взволновал его пробуждающиеся чувства. Аромат был достаточно приятным, но его быстро развеивали порывы теплого ветра, приносившие с собой смесь совершенно новых запахов, сладких и едких одновременно. Взглянув между колоннами, Элвор увидел исполинские верхушки высоченных соцветий, обросших чувственными темными лепестками, точно пагоды – крышами, а позади них – террасный ландшафт, низкие розовато-лиловые и оранжево-красные холмы, что простирались до невероятно далекого горизонта, постепенно поднимаясь к небесам. Белесое небо заливали ослепительные лучи скрытого за куполом солнца. У Элвора заболели глаза, запахи будоражили и угнетали, и его охватила страшная растерянность и недоумение. Он смутно припомнил встречу с Визафмалом и события, которые предшествовали обмороку. Поэт был невыносимо взволнован; все его мысли и ощущения пребывали в болезненном расстройстве, осложнявшемся иррациональным страхом перед начинающимся бредом.

Некая фигура выступила из-за клубящихся паров и подошла к дивану. Это был Визафмал, который держал в одной из пяти своих рук большой тонкий веер из голубоватого металла. В другой его руке была трубчатой формы чашка, наполовину заполненная красной жидкостью.

– Выпей, – велел он, поднося чашку к губам Элвора.

Жидкость оказалась до того горькой и жгучей, что Элвор, задыхаясь и кашляя, смог глотать ее лишь по чуть-чуть. Но едва он допил снадобье, разум его быстро прояснился и все чувства вскоре пришли в относительную норму.

– Где я? – спросил он.

Собственный голос казался ему странным и незнакомым, напоминавшим чревовещание, что, как он позднее узнал, было вызвано некоторыми особенностями здешней атмосферы.

– Ты в моем поместье в Ульфалоре, королевстве, занимающем все северное полушарие Сатаббора, ближайшей к солнцу планеты в системе Санарды, звезды, которую в вашем мире называют Антаресом. Ты провел без сознания трое наших суток, чего следовало ожидать, учитывая глубокое потрясение, полученное твоей нервной системой. Но вряд ли это приведет к необратимым последствиям, и я только что дал тебе превосходное лекарство – оно поможет твоим нервам и телу приспособиться к новым условиям, в которых тебе отныне предстоит жить. Чтобы привести тебя в чувство, я воспользовался этими опалесцирующими испарениями, когда счел, что это будет безопасно и разумно. Их получают при сжигании ароматических водорослей, и они обладают чудесным тонизирующим действием.

Элвор попытался осознать услышанное, но мозг все еще отказывался воспринять свалившуюся на него мешанину совершенно новых, непонятных и диковинных впечатлений. Размышляя над словами Визафмала, он увидел, как ползут по полу проникающие между колонн лучи яркого света, а затем из-за купола появился край огромного янтарного солнца, и поэт ощутил его сокрушительный жар, впрочем, вполне переносимый. Глаза больше не болели даже от прямых лучей местного светила; не раздражали и запахи, как было еще совсем недавно.

– Думаю, – сказал Визафмал, – ты можешь встать. День уже перевалил за половину, а тебе еще многое предстоит узнать и сделать.

Сбросив тонкое желтое покрывало, Элвор сел, свесив ноги с края ложа.

– Но… моя одежда? – спросил он.

– В нашем климате она тебе не понадобится. Никто на Сатабборе не носит ничего подобного.

Элвор, хоть и был слегка обескуражен, немного поразмыслил и решил, что сумеет привыкнуть ко всему, что от него потребуется. В любом случае в сухом знойном воздухе нового мира отсутствие одежды никаких неудобств не доставляло.

Он сполз на пол с высокого, почти в пяти футах над полом, ложа и сделал несколько шагов. Ни слабости, ни головокружения, как он отчасти ожидал, не чувствовалось, но все движения сопровождались ощущением той же чрезмерной тяжести, которую он смутно отметил, пребывая в полубессознательном состоянии.

– Наша планета несколько больше твоей, – объяснил Визафмал, – соответственно, больше и сила тяжести. Твой вес увеличился по меньшей мере на треть, но, думаю, вскоре ты привыкнешь и к этому, и к другим новшествам твоего нынешнего положения.

Дав знак поэту идти следом, Визафмал направился через ту часть павильона, что находилась позади Элвора, когда тот лежал на кушетке. Спиральный мост из восходящих лестниц вел из павильона к нагромождению различных сооружений, где многочисленные флигели и пристройки той же воздушной архитектуры куполов и колонн расходились от центрального здания с круглой стеной и множеством тонких шпилей. Под мостом, возле павильона и вокруг всего здания были разбиты сады; деревья и цветы в этих садах привели Элвору на ум видения во время его единственного эксперимента с гашишем. Одни деревья покрывала тончайшая нитевидная, подобная волосам листва, горизонтальные ветви других были усеяны огромными дисками и полусферами, как будто чем-то средним между листьями и плодами. Кора и листва отличались невероятным разнообразием оттенков, среди которых встречался даже зеленый. Цветы в основном походили на те, которые Элвор видел из павильона, но были и другие, на коротких толстых стеблях без листьев, и зловещие пурпурно-черные головки их бутонов со множеством алых ртов слегка покачивались даже без ветра. Немалую часть сада занимали овальные пруды и извивающиеся потоки темной воды с радужными бликами на поверхности. Все это вместе с круглым зданием располагалось посреди небольшого плато.

Следуя по мосту за своим провожатым, Элвор рассматривал открывавшуюся перед ним перспективу размеченных геометрически правильными ромбами, квадратами и треугольниками холмов и равнин, среди которых на мгновение открылось огромное озеро или внутреннее море. Вдали, на расстоянии больше ста лиг, виднелись сверкающие купола и башни барочного города, к которому клонился огромный шар закатного солнца. Взглянув на солнце и впервые увидев всю его громаду, Элвор ощутил неодолимый трепет, изумление, благоговение и ликование при мысли, что это та же самая красная звезда, к которой он обращался на другой планете в отчасти лиричных, отчасти ироничных строках своей оды.

Дойдя до конца спирального моста, они оказались в другом, более просторном павильоне, где стоял высокий стол со множеством сидений, прикрепленных к нему с помощью изогнутых стержней. Стол и стулья были сделаны из одного и того же материала – легкого сероватого металла. В павильон, кланяясь Визафмалу, вошли два странных существа. Строением своих тел они напоминали ученого, но были ниже ростом, а их тусклая окраска не опалесцировала. Некоторые признаки позволили Элвору предположить, что эти два существа разного пола.

– Ты прав, – сказал Визафмал, прочитав его мысли. – Это мужчина и женщина двух низших полов, их называют аббарами. В нашем мире они составляют расу рабочих и производителей. Существуют два высших пола, они стерильны и образуют класс интеллектуалов, эстетов и правителей, к которому принадлежу и я. Мы называем себя альфадами. Аббары более многочисленны, но мы держим их в строгом подчинении, и, хотя они являются как нашими родителями, так и нашими рабами, идея сыновней преданности, преобладающая в вашем мире, считается у нас чем-то воистину невероятным. Мы контролируем их размножение, поддерживая должное соотношение аббаров и альфадов, и классовая принадлежность потомства определяется инъекцией определенных сывороток во время зачатия. Сами мы, хоть и стерильны, способны на то, что вы называете любовью, и наши чувственные наслаждения по своей природе куда сложнее ваших.

Повернувшись, он обратился к двум аббарам. Звуки и их сочетания, срывавшиеся с его губ, не имели ничего общего с безупречным английским, на котором он разговаривал с Элвором. Странные горловые согласные и чересчур длинные гласные так и не дались Элвору, несмотря на все его последующие попытки выучить язык, что свидетельствовало о существенном отличии голосовых органов Визафмала от его собственных.

Низко поклонившись почти до самого пола, двое аббаров скрылись среди колонн в крыле здания и вскоре вернулись с длинными подносами, на которых стояла неземной формы посуда с неведомой едой и напитками.

– Садись, – сказал Визафмал.

Еда оказалась вполне приятной на вкус, хотя Элвор не мог понять, мясо это или овощи. Как выяснилось, на самом деле и то и другое – плоды растений, чья клеточная структура по своим характеристикам и составу соответствовала животной. Аббары добывали эту флору в дикой местности с теми же предосторожностями, какие требовались при охоте на опасных зверей, учитывая подвижные ветви и ядовитые шипы, которыми она была вооружена. Один из двух поданных напитков представлял собой бесцветное вино с резким вкусом, изготовленное из корней, а второй, мутный и сладковатый, оказался природной водой этой планеты. Элвор отметил, что вода оставляет солоноватое послевкусие.

– Настало время, – объявил Визафмал в конце трапезы, – объяснить тебе истинную причину, по которой я доставил тебя сюда. Сейчас мы отправимся в ту часть моего дома, которую ты назвал бы лабораторией или мастерской; там же находится моя библиотека.

Миновав несколько павильонов и извилистых колоннад, они дошли до круглой стены в центре здания и, открыв высокую узкую дверь, покрытую причудливыми письменами, оказались в большом помещении без окон, освещенном желтым светом непонятного происхождения.

– Стены и потолок покрыты радиоактивным веществом, которое обеспечивает освещение, – сказал Визафмал. – Излучение этого вещества в немалой степени стимулирует мыслительные процессы.

Элвор окинул взглядом комнату, заполненную перегонными кубами, пробирками, ретортами и множеством научных принадлежностей незнакомого типа, выполненных из неизвестных ему материалов. Он не мог даже предположить, для чего все это предназначалось. Позади приборов, в углу, он заметил устройство с решеткой и двумя тяжелыми дисками, в котором они с Визафмалом совершили путешествие через эфирное пространство. Вдоль стен тянулись ряды глубоких полок, заставленных большими свитками, похожими на древние рукописи.

Выбрав один из свитков, Визафмал начал его разворачивать. Шириной в четыре фута, серого цвета, свиток был густо исписан темно-фиолетовыми и коричневыми символами, что располагались столбцами по горизонтали свитка, а вовсе не сверху вниз.

– Тебе необходимо узнать о нескольких фактах, относящихся к истории, религии, а также интеллектуальному складу нашего мира, – сказал Визафмал, – а затем я прочитаю тебе необычайное пророчество, содержащееся в одной из колонок этой древней хроники.

Мы очень древний народ, и начало или даже первая зрелость нашей цивилизации предшествует появлению низших форм жизни на вашей планете. Религиозные чувства и почитание прошлого мы всегда ставили во главу угла, и они во многом формировали нашу историю на всем ее протяжении. Даже сегодня все аббары и большинство альфадов полны суеверий, и мельчайшие детали повседневной жизни регулируются жреческим законом. Некоторые ученые и мыслители, подобно мне, выше этого ребячества, но, строго между нами, в этом смысле альфады, несмотря на все их высокомерие и аристократизм, – по большей части жертвы замедленного развития. Они достигли немалых высот в эпикурейских и эстетических сферах своей жизни; среди них немало выдающихся художников, способных администраторов и политиков, но с интеллектуальной точки зрения они так и не освободились от цепей, которыми их сковывает бесплодный пантеизм и разросшееся сверх всякой меры духовенство.

Несколько циклов назад, можно сказать в ранний период нашей истории, поклонение многочисленным божествам достигло апогея. В то время настоящим бедствием стало нашествие пророков, объявлявших себя глашатаями богов, примерно так же, как их единомышленники в вашем мире. Каждый из этих пророков делал множество предсказаний, часто весьма замысловатых, временами порожденных изобретательной игрой воображения. Многие из тех пророчеств исполнились вплоть до последней буквы, что, как ты вполне можешь догадаться, во многом помогло укрепить власть религии. Между нами, я подозреваю, что за исполнением пророчеств в той или иной степени стоит помощь тех, кто мог на этом так или иначе заработать.

Один из пророков, по имени Абболехиолор, оказался еще изобретательнее и велеречивее, нежели многие его коллеги. Сейчас я переведу тебе предсказание, которое он сделал в двести девяносто девятом году цикла Сарголота, третьей из семи эпох, на которые подразделяется наша история. Итак, слушай:

«Когда во второй раз после сего предсказания две дальние луны Сатаббора одновременно затмит третья, внутренняя луна, и когда после затмения темная ночь сменится рассветом, в городе Сарпулом перед дворцом королей Ульфалора появится могущественный чародей в сопровождении невиданного и неслыханного монстра с двумя руками, двумя ногами, двумя глазами и белой кожей. И еще до полудня того дня будет низложен правитель Ульфалора, а чародей воцарится на его троне и будет властвовать так долго, как будет пребывать рядом с ним белый монстр».

Визафмал замолчал, словно давая Элвору возможность осознать услышанное, а затем, бросив на него насмешливый и вместе с тем проницательный взгляд всех трех глаз, продолжил:

– С тех пор как было провозглашено пророчество, уже случилось одно полное затмение двух дальних лун, заслоненных ближней. И, по расчетам наших астрономов, в которых я не нахожу никаких изъянов, скоро произойдет второе подобное затмение – собственно, уже этой ночью. Если пророчество Абболехиолора истинно, оно должно сбыться завтрашним утром. Некоторое время назад я решил, что никакая случайность не должна этому помешать, и сконструировал тот самый механизм, с помощью которого посетил твою планету, – в том числе и для того, чтобы найти чудовище, соответствующее описанию Абболехиолора. Подобных аномальных созданий никогда не существовало на Сатабборе даже в легендах, и я тщательно обследовал множество труднодоступных и отдаленных планет, но так и не нашел то, что искал. В некоторых мирах встречались весьма необычные обитатели с почти неограниченным количеством органов зрения и конечностей, но та разновидность, к которой принадлежишь ты, – всего с двумя глазами, двумя руками и двумя ногами, – видимо, и впрямь крайне редка в пределах этой галактики, поскольку я не обнаружил ее ни на одной из планет, кроме твоей.

Теперь ты наверняка понимаешь суть моего давнего замысла. Мы с тобой появимся на рассвете в Сарпуломе, столице Ульфалора, купола и башни которой ты видел вдали на равнине. Благодаря знаменитому пророчеству и общеизвестным расчетам, предполагающим неминуемое второе двойное затмение, перед дворцом королей в ожидании грядущих событий наверняка соберется большая толпа. Аккиэль, нынешний король, отнюдь не пользуется популярностью, и наше с тобой появление станет сигналом к его низвержению. Я стану правителем вместо него, в точности как предсказывал Абболехиолор; высшая светская власть мне не помешает, несмотря даже на то, что я мудр, сведущ и превыше любой житейской суеты. Когда эта честь будет возложена на мои недостойные плечи, я в награду за чудодейственную помощь смогу предложить тебе жизнь в исключительной роскоши, полную разнообразных впечатлений, какие ты вряд ли в силах вообразить. Несомненно, среди нас ты будешь обречен на некоторое одиночество и тебя всегда будут воспринимать как чудовище, как удивительную аномалию, но, полагаю, вряд ли тебя ждала бы иная судьба в мире, где я тебя нашел и где ты собирался броситься вниз головой в весьма неприглядную реку. Как ты уже убедился, поэтов там считают не меньшими диковинами, чем двухголовых змей или пятиногих телят.

Элвор слушал его речь со все нарастающим изумлением. В конце, когда насчет намерений Визафмала уже не оставалось никаких сомнений, он ощутил укол горькой иронии при мысли о той роли, которую суждено сыграть ему самому. Но и справедливости последнего приведенного Визафмалом аргумента он тоже не мог не признать.

– Надеюсь, – спросил Визафмал, – я не оскорбил твоих чувств своей откровенностью или тем предназначением, которое отвел тебе в своем плане?

– Нет-нет, нисколько, – поспешно заверил его Элвор.

– В таком случае мы вскоре начнем наше путешествие в Сарпулом, которое займет всю ночь. Естественно, мы могли бы перенестись туда мгновенно с помощью моего аннигилятора пространства или долететь за несколько минут в воздушной машине. Но я намерен воспользоваться крайне старомодным способом передвижения, дабы прибыть в надлежащей манере и в надлежащее время, а также для того, чтобы ты смог насладиться нашими пейзажами и увидеть двойное затмение во всей его красе.

Когда они вышли из комнаты без окон, колоннады и павильоны заливал розовый свет, хотя до захода солнца оставался еще час. Как впоследствии узнал Элвор, так выглядела обычная прелюдия к сатабборскому закату. Пейзаж погрузился в красное сияние, которое становилось все темнее, от киновари до рубина и граната, по мере того как исчезал из виду Антарес. Когда его огромный шар полностью скрылся за горизонтом, земля приобрела оттенок аметиста, и от заходящего солнца выстрелили вверх окрашенные в сотни пламенных оттенков длинные языки закатного огня.

Незнакомый звук оторвал Элвора от этого великолепного зрелища; обернувшись, поэт увидел необычную повозку, которую аббары доставили к ступеням павильона. Больше всего она напоминала колесницу, и ее тянули трое животных, каких не знают ни человеческие легенды, ни геральдика. Были они черны и безволосы, с замечательно длинным телом, восемью ногами и раздвоенным хвостом. Всем своим видом, включая плоские треугольные головы, они неприятно напоминали ядовитых змей. С их шей и животов рядами свисали зеленые и красные кожистые сережки, а на боках виднелись разворачивающиеся полупрозрачные перепонки.

– Перед тобой, – сообщил Элвору Визафмал, – традиционное средство передвижения, используемое с незапамятных времен всеми чародеями в Ульфалоре. Эти создания называются орподами, и они едва ли не самые быстрые скакуны среди млекопитающих змеев.

Ученый и поэт уселись в повозку, и три орпода в замысловатой упряжи без поводьев, повинуясь словесной команде, двинулись по спиральной дороге от дома Визафмала в раскинувшуюся ниже долину. Развернув на ходу перепонки на боках, орподы вскоре разогнались до удивительной скорости.

Только теперь Элвор впервые увидел три луны Сатаббора, взошедшие на фоне закатных сумерек. Все они были достаточно велики, особенно ближайшая. От их розовых лучей исходило ощутимое тепло, а отражаемый ими свет Антареса был почти столь же ярок, как свет земного дня.

Местность, по которой ехали Визафмал и поэт, выглядела необитаемой, несмотря на близость к Сарпулому, и по дороге они никого не встретили. Элвор узнал, что террасы, которые он видел после пробуждения и счел творением разумных существ, – на самом деле естественные горные образования. Визафмал предпочел поселиться здесь, поскольку для научных экспериментов, которым он посвятил себя, весьма желательно уединение.

После того как они преодолели много лиг пути, им стали время от времени попадаться строения, похожие на дом Визафмала. Затем дорога пошла вдоль края возделанных полей, геометрически правильные очертания которых Элвор видел издалека днем. Как объяснил Визафмал, на полях этих в основном выращивали корнеплоды, гигантские трюфели и некую разновидность сочного кактуса, которые составляли главную пишу аббаров. Альфады питались исключительно мясом животных и плодами диких полуживотных-полурастений, подобных тем, что подавали Элвору.

К полуночи три луны сблизились, и вторая начала закрывать самую дальнюю. Затем ближняя луна медленно наползла на остальные, и через час затмение стало полным. Быстро стемнело, и света теперь было не больше, чем в лунную ночь на Земле.

– До утра меньше двух часов, – сказал Визафмал. – Наши ночи очень коротки в это время года. Затмение завершится еще раньше, но нам незачем спешить.

Он что-то сказал орподам, и те сложили перепонки и перешли на некое подобие рыси.

Очертания расположившегося посреди равнины Сарпулома становились все отчетливее по мере того, как две скрытые луны выходили из тени третьей. Когда к их тройному свету добавились рубиновые лучи рассветного солнца, перед путешественниками во всей красе предстал город из таких же открытых многоэтажных сооружений с металлическими колоннами, как и дом Визафмала. Подобная архитектура, как узнал Элвор, была распространена повсеместно, хотя порой встречалась и более старая, с закрытыми стенами, – ее использовали при строительстве тюрем и застенков инквизиции, которую содержали высшие жрецы разнообразных божеств.

Перед Элвором открылось невероятное зрелище – ряды высоких куполов на изящных вытянутых колоннах, вздымающиеся ярус за ярусом воздушные колоннады, мосты и висячие сады, что смотрелись величественнее садов Вавилона в меняющемся красноватом свете сатабборской зари. И по улицам этого города, по мостовым, выложенным тем же металлом, что использовался для постройки зданий, три орпода везли Элвора и Визафмала.

Ощущение невероятно древней, чужой и разнообразной жизни исходило от этих построек. К своему немалому удивлению, поэт обнаружил, что улицы почти пусты и нигде не видно следов хоть какой-то деятельной жизни. Немногочисленные аббары, завидев орподов, прятались в переулках или за дверями, а два создания, окраской похожих на Визафмала, – одно из них Элвор принял за женщину, – вышли из-за колоннады и уставились на путешественников в ошеломлении.

Когда они проехали больше мили по извилистому проспекту, Элвор увидел впереди между зданиями верхние уровни и купола сооружения, возносящегося надо всеми остальными городскими строениями.

– Перед тобой дворец королей Ульфалора, – сказал его спутник.

Вскоре они въехали на большую площадь, окружавшую дворец. Площадь была запружена жителями города, которые, как и предполагал Визафмал, собрались в ожидании исполнения – или неисполнения – пророчества Абболехиолора. Открытые галереи и аркады огромного дворца, поднимавшегося на высоту десяти этажей, тоже были заполнены зрителями. Большую часть толпы составляли аббары, но среди них было и множество альфадов яркой, веселой окраски.

При виде Элвора и его спутника народ зашевелился. Некое общее волнение, подобно гигантской судороге, сотрясло всю толпу, собравшуюся на площади, и прокатилось дальше, вдоль дворцовых галерей. Послышались громкие пронзительные крики, из дворца донеслись резкие металлические звуки, подобные тревожным гонгам, а на верхних этажах то вспыхивали, то гасли таинственные огни. На фоне шума все больше возбуждавшейся толпы раздавался лязг неизвестных машин, стон, рев и визг каких-то инструментов. Толпа расступилась перед повозкой, которую тянули три орпода, и Визафмал с Элвором вскоре оказались у входа во дворец.

Словно в кошмарном сне, Элвор с неловкостью ощущал на себе взгляды десятков тысяч глаз, с опасливым любопытством изучавших каждую подробность его внешности. Пока повозка ехала по освобожденной для нее дорожке, движение в нечеловеческой толпе прекратилось, и ненадолго наступила тишина. Затем снова послышались ропот и крики, похожие на военные приказы или призывы, которые подхватывались и передавались дальше. Толпа вновь зашевелилась, в ней как будто забурлили водовороты, и первые ряды аббаров и альфадов, подобно темным и раскрашенным волнам, хлынули во дворец. С пугающей ловкостью и быстротой взобравшись по колоннам, они заполонили дворы, павильоны и аркады, и, хотя им, похоже, оказывали сопротивление, их уже ничто не могло остановить.

Визафмал с непроницаемой миной стоял в повозке рядом с поэтом, не обращая внимания на всеобщий шум, лязг и суматоху. Вскоре из дворца вышли несколько альфадов – видимо, делегация – и, поклонившись чародею, обратились к нему в покорном, умоляющем тоне.

– Наше прибытие стало поводом для мятежа, – объяснил Визафмал. – Король Аккиэль бежал, и теперь придворные камергеры и верховные жрецы всех наших местных богов предлагают мне трон Ульфалора. Таким образом, пророчество исполняется вплоть до последней буквы. Абболехиолор и в самом деле великий предсказатель, согласись.

III

Церемония возведения Визафмала на престол состоялась почти сразу же, в огромном зале в центре дворца, с колоссального размера колоннами, открытом, как и все остальное сооружение. Трон представлял собой большой шар из лазурного металла, на вершине которого находилось место для сидения, куда можно было добраться по витой лестнице. По приказу чародея Элвору позволили встать у подножия шара вместе с несколькими альфадами.

Сама церемония оказалась довольно простой. В наступившей тишине взойдя по лестнице, чародей уселся в выемке в большом шаре. Затем очень высокий и, вероятно, занимавший соответствующее своему росту положение альфад принес тяжелый жезл, одна половина которого была зеленой, а другая – темно-красной. Жезл этот он вложил в руки Визафмала. Позднее Элвор узнал, что красный конец жезла излучает смертоносные лучи, а зеленый – вибрации, способные излечить почти любые заболевания, которыми могут страдать сатабборцы. Соответственно, жезл был не просто символом власти над жизнью и смертью, которая вверялась королю.

Церемония закончилась, и собравшиеся быстро разошлись. Элвору по приказу Визафмала предоставили открытые покои на третьем этаже дворца, куда вел лабиринт лестниц. Вскоре туда пришли около дюжины аббаров, назначенных его личными слугами, и каждый нес еду или напиток. Продукты выглядели невероятно странно – в том числе яйца похожего на мотылька насекомого величиной с кулика и напоминающие яблоки плоды грибообразных деревьев, что росли в кратерах потухших вулканов. Еда подавалась в искусно сработанных сосудах из белого сверкающего минерала, опиравшихся на ножки фантастической длины. Кроме того, Элвору подали в неглубоких чашах крепкий напиток из похожего на кровь сока растений и вино, в котором была растворена наркотическая пыльца ночных цветов.

В последовавшие за этим дни и недели реальность казалась поэту куда фантастичнее видений, вызываемых любыми земными наркотиками. Шаг за шагом его посвящали, насколько это было возможно для столь чуждого существа, в сложности и особенности жизни в новом мире. Постепенно с помощью красной жидкости, которую Визафмал продолжал периодически ему давать, нервы и разум Элвора приспособились к яркому свету и жаре, высокой радиоактивности почвы и атмосферы с их неземными химическими составляющими, странным продуктам и напиткам и самим местным обитателям с их необычайной анатомией и причудливыми обычаями. Ему подобрали преподавателей, чтобы учить его языку, и, несмотря на некоторые трудности, связанные с произношением невообразимых согласных и улюлюкающих гласных звуков, он сумел добиться того, чтобы его простейшие мысли и желания стали понятны другим.

Каждый день он виделся с Визафмалом, и новый король, похоже, был искренне благодарен ему за незаменимую помощь в исполнении пророчества. Визафмал, не жалея сил, обучал его всему, что требовалось знать, и держал его в курсе всех событий в Ульфалоре. В числе прочего выяснилось, что о местонахождении бывшего правителя Аккиэля нет никаких известий. Кроме того, у Визафмала имелись причины опасаться противников из числа жрецов, которым, несмотря на его скрытность, каким-то образом стало известно о его вольнодумных наклонностях.

Как и предупреждал чародей, Элвор, несмотря на все внимание, заботу и несравненную роскошь, которыми его окружили, чувствовал, что все воспринимают его просто как диковинку. Для них он выглядел не меньшим чудовищем, чем они для него, и, казалось, через созданную законами иной биологии и чуждой эволюции бездну невозможно перебросить какой бы то ни было мост. Поэта расспрашивали, в частности несколько делегаций известных ученых, которые желали узнать о нем как можно больше. Но вопросы были столь снисходительными, грубыми, недалекими и пренебрежительными, что вскоре у него вошло в привычку в таких случаях изображать полное незнание языка. Бездну между ним и остальными не приходилось отрицать; и еще острее он осознавал ее всякий раз, когда встречал при дворе аббаров или альфадов женского пола, которые разглядывали его с высокомерным любопытством и зачастую хихикали ему вслед. Его обнаженные конечности, столь немногочисленные, удивляли их не меньше, чем его самого – их замысловатые загадочные прелести. Никто из них не носил никакой одежды; сатабборцы не пользовались даже ожерельями или любыми другими украшениями. Альфадыженщины, как и мужчины, отличались крайне высоким ростом, а разнообразием оттенков кожи могли бы превзойти оперение любого павлина. Не менее странным было и их анатомическое строение… Элвор начал ощущать одиночество, о котором говорил Визафмал, и порой его охватывала тоска по его собственному миру, по родной планете. Он стал чрезвычайно нервным и вскоре оказался на грани душевной болезни.

Пока он пребывал в таком состоянии, Визафмал взял его в поездку по Ульфалору, необходимую по политическим причинам. Жители дальних провинций и полярных областей отказывались верить в реальность такого чудовища, как Элвор, и новый правитель счел разумным наглядно продемонстрировать всем двурукий, двуногий и двуглазый феномен, чтобы снять любые сомнения в законности собственных прав на трон. Во время поездки они посетили немало удивительных городов, сельскохозяйственных и промышленных центров Сатаббора. Элвор увидел рудники, где трудом миллионов аббаров добывались бесчисленные количества металлов и минералов, используемых в Ульфалоре. Их чистые, почти беспримесные залежи выглядели поистине неистощимыми. Поэт видел огромные океаны, которые вместе с несколькими внутренними морями и озерами, питаемыми из подземных источников, были единственным источником воды для стареющей планеты, где уже много веков никто не слышал о дожде. Морская вода после очистки от нежелательных элементов доставлялась по всей суше с помощью системы трубопроводов. Видел он и болота на северном полюсе, покрытые зловещими звероподобными зарослями, куда никто даже не пытался проникнуть.

В поездке они встречали многих жителей дальних земель, но внешне обитатели Ульфалора выглядели одинаково по всей стране, за исключением одной или двух рас низших аборигенов, среди которых не было альфадов. Повсюду поэт встречал такое же надменное и жестокое любопытство, как и в Сарпуломе. Постепенно он привык, а разнообразные удивительные зрелища и небывалые представления, которые он наблюдал ежедневно, помогали ему отвлечься от тоски по утерянной Земле.

Когда они с Визафмалом вернулись в Сарпулом после нескольких недель отсутствия, оказалось, что многие верховные жрецы сатабборских богов и богинь проявляют недовольство и мятежные настроения, особенно жрецы Кунтамози, Космической Матери, высоко почитаемой обоими способными к размножению полами. Кунтамози считали источником всего сущего, родительницей солнца, луны, самого мира, звезд, планет и даже часто падавших на Сатаббор метеоритов. Но ее жрецы полагали, что чудовище, подобное Элвору, вряд ли могло быть порождением божественной утробы и само его существование – своего рода святотатство, а правление еретика-чародея Визафмала, основанное на явлении этого урода, прямо оскорбляет Космическую Мать. Жрецы не отрицали чудесного исполнения пророчества Абболехиолора, но придерживались мнения, что оно вовсе не гарантирует вечного правления Визафмала и никак не доказывает, что его одобряет кто-либо из богов.

– Не стану скрывать, – сказал Визафмал Элвору, – что положение у нас обоих сейчас несколько шаткое. Я намереваюсь доставить из своего поместья во дворец аннигилятор пространства, поскольку он может мне понадобиться, и не исключено, что некая иная планета вскоре может оказаться для меня куда благотворнее, чем родной мир.

Впрочем, способный ученый, проницательный чародей и просвещенный король как будто не осознавал, насколько близкая угроза нависла над его правлением, – или же, по обыкновению своему, предпочитал выказывать саркастическую сдержанность. Он не проявлял ни малейшего беспокойства, лишь обеспечил Элвору постоянную охрану на случай, если поэта попытаются похитить ввиду финальной оговорки из пророчества.

Через три дня после возвращения в Сарпулом, когда Элвор стоял на балконе в своих покоях, глядя на крыши города, а охранники лениво болтали за его спиной, он вдруг увидел, что улицы потемнели от толп народа, в основном аббаров, молча стекавшихся к дворцу. Во главе толпы шли несколько альфадов, хорошо различимых даже с такого расстояния благодаря яркой расцветке. Помня о словах короля, встревоженный Элвор отправился на поиски Визафмала по бесконечным извилистым лестницам, что вели к королевским покоям. Другие обитатели дворца тоже увидели приближающуюся толпу, и во дворце воцарились безумная суматоха и волнение. Преодолев последний лестничный марш, Элвор, к своему удивлению, обнаружил, что покои уже заполонило множество аббаров, которые проникли во дворец с другой стороны, с обезьяньей ловкостью взобравшись по колоннам и лестницам. Сам Визафмал стоял у открытой решетки аннигилятора пространства, установленного около его ложа. В руке он держал королевский жезл, направив его красный конец на ближайшего аббара. Когда это создание прыгнуло на Визафмала, размахивая оружием с несколькими крюкообразными лезвиями, король сжал жезл, приведя в действие потайную пружину, и тонкий розовый луч света свалил аббара наповал. Ничуть этим не смутившись, за первым аббаром последовали другие, и король невозмутимо, словно проводя некий научный эксперимент, поражал их смертоносным лучом, пока на полу не выросла гора мертвых тел. Но место погибших занимали следующие, а некоторые начали швырять свои крючья в короля. Ни одному не удалось попасть в цель, но, похоже, Визафмала все это утомило: он шагнул в аннигилятор и закрыл за собой решетку. Мгновение спустя раздался чудовищный грохот, подобный тысяче громовых раскатов, и механизм исчез вместе с Визафмалом. Что с ним стало и в каком мире – возможно, еще страннее, чем Сатаббор, – он впоследствии предавался своим научным фантазиям и причудам, поэт так никогда и не узнал.

Элвор даже не успел осознать, что король подло бросил его на произвол судьбы. Все верхние и нижние этажи огромного здания заполонила вторгшаяся толпа, с яростными криками преодолевая сопротивление придворных и рабов. Дворец захлестнуло вздымающееся море из мириад альфадов и аббаров, бежать было некуда. Несколько мгновений спустя Элвор оказался в плену у группы аббаров, которых исчезновение Визафмала скорее привело в ярость, чем испугало или обескуражило. По овальным и вертикальным красным отметинам на темных телах поэт признал в этих аббарах жрецов Кунтамози. Связав Элвора веревками из кишок животного, похожего на дракона, его повели прочь из дворца по улицам, вдоль которых выстроились не сводившие с него взгляда и что-то бормотавшие зеваки, к зданию на южной окраине Сарпулома, где, как рассказал ему в свое время Визафмал, располагалась инквизиция Космической Матери.

Здание это, в отличие от большинства строений в Сарпуломе, было со всех сторон окружено стенами, возведенными из огромных серых кирпичей из местной глины, которые не уступали по прочности гранитным блокам. Элвора провели в длинный пятиугольный зал, куда свет проникал через узкие щели в потолке. Здесь он предстал перед судом жрецов под председательством напыщенного, чем-то похожего на понтифика альфада – Великого инквизитора.

Зал переполняли хитроумные и гротескные пыточные орудия, стены до самого потолка были увешаны приспособлениями, которым позавидовал бы Торквемада. Некоторые из них, очень маленькие, предназначались для воздействия на отдельные нервы, а другие, гораздо крупнее, – для сдирания кожи целиком при помощи механизма, похожего на ворот.

Элвор мало что понял из предъявленных ему обвинений, сообразив лишь, что речь идет все о том же, о чем говорил Визафмал: его, Элвора, считали чудовищем, которое никогда не могла бы зачать и тем более произвести на свет Кунтамози, и само его существование в прошлом, настоящем и будущем – страшное оскорбление для божества. Темный зловещий зал, полный адских орудий, дьявольские лица инквизиторов и пронзительный, нечеловеческий гул их голосов, нараспев зачитывающих обвинение, повергали Элвора в такой ужас, какой не мог бы присниться даже в самом кошмарном сне.

Наконец Великий инквизитор, сосредоточив злобный взгляд трех немигающих глаз на поэте, начал произносить приговор, лишь изредка делая паузы, обозначавшие, видимо, отдельные статьи и наказания, которым следовало подвергнуть землянина. Статьи эти не заканчивались, но Элвор почти ничего не понимал, что, возможно, было и к лучшему.

Когда напыщенный альфад замолчал, поэта повели по бесконечным коридорам, а затем вниз по лестнице, уходившей в недра Сатаббора. Коридоры и лестница освещались тусклым сиянием, напоминавшим свечение разлагающейся материи в гробницах. Спускаясь вместе со стражами из числа низших аббаров, Элвор слышал доносившиеся откуда-то из-под далеких сводов стоны и вопли несчастных созданий, которых инквизиторы Кунтамози подвергали невообразимым мучениям.

Наконец они добрались до последних ступеней лестницы. Внизу, в центре пола, зияла бездна, дно которой невозможно было различить. На краю стояла лебедка с намотанной на нее огромной бухтой черного каната.

Конец каната обвязали вокруг лодыжек Элвора, после чего инквизиторы спустили его головой вниз в пропасть. Стены здесь, в отличие от коридоров, не светились, и поэт ничего не видел, но чем ниже он опускался, тем ужаснее становилось его неудобство и острее – некие ощущения неясной природы. Ему казалось, будто он проходит сквозь какую-то субстанцию из множества волосков; бесчисленные нити цеплялись за его голову, тело и конечности, словно крошечные щупальца, вызывая острый зуд. Вещество это окутывало его все сильнее, пока он не повис, точно застряв в сети, и тогда множество волосков впились в него миллионом микроскопических зубов, а зуд сменился жжением и глубокой, судорожно пульсирующей, пронзительнейшей болью, сильнее, чем пламя аутодафе. Намного позже поэт узнал, что субстанция, в которую его погрузили, на самом деле представляла собой росший на стене подземный организм, наполовину растение, наполовину животное, с длинными подвижными усиками, чье прикосновение крайне ядовито. Однако в тот момент непонимание природы происходящего стало едва ли не самым страшным из его переживаний.

Провисев какое-то время в мучительной паутине и уже теряя сознание от боли и неестественной позы, Элвор вдруг почувствовал, что его тащат наверх. Тысячи тонких нитевидных щупалец отрывались от тела, причиняя невыносимые страдания. От боли он лишился чувств, а когда очнулся, оказалось, что он лежит на полу у края пропасти и жрец тычет в него многочисленными остриями своего оружия.

Несколько мгновений Элвор разглядывал жестокие лица своих мучителей в тусклом свете стен, смутно размышляя о том, какая адская пытка станет следующей в процессе исполнения объявленного ему бесконечного приговора. Естественно, он предполагал, что испытания, которым он только что подвергся, – это еще цветочки по сравнению с теми, что предстоят, но раздумья эти внезапно прервал оглушительный грохот, будто рушилась и разваливалась на части вселенная. Пол, стены и лестница раскачивались, будто в конвульсиях, свод обрушился дождем разновеликих каменных обломков, и некоторые сбросили в пропасть нескольких инквизиторов. Остальные инквизиторы сами в ужасе попрыгали через край, а двое оставшихся уже были не в состоянии исполнять свой долг – оба лежали рядом с Элвором с разбитыми головами, из которых вместо крови сочилась густая светло-зеленая жижа.

Элвор понятия не имел, что произошло, – он знал лишь, что сам от катаклизма не пострадал. Ему было не до научных гипотез – от перенесенных мучений его тошнило, кружилась голова, а все тело распухло, покраснело и от укусов горело адским огнем. Ему, впрочем, хватило сил и присутствия духа связанными руками нашарить оружие, брошенное инквизитором. После многих утомительных попыток Элвору удалось одним из пяти острых лезвий перерезать путы на запястьях и лодыжках.

Прихватив с собой оружие, которое, как он подозревал, еще могло ему понадобиться, Элвор зашагал вверх по подземной лестнице. Ступени отчасти завалило обрушившимися камнями, а в некоторых площадках, стенах и лестничных маршах зияли огромные дыры, что основательно затрудняло подъем. Наверху Элвор обнаружил, что от здания остались только разрушенные стены и большая яма посередине, откуда вырывались облака испарений. С неба упал громадный метеорит, уничтоживший инквизицию Космической Матери.

Элвор был не в состоянии оценить всю иронию случившегося, но по крайней мере понял, что у него появился шанс на свободу. Все инквизиторы, которых он видел, лежали раздавленные, их головы и конечности торчали из-под огромных каменных блоков, и Элвор предпочел, не теряя времени зря, убраться оттуда подальше.

Была ночь, в небе висела лишь одна из трех лун. Элвор тронулся в путь через засушливую необитаемую равнину, лежавшую к югу от Сарпулома, рассчитывая пересечь границу Ульфалора и добраться до одного из независимых королевств южнее экватора. Он помнил рассказы Визафмала: тот как-то раз помянул, что народы этих королевств более просвещенные и менее подвержены влиянию жрецов, чем в Ульфалоре.

Всю ночь Элвор шел, словно в тумане, а порой и в полубреду, страдая от боли в распухших конечностях и начинающейся лихорадки. Залитая лунным светом равнина покачивалась и плыла перед глазами, нескончаемая, как пейзаж из гашишных грез. Наконец взошли еще две луны, но в своем нынешнем состоянии Элвор даже не мог понять, сколько их на самом деле. В основном ему чудилось, будто их больше трех, и это тревожило его до крайности. Много часов он, шатаясь на ходу, пытался решить эту проблему и наконец перед самым рассветом впал в полное беспамятство.

О дальнейшем путешествии у него не сохранилось никаких воспоминаний. Некая сила гнала его вперед, несмотря на совершенно неживые мышцы и абсолютную пустоту в голове. Позже он не помнил ничего ни о пустынных землях, по которым часами брел сначала под лучами рубиново-алого рассвета, а затем под раскаленным, как печь, дневным солнцем, ни о том, как на закате, по-прежнему сжимая в руке пятиконечное оружие мертвого инквизитора, пересек экватор и вошел в Оманорион, владения императрицы Амбиалы.

IV

Когда Элвор очнулся, была ночь, но он понятия не имел, что это вовсе не та же самая ночь, когда он бежал от инквизиции Космической Матери, и что с тех пор, как он упал без сил и без чувств на границе Оманориона, прошло немало сатабборских дней. В лицо ему светили теплые розовые лучи трех лун, но он не знал, восходят светила или заходят. Так или иначе, он лежал на весьма удобном ложе, не столь неуютно длинном и высоком, как то, на котором он впервые пришел в себя в Ульфалоре. Ложе стояло в открытом павильоне, над ним склонялось множество гротескных, но по-своему прекрасных цветов, что росли на обвивающих колонны лианах или в расставленных на полу диковинных металлических вазонах. В воздухе ощущалась сладковато-пряная смесь экзотических ароматов, чем-то напоминавших красный жасмин, но они нисколько не тяготили, а напротив, вызывали ощущение глубокой, приятной истомы.

Когда Элвор открыл глаза и повернулся на бок, из-за цветочных ваз вышла женщина-альфад, не столь высокая, как жители Ульфалора, – почти с него ростом, – и обратилась к нему на чужом языке, звучавшем мягче и не столь нечеловечески. И хотя Элвор не понял ни слова, он ощутил в ее голосе нотки или оттенок сочувствия, какого никогда не получал ни от кого в этом мире, даже от Визафмала.

Поэт ответил ей на языке Ульфалора и обнаружил, что его поняли. Они продолжили беседу, насколько позволяли лингвистические способности Элвора. Он узнал, что разговаривает с императрицей Амбиалой, самодержавной верховной правительницей Оманориона, обширного королевства, граничащего с Ульфалором. Она рассказала ему, что несколько ее слуг, охотясь на местные дикие, свирепые звероподобные плоды, нашли Элвора без сознания возле зарослей смертоносных растений, где эти плоды росли, и принесли в ее дворец в Ломпиоре, столице Оманориона. Там, пока он неделю лежал без чувств, его лечили медикаментами, которые почти полностью исцелили его болезненные опухоли – подарок волосатых ядовитых организмов из пыточной бездны.

Императрица любезно воздержалась от расспросов и нисколько не удивилась анатомическим особенностям Элвора. Но все в ее поведении свидетельствовало о живом и искреннем интересе: она ни на миг не сводила взгляда с пришельца. Пытаясь скрыть смущение и желая надлежащим образом объясниться со столь добросердечной хозяйкой, он постарался рассказать ей все, что мог, о своей истории и приключениях. Вряд ли она поняла хотя бы половину, но даже этого хватило, чтобы все три ее глаза изумленно округлились; она увлеченно слушала повествование этого поразительного Улисса, а стоило ему замолчать, она тотчас же просила его рассказывать дальше. Гранатовый цвет рассветного неба сменился рубиновым, затем киноварью, но Элвор все продолжал говорить, а императрица Амбиала внимательно слушала.

При полном свете Антареса Элвор увидел, что с сатабборской точки зрения его гостеприимная хозяйка весьма изящна и привлекательна – нежные и мягкие переливчатые оттенки кожи, пышные формы рук и ног, пусть и наличествовавших в обычном для Сатаббора числе. Черты ее лица передавали весьма широкий спектр выражений и чувств, хотя чаще всего она пребывала в грустной задумчивости, причину которой Элвор понял значительно позже, когда, в достаточной степени овладев здешним языком, узнал, что она тоже поэт. Ее постоянно тревожили смутные желания чего-то экзотического и далекого, и ей крайне наскучила жизнь в Оманорионе, особенно местные мужчины-альфады – никто из них не мог по праву похвалиться, что пробыл ее возлюбленным хотя бы день. Вероятно, тайна ее первоначального интереса к Элвору заключалась именно в его биологическом отличии от этих мужчин.

Жизнь поэта во дворце Амбиалы, где его считали постоянным гостем, с первого же дня оказалась куда приятнее, чем в Ульфалоре. Не в последнюю очередь то была заслуга самой Амбиалы, которая произвела на него впечатление куда более умной женщины, чем жительницы Сарпулома, и, в отличие от них, относилась к нему с заботой, симпатией и восхищением. К тому же дворцовые слуги и народ Ломпиора, хотя наверняка и считали Элвора существом весьма необычным, оказались намного терпимее, чем ульфалорцы, и он ни разу не сталкивался с грубостью с их стороны. Более того, если в Оманорионе и существовали жрецы, они отнюдь не отличались той бескомпромиссностью, какую ему пришлось наблюдать к северу от экватора, и, похоже, не было никаких причин их опасаться. Никто в этом идеальном государстве не заводил с Элвором разговоров о религии; собственно говоря, он так и не узнал, есть ли в Оманорионе какие-нибудь боги или богини. Впрочем, помня о муках, на которые обрекла его инквизиция Космической Матери, этой темы он предпочитал не касаться.

Элвор быстро освоил язык Оманориона, поскольку обучала его сама императрица. Он все больше узнавал о ее взглядах и вкусах, о ее романтической любви к тройному сиянию лун и о цветах, которые она выращивала с такой заботой и удовольствием. Цветы эти были редкостью на Сатабборе – одни, напоминавшие анемоны, росли на вершинах неприступных гор высотой во много лиг, а другие, невообразимых форм намного диковиннее, чем у орхидей, произрастали в ужасающих джунглях у южного полюса. Вскоре Элвор удостоился чести услышать игру Амбиалы на местном музыкальном инструменте, сочетавшем в себе флейту и лютню. И наконец, когда он настолько изучил язык, что был в состоянии постичь некоторые его тонкости, она прочла ему со свитка из растительного пергамента одно из своих стихотворений, оду звезде, известной народу Оманориона под названием Атана. Ода эта, поистине изысканная, была насыщена высокими поэтическими фантазиями, и в ней слышалась полная грустной иронии тоска о невозможно далеких, недостижимых надзвездных областях Атаны.

– Я всегда любила Атану, потому что она такая маленькая и находится так далеко, – добавила Амбиала, закончив читать.

Расспросив ее, Элвор, к своему невероятному удивлению, узнал, что Атана – это та самая небольшая звезда, известная в Ульфалоре под названием Арот, которую однажды показал ему Визафмал, пояснив, что это – солнце его, Элвора, родной Земли. Звезда эта была видна лишь в редкие часы безлунной темноты, и даже тогда ее могли разглядеть только те, кто обладал исключительно острым зрением.

Когда поэт поделился этими астрономическими сведениями с Амбиалой, сообщил ей, что звезда Атана – его родное солнце, и рассказал про свою «Оду Антаресу», последовала необычайно трогательная сцена. Императрица обняла его всеми пятью руками и воскликнула:

– Разве ты не чувствуешь, как и я, что мы предназначены друг для друга?

В некотором замешательстве от столь неожиданного проявления чувств, Элвор вынужден был, однако, согласиться с Амбиалой. Несмотря на существенные внешние различия, между ними возникло полное взаимопонимание, какое редко случается даже между представителями одного эволюционного типа. К тому же Элвор вскоре сумел по-новому оценить и прелести ее облика, которые, если честно, поначалу не особо его привлекали. Поразмыслив, он понял, что пять ее рук, три ноги и три глаза – всего лишь избыток тех самых анатомических черт, которым человеческая любовь обычно придает немалое значение. Что касается радужной расцветки, то она куда симпатичнее, чем мешанина нелепых оттенков, украшавших образ человеческой женщины на многих картинах модернистов.

Когда в Ломпиоре стало известно, что Элвор – возлюбленный Амбиалы, никто не выразил ни особого удивления, ни осуждения. Несомненно, местные жители, особенно мужчины-альфады, которые тщетно добивались расположения императрицы, сочли ее вкусы странными, если не сказать эксцентричными. Но так или иначе, никто не сказал ни слова: в конце концов, это же ее любовь и никого другого она не касалась. Судя по всему, народ Оманориона в полной мере овладел свойственным обществу сверхцивилизации искусством не лезть в чужие дела.

Метаморфоза мира

I

В 2197 году появилось первое известие об угрозе всемирного масштаба, которое осталось незамеченным, ибо то был всего лишь газетный репортаж из Сахары о песчаной буре невиданной прежде силы. Сообщалось о полном исчезновении некоторых оазисов и гибели нескольких караванов во время чудовищного урагана, который достигал двенадцати тысяч футов в высоту и опустошил территорию площадью во многие сотни квадратных миль. Из оказавшихся на его пути не выжил никто, и не было найдено никаких следов пропавших караванов. В последующих заметках сообщалось, что в пострадавших регионах в течение нескольких недель после первоначального катаклизма наблюдалось множество менее значительных атмосферных возмущений, и пустынные племена пребывали в суеверном страхе, веря, что надвигается конец света. Но внимание мира постепенно занимали новые, более сенсационные и, вероятно, более важные события, и даже самые опытные и проницательные ученые не придали случившемуся какого-то особого значения.

Ближе к концу того же года пришло новое известие из Сахары, на этот раз столь странное и необъяснимое по своей сути, что оно немедленно разожгло любопытство многих ученых, которые тотчас же организовали экспедицию с целью выяснить все обстоятельства. Караван из Тимбукту, первым рискнувший последовать по пути великой бури, вернулся через неделю; участники его, от ужаса полубезумные, бессвязно рассказывали о неисчислимых и необъяснимых переменах, что происходили по всей пострадавшей от стихии местности. По словам караванщиков, длинные песчаные дюны полностью исчезли, сменившись твердой почвой и минеральными образованиями, каких никто никогда прежде не видел. Почва покрылась большими влажными пятнами вещества, похожего на фиолетовую глину, которые испускали ядовитую вонь, способную свалить с ног любого, кто осмеливался по ним пройтись. На поверхности наблюдались обнажения породы, огромные выступы и даже холмы, состоявшие из камня и металлов. Камень этот в основном имел кристаллическую структуру красного, черного, синего и темно-зеленого цвета, а белый металл переливался радужными разводами. Караванщики клялись, что прямо у них на глазах из земли поднимались громадные валуны, по краям обраставшие друзами кристаллов. Люди рассказывали, что над всей изменившейся местностью постоянно висит плотный туман, закрывающий солнце, но, несмотря на это, там стоит страшная жара, усугубляющаяся невыносимой влажностью. Еще одна странность заключалась в том, что песок на территории, непосредственно прилегавшей к этой местности, стал мелким, как пыль, и с каждым шагом верблюдов поднимался высоко в воздух, окутывая их почти полностью. Караванщики полагали, что Иблис, магометанский Сатана, решил основать на земле свое царство и заранее создает для себя и своих демонов подходящую почву и атмосферу, подобные его родной преисподней. С тех пор все обходили эти края стороной до прибытия ученых-исследователей во главе с Роджером Лэпэмом, самым знаменитым американским геологом того времени.

II

Лэпэм и его экспедиция, в состав которой входили несколько прославленных химиков и коллег-геологов, наняли два самолета, и путешествие в Тимбукту, где они сделали остановку, чтобы лично расспросить вернувшихся караванщиков, заняло всего несколько часов.

К странной истории добавились новые неожиданные подробности: ученые узнали, что за время, прошедшее с последнего сообщения, восемь из двенадцати местных жителей, с которыми они желали встретиться, опасно заболели. Пока что никому не удавалось диагностировать их болезнь, сопровождавшуюся необъяснимым сочетанием незнакомых симптомов. Симптомы эти были довольно разнообразными и несколько различались в каждом отдельном случае, хотя острые дыхательные и психические расстройства были общими для всех. Несколько человек проявляли признаки маниакальной страсти к убийству, которую не могли реализовать из-за физической слабости; другие пытались покончить с собой во внезапных приступах меланхолии или страха, а у шестерых из восьми наблюдались своеобразные повреждения кожных покровов, напоминавшие проказу, за исключением того что быстрорастущие пораженные места были ярко-зелеными с пурпурными краями, а не белыми. Повреждения легких походили на последствия вдыхания ядовитого газа и сопровождались быстрым разложением тканей. Двое больных умерли вечером того же дня, когда Лэпэм и его товарищи прибыли в Тимбукту, а к следующему полудню заболели оставшиеся четверо, до этого выглядевшие вполне здоровыми. У них проявились те же симптомы, что у остальных, и вдобавок потеря координации движений и странное глазное расстройство, лишавшее способности видеть при дневном свете, хотя в остальное время их зрение оставалось нормальным. У них, как и у большинства других пострадавших, развился некроз, охвативший всю костную структуру тела, и через два дня все они были мертвы.

Лэпэм и его собратья-ученые успели поговорить с несчастными и постарались сделать то немногое, чем можно было облегчить их муки. Но им не удалось узнать ничего сверх изложенного в новостях, за исключением того, что караванщики считали причиной своей болезни контакт с необычной глиной и минералами, на которые они наткнулись посреди Сахары. Те, кто рискнул зайти дальше в странную зону, заболели первыми.

Ученым стало ясно, что запланированные исследования могут нести в себе серьезную опасность для здоровья. Один из самолетов немедленно отправили в Англию за противогазами, кислородом и полными изолирующими костюмами, которые защищали от всех известных тогда науке форм опасного радиоактивного излучения.

После того как самолет вернулся с необходимым снаряжением, путешествие в Сахару продолжилось. Следуя на высоте в тысячу футов над северным караванным путем в сторону Ин-Салаха и Гадамеса, ученые вскоре оказались над пустыней Эль-Джуф, среди золотисто-желтых дюн которой, как им говорили, лежала пострадавшая от бури область.

Глазам их предстало странное зрелище. Далеко на горизонте виднелась низко висящая масса облаков или тумана – почти беспрецедентное явление в этом засушливом регионе. Жемчужно-серые облака покрывали не только сотни лиг холмистых песков – или того, что когда-то было песком, – но, казалось, вторгались и в каменистую выветренную местность к востоку от Эль-Джуфа. Пока самолеты не приблизились на несколько миль к туманной массе, не было видно никаких геологических изменений. Затем внизу, едва различимые в клубах испарений, промелькнули фиолетовая почва и отложения минералов, которые описывали местные жители.

Прежде чем совершить посадку, ученые медленно пролетели над областью испарений, пытаясь определить их протяженность и плотность. Оказалось, что туманная масса имеет форму круга диаметром по меньшей мере в сотню миль. Ее ровная и однообразная поверхность, вовсе лишенная разрывов или аномалий, ослепительно сверкала в лучах солнца.

Облетев облачную массу кругом, экспедиция высадилась возле южного ее края и разбила лагерь. День только начинался, поскольку вылетели они рано, и Лэпэму с товарищами не терпелось незамедлительно приступить к исследованиям. Облачившись в противогазы и изолирующие костюмы с кислородными баллонами, экспедиция в полном составе двинулась в путь.

Вскоре им встретился мелкий, похожий на пыль песок, о котором говорили караванщики. При каждом шаге люди утопали в нем по пояс, но песок был столь легок, что почти не мешал идти. Любое движение поднимало в воздух громадное облако мелкой пыли, которому, как они уже успели убедиться, требовалось несколько часов, чтобы снова осесть. Никто из ученых никогда прежде не видел ничего подобного, и химики не могли дождаться, когда им представится возможность провести анализ.

Наконец, после долгих блужданий в облаках пыли, сквозь которые ничего не было видно, Лэпэм с товарищами выбрались на край странной фиолетовой почвы. Контраст между влажной дымящейся глиной и окружавшей ее мельчайшей, едва ли не атомарной пылью выглядел столь необъяснимо и ошеломительно, что любые догадки и гипотезы лишались смысла. Вещество этой почвы, казалось, имело сверхъестественную природу, от него исходил невыносимый жар. Ученые успели вспотеть в своих тяжелых герметичных костюмах, пересекая пылевую зону, но только теперь начались настоящие мучения.

Изумление их росло с каждым шагом, ибо под облаками простирался сумрачный, не виданный никем прежде пейзаж. Вдали высились гигантские кристаллические каменные выступы, и в этих кристаллах, даже если не обращать внимания на их необычайную черную, синюю, красную и темно-зеленую расцветку, ощущалось нечто не поддающееся никакой геологической классификации. Размеры их были чудовищны, а количество граней и сложная геометрическая структура – совершенно не характерны для любых нормальных горных пород. В них чувствовалась зловещая жизненная сила, и рассказы караванщиков, видевших, как они росли и разбухали, звучали теперь почти умопостижимо. Каким-то образом эти кристаллы и минералы напоминали живые организмы. Повсюду виднелись описанные ранее обнажения белого переливающегося металла.

По мере продвижения экспедиции кристаллические выступы становились все выше, нависая над головой, подобно обрывистым скальным утесам; исследователи пробирались среди них петляющей извилистой тропой. Вид каменных структур поражал воображение, – казалось, будто рогатые скалы принадлежат какому-то другому миру, ничем не напоминающему Землю.

Проделав путь среди узких трещин, вдоль краев хрупких обрывов, где рискован был каждый шаг, они вышли из скал на уступчатый берег озера с черно-зеленой водой, простирающегося в неопределенную даль. Лэпэм, который шел впереди, почти затерявшись в клубах поднимающегося тумана, внезапно вскрикнул; подойдя ближе, остальные увидели, что он склонился над странным растением с бледным грибообразным стеблем и широкими пильчатыми листьями цвета багровой плоти, испещренными серыми пятнами. Вокруг него из земли выступали розоватые губы растений помоложе, что, казалось, увеличивались прямо на глазах у изумленных исследователей.

– Что это, во имя всего святого?! – вскричал Лэпэм.

– Насколько я понимаю, ничего подобного на Земле существовать не может, – ответил Сильвестр, химик, чьей второй специальностью была ботаника.

Все собрались вокруг загадочного растения, пристально его разглядывая. Листья и стебли необычной волокнистой структуры были пронизаны множеством глубоких пор, подобно кораллу. Но когда Лэпэм попытался отломить часть, оказалось, что плоть растения довольно-таки жесткая и упругая, – чтобы отделить ветку, потребовался нож. От прикосновения ножа растение извивалось и корчилось, а когда операция наконец завершилась, из разреза медленно потек сок, цветом и консистенцией удивительно напоминавший кровь. Отрезанную часть поместили в рюкзак для последующего анализа.

Ученые направились к воде и там обнаружили несколько растений иной разновидности, напоминающих гигантские хвощи или тростник. Высота их составляла около двадцати футов, они были разделены на дюжину сегментов с тяжелыми распухшими сочленениями. Листья у них отсутствовали, а цвет варьировался от пурпурно-свинцового до белого с зелеными тенями и прожилками. Несмотря на безветрие, все они слегка покачивались, издавая звук, подобный змеиному шипению. Подойдя ближе, Лэпэм и его коллеги увидели, что тростники покрыты похожими на губы образованиями, напоминавшими присоски осьминога.

Когда Сильвестр, шедший теперь впереди, приблизился к одному из этих растений, оно внезапно качнулось вперед и с гибкостью и проворством питона опутало химика кольцами. Сильвестр в ужасе закричал, чувствуя, как эти кольца стягиваются вокруг него, и остальные, в первый миг оцепеневшие от такой странности, тотчас же бросились на помощь. У некоторых были складные ножи, которые они тут же пустили в ход, освобождая товарища. Лэпэм и двое химиков принялись рубить и пилить жуткие кольца, которыми тростник продолжал сдавливать конечности и тело беспомощного человека. Растение оказалось удивительно жестким и неуступчивым, и нож Лэпэма сломался прежде, чем ему удалось перепилить растительное кольцо наполовину. Товарищам его повезло больше, и по прошествии некоторого времени дьявольский тростник оказался перерезан в двух местах, в том числе недалеко от корня. Но кольца продолжали сжимать своего пленника, и тот внезапно побледнел и обмяк, а когда его коллеги завершили начатое, свалился к их ногам в глубоком обмороке. Некоторые из похожих на присоски образований проникли сквозь изолирующий костюм Сильвестра и вгрызлись в тело. Извивающиеся кольца постепенно срезали, но с присосками в отсутствие хирургических инструментов пока ничего нельзя было поделать. Стало ясно, что Сильвестра нужно как можно быстрее доставить обратно в лагерь. По очереди неся бесчувственного ученого, исследователи вернулись назад по собственным следам среди утесов и разноцветных кристаллов, вдоль дымящихся испарениями обрывов и пропастей, через зону атомарной пыли, пока наконец, измотанные и напуганные, не вышли к природной пустыне. Несмотря на спешку, они все-таки прихватили с собой несколько образцов кристаллов, белого переливающегося металла и фиолетовой почвы, а также фрагментов питонообразного тростника для дальнейшего изучения, немало сожалея, что не смогли набрать воды из черно-зеленого озера. После того, что случилось с химиком, никто не отважился бы вновь отправиться к берегу сквозь окаймляющие его тростниковые заросли.

Сильвестру требовалась немедленная помощь, поскольку он выглядел бледным и обескровленным, словно жертва вампира, а пульс его был медленным и слабым до неразличимости. Его раздели и уложили на импровизированный операционный стол. Теперь стало видно, что те места на его теле, куда впились присоски, побагровели и страшно распухли, что лишь усложняло задачу по удалению присосок. Ничего не оставалось, кроме как попросту их вырезать; Сильвестру дали опий, что вряд ли требовалось в данных обстоятельствах, и доктор Адамс, врач экспедиции, провел операцию. Очевидно, Сильвестр был сильно отравлен, поскольку даже после того, как присоски удалили, пораженные места продолжали распухать, а вскоре появилась черная гниль, угрожавшая охватить все тело. Сильвестр так и не пришел в себя, хотя ночью начал метаться и что-то бормотать в бреду. Потом он впал в кому, из которой так и не вышел. В десять часов утра доктор Адамс объявил, что Сильвестр мертв. Похоронить его пришлось сразу же, ибо тело его мало отличалось от недельной давности трупа.

Судьба химика повергла всю экспедицию в крайнее уныние, но все прекрасно понимали, что начатой работе ничто не должно помешать. Как только несчастный Сильвестр упокоился в поспешно вырытой могиле среди песков Сахары, его коллеги сразу же приступили к изучению образцов: их исследовали под мощными микроскопами и подвергли тщательному химическому анализу. В образцах было обнаружено много известных составляющих, но они соединялись с элементами, для которых земная химическая наука не могла даже подобрать подходящего названия. Молекулярная структура кристаллов оказалась более замысловатой, чем у любого известного на Земле вещества, а металлы были тяжелее любых открытых на сегодняшний день. Клеточное строение двух растительных форм напоминало строение клеток животных, на основании чего был сделан вывод, что они являются промежуточным звеном между царствами животных и растений, обладая характеристиками обоих. Вопрос, каким образом подобные растения и минералы могли внезапно появиться в столь неподходящем даже для обычных форм жизни месте, стал темой бесконечных споров между Лэпэмом и его коллегами. Некоторое время никто не мог выдвинуть достаточно правдоподобную теорию. Помимо прочего, озадачивала зона тончайшей пыли, окружавшая изменившуюся область, – как выяснилось, пыль эта состояла из фрагментов частично разрушенных молекул песка.

– Такое впечатление, – сказал Лэпэм, – будто кто-то взорвал в этой части Сахары всё, а затем начал новый процесс эволюции, с возникновением и развитием почвы, воды, минералов, атмосферы и растений, какие никогда не могли бы существовать на Земле в любой из геологических эпох.

После всестороннего обсуждения его ошеломительной теории все наконец согласились, что это единственное хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение. Оставалось определить причину геологических и эволюционных изменений, и, естественно, на этот счет никто не смог предложить ничего убедительного. Увиденного вполне хватило бы, чтобы потрясти воображение Жюля Верна, но в рассуждениях истинных ученых, какими были Лэпэм и его коллеги, не находилось места для фантазий. Для этих людей существовало лишь то, что можно проверить и доказать, основываясь на законах природы.

По прошествии нескольких дней, посвященных анализам и построению теорий, участники экспедиции составили отчет о находках и решили отправить его по радио в Европу и Америку. Но при попытке воспользоваться имевшейся у экспедиции радиостанцией выяснилось, что окутанная туманом область создает сплошные помехи. Через нее нельзя было ни отправить, ни принять ни одно сообщение, хотя связь прекрасно устанавливалась с местами, не находившимися на одной прямой со странной зоной: Римом, Каиром, Петроградом, Гаваной, Новым Орлеаном. Помехи были постоянны – во всяком случае, множество попыток установить связь в любое время дня и ночи не принесли результата. Самолет с радиостанцией на борту поднялся на высоту в девять тысяч футов над лагерем и попытался установить желанную связь, но тщетно. Самолету пришлось пересечь всю облачную массу до ее северного края, и лишь тогда Нью-Йорк и Лондон смогли принять сообщение и ответить на него.

– Можно подумать, – заметил Лэпэм, – будто над этой частью Сахары включили некий сверхмощный луч, препятствующий прохождению радиоволн. Очевидно, что это некая искажающая силовая экранировка.

Пока продолжались споры насчет обоснованности данной теории, насчет природы и происхождения загадочных лучей, а также их возможной связи с геологическими изменениями, двое членов экспедиции пожаловались на плохое самочувствие. Их осмотрел доктор Адамс, и оказалось, что симптомы их болезни напоминают те, что обнаружились у многих караванщиков из Тимбукту. Характерные ярко-зеленые пятна с пурпурными краями быстро распространялись по их рукам и плечам, а вскоре охватили все открытые участки кожи. Через несколько часов у обоих начался бред, проявились признаки нервной подавленности. Одновременно с этим витком их заболевания и сам доктор Адамс почувствовал внезапное недомогание. Судя по всему, изолирующих костюмов, которые носили исследователи, оказалось недостаточно, чтобы в полной мере защитить их от смертоносных сил, таившихся в новой почве, минералах и насыщенной испарениями атмосфере. Было решено вернуться к цивилизации немедленно, прежде чем болезнь поразит остальных.

Лагерь свернули, и два самолета взяли курс на Великобританию. Во время короткого полета признаки заболевания начали проявляться у всех ученых, а пилот одного из самолетов потерял сознание, и неуправляемое воздушное судно рухнуло в Атлантический океан недалеко от побережья Испании. Заметив аварию, экипаж второго самолета отважно поспешил на помощь. Им удалось спасти барахтавшихся в воде Лэпэма и доктора Адамса, но все их товарищи, включая заболевшего пилота, утонули, и в Лондоне приземлились лишь жалкие остатки экспедиции.

III

Тем временем отчет исследователей, с таким трудом отправленный по радио, опубликовали во всех ведущих газетах мира, вызвав всеобщий интерес среди научного сообщества. Пресса была полна теорий и предположений, вплоть до совершенно диких и фантастических. Один журнал зашел столь далеко, что намекнул, будто происходящее в Сахаре – часть плана мирового господства, введенного в действие Объединенной Восточной Федерацией, включавшей в то время Китай, Индокитай, Бирму и Японию; другие были склонны считать зачинщиком Германию.

В тот же день, когда Лэпэм и его товарищи добрались до Лондона, из Соединенных Штатов пришли новости об ужасном катаклизме, случившемся в Миссури и охватившем половину штата. Хотя была середина зимы и землю покрывал снег, здесь внезапно разразилась чудовищная пылевая буря, в буквальном смысле поглотившая многие города, включая Сент-Луис. Вся связь с этими городами прервалась, и ни одно сообщение или живое существо так и не смогло покинуть пределы территории, охваченной бурей. Над землей на громадной высоте повисли большие клубящиеся облака, из которых доносился звук, похожий на раскаты грома или взрывы бесчисленных тонн динамита. Невероятно мелкая пыль осела на многие мили в окрестностях, и в течение долгих дней ничего нельзя было сделать или хотя бы понять, что происходит, поскольку любой, кто осмеливался приблизиться к бушующей буре, тотчас же пропадал и больше не возвращался. Страх перед беспримерным таинственным катаклизмом, недоступным пониманию или воображению, черным покрывалом опустился на Соединенные Штаты и поверг в ужас весь цивилизованный мир. Оставшаяся после бури пыль, которую сразу же подвергли анализу, состояла из частично разрушенных молекул, и ученым, репортерам и общественности не потребовалось особой фантазии, чтобы связать катастрофу с песчаной бурей, породившей неземной ландшафт в Сахаре.

Лэпэм и его коллеги узнали эти новости в больнице, куда их забрали прямо с самолета. Некоторые члены экспедиции были слишком больны, чтобы осознать происшедшее, но Лэпэм и доктор Адамс, пострадавшие меньше других, незамедлительно прокомментировали сообщение из Америки.

– Полагаю, – сказал Лэпэм, – что речь идет о начале некоего космического процесса, который может угрожать целостности и даже самому существованию нашего мира, – по крайней мере, того мира, который мы могли бы назвать нашим, где могут выжить представители человечества. Могу прогнозировать, что через несколько недель в Миссури проявятся и распространятся те же геологические и атмосферные условия, что мы обнаружили в Сахаре.

Его пророческие слова, произнесенные перед репортерами «Таймс» и «Дейли мейл», сразу же стали достоянием публики, что лишь обострило общемировую тревогу и страх, и без того немалые.

Пока сообщения о продолжающейся атомарной буре повергали в смятение пять континентов, несколько вернувшихся исследователей умерли от неизвестной болезни с теми же симптомами, что отмечались у несчастных караванщиков из Тимбукту, за исключением расстройства органов дыхания, от которого участников экспедиции, очевидно, спасли кислородные маски. Все остальное повторилось: крайняя слабость, меланхолия, зеленые пятна проказы на коже, утрата координации, частичная слепота, некроз костей; мучений их не мог облегчить никто из врачей, в числе которых были выдающиеся специалисты из Великобритании, Франции и Америки. Из всей экспедиции выжили только Лэпэм и доктор Адамс, но и они так и не смогли полностью оправиться от болезни. До конца своих дней оба страдали от депрессии и рецидивов кожных заболеваний. К числу странных последствий случившегося можно было отнести и тот факт, что подобный же недуг, хотя и в более легкой форме, поразил многих ученых, исследовавших доставленные экспедицией из Африки образцы минералов и растений. Никому так и не удалось определить причину заболевания, однако была выдвинута гипотеза, что необычные вещества испускают лучи в инфракрасном или ультрафиолетовом диапазоне, намного мощнее, чем любые известные науке. Лучи эти, со всей очевидностью, оказались пагубны и вредоносны для человеческого здоровья и жизни.

Пока Лэпэм и доктор Адамс лежали в больнице, из Америки поступали свежие новости. В частности, сообщалось, что два самолета под управлением знаменитых во всем мире авиаторов пытались пролететь над чудовищной песчаной бурей, продолжавшей бушевать в Миссури. Высота ее, как и в Сахаре, составляла около двенадцати тысяч футов, и казалось, что пересечь ее не составит труда – достаточно лишь подняться повыше; заодно предполагалось, что там удастся собрать какие-нибудь ценные данные. Прежде чем приблизиться к границе бури, самолеты поднялись на тринадцать тысяч футов, но, пролетев над ее краем, оба внезапно исчезли прямо в воздухе, на глазах у наблюдавших за их полетом в бинокли. Ни один самолет так и не вернулся, и никаких следов их найти не удалось.

– Глупцы! – воскликнул Лэпэм, услышав новость об их исчезновении. – Естественно, войдя в вертикальную зону бури, они подверглись воздействию тех же разрушительных сил, что и земля внизу. И подозреваю, силы эти исходят из космоса. Самолеты и их пилоты превратились в субмолекулярную пыль.

Попытки пересечь бурю больше не предпринимались; люди бежали из прилегающих районов. Только несколько достойных уважения ученых пожелали остаться, чтобы провести исследования местности после того, как стихия утихнет.

Через неделю высота и ярость бури начали уменьшаться, облака постепенно рассеивались. Но как и в случае африканского бедствия, небольшие волнения атмосферы и восходящие вихревые потоки воздуха продолжались еще около недели, а затем весь регион оказался окутан жемчужно-серой тучей сплошных испарений, и зимний снег на милю вокруг покрыла субмолекулярная пыль.

Когда туман поднялся выше и стало ясно, что процесс распада подошел к концу, несколько ученых, несмотря на страшную судьбу, постигшую караван из Тимбукту и геологическую экспедицию, отважились проникнуть в зону вокруг Сент-Луиса. Они обнаружили там такую же экзотическую почву, те же минералы, кристаллы и воду, что и в сердце пустыни Эль-Джуф, но неземные растения пока еще не начали появляться. Некоторое количество воды взяли для анализа, и оказалось, что в ней содержится некий элемент, похожий на недавно разработанный для военных целей смертоносный синтетический газ. Однако элемент этот не разлагался на отдельные компоненты, из которых американские химики создали его аналог. Удалось выделить еще одну газообразную составляющую, но она не имела ничего общего с известными химии веществами. Едва анализ завершился и его результаты стали известны миру, проводивших его химиков и бравших пробы воды исследователей поразила болезнь, несколько отличавшаяся от той, жертвами которой стали их предшественники из Сахары. Кроме всех прочих, уже известных симптомов, она сопровождалась выпадением волос на голове, лице, конечностях и туловище пострадавших, пока они не лишились даже тончайшего пушка. Затем места, где до этого были волосы, покрылись серой субстанцией, напоминавшей плесень. Анализ показал, что она состоит из крошечных растительных организмов, которые невероятно быстро размножались и вскоре начали пожирать кожу и плоть. Ни один антисептик не мог справиться с буйством серой плесени, и жертвы умерли в жестоких мучениях через несколько часов. Было высказано предположение, что причиной новых симптомов является вода, вызвавшая некую инфекцию; но как могло произойти инфицирование, оставалось тайной, поскольку при обращении с водой принимались все возможные меры предосторожности.

Незадолго до смерти этих мужественных исследователей были сделаны два необычных астрономических открытия. Теория Лэпэма о направленных на Землю сверхмощных лучах, испускаемых неким невидимым источником, стала поводом для интенсивного изучения соседних планет, в особенности Марса и Венеры, при помощи новых телескопов с четырехсотдюймовыми отражателями, которыми были оборудованы обсерватории в Колорадо и Пиренеях. Предполагалось, что лучи могут исходить с одной из этих планет. К тому времени уже не оставалось сомнений, что Марс обитаем, но о Венере не было известно почти ничего из-за окружавшего ее плотного облачного покрова. Однако теперь благодаря постоянному тщательному наблюдению за планетой были замечены три вспышки белого света, продолжавшиеся около девяноста секунд с интервалом в семьдесят минут, в области, располагавшейся недалеко от экватора Венеры. Все три вспышки исходили из одного и того же места. Чуть позже в ту же ночь доктор Малкин из обсерватории в Колорадо, несмотря на то что весь его интерес был сосредоточен на находившейся почти в зените Венере, случайно заметил на краю поля зрения крошечный спутник или астероид, вращавшийся вокруг Земли. Последующие наблюдения привели к сенсационному открытию: новый спутник находился на расстоянии не больше тысячи миль от поверхности Земли и располагался в точности над штатом Миссури! Расчеты показали, что диаметр его составляет около двухсот футов.

О двух открытиях доктора Малкина объявили миру, а на следующий день пришло известие из обсерватории в Пиренеях, которая обнаружила еще одно крошечное небесное тело далеко на юге, в точности над окутанной туманом местностью в Северной Африке. Размером, траекторией и расстоянием до Земли оно ничем не отличалось от спутника над Америкой. Обе новости вызвали немалое волнение общественности; строилось множество гипотез о происхождении и сущности необычных тел, чье расположение позволяло связать их с геологическими явлениями на расположенных под ними участках земной поверхности. Однако именно Роджер Лэпэм предсказал, что за тремя вспышками на Венере, которые наблюдал доктор Малкин, вскоре последует появление еще трех спутников и три новые пылевые бури в разных частях света.

– Полагаю, – сказал Лэпэм, – что эти спутники представляют собой запущенные с Венеры искусственные технические объекты, в которых находятся живые существа и аппаратура для создания и использования разрушительных и воссоздающих материю лучей, вызвавших такие необычные явления в Африке и Америке. Вспышки, которые видел доктор Малкин, несомненно, связаны с запуском новых спутников. И если бы Венера находилась под постоянным наблюдением новых телескопов, можно было бы увидеть и две предыдущие вспышки, одна из которых предшествовала атомной буре в Африке, а другая – в Америке. Но я не понимаю, отчего эти две сферы никто не замечал ранее, ведь вполне вероятно, что они находились в поле видимости телескопов с самого начала бурь.

IV

Мнения насчет обоснованности теории Лэпэма о происхождении спутников разделились как среди ученых, так и среди общественности, но ни у кого больше не оставалось сомнений в том, что спутники эти напрямую связаны с пылевыми бурями и появлением новых ландшафтов. Наблюдения показали, что два спутника имеют разный цвет: африканский отличался красноватым оттенком, американский – голубым. Но две ночи спустя после своего первоначального открытия доктор Малкин вдруг увидел, как второй спутник приобрел красноватый оттенок своего африканского собрата. Услышав об этом, Лэпэм рискнул предположить, что изменение цвета сферы каким-то образом связано с природой испускаемых ею лучей и, вероятно, голубой цвет соответствует лучу, стимулирующему возникновение минеральных образований, а красноватый – развитию растительной жизни.

– Мне кажется, – говорил он, – что обитатели Венеры пытаются создать в определенных районах нашей планеты геологические, ботанические и атмосферные условия, которые преобладают в их собственном мире. Процесс, несомненно, предшествует попытке вторжения – венериане, вероятно, точно так же не могут существовать в пригодных для нас условиях, как мы не могли бы существовать в их мире. Соответственно, прежде чем прилететь на Землю, они вынуждены создать для себя подходящую среду обитания, в которой смогут высадиться их колонисты. Горячая дымящаяся почва и насыщенная испарениями атмосфера, обнаруженные нами в Сахаре и Миссури, наверняка подобны венерианским.

Некоторые до сих пор не могли поверить или по-настоящему осознать происходящее, но после того, как стало известно о гипотезе Лэпэма, мир захлестнула волна ужаса. С этого момента холодные рассуждения Лэпэма и других ученых шли рука об руку со вспышками отчаянного страха и религиозной истерии со стороны масс. Никто не мог знать, когда и где нанесет очередной удар чудовищная инопланетная угроза и насколько широко распространится ее влияние. Страшное ожидание деморализовало человечество, почти вся деятельность остановилась. Лишь ученые, астрономы, химики, физики, изобретатели, электротехники и медики продолжали трудиться, и даже быстрее, чем обычно. По всему миру в лабораториях началась активная работа по поиску лекарств, способных побороть новые болезни, вызванные контактом с венерианскими минералами, воздухом, водой и растительностью, и, несмотря на опасность, совершалось немало вылазок в затянутые испарениями регионы с целью добыть необходимые вещества для изучения их в различных лабораториях. История последовавших за этим смертей и страданий пространна и печальна, однако свидетельствует о беспримерном героизме ученых Земли. Ряд изобретателей, давно искавших секрет разделения и последующего преобразования молекул и атомов в значительных масштабах, удвоили свои усилия в надежде дать человечеству возможность противостоять вероятному превращению больших территорий Земли в чужеродные структуры.

Спустя четыре дня после публикации последнего пророчества Лэпэма пришло известие о трех предсказанных им новых бурях, случившихся с интервалом меньше часа. Первая буря началась в Месопотамии, вздымающимися колоннами неистовых смерчей мельчайшей пыли накрыв Багдад и Мосул. Река Тигр утекала в область бури, но к югу от урагана ее течение моментально прекратилось, и вскоре она обернулась сухим руслом до самого слияния с Евфратом. Вторая буря случилась в Шварцвальде, в Германии, а третья – в бескрайних пампасах Аргентины. Телескопы в Пиренеях и во многих других обсерваториях обнаружили над Германией новый спутник серно-желтого оттенка. Спутник над Месопотамией находился слишком далеко, и его не могли увидеть европейские астрономы, однако ученым из двух обсерваторий в Андах удалось отыскать аргентинский спутник, тоже серно-желтый. Вероятно, цвет этот имел отношение к выработке и применению разрушающего луча.

Сообщения о новых бурях и спутниках, естественно, лишь подстегнули нарастающую по всему миру панику. Бесчисленные толпы бежали из окрестностей трех пострадавших регионов, что привело к серьезным социальным и экономическим потрясениям. Некоторые отрасли промышленности оказались практически парализованы, воздушное, наземное и водное сообщение ощутимо нарушилось, биржи по всему миру пришли в замешательство из-за внезапного обесценивания устойчивых акций. Даже на раннем этапе венерианское вторжение повлекло за собой немало далеко идущих и порой неожиданных последствий, повлиявших на все области человеческой жизни.

За всеми видимыми спутниками продолжали пристально наблюдать. На следующую ночь после открытия серно-желтого шара над Шварцвальдом обнаружилось, что красноватый спутник над Сахарой исчез, и никто не мог понять, куда он делся, пока из Тимбукту и Гадамеса не дошли слухи о странном метеоре, упавшем средь бела дня в область туманных испарений посреди пустыни Эль-Джуф. Падение наблюдали несколько караванов, и с большого расстояния было видно, как метеор с нарочитой медлительностью точно по вертикали опускался с неба. Согласно полученным данным, снижался он почти минуту, а затем скрылся в тумане. Был он круглый, ярко-серебристого цвета и не оставлял обычного огненного следа, свойственного большому метеору. Жители пустыни сочли его знамением, предвещавшим явление Иблиса и его демонов.

– Приземлилась первая венерианская колония! – воскликнул Лэпэм, когда узнал об этих слухах. – Несомненно, они завершили свой искусственно начатый эволюционный процесс или довели его до той стадии, когда, с их точки зрения, африканская территория стала пригодной для их обитания.

Пока бо́льшая часть человечества была охвачена страхом, а ученые оживленно рассуждали о природе венериан, применяемых ими лучах и о том, каким образом их сферы движутся в космосе и зависают над Землей, не смыкавшие глаз астрономы в Колорадо и Испании зафиксировали на Венере новые вспышки – девять в одну ночь и еще девять в следующую, с обычными интервалами. Другие, вероятно, произошли в светлое время суток, поскольку по всему миру в течение пяти дней появилось не менее тридцати сообщений о новых бурях. Многие бури происходили в областях, примыкавших к уже пострадавшим регионам, – целью их было расширение территории; другие были разбросаны по разным местам, образуя независимые центры для дальнейшей экспансии. Три бури случились в Австралии, семь в Африке, шесть в Европе, шесть в Азии, пять в Соединенных Штатах и три в Южной Америке. Над опустошенными районами астрономы обнаружили множество новых спутников, все серно-желтого оттенка. Нанесенные ими разрушения повергали в ужас – больше десятка крупных городов и сотни населенных пунктов поменьше в густонаселенных регионах рассыпались в пыль. В одно мгновение перестали существовать Берлин, Вена, Флоренция, Тегеран, Иерусалим, Кабул, Самарканд, Чикаго, Канзас-Сити, Сент-Пол и Питсбург. Полоса разрушений протянулась в Аргентине до Буэнос-Айреса, а в Северной Африке – до самого озера Чад, которое превратилось в облако пара высотой в двадцать тысяч футов, соединившееся с клубами пылевого вихря из мельчайших частиц разрушенного песка. Несмотря на всеобщий ужас и замешательство, было отмечено, что почти все бури происходят в регионах, отдаленных от морского побережья. Лэпэм, к которому обратились за разъяснениями, сделал следующее заявление:

– Происходящий процесс неизбежно должен быть медленным и постепенным, если учесть его гигантские масштабы, и для его завершения наверняка потребуются многие годы. В качестве стартовых точек геологических и климатических метаморфоз венериане выбрали регионы, расположенные в глубине суши, поскольку создаваемая над этими регионами новая атмосфера с меньшей вероятностью подвергнется воздействию земных океанов. Но если я не ошибаюсь, рано или поздно атаке подвергнутся и моря, которые будут испарены и конденсированы вновь с добавлением элементов, благоприятствующих поддержанию состава венерианского воздуха. Повсеместное распространение этого процесса с учетом содержащихся в новом воздухе ядовитых газов станет фатальным для всей оставшейся животной, а возможно, и растительной жизни земного происхождения, даже если геологические изменения останутся незавершенными.

V

Тридцати новым бурям сопутствовали всеобщая паника и абсолютное безумие. Из окрестностей всех пострадавших центров к побережьям пяти континентов устремились бесчисленные толпы народа. Весь мировой транспорт, как водный, так и воздушный, был загружен мужчинами, женщинами и детьми, которые бежали от угрожавшей планете гибели; те, кому не повезло найти место на корабле, прыгали в воду сами, или их сталкивала туда с причалов, обрывов и пляжей наседающая сзади толпа. Люди тонули тысячами, но поток охваченных ужасом беженцев не иссякал день и ночь, по мере того как появлялись все новые смертоносные спутники и начинались все новые бури. Город за городом, деревня за деревней пустели, покинутые жителями, которые толпами оказывались в ловушке новых ударов стихии. Пытаясь внедрить хоть какой-то порядок, полиция и военные всех государств прилагали героические усилия, но мало что могли сделать, кроме как организовать миграцию североамериканских, европейских и азиатских беженцев в арктические и субарктические регионы.

Несмотря на панику и разрушения, лаборатории всего мира продолжали исследования, хотя одна за другой гибли в катаклизмах. Когда охваченные разрушениями области стали слишком обширными, химики, изобретатели и прочие экспериментаторы пришли к выводу, что оставаться на месте попросту неразумно. Судя по общему распределению бурь, Южный полярный круг должен был стать последним регионом земного шара, который атакуют пришельцы, и ученые всех стран, объединившись ради общей цели, немедленно начали подготовку к эвакуации оборудования и строительству лабораторий в самом сердце полярного плато. С помощью гигантских авиалайнеров эвакуация была завершена в удивительно короткие сроки, хотя не обошлось без жертв и потерь во время перелета над новыми регионами, подвергшимися атаке разрушительных лучей. Ученые взяли с собой припасов на несколько лет, и, разумеется, летели в сопровождении жен и родных, а также многих тысяч людей, необходимых для не столь квалифицированной, но не менее важной работы. Среди антарктических пустынь построили целые города из лабораторий и других зданий, а между тем авиалайнеры возвращались за новыми людьми и припасами. К научным колониям присоединились пассажиры сотен блуждавших над морем самолетов с беженцами, и вскоре внушительная часть каждой нации нашла убежище за южным барьером из снега и льда. Помощь была оказана и тем, кто бежал на север, и между этими двумя потоками человечества поддерживалась любая возможная связь.

Роджер Лэпэм, к тому времени относительно выздоровевший, получил приглашение присоединиться к колонии исследователей и отправился на юг на одном из первых авиалайнеров. Ему хотелось возглавить еще одну экспедицию в Северную Африку с целью вновь проникнуть в пустыню Эль-Джуф, где видели опустившийся «метеор», но от столь необдуманного плана его заставило отказаться известие о том, что африканская зона теперь со всех сторон окружена яростными бурями, одна из которых уничтожила Тимбукту.

Колонии у Южного полюса ежедневно получали страшные новости о продолжающемся разрушении и перестройке планеты – сообщения передавались радиооператорами, которым хватало отваги оставаться на своих постах до тех пор, пока безответная тишина в эфире не свидетельствовала об их гибели вместе с местностями, где располагались их радиостанции. Венерианские почва и воздух вместе с окружавшей их распавшейся пылью распространялись, точно раковые опухоли, от самых отдаленных окраин по всем пяти континентам, через области, где к тому времени почти не осталось людей. Небеса заполнились крошечными спутниками меняющихся цветов; пара десятков из них опустилась на Землю и больше не поднималась. Чем занимаются те, кто в них находился, по-прежнему оставалось тайной, интриговавшей все научное сообщество. Ученым не хватало достоверных сведений об этих чужеродных формах жизни, обладавших высоким уровнем интеллекта, техническими ресурсами и властью над материей, которые пока что выглядели совершенно недостижимыми для земного человечества.

VI

Сообщение по радио из одинокого селения на юге Флориды принесло в антарктические лаборатории весть о том, что одну из серебристых сфер люди впервые смогли увидеть вблизи. Разводивший апельсины фермер, который отказался бежать вместе с соседями, и его двенадцатилетний сын, оставшийся с отцом, наблюдали, как одна такая сфера летела в их сторону на высоте около мили, направляясь на юго-восток. Вероятно, она появилась из частично преобразованной полосы, включавшей в себя Кентукки, Теннесси и северные области Алабамы, где уже приземлились несколько подобных сфер. Когда ее впервые заметили, она летела медленно, со скоростью меньше тридцати миль в час, а затем мягко опустилась на землю в трех сотнях ярдов от фермера и его сына, на краю сада. Сфера была сделана из какого-то белесого металла, идеально круглая, диаметром по крайней мере в две сотни футов, без каких-либо видимых выступов. Внешне она напоминала миниатюрную планету или луну. Когда сфера приблизилась к земле, в ее нижней части выдвинулось или развернулось нечто вроде рамы из того же белесого металла, состоявшей из четырех треножников, на которые она и опустилась. В этом положении нижняя часть шара отстояла от земли не более чем на пятнадцать-двадцать футов. В нижней части сферы открылся круглый люк или лаз, откуда выдвинулся металлический трап. По ней спустились семеро венериан, которые принялись обследовать окрестности в манере, выдававшей экспедицию ученых. Венериане были примерно четырех футов в высоту, с шарообразными телами, тремя короткими ногами и четырьмя невероятно гибкими руками без суставов, выходившими сбоку и сзади из-под небольших шаров, являвшихся, видимо, их головами. Руки их достигали земли и отчасти использовались для передвижения и поддержания равновесия. Существа либо обладали естественной оболочкой, подобной надкрыльям насекомых, либо носили некую броню или костюм из красного и зеленого металла, ярко сверкавшего в лучах солнца. Похоже, их весьма заинтересовала апельсиновая роща, поскольку они отломили несколько веток, увешанных спелыми плодами, и один из них отнес ветки в сферу, держа на весу двумя своими странными руками. Остальные шестеро разбрелись кто куда и на время исчезли из виду; не прошло и часа, как они вернулись со множеством образцов растений, предметами мебели, человеческой одеждой и консервными банками, которые, вероятно, собрали на какой-нибудь покинутой ферме. Они поднялись в сферу, металлический трап втянулся обратно, и люк закрылся. Большой шар, поднявшись в воздух, убрал четыре своих посадочных треножника и, набирая скорость, полетел в сторону океана – возможно, с намерением вскоре оказаться на Багамских островах. Фермер и его сын, которые прятались за грудой пустых ящиков, не осмеливаясь пошевелиться из страха привлечь к себе внимание венериан, поспешили на местную радиостанцию, где продолжал работать оператор, и отправили подробный отчет обо всем увиденном в антарктические лаборатории.

Чуть позднее сферу наблюдали с Багамских островов, но ни на одном из них она не задержалась. Еще позднее ее видели над Гаити, Санто-Доминго, Мартиникой и Барбадосом. Потом она приземлилась возле Кайенны, где венериане захватили и доставили на борт сферы нескольких местных жителей. Затем она продолжила свой полет на юго-восток; ее заметили далеко в море в районе Пернамбуку. Час спустя сферу видели с острова Святой Елены, а затем она сменила курс и устремилась на юг. Пролетев над Тристан-да-Кунья, она на два дня скрылась с человеческих глаз, а потом экипаж самолета, следовавшего с Сандвичевых островов в Антарктиду, обнаружил плавающий в море большой шар, о чем немедля сообщил ученым. Сразу же была высказана гипотеза, что обитатели шара заболели и, вероятно, умерли или по крайней мере больше не способны управлять своим летательным аппаратом.

– Непосредственный контакт с нашей почвой и атмосферой, – сказал Лэпэм, – несомненно, оказался столь же опасен для этих существ, как и наши вылазки в преобразованные венерианами зоны были опасны для нас. Вероятно, это была группа ученых, готовых подвергнуть себя смертельной опасности ради того, чтобы собрать данные об условиях жизни на Земле.

Находка вызвала немалый шум в новостях, и к плавающей сфере послали три бронированных самолета, вооруженных тяжелыми пушками и запасом взрывчатки. Огромный шар наполовину погрузился в воду и никаких признаков жизни или движения, кроме покачивания на волнах, не выказывал. Наконец после некоторых колебаний экипаж одного из самолетов принял решение выстрелить в надводную часть сферы семидюймовым снарядом, даже несмотря на риск уничтожения находящегося в ней оборудования, которое могло представлять немалый интерес и ценность для человечества. К удивлению всех, снаряд не произвел никаких заметных повреждений, за исключением небольшой вмятины на боку сферы, и только заставил ее чуть быстрее дрейфовать по волнам. В конце концов было решено отбуксировать загадочный объект на сушу. Вблизи оказалось, что в сфере имеется множество маленьких круглых и овальных окошек, заполненных полупрозрачным материалом зеленого, янтарного и фиолетового цветов. Шар доставили к побережью Южных Шетландских островов, и после нескольких неудачных попыток с использованием не слишком мощной взрывчатки люк в его нижней части наконец удалось взорвать при помощи торита – устрашающей новой смеси затвердевших газов, с помощью которой разрушали целые горы. Очевидно, металл сферы был прочнее, тверже и сообразно тяжелее любого известного человечеству вещества.

Когда дым от взрыва рассеялся, несколько ученых поднялись по лесенке внутрь. Торит причинил немало повреждений, и некоторые замысловатые механизмы поблизости от входного люка оказались, к величайшему сожалению исследователей, безнадежно разрушены. Однако сама сфера и бо́льшая часть ее содержимого не пострадали. Внутри она была разделена на многочисленные восьмиугольные ячейки, вероятно, вмещавшие около тысячи межпланетных путешественников во время их полета к Земле. Из большого зала над люком открывались проходы в три других столь же просторных отсека, заполненных механизмами, предназначение и способ действия которых не поддавались определению. В центре каждого помещения стояли огромные сооружения из примерно пяти десятков металлических кубов, соединенных массивными четырехугольными стержнями. Стержни эти, в свою очередь, были связаны между собой одножильными проводами различной толщины, образовывавшими гигантскую сеть. В составе материала кубов, стержней и проводов было отмечено наличие трех незнакомых металлов. От каждого центрального механизма отходили изогнутые трубы, разветвлявшиеся на трубки поменьше, которые изгибались во все стороны под сводом отсека и заканчивались рядами закрепленных на переборках пультов со множеством квадратных и шарообразных переключателей, расположенных замысловатыми кругами. По переборкам крепились клавиатуры. Перед каждым из круглых иллюминаторов находилось устройство в форме гигантского раструба с установленной в его устье линзой с сотнями граней, выраставшее из трубы, которая шла к самому центру кубического сооружения. Иллюминаторы имели разный цвет, и ни одно из них, как и все остальные иллюминаторы в сфере, не было полностью проницаемым для человеческого взгляда. Снаружи сферы, напротив больших отсеков, крепились три диска, смутно напоминавшие радиопередающие антенны, которые тоже соединялись с внутренним механизмом. Вероятно, эти устройства и являлись источником лучей, вызывавших молекулярный распад и преобразование вещества. Была, кроме того, высказана гипотеза о том, что разрушенные торитом механизмы использовались для движения сферы и поддержания ее в воздухе.

Изучив аппаратуру в больших отсеках, ученые занялись исследованием отсеков поменьше, большинство из которых, судя по всему, использовались в качестве жилых кают. Койки и мебель выглядели поистине странно: первые представляли собой некое подобие неглубоких круглых ванн, выстланных похожим на пух невероятно упругим материалом, в которых шарообразные пришельцы могли покоиться, свесив руки по бокам или плотно обвив ими туловище. Ученым встретились столовые, где в металлических желобах, разделенных на чашевидные отсеки, лежали остатки незнакомой еды. Потолки всех помещений были низкими, соответственно росту обитателей, и исследователям часто приходилось пригибаться. Они нашли множество устройств непонятного назначения и действия, вероятно обеспечивавших комфорт этих странных существ.

Обследовав несколько помещений, ученые ощутили ужасный запах, исходивший из-за открытой двери, за которой обнаружились мертвые тела шести венериан, лежавшие на полу помещения, походившего на своеобразную лабораторию. Химические сосуды непривычных форм, различные вещества и разнообразная аппаратура вызвали у земных исследователей немалый интерес и зависть. Венериане, когда их настигла смерть, очевидно, занимались препарированием тела одного из захваченных в Гвиане местных жителей, распластанного на операционном столе. Мертвый индеец был полностью освежеван, внутренности целиком извлечены наружу. Труп его товарища так и не нашли, но, как выяснилось после анализа, многочисленные пробирки содержали химические элементы, из которых состоит человеческое тело. В других пробирках оказались растворенные составляющие апельсинов и иных земных растений.

На мертвых венерианах не было зеленых и красных доспехов, которые описывал фермер из Флориды. Их полностью обнаженные тела были темно-серого цвета, безволосая кожа делилась на рудиментарные чешуйки или пластинки, что намекало на их происхождение от предка-рептилии. Кроме этого, ничто в их анатомии не напоминало ни о рептилиях, ни тем более о любых земных млекопитающих. Их длинные и гибкие руки и круглые тела с лишенными шеи шарообразными головами скорее наводили на мысль о гигантских тарантулах. Головы были снабжены двумя маленькими, похожими на присоски ртами, расположенными в нижней части, однако лишены всякого подобия внешних органов слуха или обоняния. По кругу над тем местом, где начинались их четыре руки, на равных расстояниях располагался ряд коротких втягивающихся отростков; каждый заканчивался глазом со множеством похожих на кристалл фасеток, причем каждый глаз был своего цвета и отличался формой и структурой этих фасеток.

После нового обследования разрушенных взрывом механизмов был найден седьмой венерианин: его тело разорвало на куски и завалило массой искореженных труб, проводов и дисков. Судя по всему пораженный той же болезнью, что и остальные, он управлял огромной сферой и, вероятно, при падении или в муках агонии остановил движущий механизм. Как выяснилось позже, всех венериан убила относительно безвредная для людей разновидность стрептококка, которой пришельцы заразились при контакте с мертвыми индейцами.

Находка и результаты исследования сферы вызвали огромный интерес и даже немалую надежду у объединившихся ученых всего мира. Возникло ощущение, что, если получится выяснить принцип действия разрушающих и перестраивающих вещество лучей, возможно, людям удастся сделать многое для того, чтобы отвоевать Землю назад или по крайней мере купировать вторжение венериан. Но три механизма из кубов, труб и проводов с многочисленными пультами еще долго озадачивали самых опытных исследователей, а тем временем всех, кто побывал внутри сферы, поразили неземные болезни, от которых многие умерли или остались инвалидами до конца жизни.

VII

Каким-то образом недели и месяцы постепенно сложились в год. Метаморфоза мира медленно продолжалась, хотя по прошествии трех месяцев смертоносные спутники из космоса больше не прилетали. Лэпэм и его коллеги предположили, что, вероятно, вторжение с Венеры должно было решить проблему перенаселения и прекратилось по достижении этой цели. Всего наблюдалось свыше двухсот металлических сфер; исходя из того, что каждая вмещала по тысяче существ, количество поселившихся на Земле враждебных чужаков оценивали в двести тысяч. После частичного преобразования всех континентов, как и предсказывал Лэпэм, многие сферы начали атаковать моря; ежедневно поступали сообщения о чудовищных штормах кипящего пара в Атлантическом, Тихом и Индийском океанах. Климатические и атмосферные изменения ощущались даже в полярных регионах. Воздух, сделавшийся более теплым и влажным, был заражен вредоносными элементами, что вызывало постепенный рост числа легочных заболеваний среди выживших представителей человечества.

Несмотря на все вышеперечисленное, перед людьми все же забрезжила некоторая надежда. Суровые обстоятельства подстегнули научный прогресс, и появилось множество новых открытий и изобретений. Например, был найден способ прямого использования и сохранения солнечной энергии в больших масштабах и созданы гигантские рефракторы, позволявшие усиливать и концентрировать солнечное тепло. С помощью этих рефракторов были расплавлены огромные пространства вечных льдов и снегов, и обнажившаяся плодородная почва теперь использовалась для сельского хозяйства и садоводства. Условия жизни значительно улучшились, и человечество прочно обосновалось в регионах, ранее считавшихся непригодными для обитания.

Другим ценным изобретением стало телевизионное устройство, превосходившее по дальности и мощности любое известное ранее, с помощью которого можно было получать изображения с любого расстояния от поверхности земли без помощи передающей аппаратуры. Использование его в сочетании с хорошо известными лучами позволяло проникать за пелену тумана, окутывавшего новые территории, и наблюдать за передвижениями и повседневной жизнью захватчиков. Таким образом люди собрали о них множество поразительных сведений. Оказалось, что венериане построили немало городов, отличавшихся своеобразной приземистой архитектурой, где некоторые здания были семи- или восьмиугольными, а другие цилиндрическими или сферическими. Дома были сооружены из синтетических минералов и металлов и соединялись трубами, которые заменяли транспорт, – пассажиры или любые предметы перемещались по ним в нужную точку за несколько мгновений. Здания были оснащены светильниками из радиоактивных материалов. Венериане выращивали внеземные растения и разводили неких существ, которые напоминали не столько животных, сколько гигантских насекомых. Венерианские растения в основном походили на грибы огромных размеров и сложной структуры; многие из них росли в искусственных пещерах под зелеными и янтарными лучами, исходившими из шарообразных механизмов.

Обычаи пришельцев, разумеется, заметно отличались от человеческих. Выяснилось, что пришельцам требуется крайне мало времени на сон – большинству вполне хватало двух-трех часов. Питались они раз в четыре дня, после чего на полдня впадали в оцепенение, не в силах чем-либо заниматься. Для многих ученых данный факт стал подтверждением теории о происхождении венериан от рептилий. Пришельцы были двуполыми существами, и, тоже в подтверждение вышеупомянутой теории, их детеныши вылуплялись из яиц. Помимо растений, их пища состояла из веществ, получаемых с помощью сложных для человеческого понимания химических процессов. У них имелось нечто вроде изобразительного искусства, по стилю напоминавшего кубизм, и письменная литература, которая, похоже, касалась только научных и математических проблем. Никаких религиозных обрядов у венериан не наблюдалось; они обладали в основном научным и механистическим складом ума. У них развилась материалистическая цивилизация, которую они довели до уровня, далеко превосходившего земной. Их познания в химии, физике, математике и прочих научных областях были столь глубоки, что казались почти сверхъестественными. Разнообразные приборы, инструменты и устройства, которые они использовали, земным изобретателям представлялись настоящим чудом. У венериан имелись оптические приборы с рядами вращающихся линз, расположенных друг над другом в металлических рамах, – с помощью этих приборов они, видимо, изучали небо, несмотря на облачную пелену, постоянно висевшую над их владениями. Высказывалось предположение, что их глаза с мириадами фасеток позволяют видеть сквозь многие материалы, непроницаемые для человеческого зрения, в поддержку чего говорили полупрозрачные иллюминаторы в упавшей сфере.

Самый пристальный интерес вызвало устройство, которое пришельцы изобрели для усиления любых разновидностей космических лучей, от обычного солнечного света до почти неощутимых тончайших излучений в спектрах далеких звезд. Посредством многократного отражения и фокусировки эти лучи позволяли создавать энергию, во много раз превосходившую силу пара или электричества. Усиленные колебания использовались для разрушения и последующей перестройки молекул. Как вскоре удалось выяснить, разрушение межатомных связей могло происходить по-разному, в зависимости от интенсивности используемых колебаний. Посредством колебаний высокой частоты можно было разрушить атомы и вызвать страшной силы взрыв, превращающий их в исходные элементарные частицы. Низкочастотные колебания приводили к более медленному и неполному процессу взрыва, в результате которого частично разрушались структуры молекул. Именно этот процесс предшествовал преобразованию планеты. Пришельцы пользовались небольшими механизмами наподобие тех, что имелись в серебристом шаре, и все их воздушные машины, промышленное оборудование и прочие устройства получали энергию от взрывов атомов под действием усиленных космических лучей. Наблюдая за применением подобных устройств, земные ученые узнали, каким образом действовала аппаратура в упавшей сфере. Получили объяснение и меняющиеся цвета спутников, – судя по всему, генерация различных лучей сопровождалась появлением цветной ауры вокруг передающего устройства. Как и предполагал Лэпэм, желтый был цветом разрушения, синий – преобразования минералов, а красный сопутствовал росту и развитию венерианской растительности. Выяснили и то, почему никто из землян долгое время не замечал первые две сферы, – венериане могли по желанию использовать совместно с другими колебаниями некую их разновидность, нейтрализовавшую обычные цвета. Вероятно, из естественной предосторожности они предпочитали оставаться невидимыми до тех пор, пока наблюдения не убедили их, что атакованная планета не представляет опасности.

Теперь, получив от чудовищного противника все необходимые знания, земные изобретатели смогли создать аналогичные устройства для разрушения атомов и перестройки их по любому желаемому образцу. Были построены огромные самолеты, оборудованные такими устройствами, и вскоре началась титаническая война на уничтожение. Венерианские территории в Австралии атаковала эскадра из четырехсот самолетов, которым удалось уничтожить несколько металлических сфер и два вражеских города, превратив многие сотни миль затянутой испарениями суши в бурлящий хаос первозданной пыли. Пришельцы оказались совершенно не готовы к подобному, – очевидно, они презирали своих врагов-людей и не видели смысла наблюдать за их передвижениями и деятельностью. Прежде чем они успели объединиться, самолеты пролетели над побережьем Азии, причинив немало разрушений в Месопотамии.

В настоящее время, после двадцати лет войны, какой еще не знала история человечества, людям удалось вернуть бо́льшую часть своей территории, несмотря на сопротивление венериан. Но проблема до сих пор существует и, возможно, не будет решена еще многие столетия. Пришельцы основательно укрепились на Земле, и, если однажды к ним прибудет подкрепление с Венеры, события вполне могут обернуться против человечества. Подлинная надежда заключается в ограниченной численности пришельцев и в том, что в новой среде обитания они отнюдь не благоденствуют и постепенно становятся бесплодными, а кроме того, оказались подвержены множеству заболеваний, причиной чему, несомненно, является неполное преобразование Земли и ее атмосферы, а также естественное стремление земных атомных структур к самостоятельному восстановлению даже помимо тех мер, которые предпринимают для этого ученые. С другой стороны, вред, который наносят нашим морям и воздуху ядовитые газы, не благоприятствует человеческой жизни, и всей мощности земной медицины пока недостаточно для того, чтобы в полной мере справиться со всем спектром возникших необычайных проблем.

Роджер Лэпэм, чей ясный логичный ум и пророческая проницательность всегда служили источником вдохновения для его коллег, недавно скончался и был оплакиваем всеми. Но дух его по-прежнему продолжает жить, и даже если человечеству суждено проиграть в долгой и катастрофической войне с инопланетным врагом, эта история земного существования, трудов и страданий будет рассказана не зря.

Явление смерти

Посвящается Г. Ф. Лавкрафту

Я нахожу чрезвычайно трудным точно описать природу чувства, которое всегда вызывал во мне Томрон. Однако я уверен, что оно никогда не напоминало то, что обычно принято называть дружбой. Это была смесь необычных эстетических и интеллектуальных компонентов, и она находилась в родстве с тем очарованием, которое с детства тянуло меня ко всему, что удалено в пространстве и во времени или осенено загадочным сумраком древности. Почему-то Томрон всегда выглядел так, словно не имеет отношения к настоящему, зато легко можно было вообразить, что он живет в какие-нибудь незапамятные времена. Ничто в нем не говорило о характерных чертах нашей эпохи; он стремился даже одежду носить подобную той, что носили несколько веков назад. Он был поразительно бледен, словно труп, и сильно сутулился оттого, что корпел над древними томами и не менее древними картами. Двигался он всегда в медленном, медитативном ритме человека, живущего среди далеких грез и воспоминаний, и часто говорил о людях, событиях и идеях, которых уже давно никто не помнит. К современности он по большей части относился без внимания, и я чувствовал, что огромный город Птолемиды, в котором мы оба жили, со всем его многообразным шумом и суматохой, для Томрона был всего лишь лабиринтом разноцветного морока. Как ни странно, другие люди к Томрону относились так же неопределенно, и, хотя его всегда без сомнений принимали как последнего представителя благородного семейства, потомком коего он себя называл, собственно о его рождении и предках не было известно ничего. Он и двое глухонемых, очень старых слуг, тоже носивших одеяния былых времен, жили в полуразрушенном особняке его предков, где, как говорили, его род не селился уже много поколений. В этом особняке Томрон предавался малопонятным оккультным штудиям, столь дорогим его разуму, и там же я имел обыкновение время от времени его навещать.

Не припомню точную дату и обстоятельства, при которых началось наше с Томроном знакомство. Хотя я происхожу из крепкого рода, известного устойчивой психикой, разум мой сильно потрясли ужасные события, которыми это знакомство закончилось. Память уже не та, что раньше, в ней имеются некоторые провалы, за которые читатели должны постараться меня простить. Чудо уже то, что моя память вообще выжила под тяжким бременем, выпавшим на ее долю, поскольку я, причем не только образно, обречен всегда и всюду носить с собой омерзительный кошмар о том, что давно умерло и сгнило.

Однако я с легкостью вспоминаю исследования, которым посвящал себя Томрон, и утраченные демонические тома из Гипербореи, и Му, и Атлантиды, заполнявшие до потолка его библиотеку, и необычные карты стран, неведомых в подлунном мире, над которыми он склонялся при свете вечно горевших свечей. Описывать эти исследования я не возьмусь, ибо они покажутся неправдоподобно фантастическими и макабрическими, а в том, о чем я должен поведать, и так недостает правдоподобия. Однако я расскажу о некоторых странных идеях, занимавших ум Томрона, – беседуя со мной, он часто говорил о них своим низким, утробным и монотонным голосом, интонации и модуляции которого звучали эхом бездонных пещер. Он утверждал, что жизнь и смерть суть не неизменные состояния, как считает большинство людей, что эти два царства часто взаимопроникают друг в друга путями, которые нелегко разглядеть, и имеют сумеречные пограничные территории, что мертвые не всегда мертвы, а живые – живы в общепринятом смысле этих слов. Но свои идеи он излагал весьма туманно и общо, и мне никогда не удавалось заставить его говорить конкретнее или привести какой-нибудь наглядный пример, сделав их доступными моему уму, не привыкшему распутывать паутину абстракций. За его словами маячил – или казалось, что маячил, – легион темных аморфных образов, которых я никак не мог ни описать, ни изобразить до самой развязки, до нашего спуска в катакомбы Птолемид.

Я уже сказал, что мои чувства к Томрону нельзя было считать дружбой. Но с самого начала я понимал, что Томрон, напротив, испытывает ко мне необъяснимую симпатию – симпатию, природу которой я не мог постичь и которой едва ли мог сочувствовать. Хотя он неизменно меня завораживал, временами мой интерес был не чужд отвращению. Иногда его бледность казалась слишком уж трупной, слишком напоминала выросшие во тьме грибы или кости прокаженного в лунном свете, а согбенные плечи наводили на мысль, что на них лежит бремя веков, кои человеку прожить немыслимо. Он всегда порождал во мне некий трепет, и трепет этот нередко мешался с неясным страхом.

Не помню, как долго длилось наше знакомство, но помню, что под конец он все чаще заговаривал об этих странных идеях, на которые я намекал выше. Вдобавок что-то его, похоже, тревожило, потому что он часто смотрел на меня со скорбью в запавших глазах, а иногда с особенным нажимом распространялся об огромном расположении ко мне. И вот однажды он сказал следующее:

– Теолус, грядет время, когда вы должны будете узнать правду – узнать меня таким, какой я есть, а не каким мне позволено казаться. Всему свой срок, и все подчиняется неумолимым законам. Я бы хотел, чтобы было иначе, но ни мне и ни одному человеку среди живых и среди мертвых не под силу продлить срок любых состояний бытия или изменить законы, их диктующие.

Возможно, оно и к лучшему, что я был неспособен его понять и не придал особого значения его словам или тому, с каким жаром он их произнес. Еще на несколько дней я был избавлен от знания, которое ношу в себе ныне. Затем как-то вечером Томрон заговорил так:

– Теперь я принужден просить вас о странной услуге, которую, я надеюсь, вы мне окажете в честь нашей долгой дружбы. Я прошу вас со мною вместе навестить сегодня ночью склеп моей семьи в катакомбах Птолемид.

Хотя просьба очень меня удивила и не слишком обрадовала, я тем не менее не мог ему отказать. Я не постигал цели предлагаемого им визита, но, по обыкновению, остерегся расспрашивать и просто ответил, что сопровожу Томрона в склеп, если таково его желание.

– Благодарю вас, Теолус, за это доказательство дружбы, – серьезно ответил он. – Поверьте мне, я с неохотой прошу вас об этом, но сейчас имеет место некоторый обман, странное недопонимание, и так дольше продолжаться не может. Сегодня вы узнаете правду.

Взяв факелы, мы покинули особняк Томрона и отправились искать древние катакомбы Птолемид, что лежат за городскими стенами и очень давно не используются, ведь сейчас в самом сердце города построен прекрасный некрополь. Луна закатилась за край пустыни, что подступала к катакомбам, и мы принуждены были зажечь факелы задолго до того, как спустились в подземные коридоры, ибо лучи Марса и Юпитера в сыром траурном небе не могли осветить неверную тропу, которая вела нас мимо холмов, упавших обелисков и разрушенных могил. Наконец мы обнаружили темный, оплетенный сорняками вход в склепы, и Томрон углубился в них первым, с быстротой и уверенностью, которые говорили о давнем знакомстве с катакомбами.

Войдя, мы оказались в осыпающемся коридоре, где кости распавшихся скелетов мешались со щебнем, напа́давшим со стен и потолка. Спертый воздух и вековое разложение мешались в удушливую вонь, и я на мгновение замер, но Томрон, похоже, ее не замечал – он шел вперед, подняв факел, и звал меня за собой. Мы прошли множество подземелий, в которых замшелые кости и покрытые патиной саркофаги громоздились вдоль стен или валялись там, где их бросили в былые времена расхитители могил. Воздух становился все сырее, холоднее и зловоннее, и в каждом углу и нише корчились, шарахаясь от света наших факелов, зловещие тени. К тому же с каждым нашим шагом разрушений становилось все больше, а кости, видневшиеся по обеим сторонам, были все зеленее от времени.

Наконец мы резко свернули за угол в какой-то низкой пещере. Мы дошли до склепов, принадлежавших, очевидно, какой-то благородной семье, – они были просторны, и в каждом склепе стоял только один саркофаг.

– Здесь лежат мои предки и моя семья, – объявил Томрон.

Мы достигли конца пещеры и уперлись в гладкую стену. Сбоку был последний склеп, где стоял открытый пустой саркофаг. Он был отлит из лучшей бронзы и богато украшен рельефами.

Томрон остановился перед склепом и обернулся ко мне. В неверном свете факела мне показалось, что я читаю в его лице странное и необъяснимое страдание.

– Должен просить вас удалиться на короткое время, – сказал он тихо и скорбно. – Потом можете вернуться.

Удивленный и озадаченный, я послушался его просьбы и медленно отошел назад по коридору на некоторое расстояние. Затем вернулся туда, где оставил Томрона. Каково же было мое удивление, когда я понял, что он потушил факел и бросил его на порог последнего склепа. Самого Томрона нигде не было видно.

Войдя в склеп, так как спутнику моему, очевидно, больше негде было спрятаться, я стал его искать, но пещера оказалась пуста. По крайней мере я так думал, пока еще раз не заглянул в богато украшенный саркофаг и не обнаружил, что теперь он занят: внутри лежал труп, закутанный в саван, причем саваны такого рода не использовались в Птолемидах уже несколько веков.

Я приблизился к саркофагу и, вглядевшись в лицо трупа, увидел, что оно обладает пугающим и странным сходством с лицом Томрона, хотя раздуто и вспучено разложением и имеет пурпурный оттенок тления, словно пробыло в склепе долгие века. Приглядевшись, я понял, что это и в самом деле Томрон.

Тут бы мне закричать от объявшего меня ужаса, но губы мои онемели и застыли, и я смог лишь прошептать имя Томрона. Когда же я его прошептал, губы трупа как будто раздвинулись и между ними показался кончик языка. Мне почудилось, что он задрожал, словно Томрон вот-вот заговорит и ответит мне. Но, приглядевшись поближе, я увидел, что это была не дрожь, а просто шевеление червей, которые сновали во рту туда-сюда, стремясь оттеснить друг друга от языка Томрона.

Убийство в четвертом измерении

Здесь приводится рассказ из записной книжки, обнаруженной под дубом возле шоссе Линкольна между Боуменом и Оберном. Рассказ этот, разумеется, тут же сочли бы бреднями сумасшедшего, если бы не загадочное исчезновение Джеймса Бэкингема и Эдгара Хэлпина, произошедшее за восемь дней до того. Рядом с записной книжкой были найдены монета в один доллар и носовой платок с инициалами Бэкингема.

Мало кто поверит, что я разработал и усовершенствовал свое уникальное изобретение исключительно из-за того, что на протяжении десяти лет испытывал жгучую ненависть к Эдгару Хэлпину. Только тот, кто ненавидел ближнего своего с подобной чудовищной силой, поймет, отчего я с таким терпением изыскивал средство отмщения, достойное случая и одновременно безопасное для меня. За обиду, которую он мне нанес, рано или поздно нужно было сквитаться, и мою жажду мести могла утолить лишь его смерть. Однако же я совершенно не собирался кончать жизнь на виселице даже за преступление, которое, по моему искреннему убеждению, было бы просто-напросто актом правосудия. Я адвокат и знаю, насколько трудно – практически невозможно – совершить убийство, не оставив прямых улик. Именно поэтому я так долго и тщетно искал способ убить Эдгара Хэлпина, и далеко не сразу ко мне пришло вдохновение.

У меня имелись достаточные причины его ненавидеть. Во время учебы в университете, да и первые несколько лет в юридической фирме, где мы партнерствовали, Хэлпин был моим закадычным другом. Но потом он женился на той единственной женщине, которую я беззаветно любил, и дружбе пришел конец – место привязанности в моем сердце заняла невыносимая ледяная злоба. И хотя Элис умерла через пять лет после свадьбы, ее смерть ничего не изменила, ведь я никак не мог простить этим подлым ворам того счастья, которого был лишен и которым они вместе все эти пять лет упивались. Я твердо верил, что она любила бы меня, если бы не Хэлпин: на самом деле мы с Элис уже практически были помолвлены, но тут вмешался он.

Не следует, однако, думать, что я проявлял неосторожность или каким-либо образом выдавал свои истинные чувства. Мы оба работали в юридической фирме в Оберне и каждый день общались; Хэлпин часто приглашал меня к себе домой и принимал весьма радушно. Сомневаюсь, что он вообще знал о моих чувствах к Элис: по природе своей я человек скрытный и не люблю выставлять ничего напоказ. А еще я гордый. Никто, кроме Элис, и не подозревал о моих терзаниях, и даже она не ведала о моей всепоглощающей обиде. Сам Хэлпин всецело мне доверял, и я всячески поощрял это доверие, вынашивая планы мести. Я сделался незаменимым помощником, содействовал ему во всем, а в это время в сердце моем клокотали ядовитые страсти. Я любезничал с ним и хлопал его по спине, хотя гораздо охотнее вонзил бы в нее кинжал. Мне были ведомы все тошнотворные муки, что выпадают на долю лицемера. День за днем, год за годом я замышлял страшную месть.

Все эти десять лет я исправно выполнял свои обязанности в юридической фирме и штудировал все, что только попадалось под руку, лишь бы оно было связано с убийствами. Особенно меня занимали преступления, совершенные на почве ревности, и я без устали читал отчеты о подобных делах, изучал орудия и яды и при этом в подробностях воображал себе убийство Хэлпина. Представлял, как разделываюсь с ним всевозможными способами, в разное время дня и ночи, в том или ином антураже. Во всех моих замыслах имелось одно слабое место: я никак не мог придумать, где бы прикончить его так, чтобы не попасться.

Поскольку у меня имеется склонность к научным изысканиям и экспериментам, в конце концов я встал на верный путь. Давным-давно мне была известна теория, согласно которой в одном и том же пространстве с нами сосуществуют другие миры или измерения – они отличаются от нашего мира молекулярной структурой и частотой колебаний, из-за чего мы их и не воспринимаем. Однажды, когда я предавался кровожадным фантазиям и в тысячный раз воображал, как набрасываюсь на Хэлпина, чтобы удавить его голыми руками, мне вдруг пришла идея: а что, если проникнуть в какое-нибудь невидимое нам измерение? Это же идеальное место для убийства, ведь ни улики, ни сам труп никто не сумеет обнаружить, – другими словами, не будет никакого состава преступления. Оставалась одна нерешенная проблема: как попасть в такое измерение; но, возможно, рассудил я, она не так уж и нерешаема. Я тут же принялся размышлять о предстоящих трудностях, перебирать в уме способы и средства.

Следующие три года были посвящены различным опытам, но по определенным причинам я не буду излагать их здесь подробно. В своих исследованиях я опирался на очень простую теорию, однако же сами эксперименты были весьма непросты в исполнении. Вкратце – я исходил из следующих предпосылок: колебания, свойственные объектам в четвертом измерении, можно искусственным образом воспроизвести в нашем при посредстве определенных механизмов, а следовательно, предметы или люди, подвергнутые воздействию этих колебаний, перенесутся в чуждые нам края.

Долгое время мои труды не приносили никаких плодов: я ощупью пробирался среди загадочных сил и разбирался в таинственных законах, которые сам не до конца понимал. Я даже словом не обмолвлюсь о принципах работы устройства, которое мне наконец удалось создать, поскольку не желаю, чтобы кто-нибудь пошел по моим стопам и оказался в столь же удручающем положении. Однако упомяну, что необходимую вибрацию я смог воспроизвести, сфокусировав ультрафиолетовые лучи с помощью рефракционного аппарата, изготовленного из весьма чувствительных материалов, о которых распространяться не буду. Сгенерированную в результате энергию я сохранял в некоем подобии аккумулятора, и впоследствии ее можно было высвободить через специальный диск, подвешенный, например, над обычным креслом: все, что оказывалось под диском, подвергалось воздействию вибрации. Площадь воздействия можно было регулировать с помощью особых изолирующих приспособлений. Воспользовавшись этим изобретением, я сумел отправить в четвертое измерение несколько объектов: тарелку, бюстик Данте, Библию, французский роман и, наконец, кошку – все это под воздействием ультрафиолетового излучения мгновенно исчезало. Согласно моим расчетам, перечисленные объекты со своей атомной структурой теперь существовали в мире с той же частотой колебаний, какую я искусственно воспроизвел при помощи своего механизма.

Разумеется, перед тем как отправляться в невидимое измерение самому, следовало придумать и средство для возвращения. Поэтому я создал второй аккумулятор и второй диск, который при помощи инфракрасного излучения воспроизводил частоту колебаний нашего собственного мира. Этот диск я включил там же, где перед исчезновением располагались тарелка и другие предметы, и все они вернулись в лабораторию, ничуть не изменившись. Даже у кошки через несколько месяцев не было заметно никаких побочных эффектов из-за путешествия на другой план бытия. Мой инфракрасный прибор был портативным, и я собирался взять его с собой, отправившись в неизведанный мир в компании Эдгара Хэлпина. Потом я, но ни в коем случае не он, должен был вернуться домой к прозаическим радостям жизни.

Все эксперименты я проводил в строжайшей тайне. Чтобы никто не догадался, чем я занят, организовал себе уединенное убежище – выстроил небольшую лабораторию на принадлежащей мне заброшенной и заросшей лесом ферме на полпути между Оберном и Боуменом. Туда я частенько ездил, когда у меня появлялось свободное время, якобы чтобы для самообразования ставить совершенно обычные химические опыты. Никого и никогда не приглашал я в свою лабораторию, и ни друзья, ни знакомые не выказывали особого любопытства в отношении нее или моих увлечений. Ни единой душе не обмолвился я и словечком о том, чем в действительности занимаюсь.

Никогда не забуду того торжества, которое испытал, когда мое инфракрасное устройство сработало и в лаборатории вновь возникли тарелка, бюст, две книги и кошка. Я так жаждал наконец свершить свою столь долго лелеемую месть, что даже не озаботился сперва посетить четвертое измерение лично. Я хотел побыстрее отправить туда Эдгара Хэлпина. Однако же сообщать ему об истинной природе моего устройства и без экивоков звать в путешествие было бы неразумно.

В то время Хэлпин мучился из-за регулярных приступов терзавшей его невралгии. В один прекрасный день, когда он жаловался больше обычного, я по секрету поведал ему, что давно разрабатываю особое устройство, которое способно облегчить симптомы его недуга, и как раз сейчас мне удалось добиться успеха на этом поприще.

– Могу сегодня вечером отвезти тебя в лабораторию, сам попробуешь, – сказал я. – Вот увидишь, тебе сразу полегчает; всего-то и надо, что сесть в кресло, а я запущу механизм. Только никому ничего не говори.

– Спасибо, старина, – обрадовался Хэлпин. – Буду страшно признателен, если ты облегчишь эту чертову боль. У меня такое ощущение, будто голову постоянно буравят электрическими сверлами.

Время я выбрал весьма подходящее, обстоятельства складывались в мою пользу – можно было обстряпать все в тайне, как я и намеревался. Хэлпин жил на окраине, и в тот момент, кроме него, в доме как раз никого не было: экономка уехала куда-то навестить больную родственницу. Ночь выдалась темная, все окутал туман. Я заехал за Хэлпином сразу после ужина, когда на улице не было практически ни души. Вряд кто-нибудь заметил, как мы выезжали из города. Чтобы добраться до лаборатории, я воспользовался безлюдным проселком – сказал, что не хочу столкнуться с другой машиной в таком густом тумане. Нам никто не попался навстречу, и я счел это добрым знаком: все шло точно по плану.

Когда я включил свет в лаборатории, Хэлпин удивленно ойкнул.

– Я и не знал, что у тебя тут так много всего, – заметил он, с уважением и любопытством оглядывая выстроившиеся у стены устройства – плоды неудачных экспериментов.

Я показал на кресло под ультрафиолетовым диском:

– Присаживайся, Эд, сейчас мы в мгновение ока тебя вылечим.

– Надеюсь, это не электрический стул? – пошутил он, садясь.

Меня пронзило острое чувство торжества, я будто испил необыкновенного живительного эликсира. Теперь Хэлпин был в моей власти; настал момент расквитаться за десять лет унижений и страданий. Хэлпин ничегошеньки не подозревал – ему и в страшном сне бы не привиделось, что я могу его предать и подвергнуть опасности. Нащупав под пальто рукоять охотничьего ножа, я ласково ее погладил.

– Готов?

– Еще бы! Действуй.

Я уже давно рассчитал, ка́к следует направить ультрафиолетовое излучение, чтобы оно падало только на тело Хэлпина, не затронув кресло. Не отрывая взгляда от своего врага, я щелкнул рычажком. Все произошло почти мгновенно – Хэлпин растворился, словно облачко дыма. Пару секунд я еще видел очертания фигуры и призрак удивления, промелькнувший на его лице. А потом Хэлпин исчез, окончательно и бесповоротно.

Возможно, вас удивит, что я, навсегда исключив ненавистного недруга из земной жизни, просто-напросто не бросил его в невидимом измерении. Увы, довольствоваться этим я не мог. Обида, которую он причинил, жгучим ядом разъедала меня изнутри; невыносима была одна мысль о том, что он жив и существует в какой угодно форме на каком угодно плане бытия. Утолить мою ненависть могла лишь его смерть, и смерть эта должна была наступить от моей собственной руки. Оставалось только последовать за Хэлпином в края, где еще ни разу не ступала нога человека, где география была мне решительно неведома. Однако я был уверен, что смогу попасть туда, расправиться со своей жертвой и вернуться. Возвращение кошки не оставило ни малейших сомнений.

Я выключил свет, уселся в кресло, держа в руках портативный инфракрасный диск, и запустил ультрафиолетовую энергию. Ощущение было такое, словно я с кошмарной скоростью ухнул в бездонную пропасть. Оглохший от невыносимого грохота, охваченный жутким тошнотворным головокружением, я едва не потерял сознание. Меня затянуло в черную воронку пространства и увлекло куда-то вниз в неведомую бездну. Постепенно скорость уменьшилась, и я аккуратно приземлился на ноги. Вокруг все было залито тусклым светом; когда мои глаза чуть привыкли к нему, я стал лучше различать окрестности. В нескольких футах от меня стоял Хэлпин. За ним виднелись темные бесформенные скалы и смутные очертания какой-то пустынной местности: низкие насыпи, первобытного вида безлесные равнины. Хотя я и не знал, что́ встречу по прибытии, местность эта меня отчасти поразила. Наверное, я представлял, что четвертое измерение ярче и сложнее – разнообразные оттенки, замысловатые формы. Тем не менее эта жуткая примитивная пустыня идеально подходила для задуманного мною.

В неверном свете я увидел, как Хэлпин повернулся. На лице у него застыло глуповатое ошеломление.

– Ч-ч-что с-с-случилось? – выдавил он, слегка заикаясь.

– Не важно, что случилось, – важно, что случится прямо сейчас.

С этими словами я положил на землю портативный диск, вытащил охотничий нож и четким выверенным движением вонзил его в Хэлпина, с чьего лица так и не сошла ошеломленная гримаса. Этот удар наконец дал выход той затаенной ненависти и лютой злобе, что разъедали меня десять невыносимых лет. Хэлпин бесформенной грудой осел на землю, дернулся, но быстро затих. Из бока у него очень медленно, растекаясь лужицей, сочилась кровь. Помню еще, как я удивился, почему она струится так медленно: казалось, так будет продолжаться несколько часов или даже дней.

Я стоял подле его тела, ощущая совершеннейшую нереальность происходящего. Несомненно, из-за напряжения, которое я столь долго испытывал, из-за каждодневно сдерживаемых эмоций, из-за тех надежд, которые я питал целых десять лет, я никак не мог осознать, что заветное желание наконец исполнилось. Все это было слишком похоже на кровожадные мечтания, которым я предавался, воображая, как вонзаю в грудь Хэлпина нож и любуюсь на мертвое тело.

Наконец я решил, что настала пора возвращаться, – какой смысл дольше задерживаться подле трупа среди невыразимо жуткого пейзажа? Я поднял диск так, чтобы излучение охватило меня целиком, и щелкнул переключателем.

Резко закружилась голова, как будто я вот-вот снова рухну в бездонную воронку. Но ничего не произошло – головокружение не отступало, но я по-прежнему стоял над трупом в том же мрачном антураже.

Постепенно мое замешательство перешло в смятение. По какой-то непонятной причине диск не работал. Возможно, в этом мире что-то препятствовало распространению инфракрасных лучей. Не знаю; как бы то ни было, я оказался один-одинешенек и в весьма неприятном положении.

Не знаю, сколько я возился с механизмом, постепенно впадая в бешенство; я надеялся, что это лишь временная неполадка и диск можно починить, главное – установить причину поломки. Однако мои усилия ни к чему не привели: устройство, безусловно, работало, но почему-то не генерировало нужную энергию. Ради эксперимента я направлял лучи на небольшие предметы. Очень медленно серебряная монетка и носовой платок растаяли в воздухе: по всей видимости, они переместились на обычный план бытия. Но силы диска не хватало, чтобы вернуть домой человека.

Наконец я оставил тщетные попытки и швырнул диск на землю. На меня нахлынуло жестокое отчаяние; хотелось что-то делать, хотелось двигаться, и я отправился осматривать зловещие края, в которых, сам того не желая, застрял.

Края эти совсем не напоминали наш мир: так могла бы выглядеть земля до сотворения жизни. Голые холмы под однообразно серым небом, что лишено было и луны, и солнца, и звезд, и облаков, но изливало ровный тусклый свет. Никаких теней, потому что свет равномерно исходил отовсюду. Под ногами кое-где серая пыль, а кое-где серая склизкая жижа. Низкие насыпи, о которых я уже писал, напоминали спины увязших в болоте доисторических чудищ. Ни следа насекомых или зверей, ни деревца, ни травинки, ни мха, ни лишайников, ни даже водорослей. Скалы были хаотично разбросаны по равнине, и при взгляде на них в голову приходило сравнение с трудами полоумного демона, который слепо пытался подражать Господу Богу. В тусклом свете горизонт не просматривался – трудно было понять, далеко он или близко.

Мне показалось, я шел несколько часов. Я старался придерживаться прямого курса. У меня имелся компас (всегда его с собой ношу), но он не желал работать: видимо, в этом мире не существовало магнитных полюсов.

Внезапно, обогнув очередную бесформенную кучу камней, я наткнулся на лежащий подле нее скрюченный труп и с изумлением понял, что это Хэлпин. Из-под пальто все так же медленно вытекала кровь, но с того момента, как я отправился на разведку, лужа рядом с телом совсем не увеличилась.

Я был уверен, что не ходил кругами, как иногда случается с людьми в незнакомых краях. Как же тогда умудрился я вернуться на место преступления? Эта загадка едва не свела меня с ума; повинуясь отчаянному порыву, я двинулся в противоположном направлении.

Передо мной раскинулась местность, неотличимая от той, которую я уже видел. Едва верилось, что насыпи, мерзкая жижа и пыль, жуткие булыжники – не те же самые, мимо которых я уже проходил. На ходу я достал наручные часы, собираясь засечь время, но стрелки остановились в тот самый миг, когда я переместился из своей лаборатории в неизвестное пространство, и, как я их ни заводил, часы отказывались идти.

Преодолев огромную, по моим ощущениям, дистанцию и, к своему изумлению, не испытав ни малейшей усталости, я в конце концов снова вернулся к трупу, от которого хотел отдалиться. Мне кажется, тогда меня ненадолго охватило настоящее безумие…

Теперь, по прошествии некоторого времени (или целой вечности – измерить я не в состоянии), я пишу обо всем, что со мной приключилось, в своей записной книжке. Делаю я это, сидя возле трупа Эдгара Хэлпина, от которого так и не смог уйти: раз десять я пытался отправиться в ту или иную сторону по равнине в тусклом свете, но всегда после определенного промежутка возвращался к Хэлпину. Тело не разлагается, кровь все так же льется. По всей видимости, время, как мы его понимаем, в этом мире практически не существует или же его течение сильно нарушено. Нет здесь и всего того, что сопутствует этому течению, а само пространство изгибается так, что я постоянно прихожу в одну и ту же точку. Действия, которые я совершаю осознанно, можно счесть некоторым подобием последовательности, но в остальном время целиком или почти целиком застыло. Я не ощущаю ни физической усталости, ни голода, но ужас ситуации, в которой я оказался, невозможно описать человеческим языком, и в самом Аду вряд ли сумели бы измыслить подходящее для него название.

Закончив свою повесть, я с помощью инфракрасного диска отправлю записную книжку в наше измерение. Необъяснимая тяга исповедаться в своем преступлении и рассказать другим о постигшем меня несчастье подвигла меня на то, что, как я думал, я сделать не способен из-за своей чрезвычайной нелюдимости и скрытности. К тому же эта писанина помогает мне занять себя, дарует хотя бы временное облегчение от жутчайшего безумия, которое скоро целиком овладеет мною, и позволяет отвлечься от бесконечного серого лимба, куда я собственноручно заточил себя, и от нетленного трупа моей жертвы.

Одержимый злом

Старый дом Ларкомов был почтенной, впечатляющих размеров усадьбой, стоявшей среди кипарисов и дубов на холме за обернским Чайнатауном, в том районе, где некогда селилась местная аристократия. Во времена, о которых пойдет рассказ, дом пустовал уже несколько лет и мало-помалу обзаводился всеми признаками разрушения и запустения, что так скоро появляются в жилье, брошенном без присмотра. У дома была трагическая история; считалось, что там водятся привидения. Мне так и не удалось узнать подробнее, из первых рук, о призраках, которые там водились. Однако же усадьба, несомненно, обладала всеми задатками дома с привидениями. Первый ее владелец, судья Питер Ларком, был убит в семидесятые прямо у себя дома китайским поваром-маньяком; одна из дочерей судьи лишилась рассудка; еще двое членов семьи погибли в результате несчастных случаев. Никто из них не процветал: их история состояла из сплошных бед и несчастий.

Следующие владельцы, что приобрели усадьбу у последнего оставшегося в живых сына Питера Ларкома, прожив в доме несколько месяцев, внезапно съехали в необъяснимой спешке и навсегда переселились в Сан-Франциско. Они ни разу не возвращались хотя бы на короткий срок, налоги платили аккуратно, однако в остальном о существовании дома как будто бы забыли. Все уже привыкли считать эту усадьбу чем-то вроде старинных руин, как вдруг сделалось известно, что дом продан Жану Аверо из Нового Орлеана.

Моя первая встреча с Аверо оказалась на удивление многозначительной: она выказала мне, как иной раз не выказывают даже годы знакомства, особый склад его ума. Разумеется, мне и прежде доводилось слышать о нем разные странные слухи: личность его была чересчур оригинальной, а появление чересчур таинственным, чтобы вокруг него, как водится, не возник ворох деревенских сплетен. Мне говорили, что он сказочно богат, что он отшельник, и притом крайне эксцентричный, что он внес в интерьер старой усадьбы крайне необычные изменения и – последнее, но не менее важное – что он живет с прекрасной мулаткою, которая никогда ни с кем не разговаривает и состоит при нем не только домоправительницей, но также и любовницей. Самого же Аверо иные описывали мне как своеобычного, но безобидного сумасброда, другие же – как самого Мефистофеля во плоти.

Я видел его несколько раз до того, как мы познакомились. То был угрюмый креол с блеклым, землистым лицом – впалые щеки и горящие глаза выдавали его расу. Меня поразило его лицо, светящееся умом, и огненный, устремленный в одну точку взгляд – взгляд человека, одержимого одной-единственной идеей в ущерб всем прочим. Так мог бы смотреть средневековый алхимик, убежденный в том, что спустя годы неутомимых поисков вот-вот достигнет цели.

Как-то раз я сидел в городской библиотеке, и туда же пришел Аверо. Я взял газету, лежавшую на одном из столов, и читал о подробностях жесточайшего преступления: убийства женщины и двух маленьких детей, совершенного их мужем и отцом. Он пропитал одежду своих жертв горючим и запер их в чулане. А лямку от фартука жены он выпростал наружу, зажал дверью и поджег извне, словно фитиль.

Аверо проходил мимо стола, за которым я читал. Подняв глаза, я увидел, как он бросил взгляд на заголовки моей газеты. Мгновение спустя он повернул назад, подсел ко мне и заговорил вполголоса:

– В преступлениях подобного рода мне интересно предположение, что за ними обязательно стоят некие сверхъестественные силы. Ну мог ли человек по собственной своей инициативе задумать и совершить нечто столь откровенно диавольское?

– Даже и не знаю, – отвечал я, несколько застигнутый врасплох и вопросом, и вопрошающим. – Человеческая натура таит в себе ужасающие глубины: пропасти инстинктов и побуждений куда отвратительнее, чем у любого зверя из джунглей.

– Не могу не согласиться. Однако откуда же взялись эти побуждения, неведомые даже самым свирепым прародителям человека, – как они проникли в его натуру, если не под влиянием неких потусторонних сил?

– Так вы, стало быть, верите в существование некоего злого начала или сущности – Сатаны или Аримана?

– Я верю в зло – как же в него не верить, когда оно проявляет себя повсюду? Я рассматриваю его как силу, управляющую всем, – но я не думаю, будто эта сила исходит от некой личности в том смысле, как мы понимаем личность. Сатана? О нет. Я представляю себе скорее некие темные вибрации, излучение черного солнца из центра зловещих эпох – излучение, которое способно проникать повсюду не хуже любых других лучей, если не глубже. Но вероятно, я не вполне внятно изъясняюсь?

Я возразил, что прекрасно все понял; однако после внезапного приступа общительности он вдруг исполнился странного нежелания продолжать разговор. Очевидно, что-то его побудило ко мне обратиться; не менее очевидно и то, что он пожалел о своей излишней разговорчивости. Он встал; однако прежде, чем уйти, сказал мне:

– Я Жан Аверо – вы обо мне, должно быть, слышали. А вы Филип Хастейн, писатель. Я читал ваши книги, я от них в восторге. Приходите как-нибудь повидать меня, – возможно, в наших вкусах и идеях есть нечто общее.

Сама личность Аверо, идеи, которыми он со мной поделился, его глубокий интерес к этим идеям и ценность, которую он столь явно им приписывал, произвели на меня серьезное впечатление, и я никак не мог о нем забыть. Несколько дней спустя я повстречался с ним на улице, и он повторил свое приглашение с неподдельно искренней сердечностью. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Меня интересовала, хотя и не сказать чтобы привлекала, его странная, почти что патологическая личность, и преследовало желание узнать о нем побольше. Я чувствовал здесь тайну, выходящую за пределы обыденности, – тайну, в которой крылось нечто аномальное, нечто жуткое.

Окрестности старой ларкомовской усадьбы выглядели точно такими же, какими я их помнил, хотя мне давно уже не случалось заглядывать в эти места. Непроходимая чаща плетистого шиповника, земляничного дерева, сирени, лагерстрёмии и плюща, над которой возвышались громадные кипарисы и угрюмые вечнозеленые дубы. Все это было овеяно буйным, мрачноватым очарованием – очарованием одичания и разрушения. Новый хозяин ничего не сделал, чтобы привести усадьбу в порядок, и на самом доме не заметно было никаких признаков ремонта: облезлую побелку былых времен мало-помалу замещали мхи и лишайники, процветающие в вечной тени кипарисов. На крыше и колоннах парадного крыльца тоже были заметны следы гниения, и я удивился, отчего же новый владелец, о котором рассказывают, будто он так богат, не озаботился необходимым ремонтом.

Я приподнял и уронил дверной молоток в виде горгульи. Раздался глухой, жалобный лязг. Дом хранил молчание; и я уже собрался было постучать снова, как вдруг дверь медленно отворилась, и я впервые увидел ту самую мулатку, о которой в городке ходило столько слухов.

Женщина оказалась не столь красива, сколь экзотична, с прекрасными и скорбными глазами и неправильными бронзовыми чертами лица, выдававшими полунегроидное происхождение. А вот фигура ее и впрямь была идеальной, с плавными изгибами лиры и гибкой кошачьей грацией дикого зверя. Когда я спросил Жана Аверо, она только улыбнулась в ответ и жестом пригласила меня войти. Я сразу предположил, что она немая.

Ожидая в мрачной библиотеке, куда она меня проводила, я невольно принялся разглядывать тома, от которых ломились шкафы. Там царила полная неразбериха: книги по антропологии, истории религий, демонологии, современная научная литература, книги по истории, психоанализу и этике – все громоздилось вперемешку. Кое-где попадались редкие романы и сборники поэзии. Монография де Бособра о манихействе стояла бок о бок с Байроном и Эдгаром По, «Цветы зла» Бодлера соседствовали с новенькой книжкой по химии.

Несколько минут спустя вошел Аверо и принялся пространно извиняться за опоздание. Он сказал, что как раз был поглощен некими трудами, однако же не объяснил, что это за труды. Он был еще взбудораженнее, чем в последнюю нашу встречу, и глаза у него горели еще лихорадочней. Он несомненно был рад меня видеть, и ему явно не терпелось поговорить.

– Вы смотрели мои книги, – тотчас же заметил он. – Возможно, это неочевидно на первый взгляд, поскольку они очень уж разнообразны, однако я избрал их все с единственной целью: изучение зла во всех его аспектах, в Античности, в Средние века и в Новое время. Я проследил его в демонологиях и религиях всех народов – и более того, в самой истории человечества. Я обнаружил, как оно вдохновляло поэтов и романистов, которые имели дело с самыми мрачными побуждениями, эмоциями и поступками людей. Именно поэтому меня заинтересовали и ваши романы: вам ведомы пагубные влияния, что нас окружают, что столь часто подталкивают нас к действию или бездействию. Я проследил эти влияния даже в химических реакциях, в том, как растут и разлагаются деревья, цветы, минералы. Мне кажется, что процессы материального разложения, как и аналогичные процессы в мышлении и в морали, целиком и полностью обязаны им… Короче говоря, я принял за аксиому существование монистического зла, кое есть источник всякой смерти, порчи, несовершенства, страдания, горя, безумия и болезней. Это зло, которому силы добра противостоят столь вяло, завораживает и зачаровывает меня превыше всего. Я издавна сделал целью всей своей жизни обнаружить истинную его природу и проследить его до самого истока. Я уверен, что где-то в пространстве существует тот самый центр, откуда исходит все зло на свете.

Аверо говорил в лихорадочном возбуждении, с болезненной, почти маниакальной страстностью. Его одержимость убедила меня, что он несколько не в себе, однако же в развитии его идей имелась некая бредовая логика.

Он продолжал свой монолог, толком не подождав ответа:

– Я выяснил, что некоторые территории и здания, а также природные либо искусственные объекты, размещенные определенным образом, более предрасположены к восприятию эманаций зла, нежели иные. Законы, которыми определяется степень такой восприимчивости, для меня темны; однако как минимум сам факт мною проверен. Как вам известно, существуют дома либо местности, которые известны целой вереницей произошедших там преступлений либо несчастий; существуют также и предметы, скажем некоторые драгоценные камни, владение которыми приносит беду. Такие места или предметы и есть приемники зла! Однако у меня есть гипотеза, что эти эманации злых сил никогда не попадают к нам напрямую, беспрепятственно. С проявлениями чистого, абсолютного зла мы просто не сталкивались!.. Но при помощи определенного устройства, которое сформирует необходимое поле или станет принимающей станцией, по-видимому, возможно призвать это самое абсолютное зло. Я уверен, что при таких условиях эти темные вибрации воплотятся в зримой и осязаемой форме, сравнимой со светом или электричеством!

Он воззрился на меня – его взгляд был необычайно пристальным и требовательным. И сказал:

– Должен сознаться, что это старинное поместье вместе с землями я приобрел в первую очередь из-за их зловещей истории. Оно необычайно подвержено тем влияниям, о которых я говорю. В данный момент я работаю над аппаратом, благодаря которому, когда он будет завершен, надеюсь явить излучение сил зла во всей их первозданной чистоте.

Тут появилась мулатка и прошла через гостиную по какой-то хозяйственной надобности. Мне показалось, что она окинула Аверо настороженным взглядом, полным материнской нежности и тревоги. Он же, со своей стороны, будто бы и не заметил ее присутствия, совершенно поглощенный своими странными идеями и еще более странным проектом. Однако, когда она удалилась, он заметил:

– А это Фифина, единственное человеческое существо, которое питает ко мне подлинную привязанность. Она немая, но очень умная и преданная. Все мои родственники, старинная луизианская семья, давным-давно скончались, а моя жена для меня мертва дважды.

Судорога непонятной боли исказила его черты и тотчас исчезла. Он возобновил свой монолог – и никогда более не упоминал о той, по-видимому, трагической истории, на которую намекнул мимоходом.

По меньшей мере час рассуждал он на тему вселенского зла, говорил о тех изысканиях и экспериментах, которые проводил и только еще планировал проводить. О многом – то была странная смесь науки и мистики – мне не хотелось бы распространяться тут. Я тактично соглашался со всем, однако же осмелился указать на возможную опасность его экспериментов с призыванием, если они, паче чаяния, окажутся успешными. На это он со всем пылом алхимика или религиозного фанатика отвечал, что это не важно – что он готов принять любые и всяческие последствия.

Я распрощался с ним, пообещав вернуться для новой беседы. Разумеется, теперь я полагал, что Аверо безумен; однако безумие его было весьма необычным и оригинальным. И мне почему-то представлялось по-своему значительным то, что именно меня он избрал поверенным своих тайн. Все прочие, кто с ним встречался, находили его крайне молчаливым и замкнутым. Наверное, он испытывал обычную человеческую потребность излить себя перед кем-нибудь и выделил меня как единственного человека в окру́ге, который мог бы его понять.

В течение следующего месяца я виделся с ним несколько раз. На самом деле он был весьма странным образчиком психологии; и я поощрял его говорить свободно, хотя он вряд ли нуждался в подобном поощрении. Каждый раз, как я его навещал, он засыпал меня блестящими, хотя и несколько хаотичными рассуждениями на свою излюбленную тему. Он также дал мне понять, что изобретение его продвигается успешно. И в один прекрасный день он внезапно объявил:

– Я покажу вам свою машину, если вам угодно ее видеть.

Я тотчас заверил, что мне не терпится увидеть его творение, и мы перешли в комнату, куда меня прежде не приглашали. Помещение было просторным, треугольной формы, со стенами, увешанными занавесями из какой-то мрачной черной ткани. Окон в комнате не было. По всей видимости, внутреннюю планировку дома понадобилось изменить, чтобы устроить этот зал; таким образом объяснялись странные истории, которые распространяли по городку плотники, нанятые для этой работы. Точно в центре комнаты на невысокой латунной треноге стоял тот самый аппарат, о котором так часто упоминал Аверо.

Устройство выглядело весьма фантастически и более всего походило на какой-то новый, чрезвычайно сложный музыкальный инструмент. Я припоминаю, что там было множество проволок различной толщины, натянутых на вогнутые резонирующие пластины из некоего темного, лишенного блеска металла; а над ними на трех горизонтальных перекладинах было подвешено множество прямоугольных, круглых и треугольных гонгов. Все они, казалось, были изготовлены из разных материалов: иные сверкали, как золото, или же были полупрозрачны, словно жад; другие же были темны и непроглядны, как гагат. Напротив каждого гонга на серебряной проволоке был подвешен инструмент, похожий на молоточек.

Аверо принялся объяснять научную подоплеку своей машины. Он говорил о колебательных свойствах гонгов: высота их звучания настроена была таким образом, чтобы нейтрализовывать все прочие космические вибрации, кроме эманаций зла. Невзирая на всю экстравагантность, рассуждения Аверо выглядели странно доходчивыми. Однако я не стану вдаваться в подробности, поскольку, в свете дальнейших событий, они дают лишь частичное и неполное объяснение феноменов, которые, по сути, быть может, и вовсе не постижимы для человеческого разума. Рассуждения свои он закончил так:

– Мне недостает еще одного гонга, чтобы завершить инструмент, но я надеюсь вскоре его обрести. Треугольное помещение, задрапированное черным и лишенное окон, представляет собой идеальную среду для моего эксперимента. За исключением этой комнаты, более я ничего в доме и на прилежащих к нему землях менять не решился, опасаясь потревожить какой-нибудь существенный элемент или их взаимное расположение.

Я сильнее прежнего уверился в том, что Аверо безумен. И хотя он неоднократно распространялся о том, какое отвращение питает к злу, которое намеревался призвать, я чувствовал в его поведении некий извращенный фанатизм. В век, менее приверженный науке, он предался бы поклонению дьяволу, участвовал бы в отвратительных служениях черной мессы или изучал бы и практиковал колдовство. Он был по природе религиозен, однако же не научился прозревать добро, лежащее в основе мироустройства; и, лишенный добра, поневоле сделал предметом тайного поклонения само зло.

– Боюсь, вы думаете, будто я сошел с ума, – заметил он вдруг с необычайной проницательностью. – Не хотите ли поприсутствовать при эксперименте? Мое изобретение еще не завершено, однако же, возможно, я сумею вас убедить, что этот механизм – не просто фантазии поврежденного рассудка.

Я согласился. Он включил в темной комнате свет. Затем прошел в угол и нажал скрытую там пружину либо выключатель. Проволоки, на которых были подвешены молоточки, принялись колебаться, и вот наконец каждый молоточек легонько коснулся соответствующего ему гонга. Получившийся звук был до крайности нестройным и тревожащим: воистину дьявольская музыка, не похожая ни на что из того, что мне доводилось слышать, невообразимо действующая на нервы. Казалось, будто в уши льется струя мелких стеклянных осколков.

Молоточки раскачивались все сильнее, удары делались все увесистей. Однако же, к моему изумлению, звук не становился громче. Напротив, этот жуткий лязг мало-помалу делался глуше и наконец превратился в некий слабый гул, исходивший, казалось, из какой-то немыслимой глубины или дали. Однако и этот гул сохранял всю свою мучительность и тревожность – словно далекие ветра рыдают в преисподней или адское пламя шумит, разбиваясь о берега вечных льдов.

И Аверо сказал у меня за плечом:

– Сливающиеся звуки гонгов частично выходят за пределы человеческого восприятия. Когда я добавлю последний гонг, звук будет еще менее слышен.

Пока я пытался переварить эту непростую идею, я обратил внимание, что свет над треножником и стоящим над ним странным аппаратом несколько потускнел. В воздухе формировался чуть видимый вертикальный столп тьмы, окутанный полутенью более слабого мрака. Сам треножник, проволочки, гонги, молоточки – все сделалось слегка размытым, будто бы я смотрел сквозь некую полупрозрачную вуаль. Центральный столп и окутывавшая его полутьма, казалось, расширялись; и, взглянув на пол, где внешняя граница затемнения, повторявшая очертания комнаты, ползла все ближе к стенам, я увидел, что мы с Аверо очутились внутри этого призрачного треугольника.

Одновременно с этим на меня нахлынуло непреодолимое уныние вкупе со множеством иных ощущений, которые я отчаиваюсь передать словами. Само мое ощущение пространства исказилось и изменилось, как если бы некое неведомое измерение вторглось и каким-то образом смешалось с нашим. Я как будто свершал ужасающее, неизмеримое нисхождение, словно пол уходил вниз, унося меня в некую бездну; казалось, я покинул пределы комнаты в потоке клубящихся, бредовых образов, зримых, но незримых, осязаемых, но неощутимых, и куда жутче, куда кошмарнее, чем вихрь погибших душ, который видел Данте.

Вниз, все вниз, казалось, падал я, в бездонный, фантомный ад, что вторгся в реальность. Смерть, разложение, злоба, безумие собрались в воздухе и гнели меня подобно сатанинским инкубам в этом чудовищном экстазе падения. Я ощущал, что вокруг тысяча форм, тысяча лиц, исторгнутых из погибельных пропастей. И однако, видел перед собой лишь белое лицо Аверо, искаженное застывшим, чудовищным восторгом, в то время как он падал рядом со мной.

Каким-то образом, подобно сновидцу, что вынуждает себя проснуться, он начал удаляться от меня. Я как будто бы на миг потерял его из виду, средь облака безымянных, нематериальных ужасов, что грозили обрести дальнейший ужас существования. Потом я осознал, что Аверо повернул выключатель и колеблющиеся молоточки прекратили ударять по этим адским гонгам. Двойной столп тьмы и теней растаял в воздухе, ноша отчаяния и ужаса была снята с моих нервов, я более не испытывал гнусных галлюцинаций падения в преисподнюю.

– Мой Бог! – вскричал я. – Что это было?!

Аверо обернулся ко мне. На лице у него застыло жуткое, злорадостное ликование.

– О, так вы видели, вы чувствовали это?! – вопросил он. – Это смутное, несовершенное проявление совершенного зла, что существует где-то там, в космосе? Мне еще предстоит призвать его во всей полноте и познать черный, бесконечный, нижайший экстаз, коим сопровождается его злоявление!

Я отшатнулся от него, невольно содрогнувшись. Все те гнусности и ужасы, что кишели вокруг под какофонический грохот проклятых гонгов, вновь на миг приблизились и обступили меня; с пугливым головокружением смотрел я в бездны извращения и погибели. Я видел вывороченную наизнанку душу, отчаявшуюся в добре и жаждущую злокозненных восторгов разложения. Он больше не казался мне обычным безумцем, ибо я знал, что он способен обрести то, что ищет. Я вспомнил строчку Бодлера: «L’enfer dont mon coeur se plaît», – и она обрела для меня новый смысл.

Аверо не заметил моего отвращения, упиваясь своей мрачной рапсодией. Когда же я собрался уходить, ибо был не в силах долее выносить кощунственной атмосферы этой комнаты и ощущения странной порочности, исходящего от хозяина, он принялся настаивать, чтобы я пришел снова, чем скорее, тем лучше.

– Я думаю, – радостно твердил он, – что все будет готово в ближайшее время. Я хочу, чтобы вы присутствовали в час моего триумфа!

Не помню, что́ я сказал, какие отговорки я выдумал, чтобы от него отделаться. Мне не терпелось удостовериться, что мир незамутненного солнца и неотравленного воздуха существует по-прежнему. Я вышел из дома; однако тень преследовала меня, и отталкивающие лица, ухмыляясь, выглядывали из ветвей, когда я шел прочь через парк, где росли кипарисы.

Несколько дней я пребывал на грани нервного расстройства. Невозможно подойти так близко к первозданным эманациям зла, как довелось мне, и остаться незатронутым. Все мои мысли оплетала темная вредоносная паутина, и безликие страхи, безо́бразные ужасы громоздились в полуосвещенных закоулках моего сознания, но ни разу не проявились открыто. Казалось, незримая пропасть, бездонная, как Злые Щели, зияла предо мною, куда бы я ни шел.

Со временем, однако, разум мой вновь обрел равновесие; и я задался вопросом, не были ли мои ощущения в черной треугольной комнате всего лишь следствием внушения или самогипноза. Я спрашивал себя, вероятно ли, чтобы космическая сила, подобная той, существование которой Аверо принимал за аксиому, существовала на самом деле; и даже если она, допустим, существует, способен ли человек ее призвать при посредстве какого-то абсурдного музыкального автомата. Пережитые мной нервирующие кошмары несколько потускнели в памяти; и хотя тревожные сомнения по-прежнему меня преследовали, я убедил себя, что все испытанное мною было чисто субъективно. Но даже и тогда я лишь с крайнею неохотою, с внутренней дрожью отвращения, которую преодолел лишь великой решимостью, посетил Аверо еще раз.

На стук мой никто не отзывался еще дольше, чем в прошлый раз. Потом раздались торопливые шаги, и Фифина рывком распахнула дверь. Я тотчас понял, что случилось нечто скверное, потому что на лице мулатки застыли сверхъестественный страх и тревога: глаза у нее были расширены, так что сделались отчетливо видны белки, словно бы она видела перед собою нечто ужасающее. Она попыталась заговорить, издавая те жуткие бессвязные звуки, которые иногда производят немые, схватила меня за рукав и потащила за собой через угрюмый вестибюль к треугольной комнате.

Дверь стояла распахнутой; и, приблизясь, я услышал низкий, диссонирующий, раскатистый гул, в котором узнал звук гонгов. Это было точно голос всех душ в ледяном аду: звуки, исторгаемые губами, что медленно стынут, перед тем как смолкнуть навсегда в вечном немом страдании. Звук делался все глуше и глуше, пока не стало казаться, будто он исходит из бездн ниже самого надира.

Дойдя до порога, Фифина отшатнулась, жалостным взглядом умоляя меня, чтобы я вошел первым. Все лампы в комнате были включены; и Аверо, облаченный в странный средневековый костюм – мантию и шапочку вроде тех, какие, должно быть, носил доктор Фауст, – стоял рядом со своим ударным инструментом. Молоточки лихорадочно колотили по гонгам; и чем ближе я подходил, тем глуше и напряженней звучал их гул. Аверо меня даже не заметил: его глаза, ненормально расширенные и пылающие некой адской похотью, словно у одержимого, были прикованы к чему-то висящему в воздухе.

И вновь меня охватила леденящая душу мерзость; ощущение бесконечного падения, мириад клубящихся вокруг ужасов, подобных гарпиям, нахлынуло на меня, когда я взглянул – и увидел. Огромнее и мощнее прежнего, двойная трехгранная колонна тьмы и тени материализовалась и становилась все отчетливей и отчетливей. Она пухла, она темнела, она окутывала гонг-машину и вздымалась к потолку. Внутренний столп сделался непроницаем, словно эбеновое дерево или черный мрамор; и лицо Аверо, который стоял в широкой полосе полутени, выглядело смутным, точно сквозь толщу стигийских вод.

Должно быть, на время я полностью лишился рассудка. Я помню лишь бредовое кишение образов, чересчур кошмарных, чтобы здравый ум способен был это выдержать, населяющих бескрайнюю пропасть порожденных преисподней иллюзий, куда я погружался с безнадежной неотвратимостью про́клятых. Невыразимая тошнота, головокружительное невозвратное падение, пандемониум мерзостных фантомов, что вились и колыхались вокруг столпа всемогущей злокозненной силы, которая властвовала надо всем. Аверо был всего лишь одним из видений этого бреда, когда, раскинув руки в агонизирующем восторге своего извращенного преклонения, он шагнул ко внутреннему столпу, вступил в него и скрылся из виду. Видением была и Фифина, пробежавшая мимо меня вдоль стены и повернувшая выключатель, управляющий этими дьявольскими молоточками.

Подобно человеку, приходящему в себя после обморока, я увидел, как двойной столп принялся тускнеть, и вот наконец свет вновь вспыхнул ярко, не запятнанный примесью этого сатанинского излучения. И на том месте, где был столп, подле своего злополучного изобретения по-прежнему стоял Аверо. Он стоял неподвижно и прямо, в странном оцепенении; и я, не веря собственным глазам, ощутил отвращение и ледяной священный ужас, когда подошел и коснулся его дрожащей рукою. Ибо то, что я видел и осязал, было уже не человеком, но эбеновой статуей, чьи лицо, и лоб, и пальцы были черны, как Фаустово одеяние или угрюмые занавеси на стенах. Словно бы опаленные темным пламенем или застывшие в черном холоде, черты его единили экстаз и муку, кои испытывает Люцифер на дне своего ледяного ада. На миг то высшее зло, которому Аверо поклонялся столь безумно, которое он призвал из немыслимо удаленных просторов космоса, слилось с ним в единое целое; и, удалившись, оставило его окаменевшим подобием своей собственной сути. Фигура, которой я коснулся, была тверже мрамора; и я знал, что она пребудет вовеки, как свидетельство бесконечного могущества Медузы, имя коей – смерть, разложение и тьма.

Фифина кинулась к ногам истукана и обнимала его бесчувственные колени. Преследуемый ее ужасными бессловесными стенаниями, я в последний раз переступил порог той комнаты и никогда более не бывал в этой усадьбе. Миновали месяцы бреда, годы безумия; все это время я пытался избавиться от неодолимой одержимости этими воспоминаниями – тщетно. В мозгу у меня что-то онемело необратимо, как будто бы и он тоже слегка обуглился и почернел в эти мгновения непереносимой близости к темному лучу, явившемуся из бездн за пределами вселенной. В моем разуме, как и на лице черной статуи, что некогда была Жаном Аверо, подобно оттиску печати, навечно остался этот след ужасающего и запретного.

Сатир

Рауль, граф де ла Френэ, по натуре своей был начисто лишен подозрительности, столь свойственной многим мужьям. Отсутствие этого качества, возможно, отчасти объяснялось недостатком воображения, а с другой стороны, несомненно являлось результатом притупления наблюдательности вследствие излишнего пристрастия графа к крепким аверуанским винам. Как бы то ни было, он не видел ничего предосудительного в дружбе его жены Адели с Оливье дю Монтуаром, молодым поэтом, который мог бы со временем составить конкуренцию самому Ронсару как одна из ярчайших звезд «Плеяды», если бы не одно непредвиденное и роковое происшествие. По правде говоря, господин граф скорее гордился, наблюдая за тем, какой интерес проявляет к госпоже графине этот милый образованный юноша, чьи уста уже пригубили вод волшебного ключа Геликона и чья слава создателя звучных вилланел и изящных баллад начала стремительно распространяться далеко за пределами Аверуани. Нимало не беспокоило Рауля и то обстоятельство, что многие из этих баллад и вилланел весьма недвусмысленно восхваляли несомненные достоинства Адели и открыто упоминали ее локоны цвета темного вина, ее золотистые глаза, а также великое множество иных прелестей, не менее соблазнительных и столь же существенных для женского совершенства. Господин граф не претендовал на роль знатока поэзии: как и многие, он считал, что она весьма далека от здравого смысла и не имеет ровным счетом никакой практической ценности; при любом столкновении с чем-нибудь рифмованным или же написанным в размер умственные способности графа парализовало. Между тем баллады и их автор постепенно позволяли себе все больше и больше вольностей.

В тот год ласковое весеннее солнышко растопило суровые зимние снега за неделю, и земля оделась в нежные оттенки хризолита и хризопраза. Оливье все чаще появлялся в замке Френэ, и они с Аделью подолгу оставались наедине, ибо то, что они так горячо обсуждали, не представляло для господина графа ни малейшего интереса, даже если предмет их беседы не выходил за рамки его понимания. Теперь молодые люди иногда выбирались за пределы замка, чтобы побродить по лесу, который, подобно морю весенней зелени, подступал вплотную к серым стенам и башням, и понежиться на нагретых солнцем полянах, где воздух был напоен тонким ароматом первых полевых цветов. Если люди и злословили о них, то исключительно за глаза, и слухи эти не достигали ушей Рауля, Адели или Оливье.

Так все и шло бы дальше своим чередом, если бы господин граф вдруг невесть почему не озаботился чистотой своей супружеской репутации. Возможно, в перерыве между охотой и возлияниями, занимавшими все его время, он неожиданно заметил, как жена молодеет и хорошеет с каждым днем, чего никогда не случается с женщинами, если их не согревают волшебные лучи любви. Не исключено, что он перехватил нежный взгляд, какими обменивались Адель и Оливье, или, быть может, под влиянием ранней весны хмельная дымка, что затуманивала его рассудок, слегка рассеялась, в душе смутно всколыхнулись давно забытые мысли и чувства, и он прозрел. Как бы то ни было, однажды в начале апреля, вернувшись в замок из Виона, куда он отлучался по делам, граф де ла Френэ узнал от слуг, что госпожа графиня в обществе Оливье дю Монтуара несколькими минутами ранее отправилась прогуляться по лесу, и огорчился. На хмуром лице его не отразилось, впрочем, никаких чувств. Задумавшись на миг, граф спросил:

– Какой дорогой они пошли? Я должен сейчас же увидеть госпожу графиню.

Слуги указали ему направление, и он медленно зашагал по тропинке в сторону леса, пока не скрылся с их глаз. Затем он схватился за эфес шпаги и, резко ускорив шаг, углубился в лесную чащу.

– Я немного боюсь, Оливье. Может быть, остановимся здесь?

Адель и Оливье на сей раз забрели дальше, чем обычно заводили их прогулки, и теперь приближались к той части Аверуанского леса, где деревья были много старше и выше. Говорили, что некоторые из этих исполинских дубов росли здесь еще с языческих времен. Сюда почти никто никогда не заходил; среди крестьян издавна бытовали страшные поверья и легенды об этих местах. Здесь видели такие вещи, коих самое бытие наука сочла бы оскорблением, а религия – богохульством. Ходили слухи, что тех, кто осмеливался вторгнуться сюда, под зловещую сень этих древних чащ, всю оставшуюся жизнь преследовали несчастья и неудачи. Поверья сильно разнились, легенды были туманны, но все сходились на том, что в этом лесу незримо обитала враждебная человеку сила, некий изначальный дух зла, древнее самого Христа или Сатаны. Паника, безумие, одержимость или гибельные пагубные страсти становились уделом тех, кто вторгался во владения этой силы. Были те, кто шептался об этом духе, были и те, кто рассказывал невероятные истории о его истинной природе, но благочестивым христианам не пристало даже слушать подобное.

– Пожалуйста, пойдемте дальше, – взмолился Оливье. – Взгляните, мадам, как древние деревья оделись в изумрудную свежесть апреля, с какой невинностью они ликуют, празднуя возвращение солнца.

– Но, Оливье, ведь люди болтают разное…

– Все это детские сказки. Пожалуйста, пойдемте дальше. Этот лес и впрямь находится во власти неодолимых чар, но это всего лишь чары красоты.

Действительно, как он и сказал, раскидистые дубы и буки покрылись нежной зеленой листвой, и лес дышал такой животворной и безмятежной радостью, что трудно было поверить страшным легендам и преданиям. В такие дни сердца, обуреваемые тайной любовью, полнятся желанием быть вместе бесконечно. После не слишком упорных возражений и настойчивых заверений Адель позволила Оливье убедить себя, и они продолжили свой путь.

По тропинке, протоптанной то ли дикими зверями, то ли людьми, молодые люди беспрепятственно углублялись в обитель мифического зла. Склонившиеся ветви ласкали их мягкой листвой, точно маня идти дальше, солнечные лучи проникали сквозь высокие кроны, подсвечивая прекрасные лилии, что цвели, таясь во мраке меж узловатых могучих корней. Стволы деревьев, искривленные и корявые, покрытые вековыми наплывами коры, уродливо горбились под грузом незапамятных лет, но от них исходило ощущение древней мудрости и спокойного дружелюбия. Адель то и дело вскрикивала от восторга, и ни она, ни Оливье не находили ничего зловещего или подозрительного в этом сочетании утонченной красоты и причудливой корявости старого леса.

– Разве я был не прав? – спросил Оливье. – Стоит ли бояться безобидных цветов и деревьев?

Адель улыбнулась, но ничего не ответила. Стоя в освещенном солнцем кругу, молодые люди смотрели друг на друга, охваченные чувством новой, завладевающей их сердцами близости. В безветренном воздухе витал пьянящий аромат, исходивший из какого-то незримого источника, – аромат, что, казалось, тайно говорил о желании и любовном томлении и призывал отдаться страсти. Непонятно было, что за цветок его издает, ибо под ногами росло великое множество неведомых цветов – с мясистыми колокольчиками чувственного белого и розового цветов, с кудрявыми переплетающимися лепестками, с сердцевинками, похожими на зияющие алые раны. Адель и Оливье смотрели друг на друга, точно ослепленные внезапной вспышкой пламени, и в крови у обоих неодолимо вскипал всепоглощающий зов, как будто они выпили любовного зелья. Одна и та же мысль явственно читалась в дерзком блеске глаз Оливье и в застенчивом румянце на щеках графини. Так долго скрываемая любовь, о которой ни один из них до сих пор не заявлял открыто, властно заговорила в сердцах обоих. Одинаково смущенные, они в неловком молчании продолжили прерванную прогулку.

Молодые люди не осмеливались взглянуть друг на друга, и ни один не заметил, как странно изменился лес вокруг; ни один не обратил внимания на то, как зловеще искривлены серые стволы по сторонам от тропы, как чудовищно и непристойно выглядят бледные грибы в полумраке, как сладострастно пламенеют на солнце головки цветов. Ослепленные желанием, опоенные мандрагорой страсти, влюбленные не видели и не слышали ничего вокруг; все, кроме пыла их тел, биения сердец и кипения крови, казалось им смутным, точно сон.

Дремучий лес все густел, и ветви смыкались над их головами, многажды усиливая тьму. Звериные глаза сверкали во мраке тайных нор искрами коварного рубина или холодного безжалостного берилла; в ноздри молодым людям ударил запах стоячей воды и прелой прошлогодней листвы, и наваждение, владевшее ими, слегка отступило.

Они остановились на краю окруженной валунами заводи, над которой густо переплетались ветви старых трухлявых деревьев, словно навеки застывших в припадке безумия. И тут из зарослей ольхи, тоже успевшей покрыться свежей листвой, на них уставилось чье-то лицо.

Видение было настолько неописуемым, что в первое мгновение они не поверили своим глазам. Два рога проглядывали сквозь гриву нечесаных волос над получеловеческим-полузвериным лицом с раскосыми глазками, клыкастым ртом и бородой, щетинистой, как шкура вепря. Это лицо было старым, неизмеримо старым; неисчислимые лета похоти избороздили его морщинами и складками, и весь его облик дышал медленно, нескончаемо, долгие века копившейся злобой и порочностью. То было лицо Пана, глядевшего на застигнутых врасплох путников из своей потаенной чащи.

Ужас охватил молодых людей – им сразу вспомнились древние предания. Любовное наваждение рассеялось, и неутоленные желания утратили свою власть. Точно очнувшись от глубокого забытья, они увидели кошмарное лицо и сквозь бешеное биение собственных сердец услышали взрывы дикого, злобного, панического хохота, а потом видение вновь исчезло среди ветвей.

Дрожа, Адель впервые бросилась в объятия возлюбленного.

– Вы видели? – прошептала она, прижимаясь к нему.

Оливье привлек ее к себе. В этой сладостной близости пережитый всего миг назад ужас сделался неправдоподобным, нереальным. Вероятно, это двойные чары усыпили его страх, и теперь он уже не знал, было ли мимолетное видение лишь игрой солнечного света в ольховой листве или им и впрямь являлся легендарный демон, обитатель Аверуанского леса. Собственный испуг теперь показался Оливье глупым и беспричинным. Он даже испытывал нечто вроде благодарности к этому видению, чем или кем бы оно ни было, ибо именно оно толкнуло Адель в его, Оливье, объятия. Он не мог думать ни о чем, кроме этих теплых приоткрытых губ, которых он так долго жаждал. Оливье начал успокаивать возлюбленную – он хотел, чтобы она забыла свои страхи, он убеждал ее в том, что все это ей просто почудилось, и его утешения очень быстро перешли в пылкие признания в любви. Губы влюбленных соприкоснулись… и вскоре оба забыли о явившемся им сатире.

Они лежали, слившись в объятиях, на ложе золотистого мха, где солнечные лучи пробивались сквозь единственный просвет в густой листве, когда Рауль нашел их. Любовники не видели и не слышали его; первым и последним, что оповестило их о его появлении, был удар шпагой, которую он всадил в тело Оливье с такой силой, что острие пронзило его насквозь и вошло в грудь Адели.

Адель закричала и забилась под трупом Оливье, и тот несколько раз безжизненно дернулся в такт. Рауль выдернул шпагу и вторым ударом прикончил женщину. Потом с чувством безотчетного удовлетворения оттого, что отомстил за свою попранную честь как подобало, в глухой тоскливой растерянности, смутно недоумевая, что это было такое, посмотрел на своих жертв.

Оба они уже совершенно затихли, как и полагалось любовникам, заколотым прямо на ложе греховных наслаждений. Темный лес, куда редко отваживались забредать люди, ни шорохом, ни вздохом не выдавал ничьего присутствия. Потому-то господин граф неимоверно испугался, услышав злобный нечеловеческий смех, дикий и безумный дьявольский хохот, донесшийся из зарослей ольхи.

Рауль вскинул окровавленную шпагу и вгляделся в сплетение темных ветвей, но ничего не увидел. Смех прекратился, и воцарилось безмолвие. Граф перекрестился и поспешно зашагал обратно по тропе, которая привела его сюда.

«Сатир»: альтернативный финал

Они лежали на ложе золотистого мха, где солнечные лучи пробивались сквозь единственный просвет в густой листве, когда Рауль нашел их. Любовники не видели и не слышали его, застывшего с обнаженной шпагой при виде их преступного счастья.

Граф готов был наброситься на них и пронзить обоих одним ударом, но тут произошло нечто непредвиденное и совершенно немыслимое: бурое косматое существо, не человек и не зверь, но дьявольская помесь того и другого, с невероятной быстротой выскочило из ольховых зарослей и вырвало Адель из объятий Оливье. Оливье и Рауль успели увидеть его лишь мельком, и ни один впоследствии не мог внятно описать, что видел. Но это было то самое лицо, что скалилось на влюбленных из зарослей, а заросшие шерстью ноги и тело были точь-в-точь как у существа из древних легенд. Он исчез внезапно, как и появился, унося в своих объятиях женщину, и ее полным ужаса крикам вторил его безумный дьявольский смех.

Потом и крики, и смех затихли вдали, в зеленой лесной тиши, и воцарилось безмолвие. Раулю и Оливье оставалось лишь смотреть друг на друга в полном оцепенении.

Крипты памяти

Миллионы и миллионы лет назад, в эпоху, чьи прекрасные миры давно погибли, от чьих могучих солнц не осталось и тени, я обитал на звезде, чей путь, нисходящий с высоких, невозвратимых небес былых времен, уже тогда близился к пропасти, в коей, как говорили астрономы, ее исконному круговороту предстояло обрести свой темный, катастрофический конец.

О, сколь странна была та забытая в безднах звезда – куда страннее, нежели любые мечты мечтателей сегодняшних сфер, нежели любые видения, нисходившие на провидцев в их послезнании сидерического былого! Там, на протяжении циклов истории, чьи нагромождения бронзовых скрижалей не поддавались уже систематизации, число мертвых в конце концов многократно превысило число живых. И города их, выстроенные из камня, не разрушимого иначе, как в горниле солнц, вздымались подле городов живущих, подобно головокружительным обителям Титанов, чьи стены скрывают тенью окрестные селенья. И превыше всего был черный погребальный свод таинственных небес – купол бесконечных сумерек, где зловещее солнце, висящее, точно одинокая громадная лампа, не в силах озарить и вновь призвать свои огни от лика неразрешимого эфира, роняло растерянные, безнадежные лучи на далекие смутные горизонты и окутывало беспредельные окоемы страны видений.

Мы были угрюмый, скрытный народ, обуянный множеством скорбей, – мы, обитавшие под этим небом извечного полумрака, пронизанного высящимися гробницами и обелисками былых эпох. В крови у нас стыл холод древней ночи времени, пульс сбоил в крадущемся предзнании медленной Леты. Над нашими дворами и полями, подобно незримым ленивым вампирам, рожденным в мавзолеях, взмывали и кружили черные часы, с крылами, источавшими пагубную истому, что возникает из темного горя и отчаяния погибших эпох. Самые небеса были отягощены унынием, и мы дышали под ними, точно в усыпальнице, навеки замурованные в стоялой атмосфере гнили и медленного разложения, во тьме, проницаемой лишь для всепожирающих червей.

Жили мы смутно и любили точно во сне – в тусклом, мистическом сне, что витает на грани бездонного забвения. К нашим женщинам с их блеклой, фантомной красотой мы испытывали то же самое желание, что, должно быть, влечет мертвецов к призрачным лилиям на лугах Гадеса. Дни свои мы проводили, скитаясь по руинам заброшенных, забытых городов, чьи дворцы из узорной меди и улицы, проложенные меж рядов обелисков чеканного золота, лежали тусклые и жуткие под лучами мертвого света или навеки утонули в морях стоялой тени; городов, чьи просторные, железновыстроенные храмы все еще хранили сумрак первозданного таинства и благоговения, из которого подобия богов, много веков как забытых, взирали неизменными очами на лишенные надежды небеса и видели там тьму кромешную, полное забвение. Спустя рукава мы ухаживали за своими садами, где седые лилии источали некромантический аромат: он имел силу пробуждать для нас мертвецов и призрачные сны о прошлом. Или же, скитаясь истлевшими полями, где царила вечная осень, мы искали редкие, таинственные иммортели с темными листьями и белесыми лепестками, что распускались под сенью ив с их вуалью поникшей листвой; или плакали над сладкой, напитанной забвением росой у текучего безмолвия вод Ахерона.

А потом мы умерли, один за другим, и канули в пыли времен. Годы были для нас не более чем шествием теней, и сама смерть была лишь переходом сумерек в ночь.

Планета мертвых

I

По профессии Фрэнсис Мельхиор был антикваром, по призванию же – астрономом. Таким образом он умудрялся если и не полностью удовлетворить, то по крайней мере отчасти унять обе потребности, свойственные довольно сложному и необычному характеру. Профессия позволяла ему в полной мере утолить жадность до всего, что осталось погребенным среди траурных теней мертвых эпох в тусклом янтарном сиянии давно закатившихся солнц, всего, что хранило в себе не поддающиеся разгадке тайны ушедших времен. Призвание же давало ему возможность проложить путь к экзотическим мирам далекого космоса, где только и могли обрести свободу его фантазии и воплотиться мечты. Мельхиор относился к числу тех, кто с первого дня жизни питал неизлечимое отвращение ко всему, что его окружало здесь и сейчас; он поистине упивался забвением, не в силах забыть трансцендентную красоту иных миров и эпох, откуда он был изгнан, родившись в человеческом теле, и порой с исчезающих в тумане берегов утерянных владений к нему возвращались беспокойные мысли и неутолимые желания. Для таких, как он, Земля чересчур тесна, а отпущенное для жизни время слишком коротко. Везде он видел вокруг себя лишь пустоту и бесплодие, и уделом его становилась нескончаемая скука.

Воистину удивительно, что при подобной предрасположенности, обычно не способствующей деловой хватке, в своем занятии Мельхиор вполне преуспевал. Питая любовь к древностям, редким вазам, картинам, мебели, драгоценностям, идолам и статуям, он скорее готов был покупать, чем продавать, и сделки его зачастую становились поводом для тайной душевной боли и сожалений. И тем не менее ему все же удалось обеспечить себе определенную степень финансового комфорта. По природе своей он был одиночкой, и большинство окружающих считали его чудаком. Его никогда не привлекала женитьба, не было у него и близких друзей, а равно и многих интересов, которые, с точки зрения рядового гражданина, должны быть у нормального человека.

Страсть Мельхиора к древностям и его увлечение звездами зародились еще в детстве. Теперь же, на тридцать первом году жизни, добившись определенного богатства и обзаведясь свободным временем, он превратил верхний балкон своего пригородного дома на вершине холма в любительскую обсерваторию, где с помощью нового мощного телескопа каждую ночь исследовал летнее небо. Не обладая особым талантом и склонностью к сложным математическим расчетам, составляющим немалую часть традиционной астрономии, он тем не менее интуитивно понимал бескрайнюю громадность небес, мистическим образом чувствуя все, что находится в космических далях пространства. В своем воображении он отважно блуждал среди солнц и туманностей, и каждая крошечная светящаяся искорка в окуляре телескопа, казалось, рассказывала ему свою историю, приглашая в неповторимый мир за пределами земных фантазий. Его не слишком заботили названия, данные астрономами отдельным звездам и созвездиям, однако все они обладали для него индивидуальностью, не позволявшей спутать их друг с другом.

В особенности привлекало Мельхиора одно крошечное далекое созвездие к югу от Млечного Пути, едва различимое невооруженным глазом. Даже в телескопе оно создавало ощущение космического одиночества и отдаленности, каких раньше не вызывало ни одно небесное тело. Созвездие это притягивало его куда больше, чем окруженные спутниками планеты и ярко сияющие звезды первой величины. Он возвращался к нему снова и снова, ради этой одинокой светящейся точки забывая об изумительном многообразии колец Сатурна, облачной зоне Венеры и замысловатых завитках туманности Андромеды.

Долгими ночами размышляя о своем неотвязном влечении к этой звезде, Мельхиор пришел к выводу, что тонкий лучик, который он видит, на самом деле исходит от некоего солнца, возможно окруженного планетной системой, и в свете его заключена тайна иных миров, а может, даже отчасти и их история, – о, если бы только удалось ее прочесть! Изо всех сил Мельхиор стремился понять и постичь загадочную тягу, что влекла его к этой звездной сфере. Иногда, глядя на звезду, он чувствовал неясное томление, манящее таинственное очарование, превосходящее самые смелые его фантазии и невероятные мечты, которые, казалось, с каждым разом становились чуть ближе, делаясь все достижимее. Постепенно к ним начало примешиваться какое-то смутное предвкушение, заставлявшее его совершать ежевечерние визиты на балкон.

Однажды в полночь, когда Мельхиор, по обыкновению, смотрел в телескоп, ему вдруг почудилось, будто звезда стала чуть больше и ярче обычного. Не в силах найти этому объяснение, он вгляделся в нее внимательнее, и внезапно его охватило чувство, будто он смотрит вниз, в бескрайнюю головокружительную бездну, а не в небесный зенит. Балкон ушел у него из-под ног, точно перевернувшись, а затем Мельхиор ощутил, что падает вниз головой в космическое пространство, окруженный миллионами молний и языков пламени. На мгновение ему показалось, что далеко внизу, в жуткой бездне, он видит звезду, за которой все это время наблюдал, а потом он ненадолго забылся и больше уже не мог ее отыскать. От нескончаемого, все ускоряющегося падения у него невыносимо закружилась голова, а несколько мгновений или, может, вечностей спустя молнии и пламя погасли, сменившись кромешной тьмой и глубочайшей тишиной, и он более не ощущал, что падает, полностью лишившись каких-либо чувств.

II

Когда Мельхиор пришел в себя, первым его побуждением было схватиться за подлокотник кресла, в котором он сидел перед телескопом, – естественный, невольный жест любого человека, который падал во сне. Мгновение спустя он осознал всю абсурдность своего порыва, ибо он вовсе не сидел в кресле, а окружавшая его обстановка ничем не походила на ночной балкон, где с ним случился странный приступ и откуда он, казалось, свалился в бездну и затерялся в ней.

Он стоял на дороге, вымощенной циклопическими плитами серого камня, – дороге, что убегала перед ним в бесконечность, исчезая вдали, среди туманных, потрясающих очертаний чужого мира. Вдоль дороги росли невысокие деревья с поникшими, словно в трауре, ветвями, с темной листвой и фиолетовыми плодами, а за ними ряд за рядом простирались нагромождения монументальных обелисков, бесчисленные террасы и купола колоссальных строений самых разнообразных форм, и этот лабиринт зданий в бесконечной перспективе тянулся прочь до неразличимого горизонта. С эбеново-пурпурного неба лились на землю обильные неблестящие лучи, порождаемые сиявшим в нем кроваво-красным солнцем. Формы и пропорции зданий не походили ни на одно из творений земной архитектуры, и на какое-то мгновение Мельхиор был поражен их количеством и величиной, их чудовищным и невообразимо странным обликом. Но, приглядевшись, он понял, что они вовсе не чудовищные и не странные; он узнал их, он помнил их именно такими, какими они и были всегда, он узнал мир, по дорогам которого ступали его ноги, вспомнил цель, к которой он стремился, и роль, которую ему суждено сыграть. Воспоминания обрушились на него с неизбежностью – так подлинные порывы и поступки возвращаются к любому, кому довелось одно время исполнять некую драматическую роль, совершенно чуждую его реальной личности. Хотя он помнил о событиях своей жизни как Фрэнсиса Мельхиора, воспоминания эти становились все туманнее, малозначительнее и гротескнее; словно в миг пробуждения ото сна, они сменялись знакомым осознанием себя, возвращением в реальность настоящих воспоминаний, вновь оживших эмоций и ощущений. Его не удивило, что он попал в другое состояние бытия, со своей средой обитания, со своим прошлым, настоящим и будущим, которые показались бы невообразимо чуждыми астроному-любителю, за несколько мгновений до этого смотревшему на крошечную далекую звездочку в небесных просторах; напротив, он чувствовал, что вернулся домой, к своей родной и привычной обстановке.

«Конечно же, я Антарион, – подумал он. – Кто же еще?»

Язык его мыслей был не английским и вообще не принадлежал к числу земных языков, но это тоже нисколько не удивило Мельхиора, как и то, что он одет в костюм из темно-красного подобия шелка, пошитый в стиле, не известном ни одному человеческому народу и ни одной эпохе. Костюм этот, как и некоторые отличия во внешности, которые ранее могли бы показаться довольно странными, выглядели сейчас именно так, как он и ожидал. Бегло осмотрев себя, он вспомнил все обстоятельства жизни, которую теперь продолжал в своем нынешнем естестве.

Он, Антарион, знаменитый поэт страны Хармалос на древней планете, известной ее жителям под названием Фандиом, ненадолго отправился в соседнее государство. В пути ему приснился тревожный сон о тоскливой и бесцельной жизни в теле некоего Фрэнсиса Мельхиора на довольно неприглядной и своеобразной планете где-то на дальнем краю вселенной. Он не мог в точности вспомнить, когда и где напал на него этот сон, и понятия не имел, как долго тот длился, но в любом случае был рад, что избавился от наваждения и теперь приближается к своему родному городу Саддоту, где в сумрачном и роскошном дворце ушедших эпох обитала прекрасная Тамира, его возлюбленная. Сейчас, после короткого помутнения, вызванного этим сном, разум Мельхиора был полон мудрости Саддота, а сердце согревали тысячи воспоминаний о Тамире, порой затмеваемых давними тревогами о ней.

Мельхиора не без причины завораживали антикварные древности и далекие миры, ибо планета, по которой он теперь шагал как Антарион, была неизмеримо дре́вней, и все эпохи ее истории не уместились бы в памяти. Обелиски и строения, тянувшиеся вдоль мощеной дороги, представляли собой гробницы, гордые памятники умершим в незапамятные времена. Мертвых на Фандиоме было намного больше, чем живых. Они находили свое пристанище в этом мире, окруженные роскошью, неслыханной даже для земных правителей, и города их с нескончаемыми улицами и высокими шпилями простирались, насколько хватало взгляда, возвышаясь над мелкими и незначительными обителями живых. На всем Фандиоме ощущалась атмосфера ушедших лет, и жители его, пропитавшиеся сумеречным духом древности, обладали множеством накопленных за долгие эпохи знаний; в своей утонченности практикуя необыкновенно изысканную ученую порочность, они пытались скрыть за роскошью, изяществом и разнообразием аляповатый труп пустой жизни или прятались от видения ухмыляющегося черепа смерти. И здесь же, в Саддоте, за куполами, террасами и колоннами огромного некрополя, некромантического цветка, в котором вновь оживали забытые лилии, расцветала благородная и печальная красота Тамиры.

III

Мельхиор, чье сознание принадлежало теперь поэту Антариону, любил Тамиру с незапамятных времен. Она воплощала в себе пылкую страсть, совершенный идеал, таинственное наслаждение и загадочную печаль. Он всей душой преклонялся перед нею, несмотря на любые перемены в ее настроении, обожал ее детскую раздражительность, ее колдовское молчание и порывы страстной или материнской нежности, ее веселые капризы и мрачные причуды, а в особенности – охватывавшие ее порой непонятные печали и страхи.

Он и она были последними представителями древних благородных родов, чье происхождение и родословная давно затерялись в бесчисленных и многолюдных эпохах Фандиома. Как и прочие их соплеменники, они были пропитаны наследием сложной, хотя и пришедшей в упадок декадентской культуры, и над их душами с самого рождения нависала неотступная тень некрополя. Жизнь Фандиома, с его атмосферой древних времен, развитого искусства давних эпох и непревзойденного эпикурейского совершенства, пусть даже носившая на себе отпечаток смерти, полностью удовлетворяла все потребности Антариона. Он вел жизнь интеллектуального сибарита и благодаря своей полупервобытной энергии пока еще не впал в духовное истощение и опустошенность, в страшную, неумолимую тоску расового старения, свойственную столь многим его сородичам.

Тамира была еще чувственнее и мечтательнее по своей натуре, и ее утонченная душа увядала, подобно осенней природе. Влияние прошлого, служившее Антариону источником поэтического вдохновения, причиняло ее нежному существу страдания, повергая в апатию, ужас и подавленность. В ее глазах дворец, где она жила, и сами улицы Саддота были заполнены могильными эманациями; все было проникнуто усталостью бесчисленных мертвецов, а их зловещая, наркотически отупляющая близость, ощущение которой явственно исходило из-под сводов мавзолеев, словно пыталась раздавить и задушить Тамиру под гнетом бесформенной массы мрачных темных крыльев. Лишь в объятиях Антариона Тамира могла спастись от них, и лишь его поцелуи позволяли ей забыться.

После своего путешествия, цели которого Антарион не припоминал, и любопытного сновидения, где он воображал себя Фрэнсисом Мельхиором, Антарион снова предстал пред очами Тамиры. Его впустили к ней рабы, которые неизменно хранили их тайну, поскольку были безъязыки. В свете косых лучей, падавших из берилловых и топазовых окон, в розовато-карминовом полумраке тяжелых гобеленов, ступая по полу, выложенному в древние времена дивной мозаикой, она томно вышла ему навстречу – намного прекраснее, чем он помнил, и бледнее цветка, что вырос в катакомбах. Ее изысканно-хрупкая фигура источала горделивое сладострастие, волосы были подобны лунному золоту, а в темно-карих глазах мерцали звезды, окруженные черным жемчугом бессонных ночей. В облике ее, подобно аромату множества благовоний, смешивались красота, любовь и грусть.

– Рада, что ты пришел, Антарион, ибо я тосковала по тебе. – Голос ее был нежен, точно воздух среди цветущих деревьев, а меланхолия в нем звучала как музыка из воспоминаний.

Антарион собрался было преклонить перед ней колена, но она взяла его за руку и повела к кушетке под занавесками в замысловатых узорах. Влюбленные сели и долго, с нежностью, молча смотрели друг на друга.

– Все ли у тебя хорошо, Тамира? – спросил Антарион, охваченный тревожным предчувствием влюбленного.

– Нет, все очень плохо. Зачем ты ушел? Смерть и тьма распростерли повсюду свои крылья, и теперь они близки как никогда, а над Саддотом нависли тени куда страшнее, чем тени прошлого. В небе происходят странные пертурбации, и наши астрономы после долгих исследований и расчетов предрекли неотвратимую гибель солнца. Нам остается лишь месяц света и тепла, а потом солнце исчезнет с небес, точно погасшая лампа, наступит вечная ночь, и Фандиом погрузится в космический холод. Наш народ обезумел от ужаса, некоторые впали в отчаяние и апатию, а многие предались кутежам и разврату… Где ты был, Антарион? В каких грезах ты затерялся, что мог покинуть меня так надолго?

– Любовь наша никуда не делась, – попытался утешить ее Антарион. – И даже если астрономы верно поняли происходящее в небе, у нас впереди еще месяц. А месяц – это немало.

– Да, но есть и другие опасности, Антарион. Король Хаспа то и дело бросает на меня старческие похотливые взгляды и постоянно донимает своими подарками, ухаживаниями и угрозами. Ему всего лишь пришла в голову очередная прихоть от старости и скуки, а может, от отчаяния, но он жесток, безжалостен и всемогущ.

– Я заберу тебя отсюда, – ответил Антарион. – Мы вместе убежим и будем жить среди гробниц и руин, где никто нас не найдет. И в тени их расцветут, подобно алым цветам, наши любовь и восторг; мы встретим вечную ночь в объятиях друг друга, познав предельное блаженство, какое только может испытать смертный.

IV

Под черным полуночным небом, что нависало над ними, подобно колоссальным недвижным крыльям, улицы Саддота сияли миллионом разметавшихся огней цвета золота, киновари, кобальта и пурпура. На широких дорогах, в глубоких, словно ущелья, переулках, в громадных старых дворцах, храмах и особняках и за их пределами бурлило древнее празднество, шумное веселье длящегося всю ночь маскарада. Из своих жилищ вышли все, от короля Хаспы и его льстивых изнеженных придворных до последнего нищего и парии, и повсюду толпились люди в экстравагантных, невиданных доселе костюмах, воплощениях невообразимых, разнообразнейших фантазий, каких не встретить даже в наркотических грезах. Как и говорила Тамира, люди обезумели от предсказанной астрономами гибельной угрозы и теперь стремительно и неустанно искали забвения, пытаясь заглушить все возраставший ужас перед близящейся ночью.

Поздно вечером Антарион вышел из задней двери высокого мрачного особняка своих предков и направился сквозь истерический людской водоворот к дворцу Тамиры. Он облачился в древние одежды, каких никто на Фандиоме не носил уже много столетий, а его лицо и голову целиком закрывала раскрашенная маска, изображавшая странную физиономию представителя давно вымершего народа. Никто не узнавал Антариона, и он сам не мог узнать многих из тех, кто встретился ему по пути, даже хороших знакомых, ибо их одежда была столь же необычна, а лица скрывались под масками, причудливыми и абсурдными, немыслимо отвратительными или смехотворными. Там были дьяволы, императрицы и божества, короли и некроманты из самых далеких и непостижимых эпох Фандиома, средневековые и доисторические чудовища, невиданные создания, что существовали разве только в больном воображении декадентских художников, пытавшихся превзойти любые аномалии природы. Вдохновение черпалось даже из гробниц, и среди живых прогуливались закутанные в саван мумии и изъеденные червями трупы. Все эти маски были лишь ширмой, за которой разыгрывалась беспрецедентная, ни с чем не сравнимая разнузданная оргия.

Антарион заранее позаботился обо всех необходимых приготовлениях к бегству из Саддота и оставил своим слугам подробные распоряжения по ряду важных вопросов. Ему давно был известен безжалостный нрав тирана Хаспы, и он знал, что король не потерпит никаких возражений против любых своих капризов или прихотей, пусть даже самых мимолетных. И потому следовало покинуть город вместе с Тамирой, не теряя драгоценного времени.

Извилистыми, окольными путями он добрался до сада позади дворца Тамиры. Там, среди высоких, призрачных, пепельно-серых лилий и траурно склоненных деревьев с нежными, пикантно дурманящими плодами, его ждала она, тоже в древнем костюме, в котором ее точно никто не узнает. Обменявшись коротким тихим приветствием, они тайком вышли из сада и нырнули в людской водоворот. Антарион опасался, что за Тамирой могут следить приспешники Хаспы, но не заметил никого, кто мог бы прятаться или изображать праздношатающегося, – перед ним бурлила быстро движущаяся, постоянно меняющаяся, занятая лишь поиском развлечений толпа, среди которой они могли чувствовать себя в безопасности.

Стараясь быть крайне осторожными, они, впрочем, на время позволили волне веселящихся горожан увлечь себя, прежде свернули на длинную центральную улицу. Но поначалу они вместе с остальными горланили непристойные песни, отвечали на пьяные шуточки, которые бросали им прохожие, пили вино, которое предлагали им уличные разносчики, останавливались, когда останавливалась толпа, и вновь начинали движение вместе с ней.

Повсюду пылали огни, слышались громкие голоса, пронзительные стоны и лихорадочная пульсация музыки. На громадных площадях шумело празднество, из дверей древних домов лились потоки света, доносились смех и мелодии, гостеприимно приглашая любого, кто еще не решился зайти. В громадных храмах былых эпох совершались безумные ритуалы перед богами, что невидящим взглядом каменных или металлических глаз безнадежно взирали в небеса. Жрецы и адепты одурманивали себя чудовищными наркотиками, впадая как в плотский, так и в религиозный экстаз, несущий забытье.

Антарион и Тамира после долгих блужданий по извилистым улочкам наконец вышли к воротам Саддота. Впервые в истории ворота никто не охранял – стражники покинули свой пост, не боясь наказания, и присоединились к всеобщей вакханалии. Здесь, на окраинах, народу было мало, лишь изредка попадались отдельные пьяные, и широкий пустырь между последними домами и городской стеной выглядел полностью безлюдным. Никто не видел, как влюбленные скользнули, подобно мимолетным теням, в сумрачную пасть ворот и по серой дороге направились во тьму, окруженные тусклыми очертаниями мавзолеев и монументов.

Звезды, что до этого затмевались яркими огнями Саддота, теперь сияли на выжженном небе. Пока влюбленные уходили все дальше от города, из-за некрополя поднялись две маленькие мертвенно-бледные луны Фандиома, озарив истомленными, ослабевшими лучами многочисленные купола и минареты мертвых. В свете двух лун, отражавших неверный свет умирающего солнца, Антарион и Тамира сняли маски и посмотрели друг на друга. Им не требовалось слов, чтобы выразить свою любовь, и страстный поцелуй положил начало месяцу их последних наслаждений.

V

Два дня и две ночи бежали влюбленные, удаляясь от Саддота, при свете дня прячась среди мавзолеев и путешествуя во тьме, в мертвенном сиянии лун по дорогам, которыми мало кто пользовался. Путь их лежал к заброшенным, опустевшим древним городам на дальних трактах Хармалоса, в краю, где сама почва давно истощилась, уступив вторжению пустыни. И наконец, поднявшись на низкий, безлесный горный хребет, они увидели внизу полуразрушенные крыши забытого Урбизона, обезлюдевшего больше тысячи лет назад, а за крышами – тусклую черную поверхность озера, окруженного голыми, изъеденными водой скалами; некогда здесь был залив большого моря.

Сюда, в разрушенный дворец императора Альтаномана, чья бурная слава стала достоянием ушедших в прошлое легенд, заранее пришли рабы Антариона, принеся с собой запас еды и предметов удобства и роскоши, которые могли потребоваться до того, как наступит забвение. Здесь влюбленным ничто не угрожало, ибо Хаспа, всеми способами лихорадочно разгонявший скуку последних дней своей жизни, наверняка удовлетворился каким-нибудь другим, не столь недоступным капризом и уже успел позабыть о Тамире.

Для влюбленных началась жизнь, в краткие дни свои вобравшая все возможные наслаждения и отчаяние. Как ни странно, Тамира избавилась от мучительных смутных страхов и неотступной тоски и в объятиях Антариона была совершенно счастлива. У них было слишком мало времени, чтобы выразить друг другу свою любовь, поделиться чувствами, и мыслями, и мечтами, им не хватало для этого ни слов, ни поступков; и оба пребывали в блаженстве.

Однако стремительное время было безжалостно к ним, и день за днем красное солнце Фандиома все больше омрачала надвигающаяся тень; неподвижный воздух становился все холоднее, а небо, в котором не появлялось ни ветерка, ни облачка, ни даже пролетающей птицы, предвещало неминуемую гибель. Каждый день Антарион и Тамира наблюдали за угасающим солнцем с разрушенной террасы над мертвым озером, и каждую ночь они видели, как тускнеют призрачные луны. И любовь их преисполнилась нестерпимой сладости, какая вряд ли могла зародиться в душе или плоти смертного.

К счастью, они потеряли счет времени, не зная, сколько прошло дней, и полагали, что впереди у них еще несколько рассветов, радостных вечеров и лунных ночей. Лежа вместе в старом дворце – на мраморном ложе, которое рабы застелили роскошной тканью, – они раз за разом повторяли молитвы любви, когда однажды в полдень солнце настигла предсказанная астрономами погибель и дворец медленно погрузился в сумерки намного темнее тени от любой тучи, а потом нахлынули волна эбеново-черной тьмы и ползучий холод космического пространства. В темноте застонали рабы Антариона, и влюбленные поняли, что близок конец всему. Отчаянно прильнув друг к другу в безнадежном восторге, они осыпали друг друга бесчисленными поцелуями, шепча в высшем экстазе слова нежности и желания, пока пришедший из бескрайней бездны холод не сжал их в тисках мучительной агонии, а затем настало милосердное оцепенение, а после – всеохватывающее забвение.

VI

Фрэнсис Мельхиор очнулся в кресле перед телескопом, вздрогнув от внезапного холода. Пошевелившись, он почувствовал странное онемение в конечностях, будто очутился на морозе, какого не могло быть августовской ночью. Долгий и странный сон, который он только что видел, казался невероятно реальным, и Мельхиор до сих пор помнил мысли, желания, страх и отчаяние Антариона. Повинуясь некоему подсознательному импульсу, он посмотрел на звезду, которую изучал перед тем, как с ним случился приступ головокружения. Расположение звезд на небе нисколько не изменилось, и созвездие все так же высоко висело на юго-востоке, но в изумлении, которое обернулось подлинным потрясением, он увидел, что сама звезда исчезла.

С тех пор, хотя он многие годы каждую ночь вглядывался в небо, ему так и не удалось снова отыскать далекую звездочку, что столь необъяснимо и неудержимо влекла его к себе. Мысль о ней заставляет его грустить еще сильнее, и, хотя за прошедшие в бесплодных поисках годы, продолжая торговать антиквариатом и изучать звезды, Фрэнсис Мельхиор успел постареть и поседеть, он до сих пор не уверен, что́ было сном – его жизнь на Земле или месяц на Фандиоме под умирающим солнцем, когда, будучи поэтом Антарионом, он любил благородную и печальную красоту Тамиры. И неизменно его беспокоит безрадостное сожаление о том, что он пробудился – если это можно назвать пробуждением – от смерти, которая настигла его во дворце Альтаномана, с Тамирой в объятиях и ее поцелуем на губах.

Остров, не отмеченный на карте

Не ведаю, сколько времени носило меня по волнам. Несколько дней и ночей я помню как чередование серости и тьмы; затем фантасмагорическая вечность бреда и смутное падение в непроглядную тьму забвения. Вероятно, меня привела в чувство вода, которой я наглотался; я лежал на дне шлюпки, головой прислонившись к корме, и шесть дюймов рассола плескались подле моих губ. Я задыхался, шлюпку швыряло на волнах, и с каждым броском вода прибывала с обоих бортов; где-то неподалеку ревел прибой.

Я постарался сесть, и с трудом, но мне это удалось. Мысли и чувства путались, и я почти утратил способность ориентироваться в пространстве. Больше всего меня мучила жажда – во рту разбегалось и пульсировало пламя; голова кружилась, тело как будто обмякло и опустело. Я пытался вспомнить, что случилось; какое-то время я даже не удивлялся, что нахожусь в шлюпке один. Но даже в таком оцепенелом и полубессознательном состоянии рев прибоя внушал ощущение неминуемой опасности; и я потянулся за веслами.

Весел не было; впрочем, в нынешнем моем состоянии я едва ли сумел бы ими воспользоваться. Оглядевшись, я увидел, что прибрежным течением шлюпку несет между двумя рядами низких рифов, почти скрытых пенными брызгами. Передо мной маячила отвесная скала, но, когда шлюпка к ней приблизилась, скала волшебным образом разделилась, и через образовавшуюся щель я выплыл в зеркальные воды тихой лагуны. Перемещение из бурного моря в царство безмятежности и безмолвия было стремительным, какой обычно подобная смена декораций и событий бывает во снах.

Длинная узкая лагуна вилась между ровными берегами, густо покрытыми тропической растительностью. Здесь росло много пальм неизвестной мне разновидности, а также громадных саговых пальм и широколистных трав выше молодых деревцов. Я уже тогда слегка удивился; впрочем, в основном меня занимало другое: пока шлюпка медленно дрейфовала к пляжу, я пытался привести в порядок свои воспоминания. Это оказалось делом непростым.

Голова все еще кружилась; вероятно, морская вода, хоть и вывела меня из оцепенения, была не слишком полезна моему здоровью. Впрочем, я помнил, что зовут меня Марк Ирвин и я первый помощник капитана грузового судна «Окленд», которое курсировало между Кальяо и Веллингтоном. И я слишком хорошо помнил ту ночь, когда капитан Мелвилл стащил меня с койки, на которой я спал без задних ног, с криками, что на судне пожар. Я помнил ревущее пламя и дым, сквозь который мы выбрались на палубу; мы сразу поняли, что судно не спасти, ибо огонь добрался до масла, составлявшего часть нашего груза; помню, как в зловещем мареве пожара мы грузились на шлюпки. Половина команды застряла в огненной ловушке на баке, другая была вынуждена спасаться, не успев прихватить с собой воду и продовольствие. Несколько дней мы гребли посреди мертвого штиля, не встретив ни единого судна, и муки наши не поддавались описанию, когда разразился шторм. Мы потеряли две шлюпки; уцелела последняя, в которой были капитан Мелвилл, второй помощник, боцман и я. Однако во время ли самого шторма или в последующие дни и ночи, когда я пребывал в бреду, мои компаньоны каким-то образом оказались за бортом… Это было все, что я помнил, однако воспоминания были смутными и обрывочными и, казалось, принадлежали другому человеку, не тому, которого сейчас прибьет течением к берегу тихой лагуны. Оцепенелый и осоловевший, я будто витал в облаках, и даже жажда тревожила меня уже не так сильно, как при пробуждении.

Шлюпка успела пристать к пляжу с ровным перламутровым песком прежде, чем я начал задумываться о том, куда меня занесло. Я помнил, что в ночь пожара мы были в сотнях миль юго-западнее острова Пасхи, в той части Тихого океана, где не было никаких островов, а этот остров определенно не походил на остров Пасхи. Куда же я попал? Я с изумлением осознал, что этот участок суши не знает проложенных маршрутов и географических карт. Это явно был остров, но я не имел понятия ни о его протяженности, ни о том, является ли он обитаемым. Кроме пышной растительности, странных птиц, бабочек и не менее странных рыб, которых я приметил в лагуне, других признаков живых существ я не нашел.

Я выбрался на берег, шатаясь под палящими лучами, что изливались с неба неподвижным всемирным потопом. Первым делом требовалось раздобыть воду. Наугад я нырнул под кроны могучих пальм, с трудом раздвигая листья и приваливаясь к стволам, чтобы не упасть. Впрочем, через двадцать-тридцать шагов я обнаружил ручеек, изливавший разбитый хрусталь с низкого уступа, образуя тихое озерцо, в чистой глади которого отражались мхи длиной в десять дюймов и широкие лепестки цветов, похожих на анемоны. Вода была прохладной и сладковатой, я с жадностью приник к ней, чувствуя, как блаженная свежесть пронизывает иссохшие ткани тела.

Напившись, я огляделся в поисках съедобных фруктов. Рядом с ручьем, опустив тяжелые розово-желтые косточковые плоды на громадные мхи, рос куст. Таких фруктов я еще не встречал, но выглядели они аппетитно, и я решил попробовать. На вкус мякоть оказалась сочной и сладкой; силы возвращались ко мне, пока я ел. Мой разум прояснился, и я успел восстановить многие способности, которыми до сей поры владел лишь частично.

Я вернулся к шлюпке и вычерпал морскую воду; затем постарался оттащить шлюпку подальше от берега на случай, если она мне еще понадобится. Сил мне явно не хватало, и, боясь, что отлив унесет ее в море, я складным ножом срезал несколько высоких стеблей и сплел из них длинную веревку, которой и привязал лодку к ближайшей пальме.

Стоило мне начать рассуждать связно, и тут же в глаза бросилось то, чего раньше я не замечал и не анализировал. Меня переполняло смешение странных впечатлений, и некоторые не поддавались восприятию посредством обычных чувств. Прежде всего, я наконец-то разглядел причудливые и невероятные растения, которые меня окружали; они ничуть не походили на пальмы, травы и кустарники, что водились на островах южных морей: их листья и стебли, в основном искривленного архаичного типа, казалось, произрастали в незапамятные времена на побережье континента Му. Ничего подобного мне не доводилось встречать ни в Австралии, ни в Новой Гвинее, этих прибежищах первозданной флоры; разглядывая их, я был ошеломлен их доисторическим видом. Беззвучие вокруг походило на беззвучие мертвых веков, беззвучие того, что ушло под волны забвения. С этой минуты я понял, что с островом что-то не так. Странно, но я не мог сказать, что именно с ним не так, не мог перечислить по пунктам, что́ создавало такое впечатление.

Кроме причудливой растительности, даже солнце показалось мне странным. Для долготы, на которой я предположительно находился, оно стояло слишком высоко и выглядело крупнее обычного; да и небо было непривычно ярким, ослепляя невыносимым сиянием. Совершенное безмолвие, царившее вокруг, не тревожил ни плеск волн, ни шорох листьев, и весь пейзаж казался чудовищным видением невообразимого мира за пределами времени и пространства. Впрочем, стоит ли удивляться, ведь на картах этого острова не существовало… Я все больше убеждался в том, что происходит что-то ненормальное; я пребывал в смятении и мрачном изумлении, словно меня забросило на другую планету. Мне казалось, что от прошлой жизни меня отделяет непреодолимое расстояние, ни имеющее ничего общего с синими морскими и небесными лигами; что я, как этот остров, потерялся и никогда не найдусь. Меня охватила паника, и несколько мгновений я провел в парализующем ужасе.

Чтобы умерить волнение, я быстро зашагал вдоль кромки воды. Мне пришло в голову, что я мог бы исследовать остров, – вдруг мне удастся найти разгадку тайны или наткнуться на какое-то объяснение?

После нескольких змеистых поворотов я дошел до конца лагуны. Здесь почва резко уходила вверх к высокому гребню холма, поросшему той же растительностью, что и в лагуне, только теперь к ней добавилась араукария. Гребень холма, очевидно, был самой высокой точкой острова, и после получаса блужданий между папоротниками, жесткими архаическими кустарниками и араукариями я его покорил.

Здесь, сквозь просветы в густой листве, предо мной предстало зрелище столь же невероятное, сколь и неожиданное. Подо мной расстилался противоположный берег острова; и все пространство вдоль извилистого пляжа и закрытых гаваней было усеяно каменными крышами и башнями! Никогда еще мне не доводилось видеть такой архитектуры, и с первого взгляда я не понял, древние ли это руины или дома живых людей. Потом за крышами я разглядел пришвартованные у мола лодки странной конструкции, с развевающимися под солнцем оранжевыми парусами.

Мое изумление не поддается описанию: в лучшем случае (если остров был вообще обитаем) я надеялся увидеть хижины аборигенов, но передо мной возвышались строения, которые свидетельствовали о развитой цивилизации! Что это были за строения и кто их построил – ответов на эти вопросы я не знал. Но когда я быстрым шагом спускался в гавань, к охватившему меня изумлению примешивался вполне простительный азарт. По крайней мере, на острове жили люди, и при мысли об этом ужас, который был неотъемлемой частью моего изумления, на время отступил.

Когда я приблизился к домам, они показались мне еще удивительнее, чем на расстоянии. Однако ни описать странность их архитектурного облика, ни сопоставить ее с виденным мною ранее или подобрать ей определение я не берусь. Построены они были из камня. Я не сумею охарактеризовать его цвет – ни бурый, ни красный, ни серый, он являл собой смесь этих цветов, одновременно не будучи ни одним из них. Помню лишь, что строения были низкими и квадратными, с квадратными же башнями. Странность заключалась в другом – от этих домов исходил аромат невообразимой древности. Я сразу понял, что они столь же древние, как и грубая первобытная растительность, и, подобно ей, представляют собой послание давно забытого мира.

Затем я увидел людей – людей, перед которыми пасовали не только мои этнографические познания, но и мой разум. Все они были погружены в те или иные занятия. Поначалу я не понял, чем именно они заняты, но чем бы ни были, к своим занятиям они относились с чрезвычайной серьезностью. Одни смотрели на море и солнце, время от времени переводя взгляд на длинные свитки из некоего подобия бумаги, которые держали в руках; другие сгрудились на каменной платформе вокруг замысловатого прибора, похожего на армиллярную сферу. Все эти люди были облачены в похожие на туники одеяния – странных янтарных, лазурных и багровых оттенков и невиданного в истории кроя. Подойдя ближе, я заметил, что лица у них широкие и плоские, а разрез глаз слегка напоминает монгольский, но, странным образом, я не мог сопоставить их ни с одной расой, жившей под солнцем на протяжении миллионов лет. Что же до тихой, плавной речи, изобиловавшей гласными, ее истоков я не мог отыскать ни в одном из известных мне языков.

Казалось, никто меня не замечает. Я подошел к группе из трех человек, которые разглядывали длинный свиток, и попробовал привлечь их внимание. В ответ они лишь углубились в изучение свитка, а когда я схватил одного из них за рукав, стало понятно, что они меня не видят. Изумляясь еще больше, я всмотрелся в лица и был потрясен сочетанием невыразимого недоумения и растерянности с маниакальной сосредоточенностью. В них было много от безумцев, а еще больше от ученых, поглощенных решением задачи, для которой не существовало решения. Взгляд оцепеневший и огненный, безмолвно бормочущие губы, что тщетно силились вымолвить слово; и, проследив за их взглядом, я понял, что свиток их – своего рода карта или чертеж, выполненный выцветшими чернилами на пожелтевшей от времени бумаге. Континенты, моря и острова, на ней изображенные, принадлежали неизвестному мне миру, а их названия были нанесены гетероклитическими рунами забытого алфавита. Мое внимание привлек один континент с крохотным островом у южного побережья; один из изучавших карту время от времени касался острова кончиком пальца и всматривался в пустой горизонт, будто искал исчезнувшую береговую линию. У меня создалось впечатление, что эти люди так же необратимо потеряны, как и я сам. И что они, как и я, сбиты с толку неразрешимым и неисправимым положением дел.

Я направился к каменной платформе, стоявшей на обширной площади среди домов. Высотой она была футов в десять, наверх вели круговые ступени. Взойдя по ним на платформу, я попытался привлечь внимание людей, столпившихся у круглого металлического прибора. Однако им не было до меня никакого дела: их целиком поглотили исследования. Одни крутили громадную сферу, другие разглядывали географические и небесные карты. Будучи моряком, я не мог не заметить, что некоторые измеряли высоту солнца прибором, напоминавшим астролябию. И все без исключения имели вид смущенный, потерянный и были целиком сосредоточены на своих ученых штудиях.

Видя, что все мои попытки привлечь их внимание тщетны, я спустился с платформы и побрел к гавани. Странность и необъяснимость происходящего все больше угнетала меня, и я все острее чувствовал, что не нахожу ей рационального объяснения. Я словно провалился в лимб, где царили безумие и растерянность, угодил в тупик некоего сверхъестественного измерения. Обитатели острова, судя по всему, тоже были сбиты с толку: без сомнения, они понимали, как понимал я, что с местной географией, а возможно и с хронологией, что-то не так.

Остаток дня я бродил по улицам, но так и не встретил никого, кто почувствовал бы мое присутствие, и не нашел ничего, что развеяло бы растущее смятение духа и разума. Везде мне попадались люди, мужчины и женщины, и, хотя не все были седы и морщинисты, все производили впечатление незапамятной древности, бесконечных, не поддающихся подсчетам лет и жизненных циклов. И все были встревожены, все болезненно сосредоточены, все изучали карты, древние свитки и книги, всматривались в море, небо или уличные медные таблички с астрономическими законами, словно надеялись найти некий изъян в своих вычислениях. Я встречал зрелых мужчин и женщин и тех, чьи лица отличались свежестью юности, но ребенка видел только однажды, и на его лице отражалась не меньшая озабоченность, чем на лицах старших островитян. Если они и были способны есть, пить и выполнять какую-то рутинную работу, это происходило вдали от моих глаз. Меня захватила идея, что их пребывание в таком состоянии болезненной сосредоточенности длится столь долго, что в других мирах его сочли бы вечностью.

Я подошел к большому строению, за открытыми дверями которого царил мрак. Всмотревшись внутрь, я понял, что это храм, ибо из пустынных сумерек, пропитанных тяжелыми ароматами выгоревших благовоний, на меня взирали косые глазки грозного чудища. Изваяние было вырезано из камня или дерева, руки у него были как у гориллы, а на лице застыла нечеловеческая злоба. Увиденное мне не понравилось; я покинул храм и отправился дальше бродить по улицам.

Затем я спустился к берегу, где у каменного мола были пришвартованы суда с оранжевыми парусами. Их было пять или шесть: маленькие галеры с одним рядом весел; металлические фигуры на носу имели явное сходство с примитивными божествами. Галеры были истрепаны волнами бесконечных лет, паруса напоминали рваные тряпки и не меньше, чем все остальное на острове, производили впечатление седой древности. Глядя на них, легко было поверить, что их причудливые резные носы касались пристаней Лемурии, ушедших под воду в незапамятные времена.

Я вернулся в город, снова попытался привлечь внимание его жителей, и снова безуспешно. Пока я бродил по улицам, солнце закатилось за горизонт и на пурпурном небе тотчас проступили звезды. Они были огромными и покрывали все небо. Я всматривался в них взглядом опытного моряка, но не находил знакомых созвездий, хотя мне показалось, будто то здесь, то там проступают их искаженные и растянутые подобия. Все выглядело безнадежно искривленным, и эта кривизна подчиняла себе мой мозг, чем дольше я пытался обрести хоть какой-то ориентир; вероятно, жители города были одержимы той же заботой…

Не знаю, сколько времени провел я на острове. Здесь время теряло смысл, но даже если нет, я все равно утратил способность к точным вычислениям. Все вокруг было невозможным и неестественным, все напоминало тревожную и нелепую галлюцинацию, и половину времени я воображал, что по-прежнему пребываю в забытьи и меня все еще носит по волнам. Разве это не выглядело самым разумным объяснением? Меня не удивляет, что те, кто узнал мою повесть, не ищут других резонов. И я бы с радостью с ними согласился, если бы не некоторые вполне материальные детали…

Я также не могу сказать ничего определенного о том, как именно жил на острове. Помню, что спал под звездами за городом; помню, что ел и пил, день за днем наблюдая странных островитян, погруженных в безнадежные вычисления. Иногда забредал в дома, чтобы раздобыть еду, несколько ночей – если я ничего не путаю – даже спал в одном доме при полном равнодушии хозяев. Ничто не могло разрушить чары их сосредоточенности и заставить отозваться на мое присутствие; и вскоре я бросил попытки. По мере того как шло время, мне самому начало казаться, что я развоплотился, стал сомнительным и эфемерным и их пренебрежению не стоит удивляться.

Несмотря на путаницу, царившую в моей голове, я все же пытался найти способ покинуть заколдованный остров. Я вспомнил, что у меня есть шлюпка – правда, без весел. И немедленно принялся готовиться к отплытию. Среди бела дня на глазах островитян я забрал весла с одной из галер и перенес их через гребень холма, за которым спрятал шлюпку. Весла оказались очень тяжелыми, их лопасти были широки, словно веера, а рукоятки покрыты серебряными иероглифами. В одном доме я разжился двумя глиняными кувшинами, расписанными примитивными фигурами, и отнес в лагуну, намереваясь перед отплытием наполнить их свежей водой. Также я запасся провизией. Тем не менее сбивающая с толку загадка этого места парализовала мою способность к действию, и, даже когда все было готово к отплытию, я все еще тянул. Я чувствовал, что обитатели острова бессчетное количество раз пытались его покинуть, но всегда терпели поражение. Поэтому я медлил, как человек, пребывающий в объятиях нелепого ночного кошмара.

Однажды вечером, когда на небе высыпали все искаженные созвездия, я заметил, как происходит нечто необычное. Островитяне больше не стояли группами, сосредоточенно размышляя или ведя дискуссии, а все до единого устремились к храму. Я последовал за ними и, встав у двери, всмотрелся.

Внутреннее пространство заливал яркий свет факелов, бросавших зловещие тени на толпу и идола, которому она поклонялась. Горели курильницы, раздавались песнопения на языке, состоящем из мириад гласных, к которому мое ухо успело привыкнуть. Они заклинали своего устрашающего идола с руками как у гориллы и получеловеческим-полузвериным лицом, и мне не составило труда догадаться, чего они хотят. Затем голоса стихли до печального шепота, дымок от курильниц рассеялся, и в пространство между молящимися и их божеством вытолкнули ребенка.

Я был уверен, что идол вырезан из камня или дерева, но теперь, оцепенев от ужаса, понял, что ошибался. Косые щелки глаз раскрылись и злобно уставились на ребенка, а длинные руки с острыми, как лезвия, когтями, медленно поднялись и протянулись вперед. Острые, точно стрелы, клыки обнажились в звериной ухмылке. Ребенок замер, как птичка под гипнотическим взглядом змеи; ни движения, ни шороха не исходило из толпы…

Я не могу пересказать того, что случилось потом; когда я пытаюсь вспомнить, мозг заволакивает мгла тьмы и ужаса. Вероятно, я покинул храм и бежал с острова при свете звезд, но и об этом я не помню ничего. Мое первое связное воспоминание таково: я пытаюсь провести шлюпку сквозь узкую расщелину, через которую проник в лагуну, и проложить курс под искривленными созвездиями. Потом потянулись дни ласкового моря под слепящими небесами и ночи под безумными звездами, пока и дни и ночи не обратились вечностью, наполненной мучительной усталостью; еда и вода закончились, остались только голод, жажда и морская горячка с изнуряющими галлюцинациями.

Однажды ночью я ненадолго пришел в себя; я валялся, уставившись на звезды, но теперь это были привычные звезды, которые сияли на правильных небесах, и я успел возблагодарить Господа, что снова вижу Южный Крест, пока вновь не впал в апатию и забытье. Когда я пришел в себя, я лежал на койке, и надо мной склонялся судовой врач.

Они, люди на судне, были очень ко мне добры. Однако, когда я начинал излагать им свою историю, жалостливо улыбались, и после нескольких неудачных попыток я решил держать рот на замке. Они очень удивились веслам с посеребренными рукоятями и расписным кувшинам, которые нашли в моей шлюпке, но искренне отказывались принимать мои объяснения. Таких островов и таких людей не существует, говорили они: подобные рассказы противоречат всем известным картам и сообщают ложные сведения этнографам и географам.

Я и сам часто задумываюсь над справедливостью их утверждений, ибо многого объяснить не могу. Быть может, я попал в область Тихого океана, которая существовала вне времени и пространства, – океанический лимб, куда в давние века из-за неведомой катастрофы погрузился этот остров, как Лемурия, ушедшая под воду? Но если так, какому искривлению законов пространства обязан я тем, что сумел сначала достичь острова, а затем оттуда выбраться? Спорить о том бессмысленно. Однако я часто вижу во сне искривленные созвездия и снова разделяю смущение и озадаченность потерянных людей, которые всматриваются в бесполезные карты и без конца измеряют высоту свихнувшегося светила над горизонтом.

Покинутые в созвездии Андромеды

I

– Я вас, ребята, высажу на первой же попавшейся планете.

Ледяной размеренный голос капитана Вольмара был страшнее любого бешеного припадка ярости. Глаза его сверкали холодно и остро, как сапфировые блики на снегу; произнеся эти отрывистые слова, он сжал губы с непреклонностью фанатика.

Трое бунтовщиков угрюмо переглянулись и уставились исподлобья на капитана, однако ничего не сказали. Было бы нелепо оправдываться и пререкаться под дулами автоматических пистолетов Вольмара и остальных трех членов команды космического летательного аппарата. Все понимали, что бессмысленно ждать пощады от сурового поджарого космического волка, мечтающего обойти всю Вселенную и стать межзвездным Магелланом. Пять лет он вел свой корабль прочь от Земли и Солнечной системы – те давно уже превратились в крошечные искорки, едва различимые даже с помощью оптических приборов. Пять лет он гнал судно и команду вперед, быстрее скорости космических лучей, сквозь безбрежную, бездонную ночь, среди плывущих в пространстве звезд и туманностей. Расположение их изменилось до неузнаваемости; созвездия были уже не теми, что ведомы земным астрономам; далекие звезды, приближаясь, обращались в пылающие солнца и снова блекли, становясь, как прежде, звездами; и не раз случалось путешественникам увидеть вдали чуждые планеты. За годы пути холодный ужас бездны, головокружительная жуть неизреченной бесконечности мало-помалу парализовали души троих из команды. Ностальгия по далекой Земле сковала их невыразимой тоской, и в конце концов они не выдержали – наспех, без четкого плана попытались захватить корабль и повернуть к дому. Произошла недолгая, отчаянная стычка: Вольмар, предупрежденный каким-то удивительным чутьем, начал их подозревать и приготовился к сопротивлению. Капитан и верные ему люди втайне вооружились, а безоружные бунтовщики дрались врукопашную. Они не сдавались, пока все не были ранены, хотя и легко. Кровь из ран капала на пол, когда трое непокорных стояли перед Вольмаром.

Бунтовщиков звали Альберт Адамс, Честер Деминг и Джеймс Ровертон. Адамс и Деминг были еще молоды, а Ровертон приближался к среднему возрасту. Само их участие в экспедиции Вольмара – свидетельство умственных способностей и отличной физической формы, ведь для вступления в команду необходимо было пройти долгий и весьма придирчивый отбор. Требовалось глубокое знание математики, химии, физики, астрономии и других областей науки, а равно и прекрасное владение механикой; вдобавок идеальное зрение, слух, чувство равновесия и крепкое телосложение. Нечего и говорить, что все они отличались деятельным складом характера и любовью к приключениям – иначе не вызвались бы участвовать в таком предприятии. Люди уже много раз путешествовали на Луну и ближайшие планеты, но никто еще не рисковал отправиться в дальний космос, к созвездиям, если не считать единственной экспедиции Аллана Фаркуара к альфе Центавра.

Капитан Вольмар и трое верных ему космических путешественников были все люди одной породы: фанатически, почти нечеловечески преданные идее, ученые, для которых наука превыше всего, способные принять любые муки и сделать мучениками других, чтобы доказать свою теорию или совершить открытие. А в самом капитане жил безумный дух приключений, жажда пройти там, где не ступала нога человека, холодное пламя всепоглощающей страсти к бескрайности неизведанного. Бунтовщики оказались не такими сверхчеловеками; их сломили годы безрадостного заточения в космическом летательном аппарате, затерянном среди безмерной пустоты, вдали от всего, что необходимо для жизни нормальных существ. Мало кто смог бы продержаться так долго.

– Еще одно, – продолжал холодный голос Вольмара. – Я высажу вас без оружия, без провизии, без кислородных баллонов. Выживайте сами как сможете. Конечно, есть вероятность, что атмосфера окажется непригодной для дыхания – если она там вообще есть. Сейчас Джаспер вас свяжет во избежание еще каких-нибудь глупостей.

Олтон Джаспер, известный астроном, а в экспедиции первый помощник капитана, шагнул вперед и связал бунтовщикам руки за спиной. Затем всех троих заперли в нижнем отсеке корабля, сразу над входным люком. Этот отсек был изолирован от внутренних помещений, а открыть люк можно было с верхнего уровня посредством электрического устройства. Бунтовщики остались лежать в полной темноте – свет проникал в отсек, лишь когда им приносили скудные порции еды и питья.

Казалось, прошла вечность. Трое несчастных давно уже не пытались вести счет времени. Они почти не разговаривали – говорить было не о чем, разве только о поражении, отчаянии и ужасной неизвестности впереди. Изредка кто-нибудь один, особенно Ровертон, собравшись с мужеством, пытался пошутить, но ответный смех напоминал последние конвульсии вычерпанной до дна отваги.

Однажды из переговорной трубки раздался голос Вольмара – далекий и приглушенный, словно бы доносящийся из неких космических далей.

– Мы приближаемся к дельте Андромеды, – объявил он. – У этой звезды имеется планетная система, мы уже наблюдали две планеты. Часа через два мы высадим вас на ближайшей.

Бунтовщикам даже стало чуть спокойнее. Все, что угодно, пусть и внезапная смерть от отравления чуждой атмосферой, будет лучше долгого заключения. Стоически, словно осужденные преступники, они приготовились к роковому броску в неизвестность.

Минута за минутой проходили в темноте. Потом включился электрический свет. Открылась дверь, и вошел Джаспер. Он молча развязал бунтовщиков, вышел, и дверь закрылась в последний раз.

Чувствовалось, что корабль замедлил ход. Приговоренные с трудом поднялись на затекшие ноги и едва удержали равновесие – они привыкли к полету на скорости значительно большей, чем скорость любых космических тел. Затем они почувствовали, что летательный аппарат остановился: их отбросило к стене, и вечный рокот моторов затих. Тишина казалась странной; пульсация мощных электромагнитных двигателей стала для них привычной, как биение собственной крови, которого не замечаешь.

Внешний люк открылся с металлическим скрежетом. Стало видно слабое синевато-зеленое мерцание. Затем повеяло едким воздухом и смесью совершенно неописуемых запахов, не похожих ни на что земное.

Бунтовщики вновь услышали голос Вольмара:

– Пошли вон, и поживее. Мне некогда тратить время на ерунду.

Задержав дыхание, Ровертон пролез в люк и спустился по стальному трапу, укрепленному на наружной обшивке летательного аппарата. Другие двое выбрались вслед за ним. Они почти ничего не видели, – судя по всему, в этом новом для них мире была ночь. Сперва им показалось, что они висят над бездонной пропастью, но, спустившись, они почувствовали под ногами твердую почву. Воздух вызывал неприятное жжение в носу, но, видимо, все же годился для дыхания. Они двинулись вперед, стараясь держаться поближе друг к другу и осторожно ступая по гладкой ровной поверхности. Еще глаза не привыкли к сумраку, когда темная масса космического корабля пришла в движение и с оглушительным ревом умчалась в небеса.

II

– Бросили нас! – промолвил Ровертон с коротким смешком. – Ну что же, одно можно сказать наверняка: мы первые мятежники в истории, которых высадили в созвездии Андромеды. Значит, используем шанс на всю катушку. Здешний воздух нас пока не убил; очевидно, в нем содержатся водород и кислород приблизительно в той же пропорции, что и в земной атмосфере. А при таком составе воздуха есть немалая вероятность обнаружить растительную, а то и животную жизнь, которая может стать источником питательных веществ.

Трое товарищей по несчастью напрягали зрение, вглядываясь в сине-зеленую тьму. Никто из них не страдал недостатком воображения, и все трепетали от столкновения с чуждым человеку миром. На их нервы обрушились мириады предчувствий непознанных вещей и явлений, каких прежде не мог себе представить никто из людей. Местность вокруг была неописуемо пустынна, но в этой пустыне, казалось, таились многообразные и неисчислимые формы внеземной жизни. Однако ничего определенного нельзя было различить, кроме смутно виднеющихся неподвижных груд, похожих на большие валуны. В воздухе как будто похолодало, и едкие запахи стали заметнее. Небо вверху затуманили испарения; лишь несколько звезд тускло мерцали в вышине. Они то меркли, то вновь проступали яснее, как будто их заслоняли плывущие по воздуху клубы тумана. Куда ни кинешь взгляд, всюду ощущалось беспредельное, неизмеримое пространство, и мятежников одолело пугающее головокружение, словно их затягивает в бездну.

Ровертон зашагал вперед, к ближайшему валуну, прислушиваясь к силе тяготения неведомой планеты. Полной уверенности не было, но ему показалось, что двигаться немного труднее, чем на нашей Земле.

– По-моему, эта планета несколько больше или тяжелее, чем наша, – объявил он.

Остальные двое, следуя за ним, тоже это почувствовали. Они растерянно остановились, не зная, что делать дальше.

– Солнце взойдет же когда-нибудь, – заметил Деминг. – Дельта Андромеды – немаленькое светило и тепла дает примерно как наше солнце. Несомненно, и светить будет не хуже. А пока есть смысл сесть и подождать, если эта штуковина и правда валун.

Деминг присел на темную кочку. Она была округлой формы, футов восьми в диаметре и трех в высоту. Двое других тоже уселись. Валун был покрыт чем-то вроде густого мха, очень упругого и удобного.

– Роскошь! – воскликнул Ровертон. – Подремать бы…

Впрочем, ни он, ни его спутники не смогли бы заснуть. Все они, внезапно брошенные в гущу чуждых атмосферных и геологических сил, магнетических эманаций почвы, не ведающей поступи человека, терзались ужасной тревогой из-за необычности своего положения. По поводу упомянутой почвы они пока не могли сделать никаких заключений, кроме того что на ощупь она влажная и, по-видимому, лишена растительности.

Мятежники ждали. Тьма сочилась холодной вязкой вечностью. У троих покинутых были с собою часы, но за время, проведенное взаперти и со связанными руками, часы остановились. Теперь каждый завел свои часы и время от времени чиркал спичками, чтобы взглянуть на циферблат, хотя все понимали бессмысленность такого занятия, ведь неизвестно, как соотносятся здешние сутки с двадцатичетырехчасовыми земными.

Часы тянулись невыносимо медленно. Иногда все трое принимались торопливо, как в лихорадке, разговаривать, силясь одолеть тревогу, которая не оставляла их ни на мгновение. Эти сильные, зрелые мужчины ощущали себя детьми в темноте, где вокруг теснятся толпы чудовищ. Когда же разговор стихал, невыразимая словами чуждость и пугающий мрак словно подступали еще ближе. Злополучные бунтовщики не решались умолкать надолго. Безмолвные туманные небеса и плотно укрытая испарениями местность давили неосязаемой угрозой. Раз вдали послышался резкий скрип, точно кто-то крутит рукоятку заржавленного механизма. Вскоре звук прекратился и не повторялся больше, зато изредка доносилось пронзительное стрекотание, словно бы от насекомых. Стрекот был такой пронзительный, что зубы сводило.

Вдруг все разом заметили, что мрак понемногу рассеивается. На почву легли бледные отсветы, и валуны вокруг обозначились четче. Свет был очень странный, – казалось, он исходит из самой почвы и поднимается вверх волнами, как марево от жары. Он напоминал сияющее гало, что окружает луну в облачную погоду; набрав силу, свет уже и по яркости не уступал земной луне. Почва при таком освещении выглядела зеленовато-серой, а по консистенции напоминала подсыхающую глину. Верхушки валунов еще терялись в тенях, но бока были хорошо видны. Покрывающий их мох оказался лиловым, косматым и жестким.

Бунтовщики терялись в догадках, не в силах определить природу странного света.

– Какое-то излучение? – предположил Ровертон. – Люминесценция? Возможно, какие-то фосфоресцирующие микроорганизмы, разновидность светляков?

Он наклонился рассмотреть поближе колышущееся волнами сияние и вскрикнул. Свет состоял из крошечных точек, парящих не выше фута от земли. Все новые и новые во множестве поднимались над почвой.

– Простейшие неизвестного вида, – решил Ровертон. – Очевидно, эти организмы обладают высокой светимостью, при их свете чуть ли не читать можно.

Он вынул часы и убедился, что в состоянии разобрать цифры.

Через некоторое время странное свечение начало меркнуть, словно впитываясь в почву. Вновь наступила тьма, на этот раз ненадолго. Вскоре вокруг проступили очертания пейзажа. Освещение было теперь обычным – туманные предрассветные сумерки. Глазам предстала почти совершенно плоская, лишь чуть всхолмленная равнина с разбросанными по ней валунами, а вдали все терялось в клубящейся дымке испарений. Свинцового цвета медлительный ручей протекал футах в двухстах от того места, где сидели Ровертон со спутниками, и тоже исчезал в тумане.

Испарения, поначалу бесцветные, мало-помалу расцветились насыщенными оттенками – розовый, шафранно-желтый, лиловый, – словно за ними разгоралась заря. В центре этой радужной картины посветлело; вероятно, дельта Андромеды поднялась над горизонтом. Воздух заметно потеплел.

При виде ручья трое товарищей по несчастью разом ощутили нестерпимую жажду. Вода могла оказаться непригодной для питья, но они решили рискнуть.

Жидкость в ручье была удивительно густая и непрозрачная, молочно-белая. Вкус у нее был несколько затхлый, но по крайней мере она утоляла жажду, и никаких отрицательных последствий путешественники пока не заметили.

– Теперь бы позавтракать, если получится, – сказал Ровертон. – Нам не хватает всего-то продуктов, кухонной утвари и топлива.

– Вряд ли мы их найдем, сидя на месте, – отозвался Адамс. – Вот же унылая дыра! Пошли, что ли?

Завязалась дискуссия – в какую сторону идти. Все снова уселись на ближайший замшелый валун, чтобы не спеша решить этот важнейший вопрос. В любую сторону местность была равно пустынна и безрадостна. В конце концов решили следовать по течению тягучего потока, навстречу заре. Только они собрались встать, как валун под ними внезапно качнулся. Адамс растянулся во весь рост, а остальные двое успели отпрыгнуть и удержались на ногах; массивное тело, которое они принимали за камень, раскрылось, как будто раскололось посередине, открывая взорам углубление, выстланное неким белесым веществом, как желудок у животных. Внутренняя поверхность углубления непрерывно трепетала, и в нем накапливалась вязкая жидкость вроде слюны или пищеварительного сока.

– Черт возьми! – воскликнул Ровертон. – Такое и во сне не приснится! Что это, растение, животное или и то и другое?

Он подошел ближе. Загадочное тело не двигалось, только чуть-чуть подрагивало. Судя по всему, оно то ли было погружено в землю, то ли вросло в нее корнями. Когда Ровертон приблизился, вязкая жидкость начала выделяться обильнее.

Вдруг поблизости раздалось стрекотание, очень похожее на те звуки, что они слышали ночью. Бунтовщики оглянулись и увидели, что к ним летит удивительное существо. Размером с уткумандаринку, но видом скорее похоже на насекомое, а не на птицу: четыре заостренных перепончатых крыла, пухлое туловище, как у личинки, с отчетливо выраженными сегментами, узкая голова с двумя черными выростами, напоминающими перископы, десятком длинных разветвленных усиков и зеленовато-желтым, изогнутым, как у попугая, клювом. Голова и туловище тошнотворного сероватого оттенка. Существо пролетело мимо Ровертона и опустилось прямо на клейкую жидкость, которую он рассматривал. Согнув четыре коротенькие рудиментарные лапки, существо принялось зачерпывать клювом жидкость, попутно окуная в нее крылья. Жидкость толчками начала прибывать; скоро крылья и тельце существа заблестели, покрытые слизью. Оно перестало пить, ткнулось в жидкость головой, забилось, пытаясь освободиться, и наконец затихло.

– Бр-р! – сказал Деминг. – Так вот оно как… Что-то вроде росянки или венериной мухоловки. Если андромедианские мухи все такие здоровенные, нам понадобятся теннисные ракетки, чтобы их отгонять.

Он не успел договорить, как подлетели еще три таких же насекомых и повторили судьбу своего предшественника. Как только они оказались надежно пленены, косматое тело снова сомкнулось. Белесой подкладки больше не было видно, и только едва заметная бороздка осталась там, где проходил разлом; перед бунтовщиками снова лежало подобие замшелого валуна. Тем временем вокруг, терпеливо дожидаясь своих жертв, раскрылись другие лиловые бугры.

– Такая тварь и человека запросто сожрет, – задумчиво проговорил Ровертон. – Не хотелось бы в нее попасться. Пошли отсюда!

Он первым зашагал по берегу медлительного ручья. По дороге им встретилось еще множество гигантских летучих насекомых, которые совершенно не обращали на них внимания. Один раз Ровертон чуть не наступил на черную тварь, по форме напоминавшую громадного червя и ползшую от ручья. В длину тварь была не меньше трех футов. Двигалась она чрезвычайно вяло. Бунтовщики перешагнули через нее, содрогаясь от омерзения, – тварь была отвратительнее любой змеи или червяка, поскольку сочетала в себе размер одной с обликом другого.

– Что это? – Ровертон остановился и прислушался.

Остальные тоже стали прислушиваться. И вот они услышали: откуда-то издали – расстояние трудно определить в тумане – доносились глухие удары. Звук ритмично повторялся, изредка прерываясь, и тогда раздавался пронзительный писк множества тоненьких голосов.

– Идем дальше? – Ровертон опасливо понизил голос. – Мы безоружны и черт его знает во что можем вляпаться. Может, там и разумные существа, но будут ли они враждебны, заранее ведь не угадаешь.

Его спутники не успели ответить – туман отступил, и им открылось необычайное зрелище. Совсем близко, на берегу ручья, вокруг одного лилового бугра столпился десяток существ ростом фута два, наподобие пигмеев. Орудиями, отдаленно напоминающими ножи и топоры, они обдирали с бугра моховидную оболочку и разрубали на части белое мясистое нутро. Даже на расстоянии было видно, что белесая масса конвульсивно содрогается, как будто ощущает удары.

Вдруг занесенные топоры замерли в воздухе. Снова раздался общий писк. Пигмеи все разом обернулись и воззрились на Ровертона и его спутников. Затем писк несколько изменился, переходя в громкое щебетанье, словно существа кого-то звали. В ответ из тумана появились три чудовища. Были они футов двадцать в длину, похожие на толстых ящериц с огромным количеством коротеньких лап, на которых они передвигались враскачку с поразительной быстротой. У каждого на спине было четыре седла причудливой формы. Словно по команде, чудовища присели, и пигмеи живо взобрались в седла. Под аккомпанемент пронзительного чириканья фантастическая кавалькада двинулась навстречу путешественникам.

III

Спасаться бегством нечего было и думать. Ящероподобные существа передвигались намного быстрее самого стремительного бегуна: миг – и они уже высятся над троими путешественниками, окружая их и тесня со всех сторон. Существа были гротескны и ужасны, с плоской жабьей головой и раздутым туловищем, на котором тускло-синие, ржаво-черные и глинисто-желтые пятна сплетались в устрашающий узор. У каждого во лбу горел красноватым огнем единственный выпученный глаз. Уши – или некие выросты, похожие на уши, – свисали по обеим сторонам от морды морщинистыми складками, словно петушиная бородка. Всадники вблизи выглядели столь же необычно и уродливо. Большая круглая голова, один-единственный циклопический глаз и два рта по бокам от длинного хоботоподобного отростка, свисающего почти до пят. Рук и ног обычное количество, но они чрезвычайно гибкие, бескостные, или же их костная структура разительно отличалась от строения земных позвоночных. На руках по четыре пальца с полупрозрачными перепонками. Ступни были тоже перепончатые, и пальцы на ногах оканчивались длинными кривыми когтями. Все эти существа были нагими, безволосыми, с синевато-бледной кожей. В руках они держали оружие из какого-то металла, отливающего фиолетовым, оттенка марганцовокислого калия. У одних были алебарды с короткими рукоятями, у других ножи в форме полумесяца, утяжеленные шарообразными навершиями.

– Господи! – вскричал Ровертон. – Нам бы ружья для охоты на слонов!

Пигмеи, остановив ящеров, взволнованно затараторили, уставив на землян круглые глаза. Человеческий голосовой аппарат не в состоянии воспроизвести издаваемые ими звуки.

– Млах! млах! кнурхп! анхкла! хка! рхпай! – щебетали они.

– Видно, мы для них тоже диковина, – заметил Адамс.

Пигмеи, казалось, пришли к какому-то решению. Они замахали оружием, снова защебетали, ящеры их развернулись, выстроились полукругом и двинулись на землян. Пигмеи тыкали вперед ножами и алебардами, словно понуждая людей идти вниз по течению ручья. Оставалось только подчиниться, поскольку ящеры, приближаясь, разевали зубастые пасти, походившие на пещеры со сталактитами и сталагмитами. Ровертону со спутниками пришлось пуститься бегом со скоростью марафонцев, чтобы держать дистанцию.

– Нас загоняют, как скот! – крикнул Ровертон.

Поравнявшись с лиловым замшелым образованием, которое прежде рубили на части, пигмеи сделали остановку и погрузили куски в большие плетеные корзины, а корзины навьючили на чудовищ при помощи хитроумной сбруи – судя по виду, сделанной из кишок каких-то животных. Пока шла эта работа, землян загнали в середину кавалькады. Сбежать не было никакой возможности, и они покорились, призвав на помощь все свое научное самообладание.

Закончив погрузку, пигмеи снова двинулись по берегу ручья, гоня перед собой пленников. Туман понемногу рассеивался, и над зубчатым горным хребтом проступил мутно-желтый солнечный диск. Примерно через милю ручей сделал резкий поворот и дальше потек по бесплодной равнине к лиловеющей вдали излучине большого озера или моря. Здесь кавалькада отдалилась от берега, направляясь к горам.

Ровертон и его товарищи, спотыкаясь на каждом шагу, тащились вперед, спасаясь от разверстых пастей за спиной. Местность стала еще пустыннее. Больше не было ни насекомоядных косматых кочек, ни самих насекомых и никаких других форм жизни. Вокруг раскинулись неизмеримые пространства засохшей первобытной слизи – быть может, ложе исчезнувшего океана.

Земляне изнемогали от голода и усталости. Их нещадно гнали вперед, они задыхались, а мышцы словно налились свинцом. Казалось, прошли часы, но тусклое солнце не поднялось выше над горизонтом. Оно двигалось по пологой дуге, как наше земное солнце в приполярных областях. Горы не приближались, а будто отодвигались все дальше под огромным туманным небом.

В пейзаже различались новые подробности. Появились невысокие холмы, ложбины стали глубже. Кое-где равнину пересекали глубокие трещины в толще темной каменистой породы наподобие базальта. И по-прежнему никаких признаков жизни – ни травы, ни деревьев, ни поселений. Пленники устало гадали, куда их ведут и когда они доберутся до места назначения.

Что их там ждет, невозможно было даже вообразить.

Дальше их погнали по расщелине, где протекала быстрая речка. Ущелье становилось все глубже, стиснутое между отвесными скалами высотой футов сто, если не больше. Обогнув крутой поворот, земляне увидели перед собой широкий плоский берег, а над ним – скалистую стену с вырубленными в ней ступеньками и несколькими ярусами пещер. У входов в нижние пещеры толпились десятки пигмеев. При виде кавалькады с пленниками они оживленно загомонили.

– Троглодиты! – воскликнул Ровертон. В нем, несмотря на усталость, проснулся человек науки.

Пигмеи немедленно обступили троих путешественников. При ближайшем рассмотрении часть пещерных жителей оказалась другого пола – не такого, как те, что захватили землян. Были здесь и дети, самые маленькие – размером чуть больше морских свинок.

Всадники спешились и с помощью встречающих принялись разгружать корзины. Мясистые куски свалили в кучу рядом с большими плоскими каменными ступками. Когда с разгрузкой было покончено, пигмеи переложили часть кусков в ступки и начали толочь их тяжелыми пестиками, показывая жестами, чтобы пленники тоже взялись за работу.

– Видимо, эту мякоть употребляют в пищу, – предположил Адамс. – Возможно, это их основной продукт питания.

Земляне взяли по пестику и стали толочь белесый кусок. Мякоть легко разминалась, превращаясь в однородную массу, напоминающую крем. От нее шел резкий, но довольно приятный запах, и, несмотря на отталкивающие воспоминания, земляне вдруг почувствовали, что крайне голодны.

Когда все ступки наполнились кремоподобной массой, пигмеи без дальнейших церемоний принялись ее пожирать, зачерпывая не только перепончатыми руками, но и подвижными хоботами, и накладывая в оба ротовых отверстия. Они жестами показали землянам, что те тоже могут есть.

На вкус масса была солоноватая и отдаленно напоминала смесь морской рыбы с каким-то питательным корнеплодом. В целом довольно вкусно и вполне утоляло голод. В конце трапезы принесли плоские глиняные сосуды с желтовато-зеленым ферментированным напитком. Вкус у него был неприятный и очень кислый, но после нескольких глотков усталость как рукой сняло, и земляне смогли взглянуть на свое нынешнее положение с новой надеждой и отвагой.

Затем еще несколько часов все толкли оставшиеся куски мякоти. Полученную массу раскладывали в широкогорлые глиняные горшки и уносили в нижние пещеры. Землян тоже заставили работать. Низкие своды в пещерах не позволяли выпрямиться в полный рост, а сами пещеры были темные, со множеством больших и малых ответвлений. Обстановка, как и следовало ожидать, самая примитивная, хотя, к радости землян, в пещерах поддерживалась чистота. Пахло дымом, и в одной пещере развели огонь. Топливо напоминало торф. Рядом виднелись низенькие лежанки, застеленные безволосыми шкурами – вероятно, принадлежавшими животным вроде ездовых ящеров.

К тому времени как последний горшок отнесли в пещеру, солнце совсем скрылось за утесами. Сгустились холодные зеленые сумерки, от реки поползли завитки тумана. Ящеров увели в самую большую пещеру на отшибе, – очевидно, она служила своего рода стойлом. Пигмеи по двое, по трое разошлись по пещерам. Землянам указали на грот, где им следовало разместиться. Четверо пигмеев, вооруженных своими странными алебардами и утяжеленными ножами, остались стоять на страже у входа.

Тьма наполнила грот подобно бесшумному морскому приливу. Людьми овладела невероятная сонливость – реакция на перенесенные за день испытания и дикое напряжение нервов от множества новых, фантастических впечатлений. Путешественники улеглись на каменный пол, используя приземистые ложа вместо подушек, и через несколько минут уже спали.

Проснулись они под многоголосое щебетанье и чириканье снаружи, в бледном туманном рассвете.

– Похоже на общий сбор, – предположил Ровертон, осторожно выглядывая из пещеры.

На берегу реки столпилась сотня с лишним пигмеев; не меньше половины, видимо, из другого племени. Все они бурно что-то обсуждали, то и дело поглядывая круглым глазом на пещеру, где поселили землян. Их слова, жесты, выражения лиц были настолько далеки от всего человеческого, что невозможно было угадать, о чем идет речь и к какому решению склоняются – благожелательному или враждебному.

– Меня от них жуть берет, – сказал Деминг. – Не поймешь, то ли они нас слопают, то ли объявят богами.

Стражники по команде подошли к устью пещеры и дали землянам знак выходить. Когда те подчинились, перед ними поставили блюда с белой массой и чашки сладковатого матово-черного напитка; пока земляне ели, все сборище молча за ними наблюдало. Отношение к пленникам явно изменилось, но в чем состоит перемена и что она предвещает, оставалось неизвестным. Все происходящее казалось в высшей степени загадочным, чуть ли не священнодействием. Должно быть, черный напиток отчасти обладал одурманивающими свойствами. Чувства землян притупились; мозг, впрочем, работал по-прежнему четко.

– Не нравится мне это, – пробормотал Ровертон.

Всех троих одолевало смутное беспокойство, которому они не находили определенной причины. Тревога отнюдь не улеглась, когда у реки снова появились три вчерашних чудовищных ящера, а вслед за ними – еще два. На них верхом сидели вооруженные пигмеи. Приблизившись, наездники сделали землянам знак идти впереди процессии. Ровертон с товарищами двинулись вдоль берега, а всадники и вся толпа следовали за ними.

Ущелье постепенно сужалось, и стены поднимались все выше. Вскоре осталась только тропинка шириною в ярд у самого берега. Вода яростно бурлила на порогах, вздымая клубы желтоватой пены. За поворотом стало видно, что путь оканчивается устьем большой пещеры, а дальше высятся отвесные скалы.

У входа в пещеру земляне остановились. Они не могли даже строить предположений о том, какая судьба их ожидает, но нервничали все сильнее. Они оглянулись – первый ящер уже приблизился вплотную, и его разверстая пасть была страшнее черной пещеры впереди. Не броситься ли в реку? Но бурлящий поток усеивали острые камни, а судя по реву воды за утесами, там находился водопад. Взобраться по скалам не было никакой надежды, и путешественники вступили в пещеру.

IV

Здесь было гораздо просторнее, чем в жилых пещерах пигмеев; землянам ни разу не пришлось пригибаться. Но они ничего не видели в темноте после дневного света и продвигались ощупью, то и дело спотыкаясь о камни и налетая на неровные стены. Из пещеры пахну́ло холодом и зловонием; сзади дышало в спину чудовище. Путешественники ничего не видели, ничего не знали заранее, но вынуждены были идти вперед, рискуя в любой миг провалиться в какую-нибудь гнусную яму или бездонную пропасть. Ощущение неизъяснимой угрозы обострилось многократно.

– Темно здесь, как в угольном чулане преисподней, – пошутил Ровертон.

Спутники отважно засмеялись, хотя нервы их были натянуты до предела.

Из глубины пещеры тянуло сыростью и затхлостью. Запах застойных, не ведающих солнца вод мешался с тошнотворной вонью, словно из обиталища колонии летучих мышей или из логова хищного зверя.

– Фу! – проворчал Деминг. – Мерзее, чем горгонзола вперемешку с лисьими потрохами.

Пол в пещере понемногу пошел под уклон, с каждым шагом все круче, словно какой-то инфернальный сточный желоб. Земляне уже с трудом удерживали равновесие.

Вдали, в глубине забрезжила слабенькая искорка. Понемногу свет разгорался ярче, и скоро землян окружило бледно-голубое сияние от какого-то неведомого подземного источника.

Внезапно спуск закончился. Земляне вышли в огромную пещеру, залитую этим странным светом, – казалось, его излучают стены и потолок, будто своеобычные рентгеновские лучи. Путешественники очутились на широком полукруглом карнизе, а когда подошли к краю, выяснилось, что уступ резко обрывается вниз футов на пятьдесят. Всю середину пещеры занимал обширный пруд. На противоположной стороне были еще уступы, на той же высоте, и оттуда ответвлялись пещеры поменьше. Но добраться до них от карниза, на котором очутились земляне, было невозможно. Стены между уступами были совершенно отвесные, не за что ухватиться и некуда поставить ногу.

Земляне стояли на краю и озирались. Позади уже слышалось шарканье лап ящера на крутом уклоне, и у выхода из туннеля сверкнул его единственный глаз.

– Кажется, тут и сказке конец. – Ровертон смотрел вниз, на пруд.

Спутники проследили за его взглядом. Темная вода была совершенно неподвижна и не блестела в синеватом сиянии стен, словно погрузилась в сон или умерла миллионы лет назад. Еще и разлагалась все это время, судя по запаху.

– Черт, что это? – Ровертон заметил в пруду какую-то перемену.

Под водой начало разгораться странное свечение, как будто из глубины медленно всплывала утопленница-луна. Вдруг по мертвой неподвижности пруда от центра к окружности побежала рябь, и на поверхность, мерзостно фосфоресцируя, вынырнула громадная голова. Футов семи или восьми в ширину, уродливо-бесформенная, она, казалось, почти целиком состояла из разверстых ртов и яростно горящих глаз, хаотично слепленных вместе в мешанине злобы и ужаса. Ртов было по меньшей мере пять, и каждый легко способен проглотить человека целиком. Лишенные клыков, эти пасти эластично растягивались, а беспорядочно натыканные между ними глаза пылали сатанинским огнем.

Тем временем один из ящеров выполз на карниз. Вслед за ним высыпала толпа пигмеев; кое-кто подступил к краю подле землян. Пигмеи смотрели на гнусную тварь в воде и производили нелепые жесты головой, руками и длинными гибкими хоботами, как будто заклиная чудовище или поклоняясь ему. Пронзительными голосами они затянули ритмичный напев.

Земляне оцепенели от ужаса. Никакой кошмарный сон, никакие земные легенды не могли сравниться с чудовищем подземных вод. А ритуал поклоняющихся ему пигмеев был неописуемо отвратителен.

– Эта тварь – их божество! – вскричал Ровертон. – Нас, верно, принесут ему в жертву.

Карниз заполнился пигмеями до отказа. Ящер напирал, и троим землянам едва осталась узкая полоска на самом краю.

Пигмеи, завершив свою церемонию, поднялись с колен. Пение стихло, и все взоры не мигая уставились на путешественников. Четверо всадников на спине ящера хором выкрикнули одно-единственное слово-приказ:

– Птрасай!

Ящер еще шире раскрыл пасть и подтолкнул землян брылястой мордой. Его зубы начали смыкаться, словно опускалась решетка в воротах крепости. Из пасти дохнуло гнилью. Не успев испугаться, без малейшего шанса на сопротивление земляне зашатались на краю утеса и все разом полетели вниз. Ровертон, падая, машинально вцепился в ближайшего пигмея, ухватил его за хобот и потащил за собой. С громким плеском все они рухнули в озеро и немедленно ушли под воду. Не теряя присутствия духа, земляне постарались вынырнуть поближе к стене пещеры и стали искать, нет ли в ней выемки или трещины, которые могли бы послужить опорой. Ровертон не выпустил из рук пигмея. Тот отчаянно завыл, как только голова его показалась над водой, и попытался ударить Ровертона ногой с длинными когтями.

Скалы вокруг пруда были совершенно гладкими, ни единой трещины. Земляне в отчаянии поплыли вдоль них, ища какой-нибудь уступ или отверстие. Тварь с глазами и ртами направилась к ним; смотреть, как она, фосфоресцируя, медленно скользит по воде, было мерзко и страшно до тошноты. Была в ее движении какая-то сатанинская непреклонность, ужасающая уверенность, словно она знала, что жертвам не спастись от ее бесконечно растягивающихся отвратительных ртов. Ее голова уже нависала над пловцами, и гнусное свечение озарило стены пещеры. Было видно, как поблескивает под водой длинное бесформенное туловище.

Ровертон оказался к твари ближе всех. Ее выпученные глаза все разом уставились на него, а передняя пасть растянулась еще шире, роняя тошнотворную слюну. Чудовище приближалось к нему сбоку, и Ровертона обдало зловонным дыханием. Ему пришлось прижаться к стенке пещеры. Ощутив на мгновение твердую опору, он изо всех сил толкнул пигмея в надвигающуюся пасть. Пигмей забился, вопя от ужаса, и мерзкий слюнявый рот сомкнулся вокруг него. Чудовище затихло, как будто удовлетворив на время и аппетит, и любопытство. Трое землян, пользуясь передышкой, продолжили исследовать стену.

Вдруг они заметили в гладкой скале низкое отверстие; в него, журча, утекала вода. Отверстие было очень узкое, а его свод находился в каком-нибудь футе над поверхностью пруда. Неизвестно, вело ли оно наружу, но другого выхода в пределах видимости не было. Адамс не колеблясь поплыл в отверстие, и спутники последовали за ним.

Здесь по-прежнему было глубоко; ноги не доставали дна. Поначалу стены туннеля еще светились, но потом свечение погасло, и путешественники остались в полной темноте. Они плыли, не зная, сколько над ними воздуха. Впрочем, нырять им не пришлось ни разу, и скоро пещера настолько расширилась, что они смогли двигаться бок о бок. Течение несло их все быстрее, погони не было слышно, и в душе у беглецов шевельнулась надежда. Конечно, могло оказаться, что поток унесет их в самые недра этой ужасной планеты или низринет в пропасть; или свод опустится и они захлебнутся в отвратительной вонючей воде. Но сейчас у них был хотя бы шанс на спасение; и едва ли не любая судьба лучше гнилостно светящегося чудища с ядовитым дыханием и тьмою глаз и ртов. Туннель, где они сейчас плывут, слишком узок – вряд ли оно сможет втиснуть сюда свою грузную тушу.

Беглецы не знали, как долго мчал их поток. Никакой видимой перемены в их положении не происходило, и невозможно было сказать, какое расстояние они преодолели. Темнота давила, такая же плотная и непроницаемая, как вода и как стены пещеры. Земляне покорились течению, стараясь беречь силы на случай новых непредвиденных происшествий.

Им уже стало казаться, что они навеки затеряны в непроглядном мраке, что глаза их утратили даже память о свете, и тут впереди показалась светлая искорка. Она понемногу росла, свет окреп, но пока было неясно, откуда он исходит, – приближаются ли они к очередной фосфоресцирующей стене или там в самом деле дневной свет. Так или иначе, они радовались этому бледному проблеску. Поток стал еще бурливей, в нем то и дело попадались пороги. Землян много раз швыряло в темноте, грозя расплющить о зазубренные скалы.

Вдруг течение ослабло. Миновав пороги, река разлилась широкой заводью. Вверху смутно различались высокие своды. Бледный свет лился в широкое отверстие по ту сторону водоема – очевидно, устье пещеры; а снаружи, теряясь в сияющей дымке, раскинулась гладь озаренной солнцем воды.

Беглецы внезапно ощутили, насколько они измотаны, – наступила реакция после пережитых трудностей и опасностей. Но надежда вырваться наконец из таинственного мира подземных ужасов помогла им собрать последние силы. Едва заставляя двигаться неподъемные руки и ноги, они проплыли под черной аркой входа на слепящий серебряными бликами простор огромного озера.

V

Озеро, по всей вероятности, было то самое, что они видели издалека накануне. Вид был несказанно фантастический и безрадостный. Высокие скалы возносили ввысь свои остроконечные пики, нависая над оставшейся позади пещерой, и плавно переходили в бескрайнее ровное пространство подсыхающей слизи и песка. Нигде ни следа растительности – только мрачные каменные скалы, топкие серые болота и тусклые застоявшиеся лужи. Поначалу земляне решили, что здесь и совсем нет ничего живого.

Они поплыли вдоль скал, ища, где бы выбраться на сушу. Казалось, до ровного участка много миль, а плыть в мутном застойном озере было тяжело и очень медленно. Словно эта странная безжизненная вода пропитала их до костей; убийственная инерция тянула вниз, отравляя все чувства, и в конце концов все вокруг слилось в сплошную пелену усталости. Все были измучены, не осталось сил ни говорить, ни даже думать. В тупом оцепенении они упорно продвигались к берегу, который как будто только отдалялся.

Они смутно ощутили, что на них легла какая-то тень, заслонив рассеянный свет скрытого туманами солнца. Никому не хватило энергии посмотреть вверх или хотя бы задуматься, откуда взялась эта тень. Затем послышался резкий хриплый крик, захлопали огромные крылья, и что-то зависло в воздухе почти над самой водой.

Земляне повернули головы, и им открылось невероятное зрелище. Над ними парило гигантских размеров птицеподобное создание; размах кожистых крыльев достигал никак не менее пятидесяти футов. Чудовище напоминало доисторического птеродактиля и в то же время пеликана, ибо у него под семифутовым клювом болтался объемистый мешок.

Пловцы смотрели, не веря себе. Некоторое время чудище разглядывало их злобно горящими глазами размером с суповую тарелку и внезапно ринулось вниз. Ближайший к нему Адамс почувствовал, что огромный клюв стискивает его и тащит из воды; не успев опомниться, Адамс очутился в мешке. В следующий миг рядом с ним упал Деминг; Ровертон инстинктивно нырнул, но его выудили из-под воды, будто рыбешку, и отправили к его спутникам.

Ошеломленные, они принялись шарить в гнусно воняющей темноте, но тут же повалились друг на друга: чудовище взмыло ввысь и полетело прочь от озера. Под собой земляне чувствовали каких-то извивающихся существ наподобие угрей и при этом обоняли удушливую смесь самых отвратительных запахов. Ничего разглядеть не удавалось, но они находились не в полной темноте; стенки мешка чуть-чуть просвечивали, так что здесь царил кроваво-красный полумрак. Громко хлопали громадные крылья, мешок ритмично потряхивало в такт их взмахам; земляне старались приноровиться к невероятной обстановке и к ощущению стремительного полета на головокружительной высоте.

Первым заговорил Ровертон:

– Ну и положеньице! Никакому писателю не выдумать. Должно быть, у этой твари где-нибудь имеется гнездо, и она несет нас на обед своим детенышам или подруге.

– Или, – предположил Адамс, – набрав хороший запас живого мяса, она летит поискать к нему витаминчиков.

Шутку встретили слабым смехом.

– Что ж, – прибавил Деминг, – по крайней мере, прокатимся бесплатно – в кои-то веки не нужно тащиться пешком или вплавь.

Время тянулось в смятении. Хлопанье крыльев затихло, и только встречный ветер свистел, как бывает, когда громадная хищная птица летит, раскинув неподвижные крылья. По-прежнему ощущалась невероятная скорость, и легко было себе представить, как проносятся внизу равнины, реки и горы.

От мерзкой вони подташнивало и кружилась голова. Время от времени пленники впадали в полузабытье и вновь, содрогаясь, приходили в сознание. Подавленные новым ужасом, они почти себя и не помнили, будто оказались внутри чудовищного сна или галлюцинации.

Неизвестно, сколько прошло времени, но в конце концов ощущение головокружительной скорости ослабело и снова захлопали громадные крылья: птица снижалась, и, похоже, невероятно быстро.

Вдруг снижение резко закончилось – будто остановился лифт. В мешке замерцал свет: чудище раскрыло клюв, словно желая что-то схватить. И вдруг с хриплым криком забилось, как будто в конвульсиях. Людей так и швыряло, мешок раскачивался из стороны в сторону. Все это было чрезвычайно загадочно и жутко. Адамс и Деминг почти потеряли сознание от качки, и только Ровертон хотя бы отдаленно сохранял ясность мышления. Он понял, что птица с кем-то сражается. Вскоре ее метания заметно ослабли, и наконец с последним истошным воплем она распласталась на земле и затихла; только изредка ее тело и шею сотрясали судороги, передаваясь и мешку под клювом. Судороги эти становились все реже, все слабее. Теперь птица лежала на боку, и в полуоткрытый клюв проникал дневной свет.

Как только его спутники очнулись, Ровертон пополз к свету, а они последовали за ним. Ровертон протиснулся через склизкий рот, где пузырилась похожая на кровь жидкость, встал, преодолевая головокружение, и огляделся.

Его глазам предстало зрелище, гротескностью своей превосходящее самые безумные бредовые видения. Он подумал было, что все это галлюцинация перенапряженного мозга. Крылатое чудовище распростерлось на земле, от головы до хвоста стиснутое кольцами своего врага, которого Ровертон мысленно не мог назвать иначе как «растение-анаконда». Свитые в кольца побеги, бледно-зеленые, с бурыми и лиловыми пятнами, составляли в длину несколько сотен футов и оканчивались тремя головами с множеством ртов, напоминающих присоски осьминога. Побеги обвивались вокруг птицы, очевидно обладая немалой удушающей силой: они так сдавили жертву, что ее тело выпирало в промежутках отвратительными буграми. Корни побегов уходили в черную клейкую почву; у основания имелось вздутие, похожее на ствол какого-то первобытного дерева. Все три головы присосались к спине поверженного противника и вытягивали из него питательные соки.

Куда ни глянь, повсюду струйками поднимались к небу испарения, всюду росли корявые стволы и качались на ветру ветвиусики то ли змееподобных, то ли зверообразных форм растительной жизни всевозможных размеров – от лиан примерно с коралловую змею до бесформенных глыб с сотнями извивающихся щупалец, подобных легендарному кракену. Разнообразные, как растения земных джунглей, и все омерзительно живые. Одни лишены всякого подобия листьев, у других листва, напоминающая растопыренные пальцы или клубок волосатых веревок – несомненно, выполняющих ту же функцию, что и ловчая сеть у пауков; кое-где в этих сетях запутались странные, уродливые насекомые и птицы. На некоторых деревьях висели раздутые плоды, овальные или шарообразные, и мясистые цветы, хватавшие добычу подобно жадным ртам. Сверху сквозь густые испарения почти отвесно пробивались лучи жаркого, распухшего солнца. По-видимому, чудовищная птица, летя со скоростью сотен миль в час, принесла Ровертона со спутниками в субтропический пояс неведомой планеты.

Адамс и Деминг тоже выбрались из клюва мертвой птицы и встали рядом с Ровертоном. Все трое ошеломленно озирались, не в силах выговорить ни слова. Они инстинктивно искали взглядом, как бы выбраться из чащи чудовищных растений, но просвета не было; со всех сторон только бесчисленные извивающиеся организмы, явно ядовитые и враждебные человеку. И как-то чувствовалось, что все эти растения знают об их присутствии, внимательно за ними наблюдают и даже неким способом, незаметным для человеческих органов чувств, их обсуждают.

Адамс отважился сделать шаг. Немедленно от ближайшего кракеноподобного растения метнулось длинное щупальце и обвилось вокруг Адамса. Он кричал и вырывался, но его безжалостно потащило к темной бугристой громадине, в центре которой зиял раскрытый ярко-алый рот не меньше ярда в ширину. Не успели двое остальных пошевелиться, щупальца втолкнули Адамса внутрь и рот закрылся, как закрывается горловина мешка, когда затягивают шнурок. Ровертон и Деминг окаменели от ужаса. Они еще и подумать не смели двинуться с места, а уже два щупальца потянулись к ним и обхватили каждого за пояс. Хватка была крепче стального каната, и в момент прикосновения земляне ощутили электрический удар, который окончательно их обездвижил. Едва не лишаясь чувств, они устояли на ногах только потому, что кошмарные лианы их поддерживали.

Так они и застыли на какое-то время. Невообразимая странность всего происходящего, усталость после бесчисленных испытаний этого дня и последствия электрического удара настолько оглушили обоих, что они лишь смутно сознавали судьбу своего товарища и собственную судьбу в самом недалеком будущем. Все было нереальным, как в смутном сновидении. Затем сквозь окутавший сознание туман они различили, что темная глыба с щупальцами закачалась, то раздуваясь, то сокращаясь. Эти движения вскоре перешли в конвульсии. Кольца лиан ослабели, затем разжались, и Ровертон с Демингом упали на землю. Над ними хлестали по воздуху десятки щупалец. Вдруг основная глыба извергла из себя тело Адамса – оно упало рядом с Ровертоном и Демингом. Как видно, человеческая плоть оказалась несовместима с пищеварением андромедианского растительного чудовища. Оно продолжало содрогаться, размахивая мириадами рук, словно в агонии.

Земляне не смели взглянуть на труп своего бывшего товарища. Измученные, обессилевшие от усталости и ужаса, они остались лежать там, где упали. Вдруг щупальца вновь обхватили их, но на этот раз потащили не ко рту, а прочь, к зарослям фантастических растений позади кракена. Здесь их подхватили змееподобные побеги других животных-растений и, передавая от одного к другому, поволокли через чащу. Мимо проносились то разверстые, то плотно сжатые рты самых невообразимых очертаний, длинные отростки-усики шарили в воздухе, ощупывая землян, изогнутые ветви грозили острыми, словно дротики, шипами, мелькали багровые цветы, больше ярда в поперечнике, с раздвоенных лепестков которых капал ядовитый нектар. И отовсюду слышалось шипение, стоны, визг животных, пойманных дьявольскими растениями, которые то заглатывали жертвы целиком, то присасывались к ним вампирическими ртами. Но двоих землян протащили среди всех этих ужасов невредимыми, от одной лианы к другой, от одного смертоносного плетения к следующему, через немыслимые заросли инопланетной флоры. Как будто все эти плотоядные растения были предупреждены о неудобоваримости чужаков и спешили отбросить их подальше.

Наконец немного посветлело. Приближалась окраина джунглей. Последний древесный кракен с силой отшвырнул землян могучими ручищами, перед их глазами качнулась освещенная солнцем обширная безлесная равнина, и злополучные путешественники остались без чувств лежать на земле.

VI

Ровертон очнулся первым. Голова у него кружилась, мысли путались, в глазах все плыло. Он попробовал сесть, но снова бессильно рухнул. Постепенно слабость прошла, в глазах и в голове прояснилось, и вторая попытка оказалась успешнее. Первым делом он вспомнил о товарище и огляделся. Деминг все еще лежал, распластавшись на земле.

Должно быть, прошло несколько часов. Солнце уже стояло над самым горизонтом, и столбы пара на равнине окрасились во все оттенки зари. Самая почва, влажная и блестящая, сверкала переливчатыми радужными отражениями. Ровертон оглянулся – невдалеке позади виднелись кошмарные джунгли, откуда их с Демингом так бесцеремонно выкинули плотоядные растения. Сейчас джунгли относительно притихли, но ветви и стволы все еще слегка покачивались, издавая тихий свист, словно шипела целая армия змей.

Ровертон встал, шатаясь как в лихорадке и едва держась на ногах. Во рту у него пересохло от невыносимой жажды, в голове гудело, точно внутри барабана, на котором выбивают марш. Неподалеку он увидел озерцо и пошел туда, но закончил путь на четвереньках. Он напился; темная, горьковатая вода замечательно освежала. Ровертон зачерпнул воды фуражкой (каким-то чудом она пережила все злоключения двух прошедших дней) и вернулся к своему спутнику, на этот раз сохраняя вертикальное положение. Он побрызгал водой Демингу в лицо. Деминг пошевелился и открыл глаза. Вскоре он уже смог сам пить из фуражки, а допив все до капли, встал и даже сделал несколько шагов.

– Ну, что будет следующим номером нашей программы? – Голос Деминга звучал слабо и надтреснуто, но с прежней неукротимой отвагой.

– Черт меня побери, если я знаю! – Ровертон пожал плечами. – Предлагаю убраться как можно дальше от этих проклятущих джунглей.

И он, и Деминг не в силах были думать об ужасной судьбе Адамса и обо всех тех мерзостях, что им пришлось увидеть, услышать и ощутить. Пережитое было невыносимо для человеческой психики, и даже тень воспоминания вызывала тошноту. Земляне решительно повернулись спиной к хищному лесу и, шатаясь от слабости, зашагали к туманному, кипящему испарениями горизонту, расцвеченному всеми оттенками радуги.

Эта местность напоминала дно недавно пересохшего моря – громадное пространство дурнопахнущей глины своеобразной консистенции; она не крошилась, а слегка пружинила под ногой, как резина или другой упругий материал. Ощущение от такой ходьбы получалось в высшей степени непривычное: на каждом шагу ожидаешь, что вот-вот провалишься в какую-то трясину или зыбучие пески. Теперь земляне поняли, почему не переломали себе все кости, когда их с такой силой вышвырнули из леса.

На пути им то и дело попадались лужи и небольшие пруды, а один раз пришлось обходить узкое извилистое озеро. Зрелище подсохшей слизи было неописуемо унылым, и его однообразие не нарушали ни растительность, ни скопления минералов. Однако равнина не казалась мертвой; чувствовалось, что в ней дремлют скрытые силы, как будто сама она обладает некой темной тайной жизнью.

Под косыми лучами солнца испарения понемногу развеялись, и впереди завиднелась плоская столообразная возвышенность. Даже с первого взгляда было похоже, что это остров, а когда Ровертон и Деминг подошли ближе, по всем признакам стало ясно, что не в такой уж глубокой древности здесь и в самом деле был остров, окруженный неглубоким морем. На почве у его подножия еще различались следы волн, и, в противоположность бесплодной равнине, на пологих склонах возвышенности попадались валуны и подобия деревьев, а на широкой плоской вершине путешественники разглядели полуразрушенные стены и монолиты причудливой внеземной архитектуры.

– Пришло время заняться андромедианской археологией, – заметил Ровертон, указывая на руины.

– Не говоря уж о ботанике, – прибавил Деминг.

Они с большой опаской рассматривали ближайшие деревья и кусты, того же типа, что и чудовищная растительность в джунглях, только растущие реже. Была и еще какая-то разница, и когда Деминг и Ровертон подошли ближе, стало понятно, в чем она состоит. Змееподобные ветви обвисли и неподвижно лежали на земле. Вблизи было видно, что они засохли и мумифицировались. Очевидно, деревья давно погибли.

Ровертон не без отвращения отломил кончик одного свисающего щупальца. Оно легко переломилось, и Ровертон пальцами растер его в порошок. Значит, бояться нечего! Ровертон с Демингом начали подниматься по склону к фантастическим руинам.

Теперь под ногами была твердая почва – нечто вроде серовато-лилового суглинка. Земляне достигли вершины, когда заходящее солнце почти совсем скрылось за далекой линией скал, выступающих над плоской равниной, – вероятно, там находился материк.

На вершине холма в окружении мертвых растений высились причудливые руины, которые Ровертон и Деминг видели снизу. В закатном свете развалины тускло блестели. По-видимому, они были сложены из неизвестной породы, насыщенной металлом. Руины представляли собой остатки нескольких огромных построек со следами чудовищного катаклизма, который сокрушил стены, а местами и пол, и фундамент. В одной стене сохранился дверной проем, удивительно высокий и узкий, расширявшийся кверху. Были и несколько необычных окон, почти у самой земли. Трудно представить физические особенности расы, которая строила такие здания. С человеческой точки зрения эти развалины нарушали все законы архитектуры.

Ровертон подошел к одному из монолитов. Квадратной формы, сорок футов в высоту, семь в поперечнике, и когда-то явно был выше – верхушка неровно обломана. Состоит из того же материала, что и стены. В нижней части – ряд барельефов, чередующихся со столбцами иероглифических знаков. На барельефах изображения странных существ с длинным тонким туловищем, которое вверху и внизу оканчивается венчиком суставчатых конечностей. Голова у этих созданий – по крайней мере, то, что можно было принять за голову, – располагалась на нижней оконечности туловища и имела два ротовых отверстия над сдвоенным рядом глаз. С подбородка свисали выросты, похожие на уши. Нижние конечности снабжены когтистой лапой, как у птицы, а верхние – широкими перепонками в форме зонта; понять их назначение было совершенно невозможно. Ровертон, вскрикнув от изумления, указал на барельефы Демингу. Определить, изображают ли они вымершую расу или их прототипы до сих встречаются в этом экстраординарном мире, было, разумеется, неразрешимой задачей.

Измученные всеми своими испытаниями, земляне не могли уделить много времени и сил подобным умозрительным рассуждениям. Они нашли укрытие в углу между разрушенных стен и уселись. Они ничего не ели с тех пор, как пигмеи накормили их на рассвете, и вряд ли в ближайшее время им предстояло отыскать что-нибудь съедобное. Перспективы их выглядели весьма безрадостно.

VII

Солнце зашло. Рдеющие сумерки бросали на холм, на руины и на мертвые деревья кровавые отсветы. Было противоестественно тихо. Тишину наполняло ощущение тайны, груз иномирной древности, присущей этим странным развалинам. Земляне растянулись на земле и задремали.

Проснулись они одновременно и не сразу поняли, что́ их разбудило. Сумерки сгустились до фиолетовой полутьмы; впрочем, стены и деревья все еще можно было различить. И в этих сумерках слышалось пронзительное жужжание, которое становилось громче и вдруг приблизилось вплотную.

Шум стал оглушительным. В воздухе над Ровертоном и Демингом зависла туча гигантских насекомых с пятидюймовыми изогнутыми клювами. Казалось, они в нерешительности – нападать или нет. Их были, наверное, сотни, весьма устрашающего вида. Одно существо, похрабрее других, рванулось вперед и ужалило Деминга в тыльную сторону ладони – клюв едва не пробил ее насквозь. Деминг заорал от боли и ударил насекомое кулаком. Расплющенная тварь шлепнулась на землю, распространяя тошнотворное зловоние.

Ровертон вскочил, отломил с ближайшего дерева сук и стал отмахиваться от насекомых. Рой немного отступил, но не рассеялся. Тут Ровертону пришла в голову новая идея. Он сунул ветку в руку Деминга со словами:

– Если вы их отгоните, я попробую разжечь костер.

Деминг без особого успеха замахал практически бесполезной веткой на пришедшего в замешательство врага, а Ровертон отломил еще несколько сухих древесных щупалец и сложил их в кучу. Самые мелкие куски он растер в пыль сапогом. Затем, шаря в полутьме, отыскал два осколка металлизированного камня, из которого были сложены стены, и, ударяя их друг о друга, наконец высек искру. Она упала в кучку древесной пыли; та вспыхнула. Здешняя древесина оказалась чрезвычайно горючей; через какую-то минуту вся куча сучьев ярко пылала. Напуганные огнем насекомые отступили. Их стрекотанье постепенно затихло вдали.

Ужаленная рука Деминга распухла и сильно болела.

– Эти зверюги нас бы прикончили, если бы у них хватило духу наброситься скопом, – заметил он.

Ровертон подбросил в огонь еще хвороста – вдруг рой вернется.

– Черт возьми, что за планета! – воскликнул он. – Вольмар проклятый, был бы он сейчас здесь!

Не успел Ровертон договорить, как в сумеречном небе послышался далекий гул. Земляне подумали было, что насекомые решили снова напасть, но гул стал громче и перешел в рев. Отчего-то рев казался знакомым, хотя поначалу ни Ровертон, ни Деминг не могли сообразить, что именно он напоминает. И тут в небе на фоне первых звезд проступила неясная тень, которая быстро снижалась.

– Господи! Это что, наш летун? – закричал Деминг.

Под оглушительный рев и скрежет пропеллеров летательный аппарат совершил посадку не дальше полусотни футов от костра. Блики замерцали на его металлических боках, освещая знакомый трап, по которому трое бунтовщиков совсем недавно спускались в инопланетную тьму.

Сейчас кто-то тоже спустился по трапу и подошел к костру. Это был капитан Вольмар. При свете костра лицо его было бледно, оно осунулось и словно постарело.

Капитан поздоровался сдержанно, как будто даже не без смущения.

– Рад, что я вас отыскал, – заявил он, не дожидаясь ответного приветствия. – Весь день мотался вокруг этой чертовой планеты; надеялся, что есть хоть один шанс на триллион вас найти. Ночью, когда вас высаживали, я не определил координаты и, конечно, понятия не имел, где искать. Совсем было рукой махнул, но увидел огонь и решил разведать… Летим опять со мной, – продолжал он, – а кто старое помянет… У меня не хватает людей, хочу прервать экспедицию и возвращаться в Солнечную систему. Когда мы вас высадили, почти сразу начались сбои двигателей. Пока починили, двоих убило током. Я провел космические похороны – тела теперь плавают где-то в межзвездном пространстве. Потом еще Джаспер заболел… Последние двадцать четыре часа я вел корабль в одиночку. Простите, что с вами так поторопился, – вижу, я вас высадил на невыносимую планету. Сегодня осматривал ее сверху – нигде ничего, только моря, пустыни, грязевые равнины, джунгли с какими-то безумными растениями, масса унылых развалин и никого живого, кроме здоровенных насекомых, птиц, рептилий и горстки пигмеев в скалистой местности приполярных областей. Чудо, что из вас хоть двое выжили. Пошли! Расскажете мне все, когда поднимемся на борт.

Он первым поднялся по трапу, Ровертон и Деминг шли следом. Лязг закрывающегося за ними люка ласкал слух лучше всякой музыки. Еще минута – и корабль взлетел, прочертил небеса над ночным полушарием и вырвался на дневной свет дельты Андромеды. Потом он помчался прочь по звездным океанам, и наконец громадное солнце превратилось в сверкающую точку и заняло положенное ему место в стремительно удаляющемся созвездии.

Корень Ампои

В Оберн приехал цирк. Из длинной вереницы вагонов на запасном пути доносилась невообразимая мешанина рева, рычания и трубных звуков. По главной улице вели слонов, зебр, дромадеров, а цирковые акробаты и уродцы разбрелись по всему городу.

Парочка бородатых женщин прогуливались изящной походкой модных дам. За ними протопала целая компания лилипутов, похожих на грустных, не по возрасту искушенных детей. А потом я увидел великана, более восьми футов ростом, отлично сложенного, без малейших признаков той непропорциональности, какая часто сопутствует гигантизму. Великолепный образчик обычного человека, только крупнее натуральной величины. Чертами лица и походкой он даже на беглый взгляд напоминал моряка.

Я врач, и человек этот пробудил во мне профессиональное любопытство. Никогда еще я не встречал такого ненормального роста и массивности при полном отсутствии акромегалии.

Он, должно быть, почувствовал мой интерес. Оценивающе оглядев меня, он подошел враскачку, как ходят моряки.

– Слышьте, сэр, в этом городишке найдется, где человеку промочить горло? – спросил он осторожно.

Я мгновенно принял решение.

– Идемте со мной, – сказал я ему. – Я врач-аллопат и вижу без всяких расспросов, что вы нездоровы.

Мы были всего в квартале от моей приемной. Я провел великана на второй этаж, в свой личный кабинет. Казалось, он заполнил все помещение, даже после того как уселся. Я достал бутылку ржаного виски и налил ему щедрую порцию. Он ее выпил залпом с явным удовольствием. Прежде вид у него был несколько унылый, теперь же он приободрился.

– Глядя на меня, ни за что не подумаете, что я не всегда такой был здоровенный, – изрек он.

– Угощайтесь еще, – предложил я.

После второго стакана он вновь заговорил с некоторой печалью:

– Нет, сэр, Джим Нокс не всегда был цирковым уродом.

Мне не пришлось его долго уговаривать, чтобы он рассказал свою историю.

Нокс, типичный лондонский житель авантюрного склада, в молодости объехал пол земного шара простым матросом, а затем боцманом. Он побывал в дальних краях и пережил множество удивительных приключений. Ему не исполнилось еще и тридцати, когда беспокойная и рисковая натура толкнула его на фантастическую, невероятную затею.

События, тому предшествовавшие, сами по себе довольно необычны. Во время сильнейшего тайфуна в море Банда его корабль потерпел крушение. Нокс – судя по всему, единственный выживший – два дня носился по волнам на крышке люка, оторванной от тонущего судна. Его подобрали туземные рыбаки на суденышках-проа и отвезли на остров Салавати.

Раджа Салавати, похожий на обезьянку старый малаец, обошелся с Ноксом весьма приветливо. Раджа любил рассказывать длиннейшие истории, а боцман оказался терпеливым слушателем. Благодаря такому духовному сродству Нокс сделался почетным гостем во дворце раджи на месяц, а то и больше. Здесь, среди других чудес, он впервые услышал об одном замечательном папуасском племени.

Племя это, по рассказам раджи, населяет почти недоступное плато в горах Арфак. Женщины их ростом девять футов и белы как молоко, а мужчины, как ни странно, обычного роста и смуглокожие. Тех немногих путешественников, что сумели подняться на плато, они встречают дружелюбно и в обмен на стеклянные бусы и карманные зеркальца охотно дают рубины цвета голубиной крови, какие в изобилии встречаются на склонах тамошних гор. В доказательство последнего утверждения раджа показал Ноксу крупный неограненный рубин без малейшего изъяна, уверяя, что камень получен оттуда.

Нокс весьма сомневался насчет великанских женщин, однако поверить в рубины было куда легче. Типично для него, что он тут же, не задумываясь о трудностях, опасностях, да и полной нелепости такого предприятия, принял решение отправиться в горы Арфак.

Он простился с гостеприимным раджой, глубоко опечаленным потерей внимательного слушателя, и продолжил свою одиссею. Не знаю, на какие средства – об этом он умолчал, – Нокс накупил два полных мешка зеркалец и стеклянных бус и добрался до северо-западного побережья Новой Гвинеи. В городе Андаи, в Арраке, он нанял проводника, уверявшего, что знает, где живут великанши-амазонки, и отважно двинулся вглубь острова, к горам.

Проводник, наполовину малаец, наполовину папуас, тащил один мешок с безделушками; другой нес Нокс, надеясь возвратиться с двумя полными мешками мерцающих кроваво-красных рубинов.

Земли здесь были неисследованные. Говорили, что местные жители – людоеды и охотники за головами; впрочем, к Ноксу они отнеслись вполне дружелюбно. Однако чем дальше, тем неувереннее шел проводник. На подступах к горной цепи Арфак стало ясно, что местоположение сказочного плато, где рубины валяются прямо под ногами, проводник представляет себе немногим лучше Нокса.

Поросшие лесом склоны становились все круче. Впереди еще росли высокие тропические деревья, а за ними вздымались гранитные уступы горной гряды, за которой вскоре скрылось солнце. В ранних сумерках путешественники разбили лагерь у подножия неприступной с виду скалы.

Нокс проснулся в сиянии рассвета и обнаружил, что проводник исчез, прихватив мешок с безделушками; с точки зрения дикаря, это было целое богатство – достаточно, чтобы основать собственное дело и обеспечить себе безбедную старость. Нокс пожал плечами и выругался. Проводник – невеликая потеря, но было обидно, что его, Нокса, покупательная способность по части рубинов уменьшилась вдвое.

Он посмотрел вверх. Ярус за ярусом громоздились скалы в сиянии рассвета, и вершины их терялись в облаках. Чем дольше он глядел, тем сильнее крепла уверенность, что эти скалы охраняют таинственное плато. Безмолвные, неприступные, вечно суровые и отстраненные, они просто не могли быть ничем иным, как бастионами царства великанских женщин и рубинов цвета голубиной крови.

Он взвалил на спину мешок и пошел вдоль гранитной стены, отыскивая, где можно начать подъем. Отвесная скала была гладкой, как стальной лист: не за что уцепиться даже мартышке. Наконец он дошел до глубокой расщелины – ложа пересохшего на лето водопада. Нокс начал взбираться – немалый подвиг, потому что русло потока состояло из высоченных уступов, будто ступеней гигантской лестницы.

Нокс то висел над пропастью, цепляясь за очередной уступ кончиками пальцев, то тянулся на цыпочках, нашаривая, за что ухватиться. Подъем был трудный, и за малейший просчет ждала смерть на острых камнях внизу.

Он не решался оглядываться назад. К полудню он увидел над собой нависающую скалу. Дальше расщелина шла уже ровно, без уступов, и заканчивалась черным устьем пещеры.

Он вскарабкался на последний карниз, надеясь, что пещера ведет к верхнему устью, проделанному горным потоком. Чиркая спичками, чтобы освещать дорогу, он взбирался по скользкому склону. Вскоре пещера сузилась, и он стал упираться руками в стены, словно карабкаясь по печной трубе.

Долго он пробирался ощупью и наконец различил впереди слабый свет – крошечную искорку в непроглядном мраке. Едва живой от усилий, Нокс разом приободрился. Но дальше пещера стала еще у́же – настолько, что перемещаться по ней с грузом на спине было невозможно. Нокс отполз немного назад, сбросил мешок и двинулся дальше, толкая его перед собой. Наклон шел вверх под углом в сорок пять градусов. Нокс тогда еще был среднего роста и довольно худощав, но все же еле-еле одолел оставшиеся десять футов.

Собрав последние силы, он вытолкнул мешок наружу, затем протиснулся сам и рухнул, едва дыша. Ярко светило солнце. Нокс лежал у истока пересохшего ручья в ложбинке, по форме напоминающей блюдце, а дальше начинался пологий гранитный склон, и над его зубчатым краем, будто совсем рядом, выглядывали белоснежные облака.

Нокс похвалил себя за талант альпиниста, ни на миг не усомнившись, что находится на пороге потаенного царства рубинов и великанских женщин. Он все еще лежал пластом, как вдруг над ним, на фоне облаков возникли силуэты нескольких человек. Широкими шагами горцы направились к нему, оживленно переговариваясь и жестами выражая изумление. Нокс встал, дожидаясь, когда они приблизятся.

Должно быть, он представлял собой своеобразное зрелище: лицо и одежда перепачканы и все в пятнах от многоцветных минералов, мимо которых он протискивался в пещере. Горные жители смотрели на него как будто даже с почтением.

На них были короткие красновато-лиловые туники и кожаные сандалии. По внешности они ничуть не напоминали жителей здешних равнин. Кожа у них была цвета светлой охры, а черты лица довольно красивы даже по европейским меркам. Все они были вооружены длинными копьями, но держались дружелюбно. Рассматривая Нокса с удивлением и некоторой робостью, они обратились к нему на языке, не похожем ни на одно из наречий, которые ему доводилось слышать в Меланезии.

Он отвечал на всех языках, на которых знал хоть пару слов, но его явно не понимали. Тогда он развязал мешок, зачерпнул горсть бус, сколько поместилось в обеих ладонях, и жестами постарался объяснить, что он торговец из дальних стран.

Мужчины закивали и поманили его за собой, к обрамленной облаками гряде. Нокс поплелся за ними, совершенно уверенный, что нашел племя из рассказов раджи.

Когда перевалили через хребет, перед Ноксом раскинулось длинное плато с лесами, реками и возделанными полями. Озаренные мягкими косыми лучами солнца, Нокс и его провожатые спустились на плато по тропе среди цветущих зарослей кипрея и рододендронов. Вскоре тропа превратилась в дорогу, ведущую через лес даммаровых деревьев и поля пшеницы. Тут и там стали появляться дома, сложенные из грубо обработанного камня, с соломенными кровлями – знак более развитой цивилизации, чем на папуасском побережье с его хижинами.

В полях работали мужчины, одетые примерно так же, как спутники Нокса. А потом он заметил группу женщин, праздно стоящих в стороне. Тут ему пришлось окончательно поверить рассказу раджи, ибо женщины эти были восьми футов ростом и даже более, а сложением походили на прекрасных богинь! Кожа у них была не молочно-белая, как говорил раджа, а теплого сливочного оттенка, намного светлее, чем у мужчин. Они, словно величественные статуи, спокойно рассматривали Нокса, и он чуть не задохнулся от восторга. Он нашел сказочное царство и теперь невольно вглядывался в траву и мелкие камешки у дороги, почти ожидая, что среди них рассыпаны рубины. Впрочем, рубинов видно не было.

Вот показался город, выстроенный вокруг сапфирово-синего озера. Дома хоть и одноэтажные, но крепкие, улицы прямые и ровные. Повсюду прогуливались или праздно стояли люди: женщины все великанши, мужчины – среднего роста, с темной кожей разных оттенков умбры или охры.

Вокруг Нокса собралась толпа. Великанские женщины принялись со всей строгостью допрашивать его спутников, не переставая пристально рассматривать боцмана. Он мигом заметил, как почтительно ведут себя мужчины, и сообразил, что здешним обществом правят женщины. Те держали себя со спокойной уверенностью, будто императрицы.

Нокса привели в просторный дом у самого озера, больше и пышнее других домов. Стены внутри были увешаны тканями с примитивными узорами; в доме стояли стулья и диванчики черного дерева. Все в целом производило впечатление варварской роскоши, которое еще подчеркивали необычно высокие потолки.

В некоем подобии зала для аудиенций сидела на возвышении женщина. Возле ее трона, словно в карауле, стояли еще несколько женщин. На ней не было ни короны, ни драгоценных каменьев, и платье ничем не отличалось от коротких юбок других женщин, однако Нокс сразу понял, что перед ним королева. По сравнению с другими она была более светлокожей, с длинными, волнистыми каштановыми волосами и тонкими чертами овального лица. Взгляд ее, устремленный на Нокса, выражал женственную смесь мягкости и суровости.

Боцман принял самый галантный вид – возможно, слегка подпорченный измазанными грязью лицом и одеждой. Он отвесил низкий поклон; великанша негромко произнесла несколько слов – по-видимому, милостивое приветствие. Затем Нокс достал из мешка зеркальце и нитку голубых бус и протянул королеве. Она сдержанно приняла дары, не выказав ни удовольствия, ни удивления.

Отпустив спутников Нокса, королева обратилась к прислужницам. Те подошли к Ноксу и дали понять, что он должен следовать за ними. Они привели его во дворик, где стояла огромная ванна. Вода поступала в нее из синего озера. Нокса раздели, будто ребенка, и, как он ни брыкался, погрузили в воду и принялись тереть жесткими мочалками из волокон какого-то растения. Вместо прежней одежды одна из женщин принесла ему коричневую тунику и пару сандалий.

Несколько пришибленный таким бесцеремонным обращением, Нокс все же словно возродился, а когда женщины принесли огромные блюда с таро, просяными лепешками и жареными голубями, он почувствовал, что готов им простить свой конфуз.

Две красавицы оставались с Ноксом, пока он ел, а потом начали обучать его своему языку, указывая на разные предметы и называя их. Скоро Нокс изучил множество домашней утвари.

Позднее пришла сама королева и продолжила урок. Нокс узнал, что ее зовут Мабуза. Он оказался способным учеником, и занятия прошли ко всеобщему удовольствию. Нокс заново восхитился ее красотой; была бы она только не такой статной и величавой. Рядом с ней он чувствовал себя совсем мальчишкой. Королева же взирала на Нокса задумчиво и, похоже, благосклонно.

Он почти позабыл о рубинах, ради которых сюда явился; а вспомнив, решил, прежде чем заводить о них разговор, сначала овладеть получше местным языком.

Ему отвели комнату во дворце; и Нокс заключил из этого, что может гостить у Мабузы сколько захочет. Он ел за одним столом с королевой и ее свитой, состоявшей из полудюжины женщин. Мужчин, кроме него, во дворце, кажется, не было. Все стулья были рассчитаны на великанш, за исключением одного, похожего на высокий стульчик, на котором малыш сидит за столом со взрослыми. Этот стул и занимал Нокс.

Дни шли за днями. Нокс уже освоил язык достаточно для повседневных нужд. Жизнь здесь была безмятежная, но вполне приятная. Скоро Нокс в общих чертах узнал, как живут в стране, которой правит Мабуза; называлась эта страна Ондоар. Она была совершенно отделена от внешнего мира, поскольку окружающую ее горную цепь можно было преодолеть лишь в одном месте – том самом, на которое по счастливой случайности наткнулся Нокс. Чужеземцы попадали сюда очень редко. Местные жили в достатке и довольстве, ведя пасторальную жизнь под милостивой, хотя и абсолютной властью Мабузы. Женщины командовали мужьями просто в силу своего физического превосходства, но, судя по всему, в семьях у них царил мир ничуть не хуже, чем в странах, где дело обстоит наоборот.

Нокса весьма удивляли великаньи размеры женщин. Это представлялось ему странным капризом природы. Расспрашивать он не решался, а окружающие не спешили открывать ему секрет.

Он все поглядывал насчет рубинов, недоумевая, почему их так мало попадается на глаза. Кое-кто из мужчин носил серьги с мелкими, низкого качества рубинами, а также сапфирами и изумрудами, однако у женщин такие украшения были не в чести. Нокс гадал, не хранят ли они рубины где-нибудь в потайном месте. Ради красного корунда он одолел немыслимо трудный путь, притащил с собою целый мешок товаров для обмена, и отказываться от своей затеи ему совсем не хотелось.

Однажды он решился заговорить об этом с Мабузой. Он сам не понимал, отчего ему так трудно заводить разговоры на подобные темы с очаровательной и гордой великаншей. Однако дело есть дело.

Подыскивая нужные слова, он вдруг заметил, что Мабуза тоже как-то задумалась. Она была необычайно молчалива и поглядывала на него со значением – Ноксу даже стало не по себе. Он недоумевал, в чем причина, и у него закралась мысль, не каннибальское ли это племя. Очень уж голодным и жадным взглядом она на него смотрела.

Не успел он заговорить о рубинах и о том, что охотно обменял бы их на стеклянные бусинки, как Мабуза его опередила, в самых недвусмысленных выражениях предлагая заключить брак. Нокса ее предложение, мягко говоря, застало врасплох. Но отказаться было бы недипломатично, да и попросту невежливо. Его никогда еще не приглашали пожениться королевы и великанши, и вряд ли было бы учтиво отклонить предложение руки и сердца таких значительных размеров. Притом, став мужем Мабузы, ему будет куда сподручнее завести речь о рубинах. Да и Мабуза – женщина хоть и корпулентная, но собой хороша, тут не поспоришь. Нокс помялся и согласился. Счастливая невеста в буквальном смысле чуть не задушила его в объятиях, притиснув к исполинской груди.

Свадебная церемония оказалась совсем простой: всего-навсего устное соглашение в присутствии нескольких свидетельниц. Нокса поразило, как легко и быстро его связали священными узами брака.

Вступив в брачный союз с Мабузой, он узнал много нового. За свадебным ужином выяснилось, что высокий стульчик, на котором он обычно сидел, специально предназначен для принца-консорта. А позже ему открылась тайна великаньего роста здешних женщин. Мальчики и девочки рождались обычного размера, но матери добавляли девочкам в еду некий корешок, благодаря чему те и вырастали до ненатуральных размеров.

Корень этот собирали высоко в горах, а особенные свойства появлялись у него благодаря способу приготовления, который держался в строжайшей тайне и передавался от матери к дочери. Открыли его несколько поколений тому назад. Когда-то в племени главенствовали мужчины, а потом одна забитая жена по имени Ампои случайно обнаружила чудесный корень, и вскоре роли совершенно переменились. Женщины чтили память Ампои как своей спасительницы.

О семейном и общественном устройстве здешнего общества Нокс узнал еще много чего, но о рубинах не было сказано ни слова. Оставалось заключить, что рассказы о них – чистая выдумка, лишь бы еще сильней приукрасить историю о гигантских амазонках.

Случились в его брачной жизни и другие разочарования. Нокс ожидал, что как супруг королевы будет участвовать в управлении страной, и рассчитывал на всяческие царственные привилегии. А оказалось, что он всего лишь приложение к Мабузе, без прав, без привилегий, – не считая тех, какими ей заблагорассудится его наделить. Она была доброй и нежной, но и волевой, чтобы не сказать деспотичной. Вскоре стало ясно, что Ноксу нельзя ни шагу сделать без спросу.

Мабуза могла отчитать его, ласково, но строго, если он чем-то нарушал ондоарский этикет и вообще что-то делал не так. Ей и в голову не приходило, что он вдруг вздумает оспорить ее приказы. Он же все сильнее злился на такое тиранство. Оно задевало его мужскую гордость, гордость британца. Будь жена обычных размеров, он бы, по его собственному выражению, «отмутузил ее за милую душу». Но в сложившихся обстоятельствах следовало поостеречься учить ее с помощью грубой силы.

При всем при том он к ней по-своему привязался. Ему в ней многое нравилось. Пожалуй, она была бы образцовой женой, если б только нашелся способ умерить ее огорчительную склонность помыкать мужем.

Между тем время шло, как это у него в обычае. Казалось, Мабуза довольна супругом. Однако Нокса мучило навязанное ему ложное положение и задевали каждодневные обиды, наносимые его мужественности. Он мечтал как-нибудь поправить дело, утвердить свои природные права и поставить Мабузу на место.

Однажды он вспомнил про корень, который едят ондоарские женщины. А нельзя ли раздобыть такой корень и самому стать великаном, как Мабуза, а то и крупнее? Тогда он сможет обойтись с ней по-свойски. Чем больше он думал, тем сильнее убеждался, что это идеальное решение семейных неурядиц.

Главное затруднение состояло в том, как добыть корень. Нокс потихоньку расспрашивал других мужчин, но никто ничего не мог ему сказать. Женщины не брали их с собой, когда ходили собирать корни, а готовили всегда в укромных пещерах. Несколько раз случалось, что кто-то из мужчин отваживался украсть приготовленные корешки, и двое в самом деле выросли до великаньих размеров, но в наказание женщины изгнали их из Ондоара навечно.

Есть отчего упасть духом! К тому же Нокс начал презирать местных мужчин – что за бесхребетный народ, совсем тут обабились! Но сколько он ни ломал голову, решения найти не мог.

Быть может, он бы смирился – это случается и с лучшими людьми – да так и жил бы подкаблучником. Но счастливый случай подвернулся, когда у Мабузы родилась дочка.

Малышка ничем не отличалась от других младенцев женского пола. Нокс бесконечно ею гордился и испытывал все подобающие отцовские чувства. Но когда девочка немного подросла и ей начали давать особую еду, он сообразил, что теперь прямо в его доме имеется запас, часть которого вполне можно изъять для собственного употребления.

Простодушная Мабуза ни на миг не заподозрила его коварных намерений. Она не таясь показывала мужу удивительную еду и даже сплошь и рядом кормила дочку при нем без всякой опаски, ведь мужская покорность в этом обществе победившего матриархата считалась само собой разумеющейся. Не прятала Мабуза и большой глиняный кувшин, в котором хранила запас особенной пищи.

Кувшин хранился на дворцовой кухне, среди обычной провизии. Улучив момент, когда Мабуза отправилась куда-то по государственной надобности, а все прислужницы были заняты другими делами, Нокс пробрался в кухню, стащил немного особой еды и спрятал мешочек у себя в комнате. Страх разоблачения придавал всей операции особую прелесть – такого азарта он не испытывал с тех пор, как мальчишкой воровал яблоки с тележек у лондонских уличных торговцев.

С виду пища напоминала мелкое саго, приятно пахла и имела пикантный вкус. Нокс немедленно ее отведал, но есть помногу не решался, боясь, что ее действие будет слишком заметно. У него на глазах дочка росла не по дням, а по часам и за две недели достигла размеров шестилетнего обычного ребенка. Ноксу вовсе не хотелось, чтобы его кражу обнаружили и отняли чудесную пищу, когда его путь к великанству только-только начинается.

Он решил, что нужно скрыться от женских глаз, пока он не укрупнится достаточно, чтобы стать полноправным хозяином в доме.

Задача не из легких, когда за ним постоянно присматривают. Но фортуна снова улыбнулась Ноксу: в Ондоаре наступил охотничий сезон, когда женщины отпускают мужчин в горы выслеживать некую разновидность быстроногого оленя под названием «оклох».

Мабузу, возможно, удивил внезапный интерес Нокса к охоте на оклоха и его столь же внезапное усердие в тренировках с охотничьим копьем. Но она не видела причин отказывать ему в желанном развлечении; только поставила условием, чтобы он отправился вместе с другими послушными мужьями и всячески остерегался опасных скал и пропастей.

Присутствие других мужей не очень-то вписывалось в замысел Нокса, но ему хватило ума не вступать в пререкания. Он еще несколько раз пробрался в дворцовую кладовую и похитил довольно запретной пищи, чтобы превратиться в могучего укротителя собственной жены. Уж как-нибудь он найдет возможность съесть все украденное вопреки навязанному ему обществу слабовольных законопослушных мужчин. Он возвратится победоносным Енакимом, ревущим Голиафом и всем покажет, что такое полундра, особенно Мабузе.

Нокс спрятал пищу в своем запасе провизии под видом мешочка с просом, а сколько-то носил с собой в кармане и съедал щепотку-другую, когда другие отвернутся. А ночью, пока все мирно спали, он пробирался к мешку и пожирал ароматную пищу целыми горстями.

Результат оказался поразительный. Нокс пошел пухнуть с первой же основательной порции. Дюйм за дюймом его разносило вверх и вширь. Спутники дивились, но поначалу им не хватало воображения догадаться о причине. Он замечал, что на него косятся, – так в цивилизованном обществе посматривали бы на дикаря с острова Борнео. Судя по всему, они считали его внезапный рост причудой природы или, быть может, списывали на странности чужеземца из неведомых краев.

Компания охотников уже добралась до высокогорного района на самом севере Ондоара. Здесь, среди скалистых расщелин и возносящихся ввысь горных пиков, они охотились на пугливых оклохов. Длинные ноги позволяли Ноксу перепрыгивать через пропасти, которые другим были не под силу.

Наконец у его спутников, надо полагать, зародилось подозрение. Они начали следить за Ноксом и однажды застигли его, когда он торопливо поедал священную пищу. С ужасом в глазах они принялись втолковывать ему, что он творит нечто чудовищное и жестоко за это поплатится.

Нокс к тому времени уже не только выглядел, но и ощущал себя настоящим великаном, а потому велел им не лезть, куда не просят. Мало того, он еще и высказал без всякого стеснения, что́ думает о бесхарактерных женоподобных слабаках, какими стали мужчины в Ондоаре. Тогда его оставили в покое и только шептались между собой, в страхе неотрывно следя за ним и явно предчувствуя беду. Нокс, от души их презирая, не придал никакого значения тому, что двое охотников куда-то пропали. Сказать по правде, он этого даже не заметил.

Проведя в горах недели две, охотники набили вдоволь длиннорогих козлоногих оклохов, а Нокс доел весь свой запас ворованной пищи и разросся до громадных размеров. Теперь-то он подчинит себе свою деспотическую подругу жизни и научит, как должны себя вести примерные жены. Пришла пора возвращаться: другим охотникам и в голову бы не пришло задержаться дольше дозволенного времени, а Ноксу не терпелось применить на деле новообретенную мощь.

Они спустились с гор на равнину, и когда достигли возделанных земель, Нокс стал замечать, что спутники все больше отстают, будто робея. Сам он смело шагал вперед, неся на плече трех упитанных оклохов, как обычный человек нес бы кроликов.

На дороге и в полях им никого не встретилось, ни мужчин, ни женщин. Этому Нокс удивился, но строить догадки не стал, чувствуя себя в целом хозяином положения.

Ближе к городу тишина и безлюдье стали казаться довольно зловещими. Охотники тряслись от страха, однако Нокс не пожелал спрашивать о причине, поскольку не хотел ронять свое достоинство.

На улицах города тоже царила необычная тишина. Нигде ни признака жизни, только изредка бледное, испуганное мужское лицо выглянет из окошка или в щелку приоткрытой двери.

Наконец они приблизились к дворцу. Здесь загадка объяснилась: чуть ли не все женщины Ондоара собрались на площади! Они стояли в тесном строю, точно армия гигантских амазонок, безмолвно, в полной неподвижности, и это было страшнее, чем шум и хаос битвы. Нокс невольно дрогнул, глядя на их бугрящиеся мышцы, на размеренно вздымающиеся титанические груди и устремленные на него суровые взгляды.

И вдруг он понял, что стоит перед ними совсем один, – остальные мужчины исчезли, словно тени, как будто не смели даже смотреть, какая судьба его постигнет. Его охватило почти непреодолимое желание броситься в бегство, но британская доблесть не позволила поддаться постыдному порыву. Шаг за шагом он принудил себя идти вперед, к воинственным женщинам.

Они ждали в каменном молчании, недвижные, словно кариатиды. В первом ряду он увидел Мабузу; ее окружала свита. Королева смотрела на него, и в глазах ее он прочел только невыразимый укор. Она не произнесла ни слова, и отчего-то заготовленная дерзкая речь застыла у него на губах.

И тут все разом, ужасными решительными шагами, женщины обступили Нокса. За плотной стеной великанских тел он уже не видел Мабузу. Мощные руки схватили его, забрали копье и сорвали с плеча оклохов. Нокс отбивался, как положено доблестному британцу, но один человек, хоть и наевшийся великаньей пищи, ничего не может поделать против целого племени восьмифутовых баб.

Храня молчание, более грозное, чем крик, они провели его через весь город, потом по дороге, по которой некогда он пришел в Ондоар, и вверх по горной тропе на самый край плато. Его спустили на веревках со скалы в расщелину, где он тогда взбирался, на пересохшее русло горного потока далеко внизу, и там оставили преодолевать по мере сил опасный спуск и возвращаться во внешний мир, где он отныне будет всего-навсего ярмарочным уродом.

Некромантическая история

В каком-то смысле разговоры о могуществе слов, способных пробуждать к жизни некие образы, можно назвать банальностью. Действенность древних, искусно сплетенных заклинаний, магических формул и чар давно превратилась в литературную метафору, а жуткая реальность, на которой основывались подобные понятия, уже забыта. Но для сэра Родерика Хагдона колдовской язык некромантии оказался не просто метафорой: никто не станет утверждать, что причиной ожогов на его лодыжках стал всего лишь некий художественный образ.

Сэр Родерик Хагдон получил свой титул и поместье, особо не рассчитывая их унаследовать и ничего не зная о жизни, которая сопряжена с подобным наследством. Он родился в Австралии и, хотя знал, что его отец – младший брат сэра Джона Хагдона, имел, однако, весьма смутное представление о старинных владениях предков, а интерес к ним питал еще меньший. После того как за период меньше года один за другим умерли его отец, сам сэр Джон Хагдон и единственный сын этого последнего, сэр Родерик получил письмо от семейных адвокатов, сообщавших ему об открывшемся наследстве. Известие это застигло его врасплох и даже в какой-то степени напугало. Его мать тоже умерла, и он не был женат, так что, оставив овечью ферму в Австралии под надежным присмотром, он немедленно отправился в Англию, чтобы вступить в наследственные права.

Самым же странным оказалось то, что, хотя никогда прежде сэр Родерик не бывал в Англии, он с первого взгляда почувствовал, будто имение Хагдонов знакомо ему. Казалось, он хорошо знает все окрестные фермы, сдаваемые в аренду коттеджи, лес древних дубов с ветвями, отягощенными друидической омелой, и старый особняк, полускрытый среди гигантских тисов, – как будто он уже однажды видел их в некие незапамятные времена. Будучи человеком аналитического склада ума, сэр Родерик приписал все это несовершенству взаимодействия полушарий мозга, как объясняют подобные феномены психологи. Но ощущение никуда не девалось – оно лишь росло, и он все больше поддавался его зловещему очарованию, обследуя старый особняк и зарываясь в фамильные архивы. Он почувствовал неожиданное родство со своими предками, чего ни разу не случалось в пору его австралийской юности. Ему казалось, что изображенные на семейных портретах лица, что взирали на него из никогда не рассеивавшейся тени длинного коридора, ему хорошо знакомы.

Говорили, будто особняк был построен во времена правления Генриха VII. Старый дом покрылся мхом и лишайником, а в истертой временем каменной кладке стен чувствовались признаки начинающегося разрушения. Сад, за которым давно не ухаживали, успел одичать; подстриженные живые изгороди и деревья обрели фантастические формы, а цветочные клумбы заполонил ядовитый сорняк. На заросших кустарником аллеях стояли потрескавшиеся мраморные и изъеденные ярь-медянкой бронзовые статуи, давно переставшие работать старинные фонтаны и укрытые густой листвой солнечные часы, на которые больше не падали лучи солнца. Надо всем этим нависала тяжелая тень старины и утонченного декадентства. Но хотя Хагдон не знал прежде ничего, кроме своего первобытного австралийского окружения, он чувствовал себя почти как дома в атмосфере Старого Света, пронизанной призраками тысячелетий, дыханием мертвых мужчин и женщин, любовью и ненавистью, давно превратившимися в прах. Вопреки собственным ожиданиям, он не ощущал ностальгии по далеким краям, где родился и вырос.

Сэру Родерику полюбились бессолнечные сады и высоко вздымавшиеся над домом тисы. Но больше всего его очаровывал сам старый особняк, коридор с портретами предков и темная пыльная библиотека, где он обнаружил потрясающую коллекцию редких фолиантов и манускриптов, в том числе множество первых изданий поэтов и драматургов Елизаветинской эпохи; попадались там и древние книги по астрологии и колдовству, демонизму и магии. Сам не зная почему, сэр Родерик невольно вздрагивал, переворачивая страницы этих томов, – от древней кожи и пергамента как будто веяло могильной затхлостью. Он поспешно захлопывал их, и даже первые издания не могли завладеть его вниманием. Зато сэр Родерик надолго задерживался над некоторыми родословными и рукописными сведениями о семействе Хагдон: ему хотелось узнать как можно больше о своих таинственных предках.

Просматривая записи, он удивился лаконичности упоминаний о предыдущем сэре Родерике Хагдоне, который жил в начале семнадцатого века. Всем остальным представителям прямой линии уделялось много внимания – их свершения, супружества, известность (зачастую военного или ученого толка) обычно удостаивались немалого славословия. Но о сэре Родерике не сообщалось ничего, кроме дат его рождения и смерти и того факта, что он был отцом сэра Ральфа Хагдона. Не сообщалось ничего и о его жене.

Хотя у нынешнего сэра Родерика не было на то особых причин, его весьма заинтересовала такая несообразность. Любопытство его лишь возросло, когда он обнаружил, что в галерее нет портретов ни сэра Родерика, ни его неназванной супруги. Отсутствовало даже свободное место между изображениями отца и сына сэра Родерика, которое могло бы означать, что портрет когда-то все же существовал. Новоиспеченный баронет вознамерился во что бы то ни стало разгадать эту тайну, и к любопытству его прибавилась смутная, но неодолимая тревога. Он сам не знал, почему жизнь и судьба неизвестного предка стали так важны для него, обернулись глубоко личным интересом.

Порой ему казалось, что его навязчивая идея совершенно нелепа и ни с чем не сообразна. И тем не менее он обшаривал особняк в надежде отыскать некие спрятанные записи, расспрашивал слуг, арендаторов и местных жителей, пытаясь узнать, нет ли какой легенды, связанной с его тезкой. В особняке так и не удалось ничего найти, а все его расспросы люди встречали с пустым выражением лиц и заверениями в том, что не знают ничего, – похоже, никто даже не слышал о неуловимом баронете семнадцатого века.

В конце концов сэру Родерику удалось кое-что выяснить у дворецкого Джеймса Уортона, восьмидесятилетнего старика, который служил трем поколениям Хагдонов. Одряхлевший Уортон, забывчивый и неразговорчивый, казалось, тоже ничего не знал; но однажды после настойчивых расспросов он вспомнил, что в юности ему рассказывали про тайник за книжным шкафом: несколько столетий назад там были спрятаны некие манускрипты и фамильные ценности, и по каким-то неизвестным причинам его с тех пор никто из Хагдонов не открывал. По предположению дворецкого, в тайнике могло находиться нечто, способное пролить свет на темную тайну фамильной истории. В слезящихся глазах старика играли хитрые и язвительные искорки, и сэр Родерик заподозрил, что дворецкий знает о родословной хозяев несколько больше, чем готов рассказать. Внезапно баронета охватил страх: он как будто оказался на грани некоего омерзительного открытия, касавшегося событий, о которых все предпочли забыть, ибо они были слишком чудовищными, чтобы о них помнить.

И тем не менее он не колебался: его так и подмывало выведать все, что можно. Книжный шкаф, на который указал старый дворецкий, содержал солидное собрание томов по демонизму и магии. Шкаф отодвинули, и сэр Родерик начал дюйм за дюймом ощупывать стену. После долгих поисков он нашел и нажал скрытую пружину, и дверь в потайную комнату распахнулась.

Тайник был не больше кладовки, хотя при необходимости в нем мог бы спрятаться человек. Вне всякого сомнения, с подобной целью он изначально и создавался. Из узкой темной щели в нос сэру Родерику ударил запах плесени и экзотический аромат, который мог бы исходить от курильниц, зажженных для исполнения сатанинских ритуалов. Здесь витал дух загадок и зла. В тайнике хранились несколько тяжелых, окованных медью средневековых томов, тонкая рукопись на пожелтевшем пергаменте и два портрета, стоявших лицом к стене, словно даже тьма за запертой дверью не вправе была их созерцать. Сэр Родерик извлек на свет тома, рукопись и портреты. Картины, которые он осмотрел первыми, изображали мужчину и женщину в расцвете лет, в костюмах семнадцатого века, и сэр Родерик ни на мгновение не усомнился в том, что это и есть таинственная пара, о которой столь немногословно упоминалось в фамильных хрониках.

Он смотрел на них, охваченный странным возбуждением, с чувством некоего судьбоносного откровения, которого он пока еще не постигал во всей полноте. Бросив взгляд на портрет, он отметил удивительное сходство первого сэра Родерика с ним самим – сходство, ни разу больше не повторявшееся в их семье, где преобладали практически полные их противоположности. Он видел перед собой те же ястребиные черты, ту же бледность лба и щек, тот же почти болезненный блеск в глазах, те же бескровные губы, словно высеченные из мрамора, так же как и впалые веки. Большинство Хагдонов отличались широкими и жизнерадостными, полнокровными лицами, но в молодом баронете столетия спустя повторилась более темная порода. Главное различие заключалось в выражении лиц – у первого сэра Родерика был взгляд человека, страстно преданного силам зла, – человека, для которого его собственная судьба стала проклятием.

Сэр Родерик зачарованно смотрел на картину, и ужас мешался в нем с неким чувством, которому он сам не мог подобрать подходящего определения. Затем он повернулся к портрету женщины, и его охватило дикое волнение от вида этой печальной улыбки и зловещего овала ее милых щек. Она тоже воплощала в себе зло, и красота ее была красотой Лилит. Женщина напоминала растущий на краю преисподней цветок с алыми лепестками и ароматом меда, но сэр Родерик вдруг понял с гибельным восторгом человека, готового броситься в пропасть, что она была той единственной, кого он мог бы полюбить, если бы знал. А затем, в какой-то миг безумного, головокружительного смятения, ему почудилось, будто он действительно знал ее и любил, хотя и не помнил, где и когда это было.

Странное замешательство прошло, и сэр Родерик принялся изучать окованные медью книги. Они были написаны на варварской латыни времен упадка, и речь в них в основном шла о методах и заклинаниях для вызова демонов: Ахеронта, Амаймона, Асмодея, Ашторета и бесчисленного множества других. Сэр Родерик содрогнулся при виде любопытных иллюстраций, украшавших страницы; впрочем, долго их разглядывать он не стал. Весь дрожа, охваченный подлинным страхом, словно перед шагом в бездну, он взял в руки пожелтевший пергамент.

Близился вечер, в низкие окна библиотеки косо падали янтарные лучи солнца, а в них танцевали пылинки. Сэр Родерик не замечал, как угасает свет, и последние слова прочел уже в сумерках, но они оставались отчетливыми, подобно огненным рунам. Даже закрыв глаза, он продолжал видеть их перед собой:

«И сэр Родерик Хагдон был отныне объявлен наисквернейшим колдуном, а жена его Элинора – бесчестною ведьмою… И обоих сожгли на костре на площади Хагдона за прегрешения их против Господа и человека. И дела их колдовские сочли столь позорным пятном на всем рыцарстве Англии, что никто больше никогда о том не поведает, и бабка не расскажет своим внукам, на коленях у нее сидящим. И ежели Богу будет угодно, память о сем позоре исчезнет навеки, ибо не должно никому помнить подобное зло».

Дальше, в самом низу страницы, виднелось короткое загадочное примечание, сделанное более тонким почерком:

«Были среди толпы те, кто утверждал, будто видел, как сэр Родерик исчез в тот миг, когда взметнулось к небу пламя, и сие, ежели есть правда, собою являет лишь еще одно пагубное доказательство его связи и его сделки с Диаволом».

Сэр Родерик долго сидел в сгущающихся сумерках. Он был совершенно разбит, растерян и потрясен до глубины души биографической заметкой, которую только что прочитал, – заметкой, написанной неизвестной рукой столетия назад. Вряд ли кого-то обрадовала бы подобная жуткая находка в собственных фамильных архивах, но одного лишь факта, что повествование касалось первого сэра Родерика и его жены, леди Элинор, было недостаточно, чтобы объяснить то душевное смятение и ужас, в котором нынешний сэр Родерик сейчас пребывал. Каким-то непостижимым образом он ощущал, что давнее пятно на имени Хагдонов имеет непосредственное отношение к нему самому. Его охватило сильное волнение, он чувствовал, что теряет ощущение собственной личности, он плыл без руля и ветрил в море кошмарного замешательства, путаных мыслей и грозными валами накатывающих воспоминаний. В этом необычном состоянии, машинально повинуясь некоему импульсу, он зажег торшер рядом с креслом и принялся перечитывать манускрипт.

Повествование в непринужденной манере, свойственной современным историям, начиналось с рассказа о первой встрече двадцатитрехлетнего сэра Родерика с Элинор д’Авенант, впоследствии ставшей его женой.

На сей раз, читая рукопись, новый баронет вдруг испытал своеобразную галлюцинацию: ему показалось, будто старинные письмена колеблются и расплываются у него на глазах и под черными строчками на пожелтевшем пергаменте возникают реальные образы. Страница разрослась, гигантские буквы померкли, затем словно исчезли в воздухе, а картинка позади них была уже не просто изображением, но самой сценой, на которой разыгрывалось описываемое действо. Словно повинуясь словам заклинания, комната исчезла, как исчезает спальня для уснувшего в ней человека, и сэр Родерик обнаружил, что стоит под лучами яркого солнца на ветреной пустоши. Вокруг жужжали пчелы, в нос бил аромат вереска. Сознание его раздвоилось: каким-то образом он понимал, что все еще читает старинную хронику, но во всем остальном его личность слилась с личностью первого сэра Родерика Хагдона. С неотвратимой неизбежностью, без удивления или изумления, он обнаружил, что очутился в давно ушедшей эпохе и обрел чувства и воспоминания давно умершего предка.

«И сэр Родерик Хагдон, будучи в цвете своей юности, тотчас же влюбился в прекрасную Элинору д’Авенант, едва повстречавшись с нею апрельским утром на хагдонских вересковых лугах».

Сэр Родерик понял, что на лугу он не один. По узкой тропинке среди зарослей вереска к нему шла женщина. Хотя она была одета в обычное платье того времени, отчего-то она казалась чуждой и экзотичной на фоне знакомого английского пейзажа. Перед сэром Родериком была та самая женщина с портрета, который новый сэр Родерик нашел в запертой комнате фамильного особняка. (Но об этом, как и о многом другом, он сейчас совершенно забыл.) С томным изяществом ступала она среди простых цветов, и красота ее напоминала красоту роскошной и зловещей лилии из сарацинских земель. Он никогда еще не видел женщины столь странной и столь прекрасной.

Шагнув в жесткую траву, он с рыцарской учтивостью поклонился, когда женщина проходила мимо. Она слегка кивнула в знак признательности; на губах ее мелькнула непостижимая улыбка, а темные глаза загадочно блеснули. С этого мгновения сэр Родерик стал ее рабом и поклонником; пока она не скрылась за холмом, он не отрываясь смотрел ей вслед, чувствуя, как в сердце разгорается неукротимое пламя, как в душе просыпается жаркое желание, смешанное с любопытством. Он двинулся дальше, с простодушным восторгом размышляя о таинственной красоте той, которую только что лицезрел, и ему казалось, будто вместе с воздухом родной земли он вдыхает некий пряный, томящий, чуждый аромат.

В своем странном видении сэр Родерик, казалось, прожил – или заново пережил – события целых пяти лет. Где-то в иной реальности некая иная его часть перечитывала строки, что подробно описывали эти события, но сам он осознавал это лишь изредка и весьма смутно. Погружение в ход повествования было столь полным, будто он напился из Леты, позволяющей заново прожить жизнь, и предвидение будущего, известного тому сэру Родерику, что сидел в кресле, читая рукопись, нисколько его не беспокоило. В точности так, как там было написано, он вернулся с верескового луга в Хагдон-холл, храня в сердце образ прекрасной незнакомки. Расспросив о ней, он узнал, что она дочь сэра Джона д’Авенанта, недавно посвященного в рыцари за дипломатическую службу и поселившегося в имении возле Хагдона, которое прилагалось к его титулу. У сэра Родерика появился двойной повод нанести визит новым соседям; а за первым визитом последовали и другие. Он начал открыто ухаживать за Элинор д’Авенант и несколько месяцев спустя женился на ней.

Страстная любовь, на которую она его вдохновила, с началом совместной жизни стала лишь сильнее. Похоже, и Элинор по-настоящему любила его, но и сердце ее, и душа оставались для него совершенно неведомыми, такими же загадочными и экзотичными, как и в тот день, когда он впервые увидел ее лицо. Возможно, поэтому он любил ее еще больше. Они были счастливы вместе, и она родила ему единственного ребенка, сына, которого они назвали Ральфом.

Тут сэр Родерик, читавший рукопись в старой библиотеке, в другой жизни, дошел до слов:

«Никто не ведал, как сие вышло, но о леди Элиноре пошли многие чудовищные слухи и грязные сплетни; говорили люди, будто она ведьма. И в конце концов слухи сии достигли ушей сэра Родерика».

Невыносимый ужас сменил счастливую грезу – ужас, который вряд ли постижим в наши дни. Бесформенное зло простерло свои крылья над Хагдон-холлом, и самый воздух был отравлен зловещими приглушенными шепотами. День за днем и ночь за ночью баронет мучился отвратительными, нечестивыми подозрениями относительно женщины, которую любил. Он наблюдал за ней со страхом и тревогой, боясь обнаружить новый, куда более грозный смысл в ее странной красоте. Наконец, не в силах больше этого вынести, он выложил ей все то дурное, что о ней слышал, надеясь, что она опровергнет слухи и тогда между ними восстановится прежнее доверие и душевный покой.

Но к его немалому потрясению, леди Элинор весело рассмеялась ему в лицо – тихим был ее смех и походил на пение сирены – и открыто призналась, что все обвинения правдивы.

– И я полагаю, – добавила она, – что ты слишком крепко любишь меня, а потому не бросишь и не предашь, и ради меня, если потребуется, ты станешь настоящим колдуном, как я стала ведьмой, и разделишь со мною дьявольские игрища шабаша.

Сэр Родерик умолял, льстил, приказывал, угрожал, но она отвечала ему лишь сладострастным смехом и улыбкой Цирцеи и все рассказывала о наслаждениях и привилегиях, что даруются только про́клятым душам через посредство демонов и суккубов. Не в силах превозмочь свою любовь, сэр Родерик, как и предсказывала Элинор, начал обучаться колдовским искусствам, а затем и скрепил свой договор с силами зла – и все ради той единственной, которую он столь беззаветно любил.

То были века темных верований и не менее темных практик; колдовство и черная магия буйно цвели по всей стране, среди представителей всех классов. Но Элинор, что подобна была Лилит, порочностью и бессердечием превосходила всех прочих, и соблазненный ее любовью несчастный сэр Родерик рухнул в бездну, откуда не возвращается никто, и заложил душу свою, разум и тело Сатане. Он узнал множество гибельных применений восковой куклы; он выучил заклинания, коими вызывали страшных чудовищ из самых нижних пределов ночи и поднимали мертвецов, дабы те исполняли повеления некромантов. Ему стали известны секреты, о которых нельзя говорить даже намеками, и он познал проклятия и инвольтации, гибельные не только для смертной плоти. В Хагдон-холле буйствовали демонические празднества, свершались непотребные и богохульные обряды, и дьявольский ужас и порочность, исходившие оттуда, вскоре объяли все окрестности. Леди Элинор открыто торжествовала в про́клятом кругу ведьм, и злых колдунов, и инкубов, что старались ей угодить, а сэр Родерик был ее партнером в каждом новом гнусном или пагубном деянии. И в этой зловонной атмосфере сатанинских злодейств и кощунства невинным оставался только маленький Ральф, который был еще слишком юн, а посему все это пока не причиняло ему вреда. Но вскоре народ Хагдона понял, что подобного терпеть более нельзя, и призвал на помощь суд, ведь по закону колдовство считалось преступлением.

В том, что знатные люди представали перед светскими или церковными судами, не было ничего нового. Дела такого сорта, в которых обвинения зачастую оказывались сомнительными или вызванными обычной злобой, порой рассматривались весьма долго и обстоятельно. Но на сей раз злодеяния обвиняемых подтверждались столь многими и вызывали до того глубокое неодобрение, что судили их исключительно быстро и формально. Обоих приговорили к сожжению на костре; приговор надлежало исполнить на следующий же день.

Холодным, темным осенним утром сэра Родерика и леди Элинор привели к месту казни и привязали к столбам, навалив к ногам груды сухого хвороста. Их поставили лицом друг к другу, чтобы каждый мог во всех подробностях наблюдать за муками другого. Вокруг собралась вся деревня, на площади было не протолкнуться, однако жуткую тишину не нарушал ни единый возглас или шепот. Страх, который наводила на всех пресловутая пара, был столь велик, что никто не осмеливался оскорбить их или насмехаться над ними даже в их последний час.

Разум сэра Родерика словно оцепенел от позора, стыда и ужаса, от мысли о том, как низко он пал и какая печальная судьба его ждет. Взглянув на жену, он подумал о том, как она увлекала его от одного злодеяния к другому, зная, что ради безграничной любви к ней он пойдет на все, а потом вообразил, как ее нежное тело будет корчиться от жгучей боли; и тогда он вмиг позабыл собственный удел и понял, что по-прежнему любит ее.

Тогда, подобно крохотному и смутному образу в тумане, возникло воспоминание о том, что где-то в другом столетии сидит другой сэр Родерик, который читает обо всем этом в старом манускрипте. Если бы только удалось разрушить заклятие и воссоединиться с тем сэром Родериком, он мог бы спастись от надвигающейся огненной смерти; но если он не сможет противостоять колдовству, то неминуемо погибнет – так, говорят, погибает падающий во сне человек, долетев до дна пропасти.

Он вновь поднял голову и встретился взглядом с леди Элинор. Сквозь окружавшие ее связки хвороста она в ответ послала ему ту же соблазнительную улыбку, что оказалась для него столь роковой. Ему, обладавшему теперь двойным сознанием, почудилось, будто она догадывается о его намерениях и желает его удержать. С болью и тоской, превозмогая смертельный соблазн, он закрыл глаза и изо всех сил постарался представить себе старую библиотеку и лист пергамента, который сейчас читает его второе «я». Если у него все получится, дьявольская иллюзия исчезнет, а галлюцинаторные видения и сопереживательное отождествление себя с другим человеком превратятся в обычные ощущения читателя, захваченного историей.

Под ногами послышался треск – кто-то поджег хворост. Слегка приоткрыв глаза, сэр Родерик увидел, что хворост под ногами леди Элинор тоже загорелся. Потянуло дымом, появились язычки пламени, что с каждым мгновением удлинялись. Но он не стал смотреть в лицо леди Элинор. Он вновь решительно зажмурился, воображая страницу с текстом.

Он ступнями почувствовал жар, а затем мучительную вспышку боли от пламени, лизавшего его лодыжки. Но каким-то образом, отчаянным усилием воли, словно пробуждаясь от удушающего кошмара, он увидел перед собой вожделенный пергамент и написанные на нем слова:

«И обоих сожгли на костре на площади Хагдона за прегрешения их против Господа и человека».

Буквы поплыли перед глазами, отступая и приближаясь на листе пергамента, все еще огромном и туманном. Но треск под ногами затих, в воздухе больше не чувствовалось влажности, и холода, и едкого запаха дыма. На мгновение сэра Родерика охватило смятение, бешено закружилась голова, а затем две его сущности воссоединились и он обнаружил, что сидит в кресле в библиотеке Хагдонов, с манускриптом в руках, широко раскрытыми глазами глядя на последние строки.

Он чувствовал себя так, будто пережил многолетние адские мучения, и его все еще переполняли печаль, сожаление и ужас, которые могли принадлежать лишь его давно умершему прародителю. Однако все это, разумеется, был сон, пускай ужасный и слишком реальный, каких сэр Родерик до сих пор ни разу не испытывал. Вероятно, он заснул над старой рукописью… Но если это был всего лишь сон, почему тогда так страшно болят лодыжки, будто их опалило огнем?

Наклонившись, он взглянул и увидел под брюками двадцатого века уходящие вверх следы недавних ожогов!

Неизмеримый ужас

Я вовсе не намерен хвастаться тем, что малодушие никогда не входило в число моих недостатков. Да и какой смысл, если учесть мой почтенный послужной список эфирного пилота шести межпланетных экспедиций? Но скажу вам одно: на Венеру я больше не вернусь ни при каких обстоятельствах – ни ради платины и радия в ее горных склонах, ни ради целебных смол, пыльцы и растительной амбры ее лесов. Всегда найдутся другие, готовые рискнуть собственной жизнью и рассудком на венерианских факториях, или глупцы, что еще попытаются совершить кругосветное путешествие вокруг планеты, полной невиданных опасностей. Но я уже отдал свой долг сполна и убедился на собственной шкуре, что Венера – не для человеческих нервов или разума. Одного только омерзительного многообразия ее перегретых джунглей хватило бы любому, не говоря уже о гибели многих поселений, напрочь стертых с лица планеты за время между отлетом одного космического транспорта и прибытием следующего. Нет, Венера не предназначена для человека. Если все еще сомневаетесь, послушайте мой рассказ.

Я участвовал в первой венерианской экспедиции под командованием адмирала Карфакса в 1977 году. Тогда мы смогли всего лишь совершить посадку, после чего пришлось возвращаться на Землю из-за серьезного просчета, приведшего к нехватке кислорода. Как выяснилось, подолгу дышать плотным, насыщенным паром воздухом Венеры небезопасно, а мы не могли позволить себе перерасход содержимого наших цистерн. В 1979 году мы вернулись на планету, на этот раз полностью экипированные для того, чтобы достойно встретить любые непредвиденные случайности. Мы высадились на высоком плато недалеко от экватора. Это плато, относительно свободное от пагубной флоры и фауны бескрайних парны́х джунглей, стало базой для наших исследований.

Адмирал Карфакс оказал мне честь, поручив управлять планетарным катером, детали которого были извлечены из брюха громадного космического корабля и собраны воедино уже на поверхности планеты. Я, Ричард Хармон, был всего лишь инженером, третьим помощником пилота, и не претендовал на известность в научных кругах, зато компанию мне составляли четверо всемирно известных специалистов: ботаник Джон Эшли, геолог Аристид Роше, зоолог Роберт Мэнвилл и глава Межпланетной разведки Хьюго Маркхайм. Карфакс и остальные шестнадцать участников экспедиции должны были оставаться на космическом корабле, пока мы не вернемся с отчетом. Нам предстояло лететь вдоль экватора, делая частые посадки для подробных наблюдений, и по возможности совершить полный виток вокруг планеты. В наше отсутствие планировалось собрать второй катер для меридионального путешествия через полюса.

Катер принадлежал к тому типу летательных аппаратов, которые теперь широко используются для полетов на любой высоте в пределах земной атмосферы. Изготовленный из закаленного неонином алюминия, просторный и удобный, с иллюминаторами из синтетического хрусталя прочнее стали, он герметично закрывался. На нем имелись как обычные двигатели, приводимые в действие силой взрывной атомной энергии, так и резервные старые электросолнечные турбины на случай чрезвычайной ситуации. Катер был снабжен системами обогрева и охлаждения и вооружен электронными пулеметами сорокамильной дальности стрельбы. С собой у нас имелся богатый арсенал личного оружия – инфракрасных гранат, тепловых трубок и нуль-трубок, – поскольку никто не знал, какие враждебные формы жизни могут нам встретиться. Оружие это относилось к числу самых смертоносных приспособлений из всех, когда-либо изобретенных человеком, и даже ребенок мог бы с его помощью уничтожить целую армию. Однако сейчас его действенность вызывает у меня лишь улыбку…

Плато, на котором мы высадились, находилось высоко в горах. Мы назвали их Пурпурными, потому что они от подножия до вершины поросли огромными двухфутовыми лишайниками, окрашенными в сочный цвет тирского пурпура. Подобные же участки имелись и на самом плато, где слой почвы был слишком тонок, чтобы питать более развитые и сложные растительные формы. Именно здесь, посреди поля лишайников, среди многочисленных гейзеров и фантастических рогатых вершин, появлявшихся и исчезавших в атмосферных испарениях, мы и расположились. Но даже тут нам приходилось надевать охлаждающие скафандры и кислородные баллоны каждый раз, когда мы выходили из корабля, – иначе мы обварились бы в считаные минуты, а неземные газы в местном воздухе быстро бы нас прикончили. Собирать в таких условиях катер было занятно – в громадных надутых скафандрах и масках из зеленого витролиума мы, вероятно, напоминали команду демонов, что изнемогают от трудов в дыму Геенны.

Никогда не забуду тот час, когда пятеро из нас, отобранные для первого рейса, вошли в катер, попрощавшись с адмиралом Карфаксом и остальными участниками экспедиции. Отчего-то волновались мы еще больше, чем в тот день, когда наше путешествие через звездное пространство только начиналось. По сравнению с ним двадцать три тысячи миль предполагаемой кругосветки выглядели сущей мелочью, но кто бы мог представить, какие невероятные чудеса и диковины неведомой жизни мы обнаружим! Если бы мы только знали правду… впрочем, нам повезло, что мы не могли ее знать…

Двигаясь очень медленно, почти над самой поверхностью, мы покинули плато и, пролетев через заросшее джунглями ущелье, спустились к экваториальным равнинам. Порой, даже когда мы почти задевали верхушки деревьев, нас окутывали клубящиеся громады облаков; иногда попадались просветы, где видимость, хоть и туманная, составляла несколько миль, а временами нам даже удавалось различить сверкание добела раскаленного распухшего солнца, постоянно висевшего в зените.

О растительности внизу мы имели только смутное представление. Выглядела она сплошной мешаниной голубоватых, белесых, зеленых, розовато-лиловых и шафранных красок с примесью нефритовых оттенков. Но мы видели, что в основном там росли гигантские хвощи и травы, а не привычные деревья. Долгое время мы тщетно искали открытое пространство, где можно было бы высадиться и начать исследования.

После одного или двух часов полета над сплошными джунглями мы пересекли огромную реку, где вода, судя по витым столбам пара, была близка к точке кипения. Здесь мы смогли измерить высоту джунглей, поскольку берега реки поросли титаническими тростниками, чьи стволы, состоявшие из сегментов длиною по десять ярдов, вздымались на сотню ярдов ввысь из густой тени росших за ними папоротников, похожих на пальмы. Но даже тут нам не удалось отыскать места для посадки. Мы пересекли несколько других рек, в сравнении с которыми Амазонка могла бы показаться летним ручейком, и еще с час летели над бескрайним дымящимся лесом, прежде чем обнаружили свободный участок суши.

Этот просвет, извилистая просека в джунглях, заинтересовал нас с первого взгляда. Начало и конец ее терялись в облаках пара. Пурпурная почва выглядела ровной и гладкой, будто ее недавно расчистили легионом паровых катков. Открытие чрезвычайно взволновало нас – неужели это работа разумных созданий? Следов разумной жизни мы пока что не встречали.

Я мягко опустил катер на просеку, неподалеку от края джунглей, а затем, облачившись в охлаждающие скафандры и вооружившись тепловыми трубками, мы открыли люк из семидюймового хрусталя и вышли наружу.

Изумление пред лесом, который окружал просеку, полностью затмило все наши вопросы по поводу ее происхождения. Даже не знаю, как описать, на что он был похож, – самые буйные тропические джунгли на Земле по сравнению с ним показались бы скромной грядкой кукурузы. Изобилие этого леса ошеломляло, пугало и поражало – настолько оно было чрезмерным, напирая, набухая и нарастая прямо у нас на виду. Жизнь здесь была повсюду – она бурлила, взрывалась, зарождалась, плодилась и разлагалась. Честное слово, там все вырастало и увядало прямо на наших глазах, как в замедленной киносъемке. Разнообразие это было настоящим кошмаром ботаника. Эшли ругался как портовый грузчик, пытаясь классифицировать найденные образцы. У Мэнвилла тоже возникли проблемы – по этому чудовищному лесу шлепало, ползало, бродило и летало невероятное количество неведомых животных.

Я боюсь даже описывать некоторые из этих растений. Вполне хватило бы и гигантских, нависающих, подобно пальмам, папоротников с толстобрюхими листьями нездорового розовато-лилового цвета. И это я молчу про мелочь, которая росла под ними или прямо из их стволов и сочленений! Половина – какие-то неописуемые паразиты, многие по-настоящему плотоядны. Колокола цветов размером с винную бочку обрызгивали парализующей жидкостью все вокруг, и мы видели под ними гниющие трупы летающих ящеров и странных безногих зверей; из их разлагающейся плоти прорастали семена. Нам встречалась растительная паутина, похожая на сплетение волосатых зеленых веревок, в которой извивались неведомые плененные твари. Были там обширные, похожие на болота скопления белых и желтых губчатых грибов, грозившие засосать любое неосторожное существо, осмелившееся ступить на эту массу. Мы видели гротескные орхидеи, укоренявшиеся исключительно в телах животных, так что многие из встреченных нами представителей фауны были украшены цветочными паразитами.

Мы все были вооружены тепловыми трубками, но заходить слишком далеко в джунгли не осмеливались. Повсюду вокруг нас вздымались ввысь все новые растения, и казалось, будто вся местная жизнь, как растительная, так и животная, проявляет к нам гастрономический интерес. Нам приходилось направлять тепловые трубки на всевозможные щупальца и ветви, пытавшиеся обвиться вокруг нас, а наши скафандры густо усыпала белая пыльца плотоядных цветов, которая, попадая на беспомощных монстров, действовала как наркоз. Однажды в зарослях папоротников над нами неожиданно нависло настоящее страшилище с головой и передними ногами как у динозавра, но, когда мы направили на него лучи наших тепловых трубок и его бронированная шкура зашипела, оно убежало с оглушительным ревом, круша тростники. Нас преследовали длинноногие твари, похожие на змей, крупнее анаконды, столь злобные и многочисленные, что мы едва отбились от них, после чего предпочли больше не рисковать и отступили в катер.

Вновь выйдя на просеку, где почва еще несколько минут назад была голой, мы увидели, что на ней появились ростки. При такой скорости их роста катер мог через час-другой полностью затеряться в джунглях. О загадке просеки мы почти успели забыть, но теперь она вновь напомнила о себе.

– Хармон, эту просеку, вероятно, проложили не больше часа назад! – воскликнул Мэнвилл, когда мы следом за остальными забирались в катер.

– И если мы последуем вдоль нее, – ответил я, – то вскоре выясним, кто или что ее прокладывает. Ну что, хотите на экскурсию? – обратился я ко всем четверым, закрывая люк.

Возражать никто не стал, хотя исследование просеки означало отклонение от намеченного курса. Все мы сгорали от любопытства – никто не мог даже предположить, что оставило за собой след шириной в милю. Но мы не знали, в каком направлении нам следует лететь.

Я запустил двигатели, и под привычный гул распада атомов углерода в цилиндрах под нами катер поднялся на высоту верхушек папоротников, после чего я направил его в ту сторону, куда указывал его нос. Вскоре выяснилось, что мы на неверном пути, поскольку новая растительность внизу становилась все выше и гуще, словно могучие джунгли стремились заполнить возникшую пустоту. Я развернул катер, и мы полетели обратно.

Вряд ли мы обменялись хоть полудюжиной слов, пока летели вдоль просеки, наблюдая, как становятся все ниже верхушки растений. И вот снова появилась голая пурпурная почва. Мы понятия не имели, что́ нам предстоит найти, и от волнения не решались даже строить догадки. Охотно признаюсь, что я слегка нервничал, – того, что мы уже видели в лесу, вкупе с громадной просекой, которую не могла бы проложить никакая земная техника, вполне хватило бы, чтобы вывести человека из равновесия. Говорю же, я не трус. Мне не раз доводилось сталкиваться с внеземными опасностями, и я встречал их не дрогнув. Но, уже подозревал я, все, что нас окружало, прежде не мог увидеть и даже вообразить никто из землян. От чудовищного изобилия этих джунглей у меня подкатывал комок к горлу. Какое же существо могло расчистить их, подобно комбайну в пшеничном поле?

Я наблюдал за окутанным паром пейзажем через следящий прибор, остальные же прильнули к хрустальным иллюминаторам. Пока что мы не видели ничего необычного, но я подметил, что катер движется все быстрее. Я не добавлял мощности – мы летели медленно, делая не больше ста пятидесяти миль в час, но скорость росла, будто нас подхватил некий грандиозный воздушный поток или магнитная сила.

Облака пара, прежде закрывавшие обзор, теперь заклубились по бокам, и мы видели на много миль впереди. По-моему, странное создание мы заметили одновременно, но с полминуты все потрясенно молчали, и лишь затем Мэнвилл едва слышно пробормотал:

– Господи, что это?

Впереди, на расстоянии не больше полумили, просека была целиком заполнена ползущей массой воспаленного розового цвета, как земляной червь, и она возвышалась над джунглями подобно отвесной скале. Видно было, что она удаляется от нас – уползает через лес. Студенистая, как медуза, она поднималась и опадала, ритмично расширяясь и сокращаясь, и каждая ее пульсация сопровождалась заметным потемнением окраса.

– Жизнь! – прошептал Мэнвилл. – Неизвестная форма жизни, да еще такого размера!

Катер мчался к червеобразной массе со скоростью больше двухсот миль в час. Еще мгновение, и мы бы нырнули в эту пульсирующую стену. Я рванул штурвал, мы свернули влево и со странной медлительностью поднялись над джунглями. Неповоротливость катера меня встревожила, особенно с учетом нашей скорости всего минуту назад. Казалось, будто мы сражаемся с некоей внезапно возникшей новой гравитационной силой.

При виде открывшейся внизу картины нас едва не затошнило. Живая субстанция тянулась на многие мили, и дальний ее конец терялся в облаках пара. Она двигалась быстрее, чем мог бы бежать человек, а ее жуткие пульсации напоминали дыхание. У нее отсутствовали отростки и вообще любые различимые органы, но мы точно знали, что перед нами живое существо, обладающее сознанием.

– Подлетим ближе, – шепнул Мэнвилл. В голосе звучал ужас, но научное любопытство все же взяло верх.

Я направил катер под углом вниз, ощутив, как усилилась странная тяга, с которой мы сражались. Пришлось дать задний ход и прибавить мощности, чтобы машина не рухнула, и мы зависли в ста ярдах, наблюдая за розовой массой, которая текла под нами, точно блестящая гладь чудовищной реки.

– Voyez![2] – крикнул Роше, который предпочитал изъясняться на родном языке, хотя знал английский не хуже нас.

Ниже катера над массой кружила пара чудовищ, огромных, как птеродактили. Казалось, они тоже борются с могучей силой, увлекавшей их вниз. Сквозь герметичные звуковые клапаны мы слышали громкое хлопанье громадных крыльев. Животные изо всех сил пытались подняться выше, но розовая поверхность тянула к себе неумолимо. Когда они приблизились, на поверхности массы поднялась могучая волна, а в глубокой, похожей на пасть впадине у ее основания начала выделяться и собираться в лужу бесцветная жидкость. Затем волна накрыла сопротивляющихся чудовищ, вобрала их в себя, опала, выровнялась и вновь запульсировала.

Мы немного подождали; и тут я понял, что масса больше не течет вперед. Она совершенно застыла, если не считать странной пульсации. Но отчего-то в ее покое чувствовалась смертельная угроза, будто масса наблюдала за нами или о чем-то размышляла. У нее не было глаз, не было ушей и вообще никаких органов чувств, но мне вдруг почудилось, что каким-то непостижимым образом она осознает наше присутствие и внимательно нас изучает.

Внезапно я понял, что она зашевелилась. Медленно и незаметно она поднималась к нам, превращаясь в гигантский гребень, а у его подножия, как и незадолго до того, вновь начала собираться лужа прозрачной жидкости.

Катер покачнулся, рискуя упасть. Притяжение, похожее на магнитное, усилилось. Я врубил мощность до отказа, мы начали мучительно, медленно подниматься, и тогда гребень рванулся вверх: колонна из розовой массы возникла рядом с нами и зловеще накренилась в сторону катера.

Прежде чем она успела до нас дотянуться, Мэнвилл схватился за ручку, управлявшую пулеметом, и выпустил поток дезинтегрирующих зарядов; нависшая над нами угроза растаяла, точно облако. Пирамидальное основание усеченной теперь колонны скорчилось, содрогнулось, осело и опять разгладилось. Катер взмыл с головокружительной скоростью, будто освободившись от тяжкого груза. Поднявшись на высоту, которую я счел безопасной, мы полетели вдоль края массы, надеясь определить, как далеко та простирается. Она вновь пришла в движение и поползла под нами с прежней скоростью.

Не знаю, на сколько миль она тянулась сквозь чудовищные джунгли, подобно леднику из червеподобной плоти. Говорю же, от одного взгляда на нее у меня что-то не то приключалось под ложечкой. У этой клятой массы не было ни головы, ни хвоста, мы так и не увидели никаких выраженных органов: то было беспорядочное скопление протоплазменных клеток, но уровень их организации мог пошатнуть все представления о биологии. Мэнвилл от восторга был вне себя, остальных же зрелище так потрясло и ошеломило, что мы уже сомневались, реально ли это существо вообще или у нас галлюцинации расстроенных нервов, вызванные воздействием неких неизвестных планетарных сил.

Короче, в итоге мы добрались туда, где розовая волна проедала себе дорогу через джунгли. Она крушила и поглощала все на своем пути: папоротники в четыреста футов высотой, гигантские травы, плотоядные растения и их жертв, летающих, ползающих, ковыляющих и шагающих чудовищ всех разновидностей. И все это происходило почти беззвучно – слышался только тихий шум, словно журчала ленивая речка, да треск и шорох падающих деревьев.

– Пожалуй, надо лететь дальше, – с сожалением заметил Мэнвилл. – Мне бы хотелось взять на анализ кусочек этой твари, но мы же видели, на что она способна; я не стану просить тебя рисковать катером.

– Да, – согласился я, – ничего не поделаешь. Так что, джентльмены, если вы не против, мы продолжим наш прерванный полет.

Я направил катер обратно в сторону экватора и набрал приличную скорость.

– Господи, эта тварь нас преследует! – минутой позже воскликнул Мэнвилл, глядя в кормовой иллюминатор.

Сосредоточившись на управлении катером, я перестал следить за розовой массой и теперь, взглянув в обзорный прибор, увидел, что она развернулась и ползет за нами, прибавляя темп – иначе мы бы уже давно потеряли ее из виду.

Всем нам стало основательно не по себе, уверяю вас. Но нелепо было предположить, что это создание способно нас догнать. Мы легко оторвались бы даже на своей нынешней умеренной скорости, а при необходимости могли разогнаться втрое или подняться в более высокие слои атмосферы. И тем не менее ощущение было не из приятных.

Вскоре мы нырнули в пояс густого тумана и потеряли нашего преследователя из виду. Должно быть, мы пересекали некое подобие болота, поскольку в просветах внизу, среди петляющих потоков кипящей жидкости, мелькали титанических размеров тростники и гигантские водные растения. Мы слышали рев неведомых левиафанов и видели в тумане их чудовищные головы на длиннющих шеях. Однажды катер залили кипящие брызги болотного гейзера или вулкана, и некоторое время пришлось лететь вслепую. Затем мы пересекли озеро горящей нефти или минеральной смолы, над которым поднимались языки пламени высотой в полмили, и температура неприятно повысилась, несмотря на нашу систему охлаждения. Пролетев над еще несколькими окутанными паром болотами, мы через час или два наконец вынырнули из тумана, и под нами вновь появились увенчанные широкими листьями верхушки папоротников и пальм.

Полет над джунглями напоминал какой-то бесконечный гашишный дурман. Они длились и длились, неизменные, лишенные границ и горизонта, а туманное сияние белого распухшего солнца в зените превратилось в изматывающую пытку. Все мы страшно устали, в первую очередь от нервного напряжения. Мэнвилл и Роше заснули, Маркхайм то и дело клевал носом, и я уже подыскивал место, где бы безопасно посадить катер и вздремнуть самому. Можно было поставить его на автоматическое управление, сохранив заданный курс, но не хотелось ничего упустить, а тем более рисковать столкнуться с каким-нибудь высокогорным хребтом.

Но, в общем, подходящей посадочной площадки в этой нескончаемой чаще циклопических растений не попадалось. Мы летели дальше, а меня все сильнее клонило в сон. Внезапно в клубящемся тумане впереди смутно забрезжили невысокие горы. Голые остроконечные вершины и длинные утесы черного камня были почти полностью покрыты красными и желтыми лишайниками выше вереска. Вроде вполне мирно и пустынно. Посадив катер на ровный каменный уступ одного из утесов, я заснул еще до того, как смолк шум двигателя.

Не скажу наверняка, что меня разбудило, но я вдруг резко сел, отчетливо ощущая что-то неладное. Оглянулся на своих товарищей – те мирно дремали. А затем я посмотрел на следящие приборы, отображавшие весь пейзаж вокруг.

Сперва я не поверил своим глазам – позади нас на утес взобрался ледник цвета розового червя и теперь голым, гигантским, текучим обрывом нависал над катером. Громадная масса тянула исполинские руки по бокам от нас, точно силилась окружить. Пульсируя и сгущаясь, она затмевала туманное небо, а пасти, что разверзались у нее спереди, истекали ручьями бесцветной жидкости. Я потерял несколько драгоценных секунд, прежде чем сумел запустить атомные двигатели, а когда катер поднялся, верхушка омерзительного холма вытянулась, рухнула, подобно гребню накатившей волны, и целиком окутала катер своей плотью. От обрушившегося на нас удара мы, кренясь и кувыркаясь, рухнули вниз, будто в океанскую впадину, и в катере наступила кромешная тьма, пока я не включил освещение.

Эта невероятная волна всасывала нашу машину, и та вставала носом к земле. Во всю глотку бессвязно что-то командуя проснувшимся товарищам, я врубил цилиндры на полную мощность и вдобавок запустил электросолнечные турбины. Казалось, будто борта и потолок рвущегося на свободу катера прогнулись внутрь от страшного давления. Мои товарищи бросились к пулеметам; электрические заряды залпами молний рвали поглотившую нас массу. Мы продирались наружу буквально с боем, разворачивая каждое орудие туда-сюда до упора. Не знаю, как нам это удалось, но давление начало ослабевать, в кормовых иллюминаторах замерцал свет, и наконец, кренясь и раскачиваясь, мы вырвались на свободу. Однако, едва появился свет, что-то потекло с потолка на мои голые руки – тонкий ручеек прозрачной, как вода, жидкости; она обжигала, подобно купоросу, и от мучительной боли в разъеденной плоти я чуть не упал в обморок. Раздался чей-то крик и грохот падения, и, обернувшись, я увидел, как Мэнвилл корчится на полу под непрекращающейся капелью едкой жидкости. В крыше и бортах катера появились дыры, и они расширялись с каждой минутой. Эта омерзительная жидкость, видимо, служила чудовищу слюной и пищеварительным соком и разъедала закаленный металл; еще чуть-чуть – и нам бы настала крышка.

Следующие несколько минут оказались хуже целой стаи кошмаров. Чтобы преодолеть притяжение этой адской живой субстанции, не хватало даже двойных мощностей катера и непрерывного обстрела из пулеметов, которые ее дырявили. К тому же в катер сквозь дыры хлынула венерианская атмосфера, отчего дышать становилось нечем. Системам охлаждения тоже, по сути, пришел конец, и все мы изнемогали от жары и испарений, пока по очереди не облачились в герметичные изолирующие скафандры. Мэнвилл перестал корчиться, и мы поняли, что он мертв. Мы не осмеливались бы смотреть на него, даже если бы успевали, – едкая жидкость растворила половину его лица и тела.

Постепенно поднимаясь все выше, мы наконец увидели сверху эту кошмарную тварь, которая чуть нас не пожрала. Она растянулась на многие мили по склону горы, а дальний ее конец скрывался где-то внизу, в джунглях. Учитывая расстояние, которое мы одолели, казалось невозможным, что это та же самая живая масса, которую мы встретили вначале. Сказать не берусь, но она, судя по всему, каким-то образом почуяла нас, а восхождение на гору ее не смутило. Или, может, она привычна лазать по горам. Так или иначе, отделаться от нее оказалось непросто, поскольку огонь из пулеметов оставлял в ней лишь мелкие отверстия, которые тут же затягивались. А когда мы с доблестно отвоеванной высоты бросали в нее гранаты, она только чуть явственнее пульсировала, сильнее волновалась и краснела как рак, будто злилась. И когда мы полетели обратным курсом, к джунглям и болотам за ними, проклятая тварь задом поползла за нами по заросшему лишайниками склону. Было очевидно, что она от нас не отступится.

Меня шатало в кресле от боли в обожженных руках, и я с трудом удерживал курс. Мы больше не могли продолжать облет Венеры, и нам не оставалось ничего иного, кроме возвращения в Пурпурные горы.

Мы летели на предельной скорости, но ползучая живая масса – протоплазма, организм или что это было – ползла с нами наперегонки, оставляя в джунглях опустошенную полосу шириной в милю. В конце концов нам удалось от нее оторваться, хотя и не слишком. Она постоянно висела у нас на хвосте, и от ее вида нас все больше тошнило.

Внезапно мы увидели, что тварь перестала нас преследовать и резко свернула в сторону.

– Это что вдруг случилось?! – воскликнул Маркхайм.

Нас так удивило прекращение погони, что я остановил катер, и мы зависли в воздухе, пытаясь понять, что произошло.

И тут мы увидели. Другая бескрайняя масса, на этот раз грязно-серая, ползла через джунгли навстречу розовой. Сблизившись, они поднялись отвесными столпами, точно сражающиеся змеи, а затем сошлись и начали на наших глазах пожирать друг друга. Верх брала то одна, то другая тварь; они перетекали взад и вперед по огромной территории, где почти мгновенно растворилась вся растительность. Наконец розовая масса, похоже, одержала решительную победу; она изливалась все дальше и дальше, поглощая серую и оттесняя ее назад. Тут мы бросили наблюдать и полетели дальше к Пурпурным горам.

От этого полета у меня не осталось отчетливых воспоминаний – только мешанина раскаленных паров, бескрайних дымящихся лесов, пылающих озер битума и вулканически фонтанирующих болот. Казалось, я пребывал в качкой вечности боли, тошноты, головокружения, а под конец – неистового бреда, когда все окружающее воспринималось лишь урывками. Не знаю, как я держался, как не сбился с курса, – вероятно, надо сказать спасибо подсознанию. Другие чувствовали себя не лучше и ничем не могли мне помочь. В бреду я сражался с бесформенным чудовищем, а придя в себя после целой дюжины эпох безрезультатной борьбы, я увидел, как впереди вздымаются из пара рогатые вершины Пурпурных гор. Словно в тумане, я направил машину над заросшим джунглями ущельем и через плато, а затем пылающие небеса сменились морем черноты, что унесло меня в бездну забытья в тот самый момент, когда я посадил катер рядом со сверкающим корпусом эфирного корабля.

Каким-то образом, мучительно и смутно, мне все же удалось выплыть из этого моря мрака. Чтобы полностью оправиться, мне как будто потребовались многие часы, а сам процесс оказался болезнен и бестолков, словно мозг отказывался функционировать. Когда я наконец очнулся на своей койке на эфирном корабле, рядом стояли адмирал Карфакс и трое врачей экспедиции, а также Маркхайм и Роше. Мне сказали, что я провалялся в беспамятстве пятьдесят часов, чему виной, по их мнению, в том числе противоестественное нервное перенапряжение и шок. Обе мои руки ужасно пострадали от едкой жидкости. Левую пришлось ампутировать у локтя, и лишь искусное лечение спасло от той же судьбы правую. Мои товарищи, тоже насквозь больные, оставались в сознании и рассказали о наших невероятных приключениях.

– Не понимаю, как вы управляли катером, – сказал Карфакс.

Это замечание нашего немногословного и скупого на похвалы командира было все равно что почетная медаль.

Правую руку пришлось долго лечить, и окончательно вылечить не удалось; мускульная сила и рефлексы уже не те, и ни авиации, ни космоса мне не видать. Впрочем, я и тогда особо не жалел; нервам моим крепко досталось, и я был только рад, что теперь поработает кто-нибудь другой. Когда проеденные кислотой дыры в обшивке катера заделали металлом, расплавленным с помощью наших тепловых трубок, в полет вдоль экватора отправилась новая исследовательская группа.

Мы прождали сто с лишним часов на плато в Пурпурных горах, но катер не вернулся. Радиосвязь с ним прервалась по прошествии первых девяти часов. Мы собрали второй катер, на котором вылетел сам адмирал Карфакс; Маркхайм и Роше настояли на том, чтобы отправиться вместе с ним. Мы поддерживали связь с катером, пока он не приблизился к огромной зоне тундры, где заканчивается освещенное солнцем полушарие Венеры и начинаются замерзшие царства вечных сумерек и тьмы. Не могу даже сказать, сколько раз путешественникам довелось увидеть те самые движущиеся живые массы, что проедали себе путь сквозь джунгли или выползали из парны́х венерианских морей, которые их породили. Никаких следов первого катера обнаружить не удалось. Затем рапорты по радио прекратились, и оставшихся в эфирном корабле людей объял ужас.

Огромный корабль был плохо приспособлен для горизонтального полета в атмосфере. Но мы все же отправились на поиски исследователей, хотя все понимали, что от них уже ничего не осталось. Не стану вдаваться в подробности – того, что мы видели, вполне хватило, чтобы у нас постоянно выворачивались наизнанку желудки, но даже эти живые кошмары выглядели прелестными очаровашками по сравнению с тем, что встретилось нам в свете прожекторов на темной стороне планеты… Так или иначе, в конце концов мы сдались и вернулись на Землю, и лично меня вполне устраивает перспектива более не покидать ее твердь. Пусть другие исследуют Венеру и работают на ее рудниках и плантациях. Уж я-то знаю, какова судьба пропавших экспедиций и их кораблей. И знаю, что случилось со складами неомарганцевой стали, которые исчезли без следа, а на их месте вновь выросли джунгли.

Путешествие к Сфаномоэ

Множество дивных историй, что никто никогда не расскажет, не запишет, не предаст бумаге или памяти, потерянных там, куда не добраться ни гаданием, ни воображением, спят под двойным покровом тишины уходящего вдаль, куда хватает глаз, пространства-времени. Хроники Сатурна, архивы времен расцвета Луны, легенды Антилии и Моарии полнятся невообразимыми, забытыми чудесами. Диковинны и многообразны истории, потерянные в бесконечных световых годах Галактики до самой Полярной звезды. Но нет диковинней и дивней, чем история о Хотаре и Эвидоне и их путешествии на планету Сфаномоэ с последнего островка тонущей Атлантиды. Внемлите же, ибо я один поведаю вам о тех, кто в грезах дошел до незыблемого центра, где прошлое и будущее стоят подле настоящего; и лицезрели ход их; и наяву облекли его в слова.

Хотар и Эвидон были братьями по науке, не говоря о крови. Последние в долгом роду знаменитых изобретателей и исследователей, из коих каждый так или иначе помог взрастить знания, мудрость и научную мощь горделивой цивилизации уже не первого витка зрелости. Одну за другой, об руку с другими гениями, они раскрывали заветные тайны геологии, химии, биологии, астрономии; они преображали элементы, обуздывали море, солнце, воздух и силу гравитации, подчиняя их нуждам человека; и наконец, они сумели высвободить ураганную мощь атома, дабы разбивать, преобразовывать и перестраивать молекулы как им вздумается.

Но, поскольку ирония никогда не отстает от человека во всех его достижениях и победах, покорение законов природы совпало с глубинными геологическими сдвигами и потрясениями, приведшими к затоплению Атлантиды. Эру за эрой, эпоху за эпохой так и шло: огромные полуострова, целые побережья, высокие горные цепи, усеянные городами равнины и плато – все постепенно скрылось под накатом волн. Развитие науки помогало точнее предсказывать, где и когда случится очередной катаклизм; но предотвратить катастрофы было невозможно.

Во времена Хотара и Эвидона от бывшего континента остался только один большой остров Посейдонис. Все прекрасно понимали, что острову этому с его великолепными морскими портами, многовековыми памятниками искусства и архитектуры, плодородными долинами в центре и снежными шпилями гор, что возносятся над субтропическими джунглями, суждено затонуть еще прежде, чем сыновья и дочери того поколения достигли бы зрелости.

Как и многие их сородичи, Хотар и Эвидон провели долгие годы за изучением загадок тех геофизических законов, что сулили неминуемую катастрофу, все пытаясь изобрести способ предотвратить ее или хотя бы отложить. Но подспудные сейсмические силы залегали слишком глубоко, и влияние их было слишком велико, и усмирить их не представлялось возможным. Никакому магнитному устройству, никакому силовому полю не хватало мощности им противостоять. Когда зрелые годы уже настигали братьев, те поняли, что трудятся вотще; и хотя народы Посейдониса все так же видели в них возможных спасителей, чьи знания и хитроумие приближались к сверхчеловеческим, втайне оба забросили всякие попытки спасти обреченный остров и удалились от морских видов своей извечной семейной вотчины Лефары в частную обсерваторию и лабораторию в горах, в самом сердце острова.

И тут, располагая унаследованными богатствами, братья не только обзавелись всеми возможными инструментами и материалами для научных изысканий, но и окружили себя некоторой роскошью. От мира их отделяла сотня обрывов и откосов, многие лиги нетронутых джунглей; братья сочли, что такое уединение уместно для трудов, кои они себе уготовили и коих истинную суть никому не раскрыли.

Всех своих современников Хотар и Эвидон обошли в астрономии. Подлинная природа и взаимоотношения планеты, Солнца, Луны, планетарной системы и звездной вселенной в Атлантиде была известна уже давно. Однако предположения братьев были смелее, расчеты – глубже и доскональнее всех прочих. Сквозь мощные линзы своей обсерватории они глядели на близлежащие планеты; точно вычислили расстояние до них от Земли; прикинули их относительные размеры; и допустили, что некоторые, возможно даже и все, могут быть населены человекоподобными существами; а если и не населены, то способны поддерживать человеческую жизнь.

Сильнее всего их любопытство и фантазии разжигала Венера, атлантам известная под именем Сфаномоэ. Из ее положения Хотар и Эвидон сделали вывод, что климат ее и условия для развития жизни могут оказаться аналогичными земным.

И теперь их безмолвный труд проходил не просто так: они изобретали машину, на которой можно было бы покинуть остров, что вот-вот скроется в океане, и отправиться к Сфаномоэ.

День за днем братья корпели, совершенствуя свое детище; и ночь за ночью, пока сезоны сменяли друг друга, они взирали на блистательную сферу своих домыслов, что висела в небесах над изумрудным вечером Посейдониса или над фиалковыми высотами, на которых рассвет еще не успел оставить своих шафранных следов. И все смелее становились их грезы, все диковиннее и дерзче планы.

Устройство машины, которую они строили, заранее учитывало все проблемы, которые им предстояло встретить, все трудности, которые придется преодолеть. В Атлантиде веками использовали различные воздухоплавательные средства, но братья знали, что для их цели не хватило бы просто усовершенствовать одно из таких. Машина, которую они наконец, все тщательно спланировав и обстоятельно обсудив, разработали, была идеально сферична, как миниатюрная луна, поскольку, решили они, такой формой обладают все тела, путешествующие по эфирному пространству. У корпуса машины была двойная обшивка из металлического сплава, секрет которого обнаружили они же, – этот сплав был легче и прочнее любого вещества, известного химии и минералогии. В бортах было двенадцать маленьких круглых иллюминаторов из непробиваемого стекла и герметично закрывающийся люк из того же сплава, что обшивка. Внутреннее сгорание атомов в запечатанных цилиндрах должно было приводить сферу в движение и поднимать ее в воздух, а также обогревать изнутри посреди абсолютного холода космоса. Твердый воздух планировалось перевозить в электрумовых контейнерах и испарять с должной скоростью для поддержания атмосферы. И, предугадывая, что с удалением от Земли сила ее притяжения будет уменьшаться, а затем исчезнет, братья обустроили магнитное поле в палубе сферы, дабы оно симулировало эффект гравитации, тем самым предотвращая всякую опасность или телесный дискомфорт, которые они иначе имели шанс испытать.

Трудам их никто не споспешествовал, кроме нескольких рабов, аборигенов Атлантиды, лишенных представления о цели строительства корабля; ради абсолютной конфиденциальности были они также лишены слуха и речи. Никакие посетители братьев не беспокоили: подразумевалось, что Хотар и Эвидон заняты сейсмологическими исследованиями, требующими прилежного и продолжительного сосредоточения.

В конце концов, спустя годы усилий, колебаний, сомнений и тревог, сфера была завершена. Громадным серебряным пузырем сияла она на западной террасе лаборатории, с которой в сумерках за багровеющим морем джунглей видна была планета Сфаномоэ. Все было готово: корабль вдоволь снарядили для путешествия на много пятилетних циклов и декад и нагрузили богатым запасом книг, инструментов искусства и науки, всем необходимым для угоды и удобства пассажиров.

Хотар и Эвидон были теперь мужчинами средних лет, в зрелой крепости всех своих талантов и умений. Они принадлежали к высочайшим из расы атлантов – светлокожие и статные, с чертами, выдававшими и аристократичность, и интеллект. Памятуя о приближении финального катаклизма, они не обзавелись ни женами, ни вообще привязанностями; они с монашеским рвением отдались одной только науке. Они горевали по неизбежному исчезновению их цивилизации со всеми ее вековыми преданиями, с ее богатством, материальным и духовным, с ее утонченнейшей культурой. Но они познали неумолимость законов, что похоронят Атлантиду под волнами, – законов перемен, роста и упадка; они философски взрастили в себе смирение – и не исключено, что в этом им помогло предвкушение исключительной славы и свежих, необыкновенных ощущений, которые сулил их полет в доселе неизведанные пространства.

Итак, бескорыстная горечь мешалась в их сердцах с личными ожиданиями, когда в назначенный вечер они отпустили недоумевающих рабов, вручив им вольные, и вошли в свой шарообразный корабль. И Сфаномоэ озарилась перед ними пульсирующим сиянием, и Посейдонис потемнел внизу, и они отправились в путешествие по бирюзовым западным небесам.

Легко и плавно их великолепный корабль поднимался по их повелению, пока они не увидели огней Сазрана, столицы, и ее усеянного галерами порта Лефары, где кутежи гремели еженощно и даже в фонтанах текло вино, только бы люди забыли о надвигающейся беде. Но так высоко поднялся корабль, что Хотар и Эвидон не услышали ни малейшего шепотка громовых лир и крикливых игрищ в городах под ногами. Все выше и дальше продвигались они, пока их планета не потемнела и не смазалась, а небо не полыхнуло звездами, что ни разу не попадали в их зеркальные линзы. И тотчас черная планета под ними обрамилась растущим огненным полумесяцем, и они взмыли из ее тени к свету дня. Но небеса уже потеряли знакомую голубизну и обернулись прозрачной смолью эфира; и ни единая звезда, ни единая планета, даже наимельчайшая, не тускнели пред соперничающим с ними Солнцем. И ярче всех была Сфаномоэ, непоколебимою искрой висевшая в пустоте.

Позади милю за звездной милей удалялась Земля; Хотар и Эвидон, устремив взор вперед, к объекту своих мечтаний, почти о ней забыли. Позже, обернувшись, они увидели, что она уже не под, но над ними, как Луна, но необъятнее. И, глядя, как она вертится, рассматривая ее океаны, острова и континенты, они называли каждый из них, сверяясь со своими картами; но тщетно искали они Посейдонис в сплошной и блистающей морской пустоши. И братья ощущали печаль и скорбь, что по праву причитается всякой утраченной красоте, всякому утонувшему великолепию. И еще некоторое время они размышляли о славе Атлантиды и вызывали в памяти ее обелиски, купола и горы, высокие и величавые верхушки ее пальм и плюмажи ее воителей, что более никогда кострами не взмоют к небу.

Их жизнь в шаровидном корабле была проста и исполнена безмятежности, мало отличаясь от той, к которой они привыкли. Они продолжали привычные изыскания, заканчивали эксперименты, спланированные или начатые в прошлом, читали друг другу классику родной литературы, спорили и обсуждали миллионы философских и научных вопросов. Само время проходило для Хотара и Эвидона незамеченным; недели и месяцы пути стали годами, годы умножались на пять, пятилетние циклы сливались в декады. Годы вплетали паутинки морщин в их лица, подкрашивали их брови желтоватой старостью слоновой кости и отделывали горностаем их соболиные бороды, но и перемен в самих себе и друг в друге братья не замечали. Слишком многое нужно было оспорить или решить, слишком много догадок и домыслов построить – отвлекаться на мелочи было некогда.

Почти незаметно годы шли и шли, а Сфаномоэ росла и росла, пока наконец не раскинулась под ними, исчерченная нетронутыми континентами и морями, по которым не ходил человек. И теперь Хотара и Эвидона занимала только эта планета, до которой им вскоре предстояло долететь, народы, животные и растения, которые они могут там обнаружить. Невиданное предвкушение затрепетало в их сердцах, когда они направили корабль к проплывавшему внизу и все растущему шару. Вот они уже повисли прямо над ним в облачной атмосфере тропической жары; но, несмотря на ребяческое нетерпение, побуждавшее их ступить на новую планету как можно скорее, они мудро постановили продолжить движение вдоль поверхности, дабы изучить ее топографию как можно детальнее и добросовестнее.

К их удивлению, ничто на этих ярких просторах не намекало на присутствие людей или иных живых существ. Они искали нагромождения иноземной воздушной городской архитектуры, широкие проспекты и каналы, геометрически расчерченные поля. Но увидели они только первобытный ландшафт гор, болот, лесов, океанов, рек и озер.

Они долго решались спуститься. Хоть оба были очень-очень стары, а их горностаевые бороды отросли на пять футов, они посадили лунообразный корабль на землю не хуже, чем смогли бы в расцвете сил; и, открыв десятилетиями запечатанную дверь, они по очереди вышли – Хотар перед Эвидоном, поскольку был немного старше.

Первым их впечатлением стал пылающий зной, пестроцветье и ошеломительный букет ароматов. Словно миллион запахов столкнулись в тяжелом, чуждом, недвижном воздухе – запахов, что бытовали почти зримо, змеясь испарениями, – ароматов, подобных эликсирам, опиатам, приносящим одновременно блаженную дремоту и божественный хмель. Затем братья увидели, что повсюду растут цветы – корабль приземлился в бескрайних цветущих джунглях. Каждый цветок – не от мира сего, неземных размеров, красоты и разнообразия, с волютами и спиралями лепестков; и оттенкам их не было счета, и все они скручивались и завивались, выказывая живость и разум, что превосходили растительные. Цветы произрастали из земли, совершенно покрытой их же сплетенными стеблями и цветоложами; цветы свисали со стволов и ветвей пальмовидных деревьев, овитых ими до полной неузнаваемости; они пронизывали воду застойных прудов; они сидели на кронах, точно крылатые существа, готовые взлететь в опьяненные ароматом небеса. И прямо у братьев на глазах цветы взрастали и увядали с изумительной быстротой, цветы падали и на их место вставали новые, как будто закон природы показывал фокусы.

Хотар и Эвидон возрадовались; они перекликались, как дети, тыча пальцем в каждое новое чудо флоры, изысканнее и занимательнее остальных, и восхищались скоростью этого поразительного роста и умирания. И они смеялись над беспримерной вычурностью зрелища, наблюдая, как мимо, перебирая ногами, коих число превышало обычное, семенят неизвестные зоологии животные с орхидеями на крупе.

Бродя меж цветов Сфаномоэ, Хотар и Эвидон забыли о своем долгом космическом путешествии; они забыли, что была когда-то планета Земля и остров под названием Посейдонис; они забыли свои предания и мудрость. Иноземный воздух и его запахи ударяли им в голову, как крепкое вино, а тучи золотой и снежной пыльцы, что осыпа́ли их с ссутулившихся стволов, действовали сильнее какого-нибудь волшебного наркотика. Им нравилось, что их белые бороды и фиалковые туники припорошены этой пыльцой и парящими спорами неведомых земной ботанике растений.

Внезапно Хотар вновь возопил в изумлении и захохотал еще громогласней и веселее. Он заметил, что необычно сложенный листик пробивается из тыльной стороны его сморщенной правой руки. Листик рос и разворачивался, пока не показался бутон; и – ого! – бутон раскрылся и стал неземных оттенков цветком о трех цветоложах, даря замерший воздух роскошным ароматом. Затем на левой руке появился еще один цветок; и вот листья и цветы уже распускались по всему его морщинистому лицу и лбу, каскадами прорастали на его руках, и ногах, и теле, вплетали свои волокнистые усики и язычки пестиков в его бороду. Ему не было больно – он лишь по-детски удивлялся, ошеломленно за ними наблюдая.

Вот уже из кистей и конечностей Эвидона тоже начали пробиваться цветы. И вскоре двое стариков вовсе утратили человеческий облик – теперь они мало чем отличались от увитых венками деревьев над головой. И умерли они безболезненно, словно давным-давно вросли в изобильную флору Сфаномоэ, наделенные восприятием и чувствами, подобающими их новой жизни. И очень скоро их метаморфоза завершилась, и они целиком, до последней жилы, растворились и стали цветами. И корабль, в котором они совершили свое путешествие, скрыла от глаз неустанно ползучая масса растений и цветов.

Такова была судьба Хотара и Эвидона, последних атлантов и первых (а то и последних) людей на Сфаномоэ.

Дверь на Сатурн

I

Когда Морги, верховный жрец богини Йундэ, вместе с двенадцатью самыми безжалостными и доверенными прислужниками вступил на рассвете в дом пресловутого еретика Эйбона, возвышавшийся на утесе над северным морем, его ждали удивление и разочарование. Удивление нетрудно понять: они рассчитывали застать колдуна врасплох; суды против Эйбона проходили в уединении подземных склепов за непроницаемыми дверями, а к тому же после вынесения приговора дознаватели не стали медлить и в ту же ночь выступили к дому колдуна, построенному из черного гнейса. Разочарованы же они были тем, что внушительный приказ об аресте с символическими огненными рунами на свитке из человеческой кожи был отныне бесполезен; придется потерпеть с изощренными пытками и замысловатыми и болезненными испытаниями, которые они предусмотрительно заготовили для нечестивого вероотступника.

Особенно был разочарован сам Морги, и проклятия, которые он принялся изрыгать, обнаружив, что верхняя комната пуста, изобиловали кабалистическими длиннотами и вселяли истинный ужас. Эйбон, который успел приобрести слишком большую славу у жителей Мху Тулана, самого отдаленного полуострова континента Гиперборея, был главным соперником Морги среди колдунов. Поэтому верховный жрец с радостью поверил недобрым слухам и использовал их, чтобы выдвинуть обвинения. Болтали, что Эйбон был приверженцем издавна пользующегося дурной славой культа языческого божества Зотаккуа, которому поклонялись задолго до людей; что магия Эйбона – следствие его связей с этим темным божеством, происходившим из иных миров чужой вселенной и явившимся сюда в допотопные времена, когда земля была дымящимся болотом. Зотаккуа по-прежнему внушал людям страх; говорили, что те, кто готов отказаться от своей человеческой природы ради службы ему, обучаются тайному знанию, существовавшему до сотворения мира, – знанию столь чудовищному, что наверняка его занесли на землю с далеких планет, рожденных во времена ночи и хаоса.

Дом, который Эйбон построил в форме пятиугольной башни, состоял из пяти этажей, включая два подземных. Разумеется, дом перевернули вверх дном; трех слуг Эйбона пытали: медленно капали раскаленным битумом, чтобы выведать, куда делся хозяин. Они упорствовали, что знать ничего не знают, и после получасовой пытки их слова сочли доказательством истинного неведения. Никаких подземных коридоров в стенах и полах нижних комнат не обнаружилось, хотя Морги не поленился даже на самом нижнем этаже снять плиты, на которых стоял непристойный идол Зотаккуа, хотя и проделал это с большой неохотой, ибо покрытый шерстью приземистый божок с лицом летучей мыши и телом ленивца внушал ужас и отвращение служителю богини-лосихи Йундэ.

Снова обратившись к поискам на верхних этажах, дознаватели были вынуждены признать, что совершенно сбиты с толку. Они обнаружили лишь немногочисленные предметы мебели и несколько древних томов заклинаний, какие найдутся у любого колдуна, малоприятные кровавые картины на пергаменте из шкуры птеродактиля, а также допотопные чаши, скульптуры и тотемные столбы, собирать которые Эйбон был большой охотник. В той или иной форме на них почти всегда красовался Зотаккуа: его зверски-сонливое лицо злобно таращилось с ручек чаш и половины тотемов (принадлежавших недочеловеческим племенам) среди тюленей, мамонтов, громадных тигров и туров. Морги полагал, что малейшие сомнения в невиновности Эйбона рассеялись: несомненно, только приверженец Зотаккуа мог хранить у себя хотя бы одно-единственное изображение этого омерзительного божества.

Однако эти дополнительные, пусть и весьма серьезные доказательства не помогали в поисках Эйбона. Глядя в пустоту за окнами верхней комнаты, прямо с обрыва, под которым в четырехстах футах внизу бушевало море, Морги был вынужден отдать должное магическим способностям соперника. Иначе исчезновение Эйбона выглядело слишком таинственным, а Морги не любил тайн, если только они не были выгодны ему самому.

Он отвернулся от окна и еще раз обвел комнату пристальным взглядом. Очевидно, Эйбон использовал ее в качестве кабинета: здесь стояло бюро из слоновой кости, с тростниковыми перьями и разноцветными чернилами в глиняных горшочках; лежали листки каламитовой бумаги, заполненные странными астрономическими и астрологическими исчислениями, которые заставили Морги нахмуриться, потому что он их не понял. На каждой из пяти стен висел пергамент работы какой-то коренной расы, изображавший что-нибудь нечестивое и отталкивающее; на всех Зотаккуа представал на фоне диких пейзажей, чью странность можно было объяснить неразвитой техникой примитивных художников. Морги сорвал пергаменты со стен один за другим, словно ожидал, что обнаружит за ними Эйбона.

Долгое время Морги разглядывал почти пустые стены, а прислужники тем временем хранили почтительное молчание. В юго-восточной стене, над бюро, под пергаментом обнаружилась странная овальная панель. Густые черные брови Морги сошлись в одну линию. Эта стена подозрительно отличалась от других стен, будучи инкрустированной каким-то красноватым металлом, который, однако, не был ни золотом, ни медью – металл, если смотреть на него из-под полуопущенных век, слабо переливался странными цветами. Впрочем, если широко открыть глаза, свечение исчезало, будто его и не было, и не удавалось его даже припомнить.

У Морги – который, очевидно, оказался куда умнее и сообразительнее, чем о нем думал Эйбон, – зародилось подозрение, вероятно, абсурдное и ни на чем не основанное, ибо стена была внешней и за ней могли скрываться только небо и море.

Он вскарабкался на бюро и стукнул по панели кулаком. Результат превзошел ожидания. Ощущение ледяного холода, столь нестерпимого, что его было трудно отличить от палящей жары, пронзило его ладонь, руку и все тело, когда он ударил по неизвестному красноватому металлу. Панель поддалась, распахнулась, словно на невидимых петлях, издав громкий лязг, как будто пришедший из невообразимой дали. За ней Морги не увидел ни неба, ни моря, зато увидел нечто такое, чего не видал доселе, о чем ни разу не слышал и что не снилось ему в самых неистовых ночных кошмарах.

Он обернулся к прислужникам; на лице его застыла гримаса удивления пополам с торжеством.

– Дождитесь моего возвращения, – велел им колдун и нырнул в открывшуюся панель.

II

То, в чем обвиняли Эйбона, было правдой. Мудрый колдун, посвятивший жизнь законам и силам, как естественным, так и сверхъестественным, изучая мифы о Зотаккуа, распространенные на полуострове Мху Тулан, решил, что, возможно, этому малоизвестному божку, которому поклонялись еще до появления людей, следует уделить особое внимание. Он завел дружбу с Зотаккуа, который к тому времени переселился под землю, ибо культ его переживал забвение; колдун обратился к Зотаккуа с надлежащими молитвами и принес весьма уместные подношения; и странное сонное божество в благодарность за проявленный интерес и приносимые дары поделилось с Эйбоном знаниями, которые тому оказались более чем полезны в магических ритуалах. Также Зотаккуа поведал Эйбону факты из своей биографии, дополнив популярные мифы занятными подробностями. По причинам, о которых он не счел нужным сообщить, Зотаккуа переселился на землю в первобытную эпоху с планеты Сикранош (на Мху Тулане Сикраношем называли Сатурн); впрочем, Сикранош был лишь перевалочным пунктом в его путешествии из далеких миров и звездных систем. В качестве особого дара, после годов поклонений и жертвоприношений, он подарил Эйбону тонкую овальную пластину из внеземного металла, дав инструкции, как прикрутить ее к стене в комнате на верхнем этаже. Панель, если вытолкнуть ее из стены в пустоту, давала уникальную возможность проникнуть на Сикранош, находящийся на расстоянии миллионов миль в космическом пространстве.

В соответствии с нечеткими и несколько путаными объяснениями, которые соблаговолило дать божество, панель, частично изготовленная из материи, принадлежавшей иной вселенной, обладала необычными излучающими способностями – они и связывали ее с пространствами более высокого порядка, откуда до далеких астрономических объектов было рукой подать.

Впрочем, Зотаккуа предупредил Эйбона, что воспользоваться панелью можно лишь в случае крайней нужды, только ради того, чтобы избежать смертельной опасности, ибо существовал лишь ничтожный шанс вернуться обратно с Сикраноша – мира, где Эйбон едва ли почувствует себя комфортно, ибо этот мир очень сильно отличается от полуострова Мху Тулан, хотя и не совершенно враждебен человеку, как на еще более удаленных планетах. Родственники Зотаккуа еще проживали на Сикраноше и почитались аборигенами; Зотаккуа сообщил почти непроизносимое имя самого влиятельного божества, добавив, что оно послужит Эйбону своего рода паролем, если он когда-нибудь попадет на Сикранош.

Идея панели, которая открывает дорогу в некий далекий мир, показалась Эйбону весьма странной, если не сказать притянутой за уши; однако Зотаккуа был божеством, безусловно заслуживающим всяческого доверия. Впрочем, Эйбон не торопился испробовать уникальные возможности панели, пока Зотаккуа (пристально следивший за всеми подземными делами) не предупредил его об интригах, которые плел Морги, и о церковных судах, которые шли в склепах под храмом богини Йундэ. Понимая, как велика власть этих ревнивых фанатиков, Эйбон решил, что отдаться им в руки будет неразумием, граничащим с глупостью. Поблагодарив Зотаккуа и коротко с ним простившись, Эйбон собрал небольшую котомку с хлебом, мясом и вином и удалился в кабинет, где влез на бюро. Приподняв примитивную картину, которую Зотаккуа некогда сподвиг нарисовать одного полудикого художника, он толкнул панель, за которой скрывался мир, на ней изображенный.

Не приходилось сомневаться, что Зотаккуа и впрямь знал, о чем говорил, ибо сцене, что открылась перед Эйбоном, не было соответствия в топографии Мху Тулана, да и нигде на Земле. Местность, расстилавшаяся перед колдуном, не вызвала у него одобрения, однако выбора не было, если не считать таковым пыточные застенки богини Йундэ. Воображая изощренные мучения, которые заготовил для него Морги, Эйбон шагнул на планету Сикранош с живостью, удивительной для колдуна его лет.

Всего один шаг, но, оглянувшись, он не увидел ни следа панели, ни намека на свое жилище. Колдун стоял на пепельно-серой земле длинного косогора, под которым медленно струился поток, но не воды, а какого-то тягучего металла, напоминавшего ртуть, что стекал в окруженное холмами озеро с отрогов неприступных гор. Склон под ним был усеян рядами странных предметов; Эйбон никак не мог понять, деревья ли это, камни или живые организмы, ибо они, кажется, содержали в себе признаки всего понемногу. Все чудовищные детали невообразимого ландшафта явственно проступали под зеленовато-черным небом, пересеченным от края до края тройным циклопическим кольцом ослепительной яркости. Воздух был холоден, и Эйбону не понравилась серная вонь и странное першение, которое она оставляла в носу и гортани. Сделав несколько шагов по некрасивой серой поверхности, он обнаружил, что текстура почвы под ногами неприятно напоминает рыхлый слой пепла, намоченный дождем и вновь высохший.

Он начал спускаться по склону, почти опасаясь, что непонятные объекты вокруг начнут протягивать к нему свои каменные сучья – или руки, – чтобы остановить его продвижение. Больше всего они напоминали синевато-пурпурные кактусы из обсидиана, чьи конечности заканчивались грозными шипами, похожими на когти, а верхушки представляли собой нечто слишком вычурное – не бывает таких плодов или цветов. Кактусы не двигались с места, но, спускаясь по склону, впереди себя и позади Эйбон слышал тихий перезвон разной высоты. У колдуна зародилось тревожное подозрение, что таким способом кактусы общаются между собой – вероятно, обсуждают, кто он таков и как с ним поступить.

Так или иначе, колдун спустился с косогора без помех и преград туда, где предательские ловушки террас и уступов окаймляли озеро жидкого металла, словно величественные лестницы из древних эпох. Гадая, куда двинуться дальше, Эйбон нерешительно замер на краю одного из уступов.

Ход его мыслей прервала тень, которая внезапно чудовищной кляксой пролегла наискосок от его ног на крошащемся камне. Тень ему сразу не понравилась: она выглядела слишком вызывающей с точки зрения каких бы то ни было эстетических стандартов, и ее искаженные, уродливые формы отличались по меньшей мере экстравагантностью.

Эйбон обернулся, желая посмотреть, что за создание отбрасывает такую странную тень. Описать его было непросто: безумно короткие ноги, чрезмерно вытянутые руки, круглая голова, которая свисала с шаровидного тела, словно существо совершало сомнамбулический кувырок. Впрочем, приглядевшись, Эйбон заметил, что покрытое мехом тело и сонное выражение смутно напоминают искаженные пропорции Зотаккуа. Вспомнив слова божества, что форма, которую он принял на Земле, не совсем совпадает с тем, как он выглядел на Сикраноше, Эйбон спросил себя, не повстречал ли он родственника божества.

Он попытался выговорить почти непроизносимое имя, доверенное ему Зотаккуа в качестве пароля, однако существо, никак не выказав, что заметило колдуна, начало спускаться по террасам и уступам к озеру. Передвигалось оно в основном на руках, ибо странные ножки были слишком коротки и не доставали до ступеней. Добравшись до кромки озера, оно принялось с жадностью поглощать жидкий металл, что окончательно убедило Эйбона в божественной природе существа; определенно, создание низшего порядка не стало бы утолять жажду столь необычной жидкостью. Затем, вновь поднявшись на уступ, где стоял Эйбон, существо впервые обратило на колдуна внимание.

И тут Эйбон наконец вспомнил нелепое имя.

– Хзиулкуоигмнзхах! – с трудом выговорил он.

Несомненно, результат едва ли мог считаться приемлемым с точки зрения местных стандартов, но Эйбону, с тем речевым аппаратом, которым он располагал, очевидно, удалось не оплошать, ибо существо уставилось на него своими перевернутыми глазами чуть менее сонно, чем раньше, и даже удосужилось вымолвить нечто, что выглядело попыткой улучшить произношение колдуна. Эйбон гадал, удастся ли ему когда-нибудь выучить этот язык, а выучив, освоить произношение. Впрочем, то, что его поняли, уже было неплохо.

– Зотаккуа, – промолвил он и повторил имя трижды, торжественно и распевно, словно произносил заклинание.

Перевернутое создание слегка расширило глаза и снова поправило Эйбона, произнеся слово в совершенно особой, неописуемой манере, пропуская гласные и выделяя согласные. Затем постояло еще немного, задумчиво разглядывая колдуна. Наконец оно подняло руку длиной в эль и показало вдоль берега, где среди холмов был виден выход в долину, а затем отчетливо произнесло загадочные слова:

– Икхуи длосх одхклонкх.

Пока Эйбон размышлял над смыслом сего необычайного речения, существо отвернулось и принялось подниматься по широким ступеням к довольно поместительной пещере с колоннами на входе, которую Эйбон не заметил раньше. Не успело существо скрыться в пещере, как колдуна приветствовал верховный жрец Морги, нашедший его по следам в пепле.

– Презренный колдун! Омерзительный еретик! Я тебя арестую! – величаво промолвил Морги.

Эйбон удивился, если не сказать больше, однако тут же успокоился, увидев, что Морги прибыл в одиночестве. Эйбон вытащил меч из закаленной бронзы и улыбнулся.

– Советую тебе выбирать слова, Морги, – сказал он. – К тому же твоя идея арестовать меня несколько не к месту, ибо мы с тобой находимся на Сикраноше, откуда до Мху Тулана и казематов храма богини Йундэ много миллионов миль.

Судя по всему, услышанное не доставило Морги особенной радости. Он оскалился и пробормотал:

– Полагаю, это все твое проклятое колдовство.

Такое возмутительное предположение Эйбон предпочел проигнорировать.

– Я только что говорил с одним из богов Сикраноша, – высокопарно промолвил он. – Божество, имя которому Хзиулкуоигмнзхах, велело мне отправиться в указанном им направлении, дабы исполнить доверенную мне миссию и передать его послание. Предлагаю тебе забыть о наших мелких дрязгах и последовать за мной. Разумеется, ничто не мешает нам перерезать друг другу глотки или выпустить друг другу кишки, ибо мы оба вооружены. Однако в сложившихся обстоятельствах это кажется мне чистым ребячеством, не говоря о том, что это бессмысленно и бесполезно. Живыми мы принесем друг другу больше пользы в этом странном непознанном мире, где лучше действовать сообща.

Морги нахмурился и задумался.

– Хорошо, – буркнул он, – я согласен. Но предупреждаю, что по возвращении на Мху Тулан я от тебя не отстану.

– Об этом нам пока нечего беспокоиться, – возразил ему Эйбон. – Так мы идем?

III

Два гиперборейца продвигались вперед по узкой тропе, что вела в долину от озера из жидкого металла вдоль холмов, чья растительность становилась тем обильнее и гуще, чем ниже они спускались. Эту долину указало Эйбону перевернутое двуногое. Морги, дознаватель по призванию, забрасывал его вопросами:

– Кем или чем было то странное существо, которое скрылось в пещере, когда я с тобой заговорил?

– Это был бог Хзиулкуоигмнзхах.

– А кто он, этот бог? Признаюсь, я никогда о нем не слыхал.

– Дядя Зотаккуа по отцовской линии.

Морги замолчал, издав звук, который походил на подавленный чих или недовольное восклицание. Впрочем, спустя некоторое время он не выдержал и спросил:

– А в чем заключается твоя миссия?

– Все выяснится в свое время, – с достоинством ответствовал Эйбон. – Я не уполномочен говорить о ней до поры. У меня есть послание от божества, которое я должен доставить кому следует.

Против воли Морги был впечатлен.

– Полагаю, ты знаешь, что делаешь и куда идешь. Можешь хотя бы намекнуть, куда мы направляемся?

– Это тоже будет явлено в надлежащее время.

Холмы плавно спускались в лесистую долину, флора которой заставила бы земного ботаника схватиться за голову. Под последним из холмов неожиданно начиналась узкая дорога, уходившая вдаль. Эйбон решительно ступил на нее, – впрочем, выбора у него не было, ибо заросли каменных кустов и деревьев вскоре стали непроходимыми. Эйбон и Морги двигались вдоль зазубренных сучьев, походивших на связки дротиков и кинжалов, лезвий и игл.

Вскоре гиперборейцы заметили на дороге большие круглые следы с отметинами длинных когтей, однако не стали делиться друг с другом своими опасениями.

Спустя час или два путешествия по пружинящей под ногами тропинке из пепла, по обеим сторонам которой щетинилась растительность, напоминающая ножи и капканы, странники вспомнили, что проголодались. Морги так спешил схватить Эйбона, что не позавтракал; Эйбон же, стремясь избегнуть ареста, допустил тот же промах. Они присели на обочине, и колдун поделился со жрецом едой и вином. Впрочем, ели они экономно, ибо припасы были ограниченны, а местность вокруг вызывала сомнения в том, что им удастся вскорости раздобыть что-нибудь съедобное.

С новыми силами они продолжили путь и вскоре заметили впереди удивительное чудище, которому, очевидно, принадлежали многочисленные круглые следы. Чудище разлеглось на дороге, протянув задние ноги по направлению к путешественникам и загораживая им путь. У него были мириады коротеньких задних конечностей, но гиперборейцы понятия не имели, как выглядят передние и на что похожа голова.

Эйбон и Морги сильно перепугались.

– Еще одно твое божество? – попытался разрядить обстановку Морги.

Эйбон не ответил. Однако мог ли он ударить в грязь лицом? Колдун храбро выступил вперед и выкрикнул: «Хзиулкуоигмнзхах!», стараясь, чтобы прозвучало как можно внушительнее. Одновременно он выхватил меч и ткнул им между роговыми наростами, которые покрывали задние конечности чудища.

К их величайшему облегчению, животное продолжило путь по дороге, а гиперборейцы последовали за ним; когда сороконожка замедляла шаг, Эйбон повторял оказавшееся столь полезным заклинание. Морги взирал на него с некоторым почтением.

Таким манером они продвигались еще несколько часов. Громадное светящееся тройное кольцо все еще пересекало зенит, однако на удивление маленькое и холодное солнце уже прошло его и теперь клонилось к западу. Лес вокруг по-прежнему щетинился острой металлической листвой, но теперь от главной дороги, по которой шагало чудище, начали ответвляться тропинки и обходные пути.

Стояла тишина, за исключением топота многочисленных ножек их неуклюжего проводника; на протяжении миль ни Эйбон, ни Морги не произнесли ни слова. Верховный жрец все больше сожалел о поспешности, с которой последовал за Эйбоном сквозь панель; Эйбон горевал, что Зотаккуа не показал ему проход в какой-нибудь другой мир. От размышлений их отвлек шум низких бубнящих голосов, раздавшихся на дороге впереди чудища. В гуле нечеловеческих гортанных криков и карканья различались упрек и порицание, точно сварливая барабанная дробь, – чудище явно подвергалось поношениям со стороны неких невообразимых существ.

– И что дальше? – спросил Морги.

– Все будет явлено в надлежащее время, – ответствовал Эйбон.

Лес скоро поредел, и ведьминские завывания стали громче. Продолжая следовать по стопам гигантской сороконожки, которая нехотя продвигалась по дороге перед ними, путешественники неожиданно выступили на открытое пространство, и перед ними предстала живописная сцена. Чудище, которое явно отличалось покорностью, безобидностью и глупостью, съежилось перед группой созданий размером с человека, вооруженных лишь кнутами с длинными рукоятками. Эти создания, хоть и были двуногими, а их анатомия не так поражала воображение, как анатомия существа, которое Эйбон повстречал у озера из жидкого металла, все же выглядели весьма необычно: голова и тело представляли собой единое целое, а уши, глаза, ноздри, рты и другие органы неизвестного назначения располагались в произвольном порядке на груди и животе. Странные создания были полностью обнажены, смуглы и без всяких признаков растительности на теле и конечностях. Позади них высились постройки, которые плохо соотносились с человеческими понятиями об архитектурной симметрии.

Эйбон храбро выступил вперед, в то время как Морги скромно последовал за ним. Безголовые создания перестали бранить свое безропотное чудище и уставились на землян с выражением, которое трудно было разобрать из-за странного расположения черт лица прямо на туловище.

– Хзиулкуоигмнзхах! Зотаккуа! – звучно промолвил Эйбон. Затем, выдержав паузу надлежащей длины, продолжил: – Икхуи длосх одхклонкх!

Результат был поистине впечатляющим – а чего еще ожидать от столь могущественного заклинания? Сикраношцы, отбросив свои кнуты, склонились перед колдуном так низко, что их глазастые и носатые туловища почти коснулись земли.

– Я исполнил миссию – я доставил послание, которое передал мне Хзиулкуоигмнзхах, – сказал Эйбон жрецу.

IV

Несколько сикраношских месяцев два гиперборейца были почетными гостями многочисленного, почтенного и добродетельного народа, называвшего себя бхлемфроймами. Эйбон, в отличие от Морги обладавший способностями к языкам, далеко продвинулся в изучении местного диалекта. Его знания об обычаях, поведении, идеях и верованиях бхлемфроймов вскоре стали исчерпывающими, однако вскоре то, что поначалу очаровывало, стало источником разочарования.

Покрытое роговыми наростами чудище, которого они с Морги столь храбро вернули хозяевам, оказалось домашней тягловой скотиной: чудище заплутало среди металлической растительности в пустынной местности, окружавшей Вхлоррх, столицу бхлемфроймов. Почтение, с которым местные приветствовали Эйбона и Морги, было всего лишь проявлением благодарности за возвращение домашней скотины, а вовсе не реакцией, как полагал Эйбон, на произнесенные им священные имена и внушающую ужас фразу: «Икхуи длосх одхклонкх». Существо, которое колдун повстречал у озера, действительно оказалось божеством по имени Хзиулкуоигмнзхах; в ранних мифах бхлемфроймов содержались также невнятные упоминания о Зотаккуа. Впрочем, местные, кажется, были настроены весьма материалистически и давно перестали поклоняться богам и приносить им жертвы, хотя всегда упоминали о них с несколько отстраненным уважением и никогда не богохульствовали. Эйбон выяснил также, что слова «икхуи длосх одхклонкх» принадлежали языку, на котором боги общались между собой и который бхлемфроймы успели забыть. Однако язык этот по-прежнему изучало соседнее племя, йдхимы, которые традиционно продолжали почитать бога Хзиулкуоигмнзхаха и его родню.

Бхлемфроймы же были сугубо практичной расой и интересов имели мало: они выращивали многочисленные сорта съедобных грибов, разводили гигантских сороконожек, а еще плодились и размножались. Последнее, как открылось Эйбону и Морги, они проделывали весьма необычным способом: бхлемфроймы были существами двуполыми, но лишь одной женщине на поколение доверялась честь произвести на свет потомство; именно эта женщина, поглотив достаточное количество особого вида грибов, вырастала до гигантских размеров и становилась матерью нового поколения.

Когда гиперборейцы успели обвыкнуться с жизнью и обычаями племени, им оказали великую честь, позволив увидеть будущую мать народа. Звали ее Дйхенкуомх, и после многолетней, специально разработанной диеты она наконец достигла требуемых размеров. Неудивительно, что будущая мать народа занимала самый большой дом в столице; с утра до вечера она неустанно поглощала чудовищное количество еды. Колдун и дознаватель были поражены, если не сказать ошеломлены необъятностью ее внушительных, как гора, чар и их весьма оригинальным устройством. Им сказали, что отец (или отцы) будущего поколения еще не выбраны.

То, что головы у гиперборейцев не составляли с торсом единое целое, неизменно вызывало у их радушных хозяев живейший биологический интерес. Как выяснилось, изначально бхлемфроймы не были безголовыми, но достигли нынешнего состояния в процессе медленной эволюции, в результате которой голова древнего бхлемфройма была совершенно поглощена туловищем. Однако, в отличие от большинства людей, бхлемфроймы не воспринимали ступень развития, на которой в настоящее время находились, бездумно, как нечто само собой разумеющееся. Безголовость оставалась неизбывным источником национальной скорби; они оплакивали то, что было отнято у них природой, и появление Эйбона и Морги, которые выглядели идеальными экземплярами цефалической эволюции, обострило их евгеническую печаль.

Когда чувство новизны и экзотики улетучилось, колдун и дознаватель, со своей стороны, стали находить жизнь среди бхлемфроймов довольно унылой. Еда была однообразной – все те же сырые, вареные или жареные грибы, которые порой дополнялись жестким и вялым мясом домашней скотины. К тому же бхлемфроймы, хоть и вели себя неизменно вежливо и почтительно, не испытывали никакого интереса к демонстрации гиперборейских магических практик, которыми удостаивали их Эйбон и Морги, а плачевный недостаток религиозного рвения сводил на нет все миссионерские усилия. Будучи начисто лишены воображения, бхлемфроймы даже не удивлялись тому, что их гости прибыли из далекого мира, совершенно не похожего на Сикранош.

– Я чувствую, – сказал однажды Эйбон Морги, – что бог допустил прискорбную ошибку, решив передать им хоть какое-то послание.

Вскоре после этого большой совет бхлемфроймов явился к ним в полном составе и сообщил, что по длительном размышлении Эйбон и Морги выбраны отцами следующего поколения и им предстоит немедленно сочетаться браком с матерью народа в надежде, что результатом этого союза станет появление на свет головастых бхлемфроймов.

Эйбон и Морги были ошеломлены оказанной им евгенической честью. Представив гороподобную женщину, которую им показали, Морги тут же вспомнил о жреческом обете безбрачия, некогда им принесенном, а Эйбон выразил желание сию же минуту принести аналогичную клятву. Дознаватель от изумления почти лишился дара речи, однако колдун, проявив редкое присутствие духа, решил выиграть время и принялся расспрашивать бхлемфроймов об изменениях в социальном статусе его и Морги в качестве законных супругов Дйхенкуомх. Наивные бхлемфроймы, недолго думая, заявили, что беспокоиться об этом не стоит, ибо после исполнения супружеского долга мужей подают на стол матери народа в виде рагу или других кулинарных изысков.

Гиперборейцы попытались скрыть от хозяев свое нежелание принять оказанную честь во всех ее проявлениях. Эйбон, мастер дипломатии, зашел так далеко, что дал формальное согласие от себя и своего компаньона. Но когда делегация удалилась, заявил Морги:

– Теперь я еще больше убежден, что бог ошибся. Мы должны как можно скорее оставить Вхлоррх и продолжить наше путешествие, пока не встретим тех, кто более достоин принять его послание.

Простодушные и патриотически настроенные бхлемфроймы и помыслить не могли, будто кто-то способен по собственной воле отвергнуть честь дать жизнь новому приплоду. Никто и не думал следить за гиперборейцами или ограничивать их свободу. Оказалось, что легче легкого оставить дом, в который их поселили, когда грохочущий диафрагмальный храп хозяев поднялся к великим кольцам сикраношских лун, и выйти на дорогу, ведущую из Вхлоррха в страну йдхимов.

Дорога отчетливо виднелась перед ними, а от колец было светло, как днем. До восхода солнца и момента, когда бхлемфроймы обнаружили их исчезновение, гиперборейцы немало успели пройти по освещенной кольцами местности, не переставая дивиться новым ландшафтам. Простодушные безголовые, скорее всего, так поразились исчезновению гостей, которых избрали прародителями, что даже не подумали их преследовать.

До земель йдхимов (как еще раньше поведали им бхлеймфроймы) было много лиг; дорога шла через пепельные пустыни, заросли каменных кактусов, грибные леса и высокие горы. Границу бхлемфроймов, обозначенную примитивной скульптурой матери народа у обочины, они преодолели еще до рассвета. На протяжении следующего дня гиперборейцы повстречали множество необычных рас, составлявших пестрое население Сатурна. Они видели дйхиббисов, бескрылых птицелюдей пустыни, которые годами сидят поодиночке в своих доломитовых гнездах и размышляют о космосе, изредка окликая друг друга таинственными слогами йоп, йип, йуп, содержащими, говорят, непостижимые глубины эзотерической мысли. Повстречали болтливых пигмеев, ипхикхов, которые выдалбливают свои жилища в ножках крупных грибов особой разновидности и вечно пребывают в поисках нового дома, потому что старые за несколько дней успевают раскрошиться. Гиперборейцы слышали также подземное кваканье таинственных гхлонгхов, которые страшатся не только солнечного света, но и света великих колец и которых никто из сикраношцев, обитающих на поверхности, ни разу не видел.

К закату гиперборейцы одолели земли означенных народов и даже начали подъем в горы, отделявшие их от земель йдхимов. Здесь, на защищенном горном уступе, их сморила усталость; и поскольку они уже не опасались преследований бхлемфроймов, после скудного ужина из сырых грибов оба завернулись в мантии, чтобы не замерзнуть, и погрузились в сон.

Спать им мешали какодемонические кошмары, в которых обоих хватали бхлемфроймы и силой заставляли совокупляться с Дйхенкуомх. Они проснулись вскоре после рассвета от видений, наполненных мучительными подробностями, и возжаждали немедля продолжить подъем.

Горные склоны над ними выглядели необитаемыми, и это наверняка отпугнуло бы путешественников менее выносливых и терзаемых менее чудовищными страхами. Вскоре высокие грибные леса уменьшились до альпийских размеров и теперь скорее напоминали лишайники; впереди был только голый черный камень. Худощавый и жилистый Эйбон хорошо переносил подъем, в то время как Морги, обладавший солидными габаритами жреца, вскоре выбился из сил. Когда он останавливался, чтобы перевести дух, Эйбон говорил ему: «Вспомни о матери народа», – и Морги преодолевал следующий крутой уступ, словно резвая, хоть и несколько одышливая горная козочка.

К полудню они добрались до перевала, откуда открывался вид на страну йдхимов. То была обширная и изобильная местность с лесами из гигантских грибов и других таллофитов, больше и многочисленнее тех, что им доводилось видеть прежде. Даже предгорья с этой стороны выглядели плодороднее, ибо не успели гиперборейцы спуститься, как очутились в роще громадных дождевиков и поганок.

Они как раз восхищались размером и многообразием этих грибов, когда в горах раздались громовые раскаты. Грохот приближался, обрастая все новыми раскатами. Эйбон мог бы обратиться к Зотаккуа, а Морги – вознести молитву богине Йундэ, но, к несчастью, времени на это не было. Гиперборейцев подхватила волна катившихся по земле дождевиков и лавина поганок, выкорчеванных обвалом, который начался высоко в горах; и с нарастающей скоростью, в головокружительном вихре разбухающей грибной массы они завершили спуск с гор менее чем за минуту.

V

Пытаясь выбраться из-под груды таллофитовых наносов, под которой они были погребены, Эйбон и Морги заметили, что полная тишина не наступила, хотя лавина сошла. В соседних кучах кто-то копошился. Когда удалось выпростать шею и плечи, гиперборейцы обнаружили, что там барахтаются местные, отличавшиеся от их бывших хозяев наличием рудиментарных голов. Это и были йдхимы, на один из городов которых обрушилась лавина. Из булыжников и дождевиков торчали крыши и башни; прямо перед гиперборейцами возвышалось здание, похожее на храм, и от его заблокированной двери йдхимы пробивали путь в грибной массе. При виде Эйбона и Морги они перестали копать, и колдун, который успел выбраться и убедиться, что его кости целы, воспользовался возможностью обратиться к ним:

– Внемлите! У меня послание от бога Хзиулкуоигмнзхаха! Я бесстрашно пронес эту весть через все испытания. На божественном языке она звучит так: «Икхуи длосх одхклонкх».

Поскольку говорил он на диалекте бхлемфроймов, который отличался от местного, сомнительно, чтобы йдхимы поняли первую часть его речи. Но Хзиулкуоигмнзхах был их святым покровителем, и они знали язык богов. На словах «икхуи длосх одхклонкх» копошение и непрерывная суета заметно активизировались, раздались гортанные крики, и из грибной массы показались новые головы и конечности. Те, кто успел выбраться из храма, вернулись и вынесли громадный образ Хзиулкуоигмнзхаха, несколько образов поменьше, изображающих менее значимых, но родственных божеств, и древнего идола, в котором Эйбон и Морги углядели сходство с Зотаккуа. Остальные йдхимы принялись выносить своих домашних божков, мебель и пожитки, и, сделав знак гиперборейцам, чтобы те следовали за ними, население в полном составе покинуло город.

Эйбон и Морги были сильно озадачены. И только после того, как в долине, покрытой грибными лесами, на расстоянии дня пути от старого города был возведен новый, и после того, как они стали жрецами в новом храме, гиперборейцы узнали причину переселения и каков смысл выражения «икхуи длосх одхклонкх». Оно означало: «Иди своей дорогой!»; произнеся его, бог хотел всего лишь отвязаться от Эйбона. Однако то, что сход лавины совпал с появлением Эйбона и Морги и доставленным ими божественным посланием, заставило йдхимов воспринять это как руководство к действию, как божественную директиву сменить место жительства. Что и привело к массовому исходу населения вместе с идолами и домашним скарбом.

Новый город назвали Гхломпх – по имени погребенного лавиной. И здесь до скончания своих дней Эйбон и Морги жили в почете и уважении, а их появление со словами «икхуи длосх одхклонкх» на устах было сочтено весьма удачным стечением обстоятельств, ибо теперь, когда город находился на удалении от гор, лавины ему не угрожали.

Последовавшие за переездом тучные годы повлияли и на гиперборейцев. У йдхимов, которые предпочитали размножаться более традиционным способом, не было матери народа, и жизнь Эйбона и Морги текла безмятежно. Эйбон наконец-то оказался в своей стихии, ибо весть, которую он принес от бога Зотаккуа, еще почитаемого в этой части Сикраноша, превратила его в своего рода местного пророка, даже помимо славы, которой он пользовался как носитель божественного послания.

Возможно, Морги и не был здесь совершенно счастлив, ибо йдхимы, хоть и верили в богов, не разжигали свой религиозный пыл до фанатизма и нетерпимости, а стало быть, абсолютно невозможно было преследовать их за ересь и вероотступничество. Впрочем, были и приятные моменты: грибное вино йдхимов, хоть и сильно горчило, славилось крепостью, да и женщин, если не быть слишком брезгливым, здесь находилось в достатке. Так Морги и Эйбон продолжили вести жизнь священнослужителей, которая, если честно, не слишком отличалась от жизни духовных лиц на Мху Тулане и в прочих краях.

Таковы были всевозможные приключения и такой удел в конце концов обрела эта грозная парочка на Сикраноше. Тем временем в доме Эйбона из черного гнейса, что стоял на утесе над северным морем на полуострове Мху Тулан, прислужники Морги несколько дней ждали своего господина, не осмеливаясь ни последовать за верховным жрецом, ни ослушаться приказа и удалиться. Спустя некоторое время особым разрешением, выданным временным заместителем Морги, их отозвали. Однако произошедшее нанесло сильный урон культу богини Йундэ. Сложилось мнение, что Эйбон с помощью могущественной магии, которой научился у Зотаккуа, не только сумел сбежать от Морги, но в придачу и сокрушил этого последнего. Как следствие, вера в богиню Йундэ захирела, и в последние века перед наступлением великого ледникового периода на полуострове Мху Тулан возродилось поклонение темному божеству Зотаккуа.

Красный мир Полярной звезды

I

Капитан Вольмар наблюдал за изменчивыми очертаниями созвездий, глядя в большой зеркальный телескоп своего небесного корабля «Алкиона». Вдруг нахлынули воспоминания о том, как в молодости он служил старшим помощником на трансатлантическом лайнере; так ярко представились ему рваные клочья тумана и безоблачное, холодное, сапфировое небо, когда он ночами на капитанском мостике наблюдал за Полярной звездой. Вот и сейчас посреди россыпи крошечных светящихся точек, образующих едва узнаваемые созвездия, одна вспыхнула ярче других, мало-помалу приобретая размеры далекого солнца, и, если верить звездным картам, точка эта – Полярная звезда.

Отраженный свет приближающегося небесного тела озарял худощавое лицо капитана, чьи резкие черты несли на себе отпечаток внутреннего огня, почти жреческой преданности идеалу. Вольмар смотрел на Полярную звезду с трепетом мистика и с жадным любопытством ученого, с неослабным юношеским пылом и в то же время с чувством, что дело его жизни близится к завершению. Те, земные ночи, которые он помнил так ярко, заронили в нем высокое стремление, годы спустя отправившее Вольмара в первое межзвездное путешествие и в конце концов – в нынешнюю экспедицию с намерением обойти всю известную человеку вселенную. Когда-то он видел в Полярной звезде далекую, недостижимую цель; она стала символом его мечты, путеводным светом всех его надежд. И вот теперь он приближается к ней, после десяти с лишним лет странствий среди бессчетных планетных систем.

Для Джаспера – старшего помощника на «Алкионе», для Ровертона – второго помощника, для пяти членов команды Полярная звезда – всего лишь одно из мириад солнц, заслуживающее не большей доли интереса, чем остальные. Джаспер сейчас дежурил у панели управления. Он обернулся и, не выражая никаких особенных чувств, попросил указаний:

– Сэр, часа через четыре минуем Полярную звезду, пройдем чуть левее. Держать прежний курс?

– Нет, бери вправо. Хочу посмотреть на Полярную. И если при ней есть планетная система, любопытно было бы ее увидеть.

Сухой официальный тон Вольмара успешно скрыл его внутренний азарт.

– Есть, сэр!

Больше ничего не было сказано. Джаспер повернул тяжелый рычаг рулевого привода из неомарганцовистой стали, и корабль откликнулся невероятно чутко, позволяя одной лишь сменой курса преодолеть громадный промежуток на скорости, превышающей скорость любых космических колебаний.

Сияя сверхъестественной белизной в черной бездне эфира, Полярная звезда час от часу росла и скоро превратилась в огромный ослепительный диск. Уже можно было разглядеть огненную корону, пылавшую в бездонной тьме пространства. Ее лучи проникали сквозь прозрачные иллюминаторы космического корабля, смешивались со светом электрических лампочек, приобретая фиолетовый оттенок, и бросали потусторонние блики на бледные лица Вольмара и его команды.

Орлиный взор Вольмара первым различил планеты, числом три: одна находилась совсем близко к Полярной звезде, примерно как Меркурий по отношению к нашему Солнцу, а две другие двигались по более отдаленным и от звезды, и друг от друга орбитам. Ближайшая к звезде планета была очень мала, и путешественники вскоре увидели, что поверхность ее – сплошь пустыня раскаленного камня, бесплодных песков и суровых неприступных гор, нигде ни следа воды или растительности. Когда «Алкиона» приблизилась ко второй планете, оказалось, что та немногим отличается от первой; Вольмар со своими людьми лишь бегло ее осмотрели. Теперь их главным образом интересовала третья, самая дальняя от звезды планета; она как раз находилась в афелии, по другую сторону от Полярной звезды.

Еще издалека было ясно, что планета весьма примечательная. Она светилась густо-красным, одновременно и тусклым, и режущим глаз, в отличие от мертвенно-синеватого свечения двух других, а поскольку двигалась она по самой далекой орбите, где отраженный свет Полярной звезды должен быть слабее, эта необъяснимая яркость представлялась крайне загадочной.

Вольмар и его команда зачарованно наблюдали, как их корабль приближается к незнакомой планете и она растет, превращаясь в огромный шар – и в то же время становясь еще загадочней. На планете не было никаких геологических особенностей, ни признака морей, существующих или высохших, ни гор, ни долин, ни малейших возвышений и впадин. Только ничем не нарушаемая, светящаяся красным равнина; на нее больно было смотреть, а если закрыть глаза, под веками вспыхивали разноцветные пятна. Зрелище наводило на мысль о раскаленном металле. Создавалось впечатление, что перед путешественниками искусственное небесное тело.

За время экспедиции Вольмар с командой повидали немало планет, на некоторые даже высаживались и хорошо знали, как безгранично их разнообразие. Они повидали планеты, окутанные туманом или покрытые вечными снегами, ледниками или сплошными тучами, опоясанные огненными атмосферными сполохами или морями горящего битума. Им встречались планеты-океаны, где под неизмеримой толщей воды качаются леса гигантских водорослей; и планеты, рассеченные от полюса до полюса разломами и пропастями; и еще другие, перекошенные непомерным грузом огромных гор. Но ни разу им не попадалось планет, хотя бы отдаленно похожих на эту.

– Что скажете, капитан? – спросил Джаспер.

– Не знаю, что и думать. – В размеренном голосе Вольмара звучало недоумение, которое капитан и не пытался скрыть. – Постарайтесь подойти как можно ближе.

«Алкиона» начала плавный спуск по спирали к поверхности идеально гладкого шара. Вскоре корабль уже шел не выше мили над сверкающей равниной. Красная планета была размером больше Марса, хотя и не такая большая, как Земля или Венера. Насколько хватало глаз, горизонт ее был совершенно ровным, а поверхность похожа на плоский лист блестящего металла, напоминающего медь. Блеск слепил глаза, но температура внутри космического корабля нисколько не повысилась; очевидно, поверхность только казалась раскаленной.

– Еще ближе… Только осторожно! Неизвестно, что это и чего тут можно ждать.

«Алкиона» снизилась настолько, что едва не задевала насыщенно-красную поверхность. Теперь стало видно, что поверхность эта состоит из бесчисленного множества крохотных искорок, перескакивающих с места на место так быстро, что не уследить глазом; их движение напоминало пляску огненных атомов.

– Должно быть, это какая-то новая форма материи, – предположил Ровертон. – Похоже на миллион квинтильонов раскаленных докрасна опилок, которые играют в чехарду в магнитном поле.

– Возможно.

Вольмар напряженно вглядывался в странную поверхность, и ему показалось, что прямо под кораблем движение сверкающих частиц замедлилось, многие исчезли и больше не появились. Внезапно в загадочной поверхности открылся глубокий провал – круглый колодец прямо под «Алкионой». В тот же миг эфирный корабль резко нырнул вниз, хотя Джаспер не трогал рычаги управления. Корабль рухнул в колодец, как будто у него разом отказали все двигатели. Джаспер включил электромагнитные моторы на полную мощность, пытаясь остановить падение, но все было бесполезно. Корабль трясся, точно сопротивлялся непреодолимой силе, затягивающей его к надиру, и все-таки продолжал стремительно падать. Мимо проносились красные стенки колодца. Еще секунда – и корабль вырвался на открытое пространство, где его встретил ослепительный свет и целый калейдоскоп разнообразных форм и оттенков, словно несущаяся в головокружительном танце мозаика.

II

Переход от неба над планетой к полости под светящейся красной поверхностью занял всего несколько мгновений; только при полной концентрации внимания и огромном присутствии духа можно было хоть как-то сориентироваться в настолько исключительных условиях. Джаспер еще пытался выровнять «Алкиону», а все остальные наблюдали, успевая отмечать подробности неизвестного мира, куда с невероятной скоростью падал их корабль. Затем, подняв глаза, они увидели, что вверху от горизонта до горизонта раскинулась неизвестная огненная субстанция – словно бы искусственное металлическое небо. Колодец, в который они провалились, исчез, и громадный купол казался совершенно целым, пылая испепеляющим светом, хотя солнца уже не было видно.

Беспомощный корабль покорился таинственной ультрагравитационной силе, по-прежнему тянувшей его вниз. Моторы надрывно ревели, тормозные рычаги послушно отзывались – все свидетельствовало о том, что механизм в полном порядке, только он не в состоянии преодолеть воздействие невиданной прежде силы. Вольмар и команда приготовились к неизбежному крушению, и все события долгого межзвездного путешествия пронеслись перед ними в один миг вместе с мысленным образом ужасной гибели.

И все же они еще были способны с астрономическим интересом рассматривать неведомый мир, летящий навстречу массой геометрических лабиринтов и цветовых пятен. Среди этой мешанины виднелись участки, наводившие на мысль о воде, другие – о многокрасочной растительности, третьи имели вид минералов, словно были вымощены плитами из серебра, киновари и ляпислазури. Кое-где на обширной равнине, на расстоянии многих лиг друг от друга, высились колоссальные постройки – каждое здание больше любого земного города.

Эфирный корабль падал прямо на одну такую постройку. Ее ромбовидная крыша пестрела затейливыми многоцветными узорами, напоминающими фигурные газоны в парке. На высоте трех-четырех миль падение замедлилось. Корабль плавно опустился на крышу и сел так четко, будто им управлял сам Джаспер.

Вид, который открылся за иллюминаторами, был столь же неописуем, сколь и невероятен. Корабль стоял в самом центре крыши в форме ромба, не менее полумили в каждую сторону, сделанной из некоего минерала, неизвестного земным геологам, – камня с высоким содержанием металла, с черными, желтыми и голубовато-зелеными прожилками. На крыше был разбит сад с концентрическими рядами причудливых растений в резных каменных кадках или же стоявших прямо на голом полу, совершенно без корней. Вокруг было множество живых движущихся существ, таких же своеобразных, как и растения, и все они тотчас же начали стекаться к «Алкионе».

Разглядывая их, капитан Вольмар едва не утратил своего обычного хладнокровия, а его команда и вовсе не скрывала изумления. Существа поражали разнообразием своего облика, и все были облачены в одежды из металлических кусочков, или же сами их тела по своему строению разительно отличались от любых живых созданий, какие встречались космическим путешественникам. Местные жители сверкали на ярком свету мириадами оттенков и отблесков, дробившихся в бесчисленных гранях. Чаще всего попадались на глаза существа пяти футов ростом, с головой в виде идеального шара, сразу, без шеи, присоединенного к треугольному туловищу, от которого в разные стороны отходили из общего центра четыре конечности – видимо, выполняющие функцию и рук, и ног, поскольку они использовались то все вместе, то поочередно как для передвижения, так и для удерживания предметов. У существ этого типа посередине серебряного лица горел, подобно рубину, единственный циклопический глаз, а над округлой макушкой покачивались несколько черных и блестящих металлических антенн с червеобразными сегментами, что оканчивались крошечными вогнутыми дисками, а из того места, где голова соединяется с плечами, рос короткий хоботок с двойным ртом на конце. Были и другие разновидности, и совсем уникальные особи, самого разного размера и строения. Но все они производили впечатление искусственной скорлупы, как будто их истинная сущность скрывалась под маской и панцирем.

– Роботы, да и только! – воскликнул Ровертон. – Видели вы такое? Посмотрите, у них эти медные шарниры гибкие, как суставы у акробата! А пальцы с семью фалангами? Гнутся в любую сторону!

С полсотни самых невероятных существ столпились вокруг корабля, рассматривая его кто единственным глазом, кто множеством глаз. За нечеловечески неподвижным выражением металлических масок, в движениях искусно сконструированных конечностей этих жителей неведомой планеты таинственным образом угадывалось любопытство. Через акустические клапаны «Алкионы» доносились звуки целого оркестра голосов, то гулких, как барабан, то пронзительных, как медный горн, то мелодичных, как лютня. Существа подступили вплотную к кораблю и трогали его обшивку, словно желая определить, из чего она сделана, а некоторые даже взобрались по трапу и внимательно осматривали входной люк. Чуть погодя они снова спустились и принялись что-то бурно обсуждать с остальными, как будто с целью решить спорный вопрос или выработать порядок действий, и все они при этом не выпускали из виду «Алкиону».

Вот толпа отступила и часть существ ушли, но вскоре вернулись и принесли некий инструмент. О его назначении невозможно было даже догадываться. На большом треножнике из вещества, напоминающего сурьму, был укреплен вращающийся шар из того же материала, а от шара отходила длинная тонкая трубка, расширяющаяся на конце. Трубку направили на входной люк, и когда нажали рычажок сбоку треножника, из раструба вырвался узкий призрачно-желтый луч, осветив люк ядовито-неоновым светом. Крышка люка сама собой открылась, будто по команде управляющего электромеханизма. И под действием той же неведомой силы открылась дверь внутреннего отсека, где находились Вольмар с экипажем.

III

Корабль заполнила атмосфера неведомой планеты – жаркая и влажная, насыщенная ароматами тропической растительности, как в оранжерее. По-видимому, в здешнем воздухе присутствовали какие-то чуждые человеку вещества; Вольмар и его люди начали задыхаться, испытывая при этом сильное головокружение. Вольмар нажал на кнопку, закрывающую наружный люк и внутренние двери, но механизм не работал, как будто батареи разрядились или им что-то противодействовало.

– Респираторы и кислородные баллоны, быстро! – крикнул Вольмар, борясь с удушьем.

Путешественники постоянно держали при себе дыхательные маски, целиком закрывающие голову и соединенные гибкой трубкой с баллоном, который крепился за плечами, – на случай высадки на чуждую планету, где воздух окажется непригодным для человека.

Все поспешили надеть маски, и вовремя; один член экипажа уже потерял сознание, и кислород ему подключили товарищи. Сразу стало легче дышать, и головокружение прошло.

Только успели надеть и закрепить дыхательные маски, как на борт один за другим взошли несколько существ разного вида и окружили Вольмара с командой. Существа о чем-то переговаривались резкими, словно бы механическими голосами и не сводили с людей неподвижного взгляда – у кого единственного глаза, у кого – трех или четырех, сверкающих, точно разноцветные драгоценные камни. Чужаки осматривали и ощупывали кресла и оборудование и всячески проявляли типичную для ученых жажду исследования.

– Это форменный грабеж! – возмутился Джаспер. – Куда до них нашим земным медвежатникам!

Люди застыли в нерешительности. Было непонятно, как себя вести, не зная намерений и настроения незваных гостей. Гости между тем не проявляли враждебности, но в каждом движении металлических рук, в интонациях серебряных, медных, железных голосов угадывался дух, совершенно чуждый всему земному и недоступный человеческому пониманию. Они, очевидно, были разумны, однако выглядели как чрезвычайно искусно сделанные механизмы; невозможно было представить, что у них есть побуждения, интересы и желания, присущие обычным формам жизни.

С немалой проницательностью они определили, что Вольмар – главный, и обратились к нему с явно приглашающими интонациями. Затем один за другим вышли, уверенно шагая задом наперед и жестами предлагая Вольмару с командой следовать за ними.

– Кажется, нас зовут в гости, – заметил Ровертон.

Все принялись наскоро совещаться, как лучше поступить.

– Эти существа, – сказал Вольмар, – явно владеют силами, которых мы и понять-то не можем. Неизвестно, зачем они нас захватили, однако бежать бесполезно. «Алкиона» застряла прочно, будто ее приковали на тысячу цепей. Наверняка ее держит какой-нибудь магнетический луч. Не стоит злить здешних жителей, лучше пойти добровольно. Я за то, чтобы принять приглашение.

Все согласились, что Вольмар исчерпывающе обрисовал ситуацию. Сопротивляться глупо и бесполезно, остается сдаться. И хотя положение их было унизительно, хотя их корабль бесцеремонно захватили в плен, кто знает с какими намерениями, всем не терпелось увидеть поближе этот поразительный мир, такой непохожий на все, что встречалось им раньше.

Сойдя по стальному трапу, они увидели, что толпа рассеялась. Остались всего полдесятка существ с шарообразной головой и треугольным туловищем – очевидно, комитет по встрече. Дергано сгибая колени, словно марионетки, эти диковинные создания провели команду через фантастический сад на крыше, по мощеным извилистым дорожкам среди неописуемых кустов и деревьев к виднеющемуся впереди куполу.

Купол опирался на колонны, покрытые причудливой резьбой; невозможно было понять, что это такое – миниатюрные барельефы, иероглифические надписи или фонетические знаки. В полу под куполом зияли два круглых отверстия – казалось, они уходили вглубь здания до самого основания. В этих гладких шахтах с вертикальными стенками не видно было ни трапа, ни механического подъемника. К изумлению землян, двое их проводников как ни в чем не бывало шагнули в ближайшую шахту, точно спускаться предстояло всего лишь на одну ступеньку. Они не рухнули вниз, а начали снижаться плавно, будто перышки, что при их внешнем облике выглядело донельзя нелепо. Остальные знаками показали землянам сделать то же самое. Земляне колебались, и тогда еще один местный житель шагнул в шахту и поплыл по воздуху вниз.

– Что ж, – сказал Вольмар, – если они могут, то и с нами, наверное, ничего не случится. Там, видимо, восходящий поток воздуха или какая-то сила, нейтрализующая гравитацию.

Он переступил край шахты. Ощущение было такое, будто под ногами невидимая подушка, которая медленно плывет вниз. Команда последовала за капитаном, а за ними – оставшиеся трое сопровождающих.

Спуск тянулся бесконечно – ни одна земная постройка не сравнится по высоте с этим зданием. Через равные интервалы попадались площадки, с которых открывалась перспектива этажей с уходящими вдаль рядами гигантских колонн в огромных залах, что оканчивались далекими балконами, – казалось, вовсе без стен. Были и помещения поменьше, непривычной геометрической формы, где десятки и сотни существ в металлических одеяниях занимались какой-то загадочной работой в сиянии переливающихся всеми цветами радуги сферических ламп, висевших в воздухе без всякой видимой опоры. Иногда открывался вид на вторую шахту, по которой существа плыли вверх и, когда пожелают, выходили на нужную площадку как будто простым усилием воли.

Ровертон и Джаспер спускались сразу за капитаном.

– Вот это лифт! – сказал Джаспер. – Я бы много дал, чтобы узнать, как он устроен.

– Судя по всему, – отозвался Ровертон, – в этом мире такой уровень технических знаний и так наловчились управлять силами природы, что наша наука по сравнению – как арифметика рядом с алгеброй и тригонометрией.

Через несколько минут такого замедленного падения, когда тело казалось почти совсем невесомым, земляне очутились на первом этаже. Здесь в огромном зале с невероятной высоты потолком их ждали первые три проводника, а вскоре к ним присоединились и остальные.

Невольных гостей повели вдоль длинных рядов квадратных колонн, огромных, как глыбы горной породы. Из противоположного конца зала между колоннами лился нестерпимо яркий шафранно-желтый свет. По пути миновали множество дверей и поперечных коридоров, то открытых, то закрытых, равно таинственных в том, что они скрывали, и в том, что открывали взору. Затем землян через полукруглую дверь ввели в не слишком большое помещение семиугольной формы. Отсюда и лился свет – его излучала висящая в воздухе огромная сфера. Под ней стояло кресло-треножник из вещества, которое напоминало электрум и отблескивало то золотом, то серебром, а в кресле сидело существо, отличающееся от всех прочих громадной головой – казалось, она перевешивает и сгибает узкое туловище, словно полная луна, укрепленная на верхушке полумесяца. Существо обратило к землянам единственный глаз, сверкающий, будто карбункул, и заговорило с проводниками голосом нежным, как переливы флейты. Один проводник немедленно вышел и вернулся с необычным прибором, не сравнимым ни с одним известным на Земле предметом. Прибор состоял из нескольких прозрачных линз, закрепленных на обруче с помощью множества спиралей и завитков тончайшей проволоки. Обруч надели на голову существа в кресле.

Теперь существо указало суставчатой рукой – одной из многих – на голую стену без окон, которая блестела в шафранном свете, словно отполированная. Внезапно на стене появилась картина, как в волшебном фонаре. Картина эта, занимавшая всю стену, изображала мир красной планеты, каким увидели его путешественники еще с орбиты. Над планетой виднелась крошечная искорка. Изображение планеты увеличилось, оно уже не помещалось на стене целиком, и стало видно, что искорка – это «Алкиона», которая снижается над сияющей равниной. Картина исчезла, и вместо нее возникло изображение крыши здания, куда притянули «Алкиону», – огромного, как Вавилонская башня. Существо в металлическом облачении смотрело вверх, на красный купол, через оптический прибор, напоминающий перископ. Купол при этом словно бы стал прозрачным, открывая взору эфирный корабль в космическом пространстве.

– Господи боже! – потрясенно воскликнул Ровертон. – Вот как они нас заметили! Этот оптический прибор, вероятно, нечто вроде дальнодействующего рентгеновского аппарата.

Он еще не договорил, а картина уже опять сменилась. Теперь на стене было гигантское помещение, где стоял сложный механизм со множеством хитроумно соединенных блестящих кубов и линз, укрепленных на общем высоком конусе из черного матового металла. Потолок прямо на глазах сделался прозрачным, и снова стали видны просвечивающий небесный свод и космический корабль, по-прежнему висящий в пространстве снаружи. Около десятка шароголовых существ толпились возле механизма, что-то в нем подправляли и подкручивали. Затем один потянул за спиралевидный рычаг, из вершины конуса ударил непередаваемого цвета луч и спустя мгновение погас. За это мгновение луч достиг космического корабля и охватил его, точно крюк. Вслед за тем «Алкиона» начала снижаться и, пройдя сквозь отверстие в куполе, села на крышу здания, где находился конусообразный механизм.

– Что ж, все ясно, – прокомментировал Вольмар. – Он – или оно – показывает, как нас захватили в плен. Машина, видимо, генерирует какую-то силу – вероятно, сродни гравитации, но во много раз мощнее. Поразительно! А еще больше поражают сами изображения. Должно быть, аппарат с линзой на лбу у этого существа улавливает и проецирует мысленные образы. Кто бы мог себе представить кинопроектор, который вместо пленки использует разум?

Тем временем на стене появились новые изображения. Очевидно, они показывали, как землян будут принимать на красной планете: на всех изображениях Вольмар с командой посещали то или другое колоссальное здание и осматривали всевозможные чудеса техники, удивительных животных и растения, путешествуя по всей планете с гостеприимными, но чересчур настойчивыми хозяевами. Многое из увиденного действительно встретилось им позже. На одном изображении была огромная шахта, по которой спускались и поднимались тысячи существ; каким-то образом угадывалось, что эта шахта проходит по всему диаметру планеты – может быть, от полюса до полюса, – и те, кто погружается в нее в одном полушарии, выходят на поверхность в другом. Много было изображений гигантских башен, – судя по всему, на красной планете они играли роль городов. Мелькали на стене картины обширных возделанных полей, ботанических садов размером с настоящий лес, загонов, где паслись невообразимо чудовищные животные, и множество изображений повседневной жизни здешней уникальной расы.

Далее, быстро сменяя одна другую, последовали картины явно исторического характера – краткая хроника планеты начиная с глубокой древности. На более ранних изображениях существа не были облачены в металл, и хотя своим обликом они были схожи с шароголовыми, безволосый кожный покров у них был ближе к обычной человеческой коже. В зеленоватом небе над ними пылала Полярная звезда – как всякое светило над любой другой планетой. Мир, где они обитали, был плодороден и полон пышной растительности. Перед землянами пронеслись отрывки из долгой истории развития этого мира и его жителей. Но вот начался период упадка: моря пересохли, пустыня мало-помалу вытеснила плодородные земли, в небе почти не появлялись облака, пересохшим разреженным воздухом трудно было дышать. Население одряхлело, перестало производить на свет потомство и начало вымирать. Но к тому времени здешние ученые владели обширными знаниями о законах природы и могли управлять разными силами, как известными человечеству, так и неизвестными. Ученые собрались на совет, выработали способ спасти свою расу, и способ этот, показанный на следующих картинках, едва поддавался воображению. Из различных металлов и сплавов создали некоторое количество тел, в точности повторяющих строение организма обитателей планеты. Клетки и нервы воспроизвели до мельчайших подробностей, оставили только пустое пространство для мозга. Затем несколько ученых добровольно подверглись невероятной операции: мозг перемещали в металлическую голову, где он был погружен в особую темно-красную жидкость – повидимому, своего рода эликсир. Вскоре искусственные тела начали двигаться и ходить, управляемые заключенным в них живым мозгом. После этого изготовили еще больше тел – иногда со всевозможными затейливыми изменениями, сообразно вкусу их будущих обитателей. В скором времени все жители планеты покинули свои разрушающиеся тела и переселились в новые, практически несокрушимые. Красная жидкость, которую периодически приходится заменять, питает их мозг и поддерживает его в рабочем состоянии, и теперь жители красной планеты владеют знаниями, накопленными за неисчислимые столетия. У них процветает изобретательство, они строят всевозможные машины, позволяющие подчинять и использовать все виды космической и планетной энергии, от усиленных и отраженных лучей до энергии распада атомов. Другие машины, способные объединять и выстраивать по заданному образцу молекулы различных веществ, возвели посреди песчаной пустыни огромные башни и, копируя химические процессы, происходящие в живом организме, создали искусственные растения и животных. Нет предела научному гению этого народа, у которого металлические тела лишены плотских страстей и желаний, а все потребности – исключительно интеллектуального свойства. Разместив на меридианах огромные магнитные установки, они накрыли всю планету куполом из металлических атомов, находящихся под воздействием сверхэлектрической силы. Этот купол сдерживает подступающий космический холод и не позволяет улетучиться остаткам атмосферы, которую постепенно обогащают, добавляя в нее необходимые газообразные вещества.

Земляне были потрясены увиденным. Изумление их росло с каждой новой картиной из истории планеты и ее жителей. Самое безудержное воображение не могло бы породить настолько невероятных существ и событий.

Длинная череда изображений закончилась, обруч с линзами сняли с головы инопланетянина, а сам он поднялся с треножника и жестом предложил Вольмару сесть на его место. Обруч, состоящий из отдельных сегментов, сжали до нужного размера и надели на голову капитану.

Вольмар всеми силами сосредоточился на мыслях, которые хотел выразить, но результат получился неудовлетворительный. Изображение на стене вышло размытым и бесформенным, из него ничего невозможно было понять. Очевидно, его разум производил недостаточно мощные мыслеколебания, чтобы их можно было преобразовать в картинки. Ровертон, Джаспер и все остальные по очереди испробовали аппарат, но тоже не добились сколько-нибудь заметного успеха.

IV

По знаку существа с огромной головой землян повели прочь по очередному коридору и вывели из башни наружу.

Открывшийся перед ними пейзаж подавлял своей чуждостью. Ничто в нем не напоминало пейзажи Земли и других планет, где побывал экипаж «Алкионы». Вокруг исполинского здания с бесчисленными этажами и обширными балконами простиралась площадь, обрамленная неким подобием парка, где растения были столько же разнообразны, сколь и необычайны. Большинство их, вероятно, были искусственно созданы металлическими существами, – судя по тому, что они весьма отдаленно напоминали менее изощренную растительность на исторических картинах. Это говорило о безграничной агрикультурной изобретательности со склонностью к гротеску и вычурной декоративности. У некоторых растений стебли, цветки и листья походили на зверей, птиц, насекомых; другие своим обликом имитировали кристаллы и сложнейшие минеральные образования; третьи напоминали то кораллы, усеянные чашевидными раковинами, то диковинные скульптуры и арабески, произведения безумного, демонического искусства. Встречались там и колоссальные грибы, похожие на архитектурные многоярусные сооружения из киновари, малахита и ляпис-лазури, на величественные пагоды и зиккураты; были и кактусы с обличьем огромных сложных механизмов. Большинство растений невозможно было хотя бы отдаленно уподобить какой-либо разновидности земной флоры. Иные уходили корнями в тускло-синеватую почву, другие же вовсе не имели корней и при малейшем недосмотре садовников вторгались на дорожки и высились там или распластывались на камнях, будто готовые в любую минуту отправиться дальше бродить по свету. Они мерцали и переливались сотнями текстур и оттенков неописуемой чуждой палитры, пылая со всех сторон в роскошном и ослепительном изобилии от горизонта до зенита.

Земляне совершенно растерялись в обрушившемся на них потоке света, в головокружительном вихре сверхъестественных образов и слепящего сияния. Нервы их не выдерживали наплыва непосильных для человеческого организма впечатлений. Казалось, растения отплясывают, будто демоны и ведьмы на шабаше, а башня, откуда путешественники только что вышли, и все прочие здания на равнине шатаются как пьяные; следуя за своими провожатыми, земляне слышали, как в бредовом кошмаре, голоса этих странных существ, которые то и дело указывали на различные предметы и, видимо, произносили их названия, пробуя обучить землян своему языку. Трудно было разложить производимые ими звуки на отдельные фонемы и хотя бы приблизительно воспроизвести их с помощью человеческих голосовых связок, но путем неустанных усилий Вольмар и его люди сумели выговорить некое подобие отдельных слов и слогов. Металлические существа много раз, указывая на себя, повторяли одно и то же слово – нечто вроде «тлунг»; очевидно, это было общее название их народа. Землян они несколько раз называли «онгар» – несомненно, это означало «чужестранец» или просто «чужак». Таким образом земляне кое-как освоили несколько слов, и начало общению было положено. Однако из-за нервного напряжения при постоянном усилии слышать, понимать и правильно воспроизводить звуки чуждой речи еще усугублялось неотступное ощущение горячечного бреда.

Вокруг постоянно ходили металлические существа, кипела непрерывная деятельность, взлетали и садились невиданные летательные аппараты, то принимая пассажиров, то высаживая их на мостовую или на крыши и балконы громадных зданий. Летательные аппараты представляли собой плоские диски или же прямоугольные платформы разного размера – иногда с палубу океанского лайнера; они носились по воздуху с огромной скоростью, и невозможно было определить, что приводит их в движение.

Когда земляне осмотрели немалую часть парка, их провожатые вызвали воздушную платформу и жестами пригласили землян подняться на борт вместе с ними. Поворот рукоятки – и громадная машина с невероятной легкостью взмыла вверх и поплыла по воздуху под сияющим безоблачным куполом к далекому горизонту, где вырисовывались очертания новых гигантских башен. Платформа поднялась не слишком высоко – видимо, чтобы земляне могли разглядеть местность, над которой они летели, во всех топографических подробностях. Скорость летательного аппарата, его удобство и полное отсутствие сопротивления воздуха поражали.

Пейзаж внизу менялся, точно картинки в калейдоскопе. И все здесь, вплоть до обширных бесплодных пустошей, имело вид идеально симметричного узора из квадратов, ромбов, овалов, треугольников и других геометрических фигур, будто мозаичный пол в жилище межзвездных великанов. Каналы с прямолинейным или строго геометрическим руслом брали свое начало в морях и озерах неестественно правильных очертаний. Кое-где земляне разглядели первобытные растения красной планеты, но даже эти джунгли имели четко очерченные границы, словно в ботаническом саду.

Платформа шла над джунглями, едва не задевая верхушки деревьев, как вдруг случилось нечто неожиданное. При полном отсутствии ветра небольшой участок зарослей вдруг заволновался, закачались деревья, дико размахивая ветвями, затем все растения начали стремительно исчезать, а на их месте расползались бесформенные массы мерзкого сизого цвета с черными и красными пятнами. Эти массы пожирали всю растительность, неумолимо увеличиваясь в размерах и количестве.

Зрелище поразило Вольмара с командой, а еще больше их удивило поведение провожатых – едва завидев качающиеся ветви, те остановили платформу. А когда бесформенные чудовища начали пухнуть и множиться, замещая собой уничтоженные джунгли, провожатые стали издавать нестерпимо пронзительные звуки, исходящие из вогнутых дисков на концах головных антенн. Звуки эти напоминали удары гонга и явно обозначали тревогу. Несомненно, их вибрации обладали особой дальностью, наподобие радиоволн: через несколько минут со всех сторон примчались десятка два летательных аппаратов с толпой тлунгов на борту. На каждом воздушном корабле были установлены орудия, испускающие видимые и невидимые смертоносные лучи, под действием которых растущие бесформенные груды испарялись одна за другой.

Платформа еще снизилась, как будто специально, чтобы земляне получше рассмотрели чудовищ, прежде чем тех уничтожат убийственные лучи. У этих созданий не было видно никаких органов, кроме круглых, похожих на присоски ртов по всему телу; тело же было эластичное, без малейших признаков костной структуры. Существа поминутно меняли форму – то сжимались в бугристый шар, то вытягивались, точно змея, то выпускали множество отростков, похожих на слоновий хобот, то чудовищными ковриками распластывались по земле. Они были невыразимо уродливы, а их бурная деятельность ужасала. Из бесчисленных ртов непрерывно сочилась бесцветная вязкая жидкость, и растения буквально таяли под натиском жадных присосок.

Невозможно было классифицировать эти организмы; отдаленно схожие с животными, они чем-то напоминали быстро разрастающиеся грибы. Могло показаться, что они размножаются спорами, которые развиваются с дьявольской скоростью, – даже когда большинство монстров истребляли, тут же появлялись новые. Вскоре стало ясно, что лучевое оружие приносит лишь временную победу. Несколько раз уже казалось, что зараженный участок полностью очистили, но неизменно откуда-то возникала новая орда чудовищ.

Прилетели еще воздушные корабли тлунгов, и с них стали сбрасывать вниз нечто вроде растительной кашицы. Ужасные организмы с жадностью ее пожирали. Должно быть, в кашице содержался сильнодействующий яд; уродливые глыбы немедленно чернели и усыхали, а новых на смену погибшим не появлялось. Теперь стало видно, что монстры вылезали из огромной ямы посреди джунглей. Последнего уничтожили, когда он только еще выползал на поверхность, и яму прочно запечатали, заполнив ее твердым, как алмаз, веществом при помощи атомных интеграторов.

Флотилия воздушных кораблей рассеялась, а платформа с землянами продолжила свое путешествие. Вскоре они приблизились к зданию еще огромней прежних и приземлились на террасу примерно на половине его высоты – и то выше всякого небоскреба. Отсюда землян через множество дверей и бесконечных коридоров привели в громадный зал в самом центре здания.

Здесь на высоком троне из какого-то кристаллического минерала, покрытого затейливой резьбой, похожей на знаки неведомой людям трансцендентальной алгебры, восседало существо с гигантской круглой головой, на которой была укреплена сфера, служившая единственным источником света во всем зале. В одной из конечностей существо держало конусообразный предмет – вероятно, местный химический сосуд. Вокруг на высоких столах были расставлены другие сосуды самой фантастической формы, отдаленно напоминающие реторты, колбы и пробирки.

Проводники обратились к существу с приветственной речью, сопровождая ее жестами, выражающими глубочайшее почтение. При этом они несколько раз повторили слово «коум». Вероятно, оно означало высокий титул, равнозначный «королю» или «императору».

Голосом нежным и музыкальным, как хорошо настроенные цимбалы, существо на троне стало расспрашивать проводников. Обмен вопросами и ответами продолжался довольно долго. Землян завораживали мелодичные переливы голоса и взгляд царственного существа; за сверкающими гранями его алмазного глаза угадывалась работа колоссального ума, обладающего неисчислимыми знаниями и неограниченной мощью. Земляне догадывались, что в эту минуту решается их судьба. А когда по окончании разговора после многозначительной паузы существо на троне произнесло мелодичную фразу, землян охватил мистический трепет, и они поняли, что приговор вынесен, хотя какое на их счет принято решение, они не могли даже догадываться.

Вероятно, в приговоре было также указано или просто подразумевалось, что им следует удалиться. Их вновь провели по нескончаемым коридорам на балкон, где стояла летающая платформа; она и доставила их по воздуху на крышу самого первого здания, где стояла «Алкиона». Им позволили вернуться на корабль и даже закрыть входной люк. Вслед за тем проводники ушли, и несколько часов землян никто не беспокоил, хотя вокруг «Алкионы» постоянно толпились металлические существа, разглядывая эфирный корабль и обсуждая его между собой.

V

Земляне были до крайности рады вернуться на «Алкиону». Прогулки по красной планете заняли бо́льшую часть дня, все проголодались, изнемогали от жажды и безмерно устали от новых впечатлений. Поесть им не предложили ни разу; вполне вероятно, на красной планете и не было веществ, которые годились бы человеку в пищу.

– Возможно, – сказал Вольмар, – тлунги понимают, что мы нуждаемся в питании и отдыхе, потому и вернули нас на корабль. Но вряд ли они скоро нас отпустят; что-то мне подсказывает, что у этого коума, или как там его, на наш счет другие намерения.

Команда долго обсуждала увиденные чудеса. Физическое устройство и, по сути, бессмертие тлунгов, их познания в механике и биологии, удивительная история их народа и планеты – все это с трудом поддавалось не только человеческому разуму, но даже и воображению. Как тлунги относятся к землянам, зачем захватили и держат в плену команду космического аппарата, какую судьбу им уготовили, оставалось неразрешимой загадкой.

За разговорами прошло какое-то время, и толпа металлических созданий начала понемногу редеть. Скоро все они скрылись под куполами, закрывающими шахты для спуска и подъема. Затем густо-красное небо внезапно померкло, будто выключили лампу, и все вокруг окутала тьма. Впрочем, через полчаса купол снова засветился, так же неожиданно, как и погас. На крыше вновь показались тлунги. Позже земляне узнали, что полчаса темноты создавались искусственно при помощи черного луча, затмевающего свет. Этого времени жителям красной планеты хватало для сна.

После еды и разговоров земляне смогли наконец уделить несколько часов столь необходимому отдыху. Когда они проснулись, возле корабля уже стояла новая делегация тлунгов и старалась привлечь внимание команды яркими вспышками из какого-то аппарата, направленными прямо в иллюминаторы. Эти-то вспышки землян и разбудили. На сей раз тлунги не стали сами открывать люк – видимо, учли, что для дыхания команде необходим земной воздух. Но они явно хотели, чтобы гости вышли к ним. Вольмар и его люди, надев дыхательные маски и закрепив на спине баллоны с кислородом, исполнили переданную световыми сигналами просьбу.

Летучая платформа отвезла их к другой колоссальной башне, довольно далеко от «Алкионы», на берегу фиолетового моря; прибрежные утесы были похожи на искусственно выстроенную стену. Позднее выяснилось, что там и правда была искусственная стена, а заполнили море водой – или, по крайней мере, поддерживали ее уровень – с помощью особого химического процесса.

В этом здании, очевидно, размещалась научная лаборатория. Сотни тлунгов с помощью мудреных машин занимались какой-то непостижимой работой или проводили опыты; в частности, создавали протоплазму и на ее основе выводили самые разнообразные организмы. Землян бросало в дрожь от вида полуоформленных пульсирующих сгустков жизни, которые ползали и ворочались в прозрачных клетках. У одних не было конечностей и вообще никаких органов, другие же обладали несметным количеством глаз, ушей, ртов и иных органов восприятия, недоступных пониманию земных людей, которые наделены всего лишь пятью чувствами.

В другом отделе землянам впервые показали тела, погруженные в прозрачный раствор, – по виденным ранее историческим картинам можно было сделать вывод, что это естественные тела тлунгов. Позже люди узнали, что многие здешние жители хранят свою прежнюю оболочку у себя дома, как на Земле хранят статуи и семейные портреты. Некоторые же отдавали свои тела в дар лабораториям для исследования и для использования в качестве образцов при создании металлических органов и конечностей на замену поврежденным искусственным частям. Тлунги, занятые такой починкой, походили на пластических хирургов за работой; к ним то и дело приходили новые посетители, показывая неясного происхождения раны, чаще всего на голове. Судя по виду поврежденных участков, можно было предположить воздействие какой-то едкой кислоты. Кроме того, изготавливали и новые тела для тех, кому надоели старые, и новые головы внушительного размера – для тех, чей мозг перерос прежнее вместилище.

В этом отделе лаборатории Вольмара и команду ждало одно из самых странных впечатлений за все время, проведенное на красной планете. Их привели к нескольким существам, которые приступили к самому тщательному исследованию их биологического строения. Эти существа, в отличие от большинства тлунгов, имели две пары глаз. Глаза одной пары в начале осмотра оставались тусклыми и безжизненными, но после того, как все части тела были изучены снаружи, эти глаза вдруг засияли ослепительным блеском. На огромных листах из материала, похожего на пергамент, возникли изображения каждого землянина в натуральную величину, и когда на этих изображениях начали проступать кости, мышцы, нервы и внутренние органы, стало ясно, что эта пара глаз у исследователей действовала подобно рентгеновским лучам. Земляне чувствовали себя очень странно – как будто их препарируют. Они предположили, что тлунги, повстречав столь отличных от них существ, всего-навсего удовлетворяют научное любопытство. К истинной причине самые безумные гипотезы не смогли бы даже приблизиться.

Когда исследование было закончено, а рисунки убраны в специальные шкафчики, землянам показали другие отделы лаборатории. Там химическим способом выводили новые растения, и прямо на глазах росли кристаллы под особыми лучами, способствующими формированию нужных атомных структур. Как и накануне, проводники обучали гостей своему языку, называя встречные предметы и живые организмы, и словарь землян существенно пополнился, несмотря на трудности произношения, которое у тлунгов напоминало звуки флейты или горна.

После экскурсии землян снова отвели на «Алкиону» и дали время поесть, выспаться и восстановить силы. В последующие недели их каждый день водили что-нибудь осматривать. Уместить в один дневной промежуток несколько долгих экскурсий удавалось только благодаря поездкам на пассажирских снарядах, движущихся в подземных туннелях с помощью магнитной силы. Однажды Вольмар с командой даже промчались через гигантскую шахту, пронизывающую планету насквозь, и повидали многообразные чудеса у антиподов. Со временем они составили общее представление об образе жизни тлунгов и после усиленных лингвистических занятий смогли хоть как-то с ними разговаривать.

Обитатели красной планеты были свободны от всех обычных биологических потребностей. До того как облачиться в металл, они дышали, ели, пили и размножались, не слишком отличаясь в этом от других живых существ. Но теперь им для питания довольно было той загадочной рубиново-алой жидкости, в которую был погружен их мозг и посредством которой они передавали импульсы, управляющие движением металлических конечностей, и получали почти все, а может, и вообще все чувственные впечатления, какие обычно передаются нервной системой. Кое-кто из них, как оказалось, имел способности, напоминающие радиоаналоги зрения, слуха и осязания.

Вся их жизнь была посвящена исследованиям и изобретательству. По-видимому, им доставляли интеллектуальное и эстетическое удовольствие создаваемые ими бесконечно разнообразные гротескные растения, заботливо выращенные сады и леса и чудовищные животные, которых здесь разводили в невообразимых количествах. У них существовала письменная литература, в основном посвященная проблемам алгебры и естественных наук; было изобразительное искусство, но создавались только произведения на исторические темы, да еще анатомические рисунки. Были музыкальные инструменты, в том числе такие, на которых играли при помощи невидимых силовых волн, однако музыку сочиняли исключительно для того, чтобы выразить математические или даже астрономические понятия, и для человеческих ушей она звучала совсем не мелодично.

Машины, которые строили эти существа, были бесконечно хитроумны и разнообразны. Их астрономические инструменты, как и другие приборы, напоминающие микроскоп, работали по принципу телевидения. Воздушные корабли приводились в движение магнитными двигателями наподобие тех, что поддерживали над планетой купол из металлических атомов. Тем же способом тлунги могли передвигать с места на место свои башни и перемещать целые горы и огромные массы почвы и камня. Они подчинили себе немногие оставшиеся вулканы, используя их как источник энергии и как эстетическое зрелище, нечто вроде фейерверков. Им были послушны все стихии, и если случались изредка гроза или снегопад, то их вызывали намеренно, только чтобы полюбоваться.

Казалось бы, при таких знаниях и могуществе тлунги должны были жить без забот, не ведая ни бед, ни опасностей, ни болезней. Однако дело обстояло не совсем так. В последнее время кое-кого из самых старых и высокоученых тлунгов постигла странная болезнь – своего рода безумие, но оно не затрагивало их способностей в целом, а толкало на дикие антиобщественные поступки. В частности, научные эксперименты у таких безумцев совершенно выходили за рамки правил и ограничений, которых тлунги обычно придерживались. Несколько раз случалось, что созданные безумцами быстроразмножающиеся виды животных, растений и даже минеральных организмов вырывались на волю и разбредались по красной планете; требовалась немалая изобретательность, чтобы разработать средства их уничтожения. Однако рано или поздно с каждой такой напастью удавалось справиться – до тех пор, пока один из самых почитаемых тлунгских ученых не поддался безумию и не создал невиданное прежде чудовище, полурастение-полуживотное, которое размножалось еще стремительнее прочих; безумный экспериментатор выпустил несколько экземпляров во внутренние пещеры красной планеты, и там они расплодились, породив неисчислимые полчища, прежде чем другие ученые их обнаружили. Уничтожить такое чудовище было чрезвычайно трудно в силу его необычного физического строения. Даже если его взорвать, раздробив на миллион крошечных кусочков, эти кусочки вновь срастались друг с другом, и даже один-единственный атом, если его не разложить на электроны и протоны, мог стать центром нового организма. При всем этом чудовища были поразительно всеядны и пожирали даже камень и металл. Так они проели себе выход на поверхность: пещеры, где они обитали, сразу же были наглухо запечатаны молекулярным барьером. Чудовища постоянно вылезали наружу, часто в ненаселенной местности, собирались в огромные массы и вторгались на обработанные земли, пожирая все на своем пути. Тлунги с различными повреждениями, которых земляне видели в лаборатории, пострадали от столкновений с этими чудовищами, которых здесь называли мурмами. Любой пище мурмы предпочитали мозг тлунгов и потому нападали на них с особой свирепостью. Несколько местных жителей во время их набегов погибли. Мурмы были уязвимы только для одного вещества, весьма дорогостоящего и сложного в изготовлении. На мурмов оно действовало как смертельный яд. Изготовить его в достаточных количествах было невозможно, и при каждой новой вылазке пещерных тварей красная планета несла огромный ущерб.

VI

Именно эти зловредные организмы земляне видели в джунглях по пути в башню коума. Вскоре они имели случай наблюдать и другие битвы между тлунгами и бесчинствующими организмами. По рассказам тлунгов, в разных областях красной планеты подобные столкновения происходили ежедневно. Однажды мурмы через подземные хранилища ворвались в башню коума, и несколько чудовищ едва не добрались до высочайшей особы, прежде чем их уничтожили. Набеги случались все чаще, и это серьезно тревожило тлунгов. Иногда в отдаленных районах вторжение достигало таких масштабов, что всех чудовищ истребить не удавалось, и приходилось уступать им целые местности, окружив кордоном из воздушных кораблей, чтобы предотвратить или хотя бы замедлить дальнейшее распространение монстров, скармливая им отраву – ее смешивали с растительной массой и сбрасывали с высоты. Буйство мурмов в недрах планеты также создавало серьезные трудности. Мурмы вторгались в огромную шахту, идущую от полюса к полюсу, и нередко пассажиры видели, как чудовища парят в потоках левитационной силы. Мурмы нападали на отдельных тлунгов и на целые корабли, путешествующие в шахте. Хуже всего, что невозможно было определить истинные масштабы бедствия, но, поскольку они непрерывно питались и размножались почкованием, следовало предположить, что прорытые ими подземные ходы охватывают огромную территорию. Все чаще происходили землетрясения, а ведь прежде они на красной планете были редкостью, и ученые объясняли это эрозией подпочвенных слоев, вызванной мурмами. Опасались, что рано или поздно все это приведет к чудовищному катаклизму. Между тем сделать ничего было нельзя, только продолжать бороться и понемногу уничтожать организмы, выбирающиеся на поверхность. Однако ученые предполагали, что это лишь малая часть полчищ, еще не вышедших на свет, и со временем мурмы оставят от планеты одну пустую скорлупу. Металлические существа посвящали всю мощь своего разума, все познания прожитых лет решению этой проблемы в надежде обнаружить какой-нибудь новый действенный способ справиться со страшной угрозой.

Впрочем, Вольмар и его люди с ней практически не сталкивались. Их еще не раз водили на экскурсии; они видели горы, поднимающиеся уступами почти к самому своду блистающего купола, видели моря и озера, в которых вода переливалась множеством специально заданных оттенков, от бледно-оранжевого до густолилового. Видели, как интеграторы возводят стены новой башни прямо из пустынного песка, словно Илион сам собой возносится ввысь под музыку Аполлона.

Все еще оставалось загадкой, почему тлунги захватили «Алкиону» и зачем прилагают столько усилий, показывая землянам свою жизнь. Поразительно, насколько подробно они объясняли команде Вольмара природные явления и механические чудеса красной планеты. При всем том невозможно было определить, как они относятся к своим гостям – уважают их или презирают, настроены к ним дружественно или же враждебно. Их жесты, слова, учтивое обращение с землянами хоть и свидетельствовали о высокоразвитой цивилизации, но были бездушными, словно бы механическими. А истинные их чувства и намерения оставались скрыты покровом тайны.

Однажды, сразу после очередного получаса искусственной темноты, к «Алкионе» пришла новая делегация, в том числе несколько тлунгов типа четырехглазых хирургов. Когда их впустили на корабль, они объявили мелодичными голосами и со множеством поклонов, что коум велел им сопроводить чужаков в некой особой поездке. Как обычно, о цели поездки ничего не было сказано.

Земляне последовали за своими провожатыми, ожидая новых чудес. Летучая платформа привезла их в ту же лабораторию на берегу фиолетового моря. Здесь, в отделе, где их так подробно изучали, делая зарисовки наружных и внутренних органов, их ожидало невероятное зрелище. Несколько тлунгов наносили последние штрихи на выстроенные в ряд металлические тела, повторяющие в мельчайших подробностях, вплоть до дыхательных масок, одетые тела Вольмара и его людей! Очевидно, их создали по тем самым рисункам.

Земляне в изумлении рассматривали металлические копии себя самих, и у каждого закралась мысль, которую они не решались высказать.

– Ну что же, – промолвил Ровертон, стараясь отогнать эту мысль, – тлунги и впрямь горазды мастерить манекены. Эти штуковины у них получились совсем как настоящие, вот-вот заговорят.

– Ни одному земному скульптору такое не под силу, – согласился Вольмар и, помолчав, прибавил: – Интересно, зачем им это. Может, хотят сохранить, кроме рисунков, и объемное изображение нашего облика.

– Надеюсь, что не больше того, – вполголоса откликнулся Ровертон.

Тут их прервали. Глава делегации, большеголовый тлунг с фантастически вычурной внешностью, обратился к землянам с краткой речью, из которой они поняли едва ли половину, поскольку изъяснялся он на сугубо техническом жаргоне, примерно как на Земле разговаривают специалисты-медики. Но и этой половины хватило, чтобы привести их в ужас. По словам тлунга, коум повелел изготовить для гостей несокрушимые металлические тела и переместить туда их мозг, чтобы они смогли остаться на красной планете навечно. Возможно, благодаря долгому общению с высокоразвитыми здешними жителями они смогут наконец стать поистине цивилизованными существами. Коум, движимый великодушием, а также научным любопытством, еще при первой встрече с землянами решил провести такой биологический опыт. Операцию по пересадке мозга произведут сейчас же, как только дождутся, когда прибудет коум, который будет наблюдать и руководить ходом эксперимента.

Закончив свою речь, тлунг указал на установленную в стороне большую черную каменную плиту. Рядом с ней ждали несколько хирургов, вооруженных внушительными ножами и пилами. Очевидно, землянам следовало улечься на эту плиту и покориться своей участи.

Вольмар, лучше других освоивший местный язык, начал возражать; капитан объяснил, что он и его люди предпочитают остаться в плотской оболочке, сколь бы ни была она хрупка и уязвима. Они весьма ценят (говорил Вольмар) необычайную заботу коума и все те хлопоты, которые взяли на себя тлунги, конструируя для землян сверхпрочных металлических двойников, и тем не менее они, земляне, вынуждены с глубочайшим сожалением отказаться от такой чести.

Тлунги были заметно озадачены. Они посовещались, и наконец их предводитель заявил, что подобный отказ – дело неслыханное и волю коума необходимо исполнить без всяких препирательств. Нежелание землян принять оказанную милость, прибавил он, можно объяснить только их незрелостью и недостаточным умственным развитием. Это чистейшая глупость, и мудрые великодушные обитатели красной планеты ни в коем случае не могут такого допустить. Если нужно, операцию проведут насильно. А когда мозг землян освободится от пут бренной материи, они поймут, какое благо чуть было не отвергли.

– Ничего себе влипли! – охнул Ровертон. – И мы подчинимся?

– Нет, – очень тихо произнес Вольмар, доставая пистолет и жестом показывая остальным, чтоб они сделали то же самое.

Все разом выхватили оружие, и каждый прицелился в кого-нибудь из хирургов. Тлунги уже видели пистолеты землян, но лишь бегло их осмотрели, не скрывая пренебрежения. А Вольмар и его люди постоянно держали пистолеты при себе.

Хирурги замерли в нерешительности, не вполне понимая, что означают действия землян и как тут следует поступить. В этот миг вошел коум в сопровождении телохранителей – циклопообразных существ, специально отобранных среди самых известных ученых красной планеты. При виде ошарашенных хирургов и нацеленных на них пистолетов он произнес несколько вопросительных слов. А узнав об отказе землян от операции, устремил на Вольмара с командой задумчивый взгляд – так божество могло бы смотреть на кучку взбунтовавшихся насекомых.

– Приступайте! – приказал он хирургам.

Хирурги надвинулись на землян, держа в металлических руках дымящиеся наподобие курильниц сосуды с сильным анестезирующим средством. Холодные механические движения и двойные комплекты горящих глаз не выдавали никаких эмоций. Один поднес курильницу к самому лицу Вольмара и потянулся к застежкам его дыхательной маски.

Еще миг – он сорвал бы маску, и капитану пришлось бы вдохнуть одурманивающий дым. Но Вольмар приставил пистолет к сверкающему глазу хирурга и спустил курок. Еще громче выстрела раздался треск, словно раскололся хрусталь. Хирург зашатался и рухнул на пол. Из разбитого глаза текла ярко-красная жидкость, пожиже, чем кровь, смешанная с осколками минерала и комочками серо-зеленого вещества – вероятно, мозга.

Прочие хирурги, увидев, что их товарищ упал и лежит без движения, замялись. Но коум бесстрашно шагнул вперед, приложил к своим трем ртам длинный трубчатый инструмент и нацелил его на Вольмара. Тот, в свою очередь, навел пистолет на алмазный глаз коума. Неизвестно, что случилось бы дальше, но в это мгновение их неожиданно отвлекли. Раздался пронзительный, все усиливающийся звон – казалось, он шел со всех сторон сразу, заполняя собой всю башню. Это в глубине здания звучали гонги, которые можно было привести в действие посредством силовых волн с любой точки на планете. Очевидно, то был сигнал тревоги, понятный всем здешним жителям. Коум и другие тлунги вмиг забыли о своих планах на землян и бросились к наружным галереям, издавая беспорядочные пронзительные крики. По отдельным знакомым словам Вольмар и его люди предположили, что где-то огромное количество пещерных организмов вырвались на поверхность и в разных местах случаются провалы подточенной ими почвы.

Пользуясь тем, что всполошившиеся тлунги не обращают на них внимания, земляне бросились искать дорогу на балкон, куда их привезла летучая платформа.

– Если захватим платформу, есть шанс убежать, – сказал Вольмар. – Кстати, кто-нибудь разбирается в ее устройстве?

– Вы меня только к ней приведите! – ответил Джаспер. – Я видел, как ими управляют, – наверняка смогу вести эту штуковину.

VII

Коридоры тянулись бесконечно. Повсюду царила дикая паника. Со всех сторон доносились топот и крики. Тревожные гонги продолжали звонить, усугубляя общий хаос. То и дело взволнованные голоса тлунгов заглушал треск падающего стола или опрокинутой реторты. Многие шарообразные светильники погасли, другие упали на пол и там продолжали гореть. Пламя расползалось во все стороны, – казалось, горит даже камень. Охваченные ужасом тлунги метались туда и сюда, как будто разом позабыли всю свою накопленную многовековую мудрость.

Когда земляне уже почти достигли балкона, внезапный рокот заглушил все другие звуки, – словно одна за другой рвутся тонны какого-то взрывчатого вещества. Рокот доносился со стороны фиолетового моря. Здание задрожало в такт; несомненно, начиналось землетрясение. По полу и потолку зазмеились трещины, колонны сгибались как тростинки, стены качались все сильнее, будто в конвульсиях. Когда Вольмар с командой пробегали последние коридоры, пол уже опасно кренился под ногами. Наконец земляне выскочили на балкон.

Их глазам предстало ужасающее зрелище. Моря больше не было. На головокружительной глубине обнажилось каменистое склизкое дно, все в провалах и трещинах. Сколько хватало глаз, до самого горизонта в прибрежных скалах открылись гигантские расщелины, а из расщелин лезли бесконечные орды чудовищ, словно вскипающая из недр планеты мерзостная и неотвратимая пена. Она заливала морское дно, вползала на скалы и захлестывала равнину, окружая лабораторию и другие башни. С перекошенного балкона Вольмар с командой видели кишащую далеко внизу плотную массу бесформенных организмов.

Тлунги бестолково бегали туда-сюда; лишь немногие сохранили достаточное присутствие духа, чтобы взобраться на летучие платформы. Большинство же, кто в тупом молчании, кто с пронзительными воплями, напоминавшими тоскливые скрипичные пассажи, смотрели, как гибнет их мир. К счастью, платформа, на которой привезли Вольмара с командой, все еще стояла на месте. Тлунги по-прежнему не обращали на них внимания. Земляне без помех поднялись на платформу, и Джаспер схватился за рукоятки управления.

В то самое мгновение, когда он дернул рукоятку, на балкон выбежала новая толпа металлических существ, преследуемых чудовищами, – должно быть, монстры проникли в здание через подземные этажи. В толпе был и коум – он сражался не на жизнь, а на смерть с тремя организмами, которые присосались к нему множеством ртов. Прочие тлунги, атакуемые таким же образом, падали один за другим. Судя по крикам изнутри здания, тлунги там гибли сотнями.

Один монстр навалился на голову коума, облепив ему все лицо. Коум слепо зашатался и рухнул в агонии, лязгая металлическими конечностями. Падая, он на миг оторвался от чудовища, и под складками мерзкой плоти стало видно большую рваную дыру, проеденную во лбу. Из раны хлестала рубиновая жидкость и падали синеватые ошметки мозга, который прожорливые рты всасывали вместе с остатками полурастворенного металла. Потом омерзительные складки вновь накрыли недвижное тело коума, окутав голову, точно клобук, и страшное пиршество продолжилось.

Все это произошло за считаные мгновения, пока платформа поднималась в воздух. Беспомощно мечущиеся тлунги и дьявольское проворство нападающих казались нереальными, будто в тяжелом бреду. Позже земляне вспоминали это зрелище с ужасом и часто просыпались в поту от страшных снов, где заново переживали все неимоверные кошмары.

Платформа уже набирала ход, когда металлические существа, отчаянно отбиваясь от монстров, столпились на самом краю балкона. Под напором бушующей схватки тлунги вперемешку со своими многообразно бесформенными противниками посыпались вниз; со стороны стало видно, что все огромное здание накренилось, как падающая колонна. Когда Джаспер вывел платформу вровень с крышей, башня наклонилась еще сильнее и вдруг с грохотом, подобным бесконечно долгому раскату грома, обрушилась с утеса в пропасть высохшего моря. Угол крыши едва не зацепил платформу с землянами; порыв ветра, вызванный падением здания, подхватил летучий кораблик, словно перышко. Джаспер еле выправил его и направил подальше от устремленного вниз воздушного потока.

Платформа вновь набрала высоту – и очутилась посреди первобытного хаоса. Ураганы возникали ни с того ни с сего прямо в чистом небе, смерчи налетали сверху или вырывались снизу, швыряя летучий корабль в разные стороны над рвущейся на части равниной, которую непрерывно сотрясали сейсмические судороги. Все силы природы смешались в диком беспорядке, заодно с постройками и механизмами тлунгов, меж тем как проеденная чудовищами почва то осыпалась, то вспучивалась на необозримых пространствах. Всюду кишели мурмы, и каждая новая трещина извергала новые полчища. Мимо землян пролетали другие воздушные корабли, но почти никто из тлунгов не пытался сражаться с монстрами. Охваченные ужасом рулевые не могли даже толком управлять платформами среди бушующих вихрей, и многие воздушные суда падали и мгновенно скрывались из виду под грудами жадных монстров, спешивших добраться до вожделенного мозга. До самой смерти землянам тошно было вспоминать, как чудовища высасывали мозговое вещество тлунгов из металлической скорлупы, словно крабовое мясо из клешней.

Джаспер старался править прямо на то здание вдали, где тлунги держали «Алкиону». Это был путь сквозь воздушный бедлам, буйство стихий вперемешку с разрушительными пароксизмами планетарного масштаба. Повсюду рушились вавилонские башни, а иные взмывали в воздух и уносились к горизонту – магнитные моторы дико взревывали под тяжестью цеплявшихся за них организмов. На месте гигантских участков суши зияли бездонные провалы. Только что раскрывшиеся пропасти как будто рассекали всю поверхность планеты и уходили вглубь до самого ее центра; гейзеры и вулканы вздымали к багряному куполу столбы пара и огня; в воздухе, словно по мановению фокусника, сгущались непроглядно-черные тучи, и яростные молнии опутывали искусственный небосвод сеткой лилового пламени. Порой вдруг наступала тьма или багряный купол озаряла нестерпимо яркая вспышка.

Направляемая умелой рукой Джаспера платформа кое-как пробилась через неистовство стихий. Налетающие ураганы швыряли ее из стороны в сторону, бешено воющие вихри то возносили ввысь, то низвергали, то ее окутывала непроницаемая тьма, то обвивало электрическое пламя. На пути летучего корабля попадались области невыносимого жара, а вслед за тем – космического абсолютного холода; задержись там земляне чуть дольше, они превратились бы в ледяные статуи. Аккомпанемент к происходящему ошеломлял не меньше: рев урагана и громовые раскаты, грохот разверзающихся пропастей, падающих башен и обезумевших тлунгских механизмов. Временами, заглушая голос бури, раздавались трубные звуки, словно войско демонов призывало подмогу; доносились глухие ритмичные удары подземной машинерии, как бы задавая тон всей этой инфернальной симфонии, и отовсюду звучали тревожные гонги, стоны и отчаянные вопли тлунгов, – несомненно, они долетали издалека посредством беспорядочных силовых волн, еще добавляя потустороннего ужаса.

Наконец платформа достигла цели. Над иссеченным горизонтом показалась башня, где удерживали «Алкиону». Скоро стало видно, что башня угрожающе клонится набок и вот-вот рухнет. Нижние этажи прошила трещина, которая расширялась на глазах, а равнина вокруг волновалась, будто море. Джаспер посадил платформу на крышу рядом с космическим кораблем. Вокруг бестолково бегали тлунги; некоторые дрались с организмами, успевшими взобраться на самый верх через бесчисленные залы и галереи. Но земляне, не глядя по сторонам, спрыгнули с платформы и один за другим вскарабкались по стальному трапу на свой эфирный корабль.

Вольмар поднялся последним. Едва он закрыл за собой люк, крыша здания накренилась, будто нос тонущего фрегата.

– Скорее! Запускайте двигатели! – крикнул Вольмар.

Следующие полминуты прошли в мучительной неизвестности. Джаспер завел моторы и стиснул рукоятку управления. Если корабль все еще в плену магнитной силы, которая притянула его сюда, они сейчас рухнут вместе с башней и всем ее населением и разобьются вдребезги. Но если силовая установка вышла из строя, они еще могут спастись.

К невероятному облегчению команды, «Алкиона» взлетела легко, как прежде. Она поднялась над башней, и в этот миг вся равнина начала рушиться, будто красная планета сминалась, выеденная изнутри. Из пропасти в сотни миль шириной раздавались такие звуки, словно там разлетались на куски целые миры. «Алкиону» неумолимо затягивало в огромную воронку ревущих и беснующихся стихий, и вдруг все накрыла волна тьмы – но то была не тьма, а багровая туча неизвестной природы. Туча окутала эфирный корабль целиком, залепила иллюминаторы, и команда больше не видела, что происходит снаружи. Они уже потеряли надежду, и тут внезапно посветлело. Корабль вырвался из багровой тьмы и теперь взмывал к холодному свету Полярной звезды. От искусственного купола не осталось и следа; глядя вниз, на покинутую планету, земляне увидели, что багровое облако оседает на разбитую, всю в провалах и трещинах поверхность. Уже различались обломки разрушенных гор и зданий, а между ними корчились в дьявольской пляске витые столбы безжизненной тусклой пыли, чтобы в конце концов укутать медным саваном умирающую планету.

Рассказано в пустыне

Из огненной печи пустынного заката возник он перед нашим караваном. Словно изможденная тень, он и его верблюд единым силуэтом то появлялись над золотыми гребнями дюн, то исчезали в ложбинах, где копились вечерние сумерки. Когда он спустился к нам с последнего бархана, мы уже готовились к ночлегу – ставили ряды черных шатров и разводили костры.

Человек и дромадер походили на две мумии, что не могут обрести покой в подземельях смерти и блуждают, подгоняемые незримым стрекалом, с тех времен, когда впервые разделились город и пустыня. Лицо человека иссохло и почернело, будто обожженное тысячью факелов; седая борода была цвета пепла, а глаза – тускло тлеющие угли. Одежда – лохмотья древнего мертвеца, добыча мародерствующих вурдалаков. Его верблюд, изъеденный молью тощий скелет, мог бы возить души про́клятых по горестному их пути в царство Иблиса.

Мы приветили его во имя Аллаха, разделили с ним трапезу – финики, и кофе, и вяленую козлятину; а потом все уселись в кружок под звездами, что теснились в небесах, и странник рассказал нам свою повесть. Голос его словно вобрал в себя одиночество, причудливые и безутешные дрожащие переливы пустынного ветра, что бесконечно обшаривает выжженные солнцем горизонты, ищет и не может найти плодородные, полные пряных ароматов долины, которые навсегда потерял.

О моем рождении, молодых годах и прозвании, под каким я был известен и, быть может, славен среди людей, ныне говорить бесполезно: те дни от нас далеки, как дни царствования Аль-Рашида, рассыпались прахом, как дворец Соломона, построенный ифритами. На базарах и в гаремах моего родного города ни одна душа меня не вспомнит, а если кто и произнесет мое имя, оно прошелестит слабым отзвуком, еле слышным эхом, что никогда не повторится вновь. Да и мои воспоминания угасают, как костры давно минувших странствий, когда их заносят песком осенние бури.

Но хоть никто и не помнит моих песен, когда-то я был поэтом – и, как другие поэты в расцвете лет, воспевал вешние розы и осенние листья, перси мертвых королев и уста живых виночерпиев, звезды, что странствуют в поисках сказочных островов, и караваны, что стремятся к ускользающим горизонтам. И вечно тревожила меня неизъяснимая тоска юности и поэзии, и не было ей ни имени, ни покоя. И я оставил город своего детства, мечтая о других городах, где вино и слава слаще и женские губы желанней.

Отправился я в путь с веселым шумным караваном в месяц, когда цветет миндаль. Богаты и отважны были купцы, мои спутники, и хотя любили они золото и украшения из слоновой кости, ковры, и дамасские клинки, и ливанские благовония, но полюбили и мои песни и готовы были слушать их без устали. И хотя путь наш был долог, мы развлекали себя балладами и рассказами и похитили у времени многие дни и у расстояния – многие лиги, как умеет одно лишь дивное чародейство пения. И купцы рассказывали мне о далеком блистательном городе, куда мы направлялись, а я слушал о его роскоши и всевозможных усладах и грезил, не замечая, как безводные барханы исчезают вдали за спинами наших верблюдов.

Увы! Не суждено нам было увидеть прекрасный город, и его золоченые купола над зеленью райских кущ, и перламутровые минареты у нефритовой воды. В тесной ложбине между барханами нас подстерегли свирепые кочевники; мы доблестно сражались, но они подрезали сухожилия нашим верблюдам, и сразили нас копьями, и забрали тюки с товаром. Нас посчитали убитыми и оставили на поживу пустынным стервятникам.

Спутники мои в самом деле были убиты, а я с глубокой раной в боку лежал между мертвых, словно и на меня пала гробовая тень Азраила. Но когда разбойники ушли, я кое-как перевязал кровавую рану обрывками одежды и, видя, что среди спутников ни один не шевелится, покинул их и побрел прочь, горюя, что храбрые караванщики погибли бесславной смертью. Выйдя из ложбины, где нас так подло застигли злодеи, нашел я верблюда, который отбился от остальных во время побоища. Как и я, он был искалечен, припадал на одну ногу, и за ним тянулся кровавый след. Но я заставил его согнуть колени и взобрался ему на спину.

Я плохо помню, что было потом. Ослепнув от боли и слабости, я не знал, куда идет верблюд – по караванному пути или по пустынной тропе, где ходят только бедуины и шакалы. Но я смутно помнил, как купцы утром говорили, что до следующего оазиса два дня пути по безжизненной земле, где дорогу отмечают побелевшие кости. И я не знал, переживу ли такое тяжкое испытание, раненый и без воды, но все же из последних сил цеплялся за верблюда.

Меня терзали красные демоны жажды; пришла лихорадка, и бредовые видения населили пустыню тенями фантасмагорий. Через неизмеримые века бежал я от ужасных древних тварей, властвующих в пустыне, чьи руки костяной белизны протягивали мне зеленую манящую чашу безумия. Я бежал, а они следовали за мной неотступно, и за спиной я слышал их бессвязное бормотание, и воздух вокруг меня превращался в кроваво-багряное пламя.

Миражи населили пустыню – прозрачные озера и пальмы с берилловыми резными листьями маячили в недостижимой дали. Я видел их в перерывах между бредом, и наконец явился оазис прекрасней и зеленей других, но я решил, что это тоже иллюзия. Однако он не поблек и не отдалился, как другие, и с каждым просветом в моем затуманенном лихорадкой мозгу он делался ближе. Все еще принимая его за мираж, я приблизился к воде и к пальмам, и великая тьма окутала меня, словно паутина забвения в руках последней Ткачихи, и я лишился зрения и мыслей.

Очнувшись, я решил было, что умер и оказался в сокровенном уголке рая. Уж конечно, лужайка, где я лежал, и шелестящие ветвями деревья вокруг были так прекрасны, как не бывает на земле; и лицо, что склонилось надо мной, принадлежало самой юной и сострадательной из гурий. Но тут я увидел, что рядом пасется мой израненный верблюд, и ощутил живительную боль моих собственных ран. Тогда я понял, что все еще жив и принимал за мираж доподлинный оазис.

Ах! Прекрасней и добрее всякой гурии была та, что нашла меня, лежащего без сознания, на окраине пустыни, когда к ее домику среди пальм приковылял верблюд без всадника. Видя, что я очнулся, она принесла мне воды и свежих фиников и смотрела с материнской улыбкой, как я ем и пью. Вскрикивая от ужаса и жалости, она перевязала мою рану и умастила ее целительными бальзамами.

Голос ее был так же нежен, как и взгляд, а очи – что у голубицы, живущей в долине, полной мирра и коричных деревьев. Когда я немного ожил, она назвала мне свое имя – Нерия; и оно звучало для меня музыкой прелестней, чем имена султанш, прославленных в песне и увековеченных древними сказаниями. Она рассказала, что с детства жила вместе с родителями здесь, среди пальм; теперь отец и мать ее умерли, и одиночество ее разделяют только птицы, что гнездятся и поют в зеленой листве.

Как рассказать, что за жизнь началась для меня тогда, пока заживала рана от копья? Какими словами описать невинное очарование, детскую красоту, материнскую нежность Нерии? То была жизнь вдали от мирской суеты, не запятнанная никакими пороками; бесконечное блаженство и безопасность, словно в пределах времени и пространства не было никого, кроме нас, и ничто не могло смутить нашего счастья. Моя любовь к ней и ее ко мне пришла неизбежно, как цветут пальмы и зреют на них плоды. Наши души потянулись друг к другу без тени сомнения и колебаний, и уста наши встретились так же просто, как соприкасаются розы от дуновения летнего ветерка.

Мы ни в чем не нуждались и не испытывали голода, а если и испытывали, то вполне насыщались кристально чистой колодезной водой, пурпурными плодами с деревьев и друг другом. Рассветы сияли для нас сквозь изумрудные пальмовые листья, и закаты бросали янтарные блики на благодатный цветущий луг, изысканностью своей превосходивший бухарские ковры. Все дни нашей жизни походили один на другой – все полны неги, поцелуев и нежных речей, всегда одинаково сладостных и притом бесконечно разнообразных. Мы спали, убаюканные ясными звездами, и ласкали друг друга, не зная ни отказа, ни сожалений. Мы говорили только о своей любви и о повседневных мелочах, но слова наши значили больше, чем тяжеловесные речения ученых мудрецов. Я больше не пел; я позабыл свои баллады и газели – сама жизнь стала для меня музыкой, и этого мне было довольно.

В хронике счастья не бывает никаких событий. Не знаю, долго ли я прожил в оазисе с Нерией; дни слились в единую благоуханную гармонию покоя и блаженства. Не помню, много их было или мало. Время покорилось неземным чарам и перестало быть временем.

Увы! Рано или поздно в груди благословенных, пробиваясь сквозь райскую мелодию, просыпается еле слышный шепоток недовольства. Настали дни, когда маленький оазис больше не казался мне бесконечно желанным раем, когда поцелуи Нерии сделались как мед, который вкушаешь слишком много, и грудь ее – как благоухание мирра, которое вдыхаешь слишком часто. Однообразие дней больше не было блаженством, укромный оазис был уже не безопасным прибежищем, а тюрьмой. За бахромой шелестящих деревьев мне чудилась опалово-беломраморная мечта о многоярусных городах, куда я стремился когда-то. Меня звали далекие, соблазнительные голоса славы, голоса женщин, подобных роскошным султаншам. Я сделался печален, рассеян и молчалив, и, видя, как я изменился, Нерия тоже печалилась, и глаза ее потемнели подобно ночному колодцу, где мерцает одинокая звезда. Но она ни единым вздохом не упрекнула меня.

Наконец, запинаясь, я рассказал ей, что хочу уехать, и лицемерно помянул о призывающих меня неотложных обязанностях. Со многими клятвами обещал я вернуться, как только позволят эти обязанности. Бледное лицо и потемневшие глаза Нерии, вокруг которых залегли лиловые тени, красноречиво говорили о смертельной скорби. Но она сказала только:

– Прошу тебя, не уезжай. Если уедешь, больше ты меня не найдешь.

Я рассмеялся и поцеловал ее; но губы ее были холодны, как у покойника, и не отвечали на мои ласки, словно между нами уже пролегли многие лиги. И я тоже грустил, когда отправился в путь на своем верблюде.

О том, что было дальше, рассказывать можно долго, но, в сущности, почти и нечего. Много дней блуждал я в песках, пока не добрался до отдаленного города, и там я жил какое-то время и отчасти обрел ту славу и восторги, о которых грезил. Но средь шумного базара и в шелковом шепоте гарема вновь и вновь слышались мне прощальные слова Нерии. Ее глаза искали меня в сиянии золотых светильников и блеске роскошных одеяний. Напала на меня тоска по утраченному оазису и устам покинутой возлюбленной. Не знал я покоя и наконец вернулся в пустыню.

С великим тщанием искал я обратный путь по приметным барханам и редким источникам и уже решил, что приближаюсь к оазису и вот-вот опять увижу тихо колышущиеся пальмы и сверкающий родник возле домика Нерии, но передо мной лежали все те же песчаные просторы, и одинокий унылый ветер бесцельно рисовал и вновь стирал никому не нужные узоры. Я бросался то в одну сторону, то в другую, и казалось, сейчас настигну убегающий горизонт, но не нашел ни единой пальмы, ни единой травинки, напоминающей тот благодатный луг, где мы лежали и где бродили с Нерией; и если попадались на моем пути источники, их затхлая вода не могла сравниться с хрустальной сладостью родника, из которого мы пили вместе…

Не знаю, сколько раз с тех пор солнце пересекло медный небосвод пустыни и сколько раз луна склонилась к закату над озерами обманчивых миражей. Но я все ищу тот оазис и оплакиваю час беспечного безумия, когда отринул его райское совершенство. Как видно, никому не дано дважды вдали от бед и тревог обрести счастье и защиту, какие я познал с Нерией давным-давно. Увы тому, кто это счастье покинул, став добровольным изгнанником из невозвратного Адна. Для него отныне есть только угасающие воспоминания, муки и иллюзии пройденных лиг, безжизненные пески, на которые не падает тень зеленого листка, а у воды в источниках привкус пламени и безумия…

Странник умолк; все мы молчали, и никому не хотелось подать голос, но каждый вспоминал про себя лицо той, к кому вернется, когда караван окончит свой путь.

Потом мы уснули и думали, что странник тоже забылся сном. Однако, проснувшись перед рассветом, когда рогатый месяц стоял низко над песками, мы увидели, что и человек, и верблюд исчезли. А вдали, в призрачном лунном свете, неясная тень переходила с одного бархана на другой, подобно призраку, вызванному лихорадкой. И показалось нам, что у этой тени очертания верблюда с всадником.

Пейзаж с ивами

Картине было больше пятисот лет; время не изменило ее, лишь тронуло оттенки мягкой теплотой, присущей давнему прошлому. Великий художник династии Сун написал ее на шелке тончайшего плетения и укрепил свиток на умбиликах черного дерева, с серебряными навершиями. Двенадцать поколений предков Ши Ляна бережно хранили картину. И не меньше праотцев ценил ее сам Ши Лян – как и все его предки, человек ученый, поэт, большой ценитель искусства и природы. Часто в мечтательном или особо медитативном настроении он разворачивал свиток и любовался прелестной идиллией с чувством, какое испытывает отшельник, удаляясь в потаенную, окруженную горами долину. Это хоть немного утешало его среди шума и суеты императорского двора, где он занимал весьма почетную должность; Ши Лян не был рожден для такой жизни и, будь его воля, предпочел бы, подобно древним мудрецам, предаваться философским раздумьям где-нибудь в лесной глуши.

На картине был изображен пасторальный пейзаж невероятной, безупречной красоты. На заднем плане высились горы, еще окутанные постепенно редеющим утренним туманом; на переднем плане бурный ручей сбега́л в спокойное озеро, а по пути его пересекал простенький бамбуковый мостик, милее любого роскошно изукрашенного лакированного моста. За ручьем на берегу озера зеленели ивы – ничего более восхитительного не видели в этом мире, разве только в мечтах или в воспоминаниях. Несравненного изящества, невыразимо прекрасные, колыхались они, подобные ивам в даосском раю Шоу Шань, и зеленые их ветви свисали, как свисают распущенные волосы женщины, когда она склоняет голову. Из-за деревьев проглядывал крошечный домик, а по бамбуковому мостику шла девушка в бело-розовом, как пион, одеянии. Отчего-то картина эта была больше, чем пейзаж, подлинный или нарисованный, – в ней жило очарование безвозвратно утраченного, о чем тоскует сердце. Должно быть, художник подмешал к своим краскам провидческий ирис снов и воспоминаний и слезы давней печали, слаще, чем вино.

Ши Ляну казалось, что он знает этот пейзаж лучше всякой действительности. Каждый раз, глядя на картину, он будто возвращался домой после долгих странствий. В этом укромном уголке, в прохладной тени, он неизменно находил прибежище от дневной усталости. И хотя он был аскетического склада, не женат и не искал женского общества, присутствие девушки в пионовом наряде нисколько ему не мешало. Даже напротив, миниатюрная фигурка с ее неземным обаянием была неотъемлемой частью пейзажа, столь же необходимой для его совершенства, как ручей, ивы, озеро и далекие горы в клочьях тумана. Она как будто составляла компанию Ши Ляну, когда он воображал, что отдыхает в домике или бродит под зелеными нежными ветвями.

Сказать по правде, ему было необходимо такое убежище и сочувственная душа рядом, пусть даже иллюзорные. Он был одинок; у него не было ни друзей, ни родных, кроме младшего брата шестнадцати лет по имени По Лун. Семейное состояние за несколько поколений пришло в упадок. Ши Лян получил в наследство множество долгов, а денег очень мало и почти никакого имущества, за исключением бесценных произведений искусства. Жизнь его была печальна под гнетом болезней и бедности; большую часть жалованья, которое ему платили при дворе, уходила на уплату фамильных долгов, а оставшегося едва хватало на повседневные расходы и на обучение брата.

Ши Лян был уже не молод, когда выплатил последний долг и почтенная душа его возрадовалась, но тут грянула новая беда. Безо всякой вины из-за коварных ухищрений завистливого ученого собрата Ши Лян вдруг лишился должности и остался совершенно без средств к существованию. Немилость императора принесла ему незаслуженный позор, и найти другую должность оказалось невозможно. Чтобы добыть деньги на самое необходимое и дать возможность брату продолжать учебу, пришлось одно за другим продавать бесценные сокровища – старинные резные изделия из нефрита и кости, редчайшие фарфоровые статуэтки и картины из фамильной коллекции. Каждую вещицу Ши Лян отрывал от сердца, терзаясь стыдом, словно отдавал их на поругание, – так может чувствовать только истинный ценитель, посвятивший всю свою душу прошлому и памяти предков.

Шли дни и годы, и коллекция мало-помалу таяла. Скоро По Лун завершит обучение, станет ученым человеком, сведущим в классических науках и искусствах, и сможет получить почетную и выгодную должность. Но увы! Фарфор и лаковые шкатулки, резные статуэтки из кости и нефрита – все распродано; также и картины, кроме одного только пейзажа с ивами, безмерно дорогого сердцу Ши Ляна.

Безутешное горе, холоднее, чем холод самой смерти, объяло сердце Ши Ляна, когда он осознал истину. Казалось, если продаст картину, он не сможет дальше жить. Но если не продавать, как исполнить братский долг перед По Луном? Делать нечего; Ши Лян написал мандарину Мун Ли – ценителю, который скупил многие произведения искусства из его былой коллекции, – и сообщил, что пейзаж с ивами тоже продается.

Мун Ли давно зарился на эту картину. Он немедленно явился, и в глазах его на жирном лице горела алчность коллекционера, почуявшего хорошую сделку. Вскоре дело было решено и деньги уплачены, но Ши Лян попросил разрешения оставить картину у себя еще на один день. Мун Ли охотно согласился, зная, что Ши Лян – человек чести.

Когда мандарин ушел, Ши Лян развернул свиток и повесил на стену. Он попросил об отсрочке из-за непреодолимого чувства, что ему необходимо еще один час побыть наедине с любимой картиной и предаться размышлениям в своем убежище, куда никакие горести не могут проникнуть. После этого он станет как бездомный, бесприютный скиталец, ведь ничто в мире не заменит ему пейзаж с ивами.

Мягкий предзакатный свет озарял шелковый свиток на голой стене; но в глазах Ши Ляна картину наполняло волшебное сияние, намного роскошней приглушенного великолепия закатных лучей. Казалось, никогда еще листва на картине не дышала такой свежестью бессмертной весны, никогда завитки тумана в горах не блистали так чудесно вечно тающими переливами, никогда еще девушка на мосту не была так прелестна в своей немеркнущей юности. Благодаря какому-то необъяснимому чародейству художественной перспективы весь пейзаж как будто стал больше, обрел новую глубину и выглядел совсем как настоящий.

С непролитыми слезами в сердце, словно изгнанник, бросающий прощальный взгляд на родную долину, Ши Лян с горьким наслаждением в последний раз рассматривал пейзаж с ивами. Как и тысячу раз прежде, в воображении он бродил по берегу озера, заглядывал в крошечный домик, дразняще полускрытый за деревьями, любовался вершинами гор в просветах зеленой листвы и беседовал на мосту с пионовой девушкой.

Тут случилось нечто удивительное и необъяснимое. Пока Ши Лян грезил перед картиной, солнце зашло, и в комнате собрались тени, но пейзаж сиял, как и раньше, словно его освещало иное солнце, не принадлежащее нашему времени и пространству. Пейзаж стал еще больше, и Ши Ляну казалось, будто он смотрит в открытую дверь на подлинно существующую местность.

В недоумении он вдруг услышал шепот, исходящий, казалось, из самой картины и звучащий у него в мозгу подобно мысли.

И вот что говорил шепот:

– Ты любил меня так долго и преданно, и сердце твое, хоть и рождено здесь, чуждо всему, что тебя окружает, и потому мне позволено стать для тебя навек тем нерушимым прибежищем, о котором ты грезил.

Тогда с безграничной радостью человека, для которого сбылась самая заветная мечта, Ши Лян шагнул из темной комнаты в сияние раннего утра. Под ноги ему стелился мягчайший травяной ковер, расшитый цветочными узорами; листья ив шелестели на апрельском ветерке, прилетающем из давнего прошлого. За деревьями виднелась дверь потаенного домика – до сих пор Ши Лян ее только воображал. Пионовая девушка улыбнулась, когда он подошел, и ответила на его приветствие, и голос ее был как речи ив и цветов.

Исчезновение Ши Ляна недолго обсуждали среди его знакомых. Сочли, что, измученный денежными затруднениями, он наложил на себя руки – вероятно, утопился в большой реке, протекающей через столицу.

На деньги, которые остались от продажи последней картины, По Лун смог завершить обучение; а найденный на стене в жилище Ши Ляна пейзаж с ивами, как тому и следовало быть, забрал покупатель – мандарин Мун Ли.

Мун Ли был премного доволен своей покупкой. Только одна мелочь сильно его озадачила, когда он развернул и осмотрел свиток. Ему помнилась всего одна фигурка на бамбуковом мостике – девушка в бело-розовом одеянии; а теперь фигурок на картине было две! Мун Ли пригляделся и с удивлением заметил, что вторая фигурка необычайно похожа на Ши Ляна. Впрочем, она совсем крошечная, а зрение у него подпорчено от постоянного разглядывания фарфоровых статуэток, лакированных шкатулок и живописных свитков, поэтому нельзя судить наверняка. Картина очень старая; должно быть, он просто ошибся. Однако это все же чрезвычайно странно.

Мун Ли удивился бы еще больше, если бы чаще смотрел на картину. Он мог бы заметить, что пионовая девушка и человечек, похожий на Ши Ляна, порой занимаются и другими делами, помимо приятной беседы на бамбуковом мостике!

Аверуанское рандеву

Шагая тенистой лесной тропинкой через Аверуанский лес в сторону Виона, Жерар де л’Отом складывал балладу в честь Флоретты. Впереди ждала встреча с возлюбленной, которая, как свойственно деревенским девушкам, назначила свидание среди дубов и буков, и ноги сами несли его вперед, однако сочинение баллады не клеилось. Его чувства пребывали на той стадии, коей присуща скорее рассеянность, нежели вдохновение, и хотя Жерар был профессиональным трубадуром, мысли его то и дело обращались к материям, далеким от стихосложения.

Трава и деревья покрылись свежей глазурью средневекового мая; дерн, словно затейливая вышивка, пестрел крохотными лазурными, белыми и желтыми цветами; каменистый ручей вдоль тропинки что-то бормотал, словно ундины затеяли тихий разговор под водой. Согретый солнцем воздух был пропитан юностью и любовным томлением; и желания, что переполняли сердце Жерара, мистически смешивались с ароматами весеннего леса.

Жерар был трувером, чья молодость и долгие странствия уже успели снискать ему славу. По обычаю своего цеха, Жерар бродил от двора ко двору, от замка к замку и сейчас гостил у графа де ла Френэ, чей замок возвышался над половиной окружавших его лесов. Посетив древний кафедральный Вион, который стоял на самом краю Аверуанского леса, Жерар повстречал там Флоретту, дочку зажиточного торговца по имени Гийом Кошен, и белокурая бестия запала ему в душу куда сильнее, чем можно ожидать от того, кто, как Жерар, был искушен в любовных делах. Он дал ей знать о своих чувствах, и после месяца баллад, любовных посланий и разговоров украдкой, устраивать которые помогала услужливая горничная, Флоретта, когда отец отлучился из города, назначила Жерару свидание. В сопровождении слуги и служанки она должна была вскоре после полудня выйти из города и ждать Жерара под буком необыкновенной древности и толщины. Затем слуги тихо удалятся, и влюбленные будут, по сути, предоставлены сами себе. Не стоило бояться, что их заметят или им помешают, ибо дремучий сумрачный лес пользовался у местных дурной славой. В его глубине таились руины замка Фоссфлам, где обитали призраки; а еще в лесу была двойная гробница, не освященная более двухсот лет. Там покоился хозяин замка сеньор Юг дю Маленбуа с супругой – колдуны, некогда наводившие страх на всю округу. О них обоих, или об их призраках, ходили зловещие истории; местные любили судачить о домовых и оборотнях, феях, бесах и вампирах, которыми славился Аверуанский лес. Однако Жерара это не остановило – едва ли эти создания покажутся при свете дня. Отчаянная Флоретта заявила, что тоже ничего не боится, однако слугам пришлось предложить солидное вознаграждение, ибо те разделяли местные предрассудки.

Торопясь по пятнистой от солнечных лучей лесной тропинке, Жерар и думать забыл о древних легендах Аверуани. Он уже был недалеко от условленного места – вот-вот за поворотом появится громадный бук. Интересно, пришла ли уже Флоретта, подумал трувер, и его пульс участился и стал прерывистым. Жерар окончательно оставил попытки дописать балладу, поскольку за три мили, которые он прошагал от замка Френэ, не продвинулся дальше середины первой строфы.

Мысли Жерара мало чем отличались от мыслей любого пылкого и нетерпеливого влюбленного. Вдруг резкий вопль, исполненный жути и тошного ужаса, прервал их ход; донесся этот вопль из безмятежной зелени сосен рядом с тропинкой. Жерар испуганно вгляделся в густые сосновые лапы; вопль прервался, послышался глухой и торопливый топот нескольких пар ног и шум какой-то возни. И снова раздался вопль. Никаких сомнений: кричала дама, угодившая в беду. Вытащив из ножен кинжал и перехватив длинный посох из граба, захваченный, чтобы отбиваться от гадюк, которыми, по слухам, кишел Аверуанский лес, Жерар, не медля и не рассуждая, нырнул под нависшие ветви.

На маленьком пятачке под деревьями он увидел женщину, которая отбивалась от трех разбойников чрезвычайно злодейского вида. Даже в спешке и горячке момента Жерар успел заметить, что прежде не встречал ни таких мужчин, ни такой женщины. Изумрудно-зеленое платье женщины было подобрано в цвет ее глаз, сказочно прекрасное лицо покрывала смертельная бледность, а губы были оттенка свежей крови. Мужчины были смуглы, точно мавры, глаза сверкали – алые щели под насупленными и щетинистыми, как у диких зверей, бровями. Что-то поразило Жерара в форме их ступней, но потребовалось немало времени, прежде чем он понял, что именно. Только позже он осознал, что все злодеи были на редкость косолапы, что, впрочем, не мешало им двигаться с удивительной живостью. Странно, но впоследствии он никак не мог вспомнить, во что они были одеты.

Когда Жерар выскочил из-под сосновых ветвей, женщина обратила к нему молящий взор. Нападающие, как ни странно, его не замечали, хотя один перехватил волосатой лапой руки женщины, которые она протянула к своему спасителю.

Подняв посох, Жерар набросился на злодеев. Он обрушил на голову одного из них мощный удар, который должен был свалить того на землю, однако посох рассек пустой воздух; Жерар сильно качнулся и чуть не полетел головой вперед, пытаясь устоять на ногах. Потрясенный и обескураженный, он смотрел, как сплетенные фигуры растворились в воздухе. По крайней мере, мужские – смертельно бледные женские черты между лапами высокой сосны на миг исказились непостижимой и коварной ухмылкой, которая тоже вскоре растаяла среди игл.

И тут до Жерара дошло; он вздрогнул и перекрестился. Его ввели в заблуждение призраки, или бесы, несомненно, с самыми зловещими намерениями; он стал жертвой подозрительного колдовства. Выходило, что Аверуанский лес и впрямь заслуживал своей дурной славы.

Жерар собрался вернуться на тропинку, по которой шел прежде. Однако, когда он решил, что достиг места, откуда услышал женский вопль, оказалось, что тропинки нет и в помине. Да и лес вокруг неузнаваемо изменился. Листва уже не излучала весеннюю свежесть, но скорбно поникла, а деревья, которые теперь походили на кипарисы, стояли словно тронутые тлением или осенними холодами. Вместо журчащего ручья перед Жераром раскинулось озеро, мрачные и непроницаемые воды которого напоминали запекшуюся кровь, не отражавшую бурых стеблей осоки, что болтались, точно волосы самоубийцы, и гнилые стволы ив, нависшие над осокой.

Вне всяких сомнений, Жерар стал жертвой злого колдовства. Откликнувшись на призыв о помощи, он попал под власть наваждения, позволил завлечь себя в круг заклинания. Он не мог знать, какие чародейские или демонические силы пожелали испытать на нем свою власть, но понимал, что его положение угрожающее. Ища глазами осязаемое, телесное воплощение зла, Жерар сжал посох и взмолился всем святым, которых помнил.

Все вокруг выглядело необитаемым и безжизненным – в таких местах трупы назначают свидания бесам. Воздух застыл, не шевелился даже сухой лист; ни шороха травы или опавшей листвы, ни пения птиц, ни бормотания пчел, ни вздоха, ни плеска воды. Небо сероватого, трупного оттенка, казалось, никогда не знало солнца; неизменный холодный свет, лишенный лучей и теней, лился из неведомого источника неведомо куда.

Жерар внимательно окинул взглядом окрестности; чем пристальнее он всматривался, тем меньше они ему нравились: каждая новая неприятная деталь только подтверждала первоначальное впечатление. В лесу двигались огни, исчезавшие, стоило прищуриться; лица утопленников то всплывали, то опускались под воду, словно живые пузыри, не давая возможности рассмотреть их черты. Жерар гадал, откуда на том берегу взялся древний замок со множеством башенок, стенами уходящий в мертвые воды. От времени замок посерел, и казалось, что его неподвижная громада испокон веку высилась между затхлой стоячей водой и такими же затхлыми небесами. Замок был древнее, чем этот мир, старше, чем этот свет, ровесник страха и тьмы; и ужас, обитавший в нем, невидимый, но осязаемый, крался вдоль бастионов.

По всему выходило, что замок пуст, ибо с башенок и донжонов не свисало никаких флагов, но Жерар твердо знал – как если бы кто-то громко произнес предостережение вслух, – что это место и есть средоточие чар, под которые он попал. Жерара охватила паника, ему чудилось, будто он слышит шорох зловещих перьев и дьявольское бормотание. Жерар повернулся и бросился бежать.

Даже на бегу, несмотря на испуг и замешательство, он не забывал о Флоретте, гадая, ждет ли она его в условленном месте или ее вместе с компаньонами тоже обманом завлекли в это царство отвратительных иллюзий. Он снова принялся читать молитвы, прося святых спасти не только свою жизнь, но и жизнь Флоретты.

Лес, через который он бежал, представлял собой жуткий и запутанный лабиринт. Ни межевых столбов, ни следов людей и зверей; темные кипарисы и высохшие облетевшие деревья сгущались перед ним, как будто чья-то злобная воля воздвигала их у него на пути. Сучья, словно цепкие руки, пытались его схватить; трубадур мог поклясться, что они обвиваются вокруг него с силой и гибкостью живых существ. Жерар исступленно и отчаянно сражался с ними, и ему казалось, что ветви скрипят дьявольским смехом. Наконец, всхлипнув от облегчения, он выбрался на некое подобие тропы и припустил по ней в безумной надежде на спасение, словно за ним гнался сам нечистый; и спустя некоторое время снова оказался у озера, над тихими водами которого возвышались древние башни забытого временем замка. И снова он повернулся и побежал, и снова, после недолгих странствий и борьбы, обнаружил себя на берегу неумолимого озера.

Сердце упало в бездонную пучину ужаса и отчаяния; Жерар сдался и больше не предпринимал попыток сбежать. Воля его была сломлена, придавлена силой превосходящей воли, которая не собиралась терпеть жалких попыток сопротивления. Жерар подчинился, когда эта зловещая омерзительная сила повлекла его по кромке озера к маячившему впереди замку.

Подойдя ближе, Жерар заметил, что замок окружен рвом с такой же стоячей затхлой водой, покрытой радужной пленкой гниения. Подъемный мост был опущен, ворота открыты, словно в ожидании гостя. Людей по-прежнему не было видно, а стены серой громады хранили молчание, как и стены гробницы. Площадь и нависающий над ней главный донжон напоминали надгробие еще больше.

Подталкиваемый той же силой, что вела его вдоль берега, Жерар пересек мост и, миновав насупленный барбакан, вступил в пустой внутренний двор. Зарешеченные окна безучастно смотрели сверху вниз; открытая дверь таинственно маячила в дальнем углу двора, являя взору темный коридор. Подойдя к двери, Жерар заметил на пороге мужчину, хотя мог поклясться, что еще мгновение назад в дверном проеме никого не было.

Жерар перехватил посох; и, хотя разум твердил ему, что едва ли такое оружие сгодится против врага, наделенного сверхъестественными способностями, смутный инстинкт заставил храбро сжать посох в ладони.

Мужчина в дверях был невероятно высок, смертельно бледен и облачен в черный наряд, давным-давно вышедший из моды. На фоне синеватой бороды и трупной бледности кожи выделялись его алые губы. Такие же губы были у женщины, которая вместе со своими приспешниками растворилась в чистом воздухе, когда Жерар к ним приблизился. Бледные глаза мужчины мерцали, словно болотные огни; от его взгляда и холодной иронической усмешки на алых губах, скрывавшей бездну тайн, слишком жутких и омерзительных, чтобы явить их миру, Жерар содрогнулся.

– Я сеньор дю Маленбуа, – сказал мужчина.

Его тон был одновременно вкрадчивым и бесстрастным, и это лишь усилило недоверие, которое испытывал к нему юный трубадур. Когда губы хозяина замка разжались, Жерар заметил ряд неестественно мелких и заостренных зубов, словно у хищного зверька.

– Фортуна пожелала, чтобы вы стали моим гостем, – продолжил хозяин замка. – Едва ли мое смиренное гостеприимство удовлетворит ваш взыскательный вкус, и, вероятно, это скромное жилище покажется вам мрачноватым. Однако можете не сомневаться – мое радушие сколь бесхитростно, столь и искренне.

– Благодарю за вашу доброту, – ответил Жерар. – Но у меня назначена встреча, а я непостижимым образом заблудился в лесу. И я был бы крайне признателен вам, если бы вы указали мне дорогу в Вион. Неподалеку должна быть тропа, которую я умудрился потерять.

Просьба прозвучала жалко даже для его собственных ушей, а имя, которым представился хозяин, отозвалось в голове скорбным похоронным звоном, хотя Жерар не сразу понял, какие мрачные и потусторонние мысли оно навевает.

– К несчастью, между моим замком и Вионом дороги нет, – ответил хозяин. – Что до вашей встречи, ей суждено осуществиться в иных обстоятельствах и в ином месте, нежели было условлено. Я настаиваю на том, чтобы вы приняли мое приглашение. Умоляю вас, входите, только посох оставьте у двери. Больше он вам не понадобится.

Жерару показалось, что на губах хозяина появилась гримаса отвращения и неприязни; глаза скользнули по посоху с невнятной опаской. Его странная манера и то, как он подчеркнул последние слова, направило мысли Жерара в потустороннее русло, хотя ему не сразу удалось их сформулировать. Он решил, что ни за что на свете не расстанется с посохом, каким бы бесполезным ни казалось такое оружие против дьявольской природы врага. Поэтому трубадур сказал:

– Прошу снизойти к моей просьбе и позволить мне оставить посох. Я поклялся не выпускать его из правой ладони или хотя бы держать на расстоянии вытянутой руки, пока не убью двух гадюк.

– Странная клятва, – заметил хозяин. – Впрочем, как скажете. Можете сколько угодно таскать с собой эту деревянную палку.

Он резко отвернулся, сделав знак Жерару следовать за собой. Трубадур неохотно подчинился, бросив прощальный взор на безжизненные небеса и безлюдный двор. И не особенно удивился тому, что на замок внезапно опустилась подозрительная темнота – ни звезд, ни луны, – которая словно дожидалась, чтобы он вошел внутрь. Плотная, точно саван, душная и давящая, как мрак веками запечатанной гробницы; Жерар, переступая через порог, ощутил на плечах вполне осязаемую тяжесть, а горло сдавило от телесного и душевного волнения.

В сумрачном коридоре, по которому вел его хозяин, горели факелы, хотя Жерар представить не мог, как долго они горят и что служит топливом. Факелы давали мутный и рассеянный свет, таинственно и тревожно метались необъяснимо многочисленные тени, но само пламя горело ровно, как пламя свечей, что зажигают в память почивших в стоячем воздухе гробницы.

В конце коридора сеньор дю Маленбуа распахнул тяжелую дверь темного дерева. За ней оказалась столовая замка, где за длинным столом при свете таких же мутных факелов сидело несколько человек. В рассеянном свете их лица расплывались и искажались; Жерару привиделось, будто они мало чем отличаются от клубящихся теней. Тем не менее он сразу узнал компанию за столом, и его захлестнуло изумление.

За одним концом стола сидела женщина в изумрудном платье, которая так подозрительно исчезла между сосен после того, как Жерар откликнулся на ее призыв. С одной стороны стола он заметил очень бледную, перепуганную и несчастную Флоретту Кошен. Дальше, там, где полагалось сидеть домашней челяди, расположились слуга и служанка, которые сопровождали Флоретту на свидание с Жераром.

Сеньор дю Маленбуа обернулся к трубадуру с сардонической ухмылкой на устах.

– Полагаю, вы уже встречались с моими гостями, – промолвил он. – Однако вы еще не представлены моей супруге Агате, которая сидит во главе стола. Агата, имею честь представить Жерара де л’Отома, юного трубадура, славного добродетелью и талантом.

Хозяйка дома сухо кивнула и молча указала Жерару на кресло напротив Флоретты. Жерар повиновался, а сеньор дю Маленбуа по феодальному обычаю занял место во главе стола подле жены.

Только сейчас Жерар заметил слуг, которые входили и выходили, расставляя на столе вина и кушанья. Перемещались они бесшумно и с неестественной живостью, и почему-то было трудно разглядеть, во что они одеты. Казалось, слуги двигались в зловещих тенях извечных сумерек. И все же трубадура не оставляло чувство, что они слишком похожи на смуглых злодеев, которые исчезли вместе с женщиной в зеленом, когда он приблизился к ним среди сосен.

Трапеза напоминала поминки. Жерар ощущал непреодолимую скованность и удушливый страх; как ни хотелось ему хорошенько расспросить Флоретту и потребовать объяснений от хозяина и хозяйки, он был не в силах вымолвить ни слова и мог только смотреть на девушку, в чьих глазах читал то же беспомощное изумление и скованность, присущую ночным кошмарам. За всю трапезу сеньор дю Маленбуа с женой не перемолвились ни словом, лишь время от времени тайно и злобно переглядывались; слуга и служанка Флоретты были парализованы ужасом, словно птицы под гипнотическим и неумолимым взором змеи.

Яства отличались разнообразием и странными вкусами, древние вина, казалось, таили в своих желтых и лиловых глубинах непогашенный огонь давно похороненных столетий. Однако Жерар и Флоретта едва их пригубили; они заметили, что сеньор дю Маленбуа с женой и вовсе не притронулись ни к пище, ни к вину. Тени сгущались, движения слуг становились все призрачнее и неуловимее; затхлый воздух был напоен несказанной злобой, пропитан черной и смертоносной некромантией. Заглушая ароматы изысканных яств и букеты древних вин, сочился удушливый плесневый дух забытых гробниц, веками разлагавшихся забальзамированных тел, смешиваясь с эфемерным пряным благоуханием, которое, казалось, источала хозяйка шато. Жерар вспомнил истории из прошлого Аверуани, которые слышал во множестве, но которыми раньше пренебрегал; вспомнил рассказ о сеньоре дю Маленбуа и его жене, последних и самых свирепых представителях древнего рода, сотни лет назад похороненных в этом лесу, – их гробницу местные крестьяне до сих пор обходили стороной, ибо верили, что оба способны колдовать и после смерти. Жерар гадал, что́ затуманило его мозг и почему он не вспомнил об этом сразу, как только услышал имя. На ум пришли и другие истории, которые подтверждали его неосознанные подозрения насчет тех, чьим пленником он стал. Вдобавок Жерар вспомнил народные поверья о том, как использовать деревянный посох, и понял, почему сеньор дю Маленбуа велел ему оставить посох во дворе. Садясь за стол, Жерар положил посох рядом с собой; и сейчас вздохнул с облегчением, уверившись, что тот никуда не исчез. Тихо и незаметно он прижал посох к полу ногой.

Странная трапеза подошла к концу, хозяин с хозяйкой встали.

– Я отведу вас в ваши комнаты, – произнес сеньор дю Маленбуа, обводя гостей мрачным и загадочным взором. – Каждый может провести ночь в одиночестве, если пожелает. Впрочем, возможно, Флоретта Кошен захочет остаться со своей служанкой Анжеликой, а слуга Рауль переночует в комнате с мессиром Жераром.

Флоретта и трубадур согласились со вторым предложением. Мысль о том, чтобы провести одинокую ночь в замке вечной полуночи и невыразимой тайны, повергала в неописуемый ужас.

Четверо проследовали в свои комнаты по разным сторонам коридора, чьи глубины терялись в неверном свете факелов. Под грозным взглядом хозяина дома Флоретта и Жерар испуганно и неохотно обменялись пожеланиями доброй ночи. Не того они ждали от желанного свидания; обоих подавляли ужас их нынешнего положения и неотвратимые чары, жертвами которых они стали. Но не успел Жерар расстаться с Флореттой, как тут же принялся укорять себя за трусость – ему не следовало оставлять ее одну. Он подозревал, что его опоили, усыпив все его чувства. Жерар словно утратил собственную волю, и теперь им управляла воля чужая.

В комнате, которую выделили для Жерара и Рауля, стояли кушетка и громадная кровать с древними занавесками старинного фасона. Свечи с трудом рассеивали затхлый воздух мертвых веков, придавая комнате похоронный вид.

– Крепкого сна, – промолвил сеньор дю Маленбуа с улыбкой, такой же отвратительной, как и его вкрадчивый замогильный тон.

Трубадур и слуга вздохнули с громадным облегчением, когда он вышел и запер за собой обитую свинцом дверь. И даже когда услышали, как щелкнул в замке ключ, их облегчение не стало меньше.

Жерар обследовал комнату; подошел к маленькому, глубоко посаженному окну, за которым застыла ночная тьма, твердая и непроницаемая, словно замок был зарыт глубоко под землю и снаружи зарос плесенью. Затем, задыхаясь от гнева, вызванного расставанием с Флореттой, Жерар бросился к двери – он попытался выбить ее плечом, заколотил в нее кулаками, но все было тщетно. Наконец, осознав, что ведет себя глупо, трубадур обернулся к Раулю.

– Итак, Рауль, что ты обо всем этом думаешь? – спросил он.

Перед тем как ответить, Рауль перекрестился; на лице его отобразился смертельный ужас.

– Я думаю, мессир, – наконец ответил он, – что мы стали жертвами гибельного колдовства; и теперь вам, мне, юной госпоже Флоретте и Анжелике угрожает смертельная опасность – как телам, так и душам.

– Я думаю так же, – согласился Жерар. – Поэтому лучше, если мы будем спать по очереди, и тот, кто останется бодрствовать, не должен выпускать из рук мой грабовый посох, который я заострю кинжалом. Уверен, ты знаешь, как его применить, если кто-то захочет сюда войти; их нрав и намерения не вызывают сомнений. Мы находимся в замке, который не должен существовать, в гостях у человека, который мертв или якобы мертв двести с лишним лет. И не стоит лишний раз упоминать обыкновения этих созданий, когда они просыпаются.

– Да, мессир.

Рауль содрогнулся, однако затем с неослабным интересом наблюдал, как Жерар заостряет посох. Трубадур выстругал острый конец, сделав его похожим на острие копья, и тщательно спрятал стружку. Он даже вырезал посередине посоха крест в надежде, что это усилит его и убережет от злых чар. Затем, сжав посох в руках, Жерар уселся на кровать, откуда мог обозревать комнату в щель между занавесками.

– Можешь поспать первым, Рауль. – И Жерар показал на кушетку у двери.

Некоторое время они то и дело переговаривались. Выслушав историю про то, как Флоретта, Анжелика и Рауль встретили плачущую женщину среди сосен и затем не смогли отыскать дорогу обратно, трубадур заговорил о другом. Стремясь побороть мучительный страх за жизнь Флоретты, он стал лениво рассуждать об отвлеченных материях. Внезапно он понял, что Рауль уже не отвечает, и увидел, что слуга уснул на кушетке. В то же время на него самого, несмотря на всю его решимость, несмотря на зловещие страхи и дурные предчувствия, которые его не оставляли, начала наваливаться непреодолимая сонливость. Сквозь растущее отупение Жерар различал шорохи, будто в коридорах замка шелестели призрачные крылья; слышал отзвуки зловещих голосов, словно фамильяры спешили на зов колдунов; ему казалось, что даже в гробницах, башнях и удаленных покоях раздается топот ног злобных созданий, спешащих по своим тайным делам. Однако дремота окутывала его, словно черная сеть, безжалостно смыкаясь над его воспаленным воображением, унося тревоги и возбуждение.

Когда спустя долгое время Жерар проснулся, свечи догорели; печальный сумрачный день заглядывал в окно. Трубадур по-прежнему сжимал в руке посох и, хотя все еще чувствовал отупение после навалившейся странной дремоты, кажется, был невредим. Однако, выглянув из-за занавески, Жерар увидел, что смертельно бледный Рауль безжизненно поник на кушетке, словно жить ему оставалось недолго.

Жерар пересек комнату и склонился над слугой. На шее Рауля виднелась алая ранка, пульс был медленным и слабым, как будто слуга потерял большое количество крови. Он словно зачах и увял на глазах, а над кушеткой еще ощущалось пряное благоухание, которое за ужином источала хозяйка замка Агата.

Наконец Жерару удалось разбудить Рауля, но тот был слаб и вял. Он ничего не помнил о событиях минувшей ночи, и жалко было смотреть на слугу, когда он осознал, что с ним сделали, и пришел в ужас.

– Вы следующий, мессир! – воскликнул Рауль. – Эти вурдалаки будут держать нас тут своими нечестивыми чарами, пока не высосут досуха всю кровь до последней капли. Их заклинания имеют силу мандрагоры и сонных катайских зелий, и нет на свете человека, который сумел бы им противостоять.

Жерар толкнул дверь, и, к его удивлению, она оказалась не заперта. Вероятно, насытившись, жена хозяина утратила осторожность. В замке было очень тихо, и Жерару почудилось, что дух зла пребывает в покое; призрачные крылья, несущие зло и пагубу, ноги, что спешили по своим тайным злодейским делам, колдуны, призывающие фамильяров, и сами фамильяры на время погрузились в дрему.

Жерар вышел, на цыпочках пересек коридор и постучался в дверь комнаты, где ночевала Флоретта со служанкой. Полностью одетая Флоретта немедля ответила на его зов, и трубадур молча заключил ее в объятия, с нежной заботой всматриваясь в бледное личико. Через ее плечо Жерар заметил Анжелику, которая вяло сидела на кушетке; на шее красовалась такая же отметина, как у Рауля. Даже не выслушав Флоретту, трубадур понял, что события, которые случились с молодой госпожой и ее служанкой прошедшей ночью, ничем не отличались от их с Раулем ночных приключений.

Пока он утешал Флоретту, его мысли обратились к весьма занятному вопросу. Замок спал; вероятнее всего, сеньор дю Маленбуа с супругой также пребывали в блаженном забытьи после ночного пира, которым, несомненно, насладились вдоволь. Жерар рисовал себе картину их сна, размышляя о том, какие преимущества можно извлечь из их забытья.

– Не унывай, моя милая, – сказал он Флоретте. – Сдается мне, что вскоре мы вырвемся из этих отвратительных колдовских сетей. Однако мне придется на время оставить тебя, чтобы переговорить с Раулем, – я рассчитываю на его помощь.

Он вернулся в свою комнату. Слуга, сидя на кушетке, крестился дрожащей рукой и глухим, слабым голосом бормотал молитвы.

– Рауль, – твердо сказал слуге трубадур, – ты должен собраться и последовать за мной. Внутри мрачных стен, что нас окружают, темных старинных коридоров, высоких башен и массивных бастионов есть единственное место, которое существует на самом деле, ибо все остальное – иллюзия. Мы должны отыскать это место и поступить так, как надлежит истым и доблестным христианам. Идем, обыщем замок, пока его хозяева не воспряли от своей вурдалачьей летаргии.

Жерар двинулся в путь окольными коридорами с решительностью и быстротой, которые свидетельствовали о продуманности его плана. В уме он нарисовал зубчатые стены и башни, виденные накануне вечером, и преисполнился уверенности, что большой донжон, который был центром и краеугольным камнем замка, и есть то место, которое он ищет. С заостренным посохом в руке, с обескровленным Раулем, который плелся за ним по пятам, Жерар преодолел множество тайных комнат и окон, слепо глядевших на внутренний двор, пока не добрался до нижнего этажа донжона.

То была большая пустая комната, сложенная целиком из камня. Свет проникал в нее только через бойницы, вырубленные для лучников в стенах. В комнате висел полумрак, но Жерар сумел разглядеть мерцающие очертания необычного предмета, который возвышался посреди комнаты. Там стояла гробница из мрамора; приблизившись, он увидел, что гробница изрядно потрепана непогодой и покрыта серо-желтыми лишайниками, которые растут только при солнечном свете. Чтобы приподнять массивную плиту вдвое шире обычной, требовались усилия двух человек.

Рауль с глупым видом уставился на гробницу.

– А теперь что, мессир? – спросил он.

– Ты и я, Рауль, вторгнемся в спальню наших хозяев.

Следуя указаниям Жерара, Рауль взялся за один край плиты, а трубадур ухватился за другой. Применив титанические усилия, напрягая все мышцы и кости, они попытались пошевелить плиту, но она едва сдвинулась. В конце концов, навалившись вдвоем на один край, они сумели ее наклонить, и плита рухнула на пол с ужасающим грохотом. Внутри в открытых гробах лежали и спали сном младенцев сеньор Юг дю Маленбуа и его жена Агата; безмятежная злоба и притихшая свирепость застыли на их лицах, а губы от недавно выпитой крови были еще ярче, чем прежде.

Не помедлив ни секунды, Жерар вонзил острый конец посоха в грудь сеньора дю Маленбуа, и тело рассыпалось, словно было вылеплено из пепла и раскрашено, чтобы придать ему сходство с человеком; слабый запах древнего тления коснулся ноздрей Жерара. Затем трубадур тем же посохом пронзил грудь Агаты. И одновременно с хозяйкой замка и стены, и пол донжона рассеялись, точно зловещий пар, расползлись в стороны с беззвучным грохотом. Испытывая неописуемое головокружение, Жерар и Рауль смятенно наблюдали, как целый замок исчез, словно башни и укрепления унесла буря давно минувших дней; затхлое озеро и его гнилостные берега больше не тревожили их взора. Они стояли посреди леса в лучах послеполуденного солнца, а от замка осталась только заросшая лишайником распахнутая гробница. Флоретта со служанкой стояли на некотором отдалении, и Жерар бросился к дочке торговца и заключил ее в объятия. Флоретта изумленно оглядывалась, словно выбралась из лабиринта дурного сна и очень рада, что все обошлось.

– Я думаю, моя милая, – сказал Жерар, – что наше следующее свидание не омрачится присутствием сеньора дю Маленбуа и его супруги.

Однако Флоретта пребывала в таком смятении, что сумела ответить на его слова только поцелуем.

Горгона

Не страхом – красотой непреходящей

Пытливый разум в камень обращен.

Шелли

Вряд ли стоит ожидать, что в мою историю поверят. Услышь я ее от кого-то другого, вероятно, я не был бы склонен поверить в нее и сам. Так что я рассказываю ее вам лишь в надежде на то, что, облекая в слова события того дня, свои приключения в кошмаре наяву, сумею хоть отчасти избавить собственный рассудок от тяжкого бремени. Порой я чувствую, что всего лишь на волосок отстою от края населенного дьяволами, бурлящего мира безумия, ибо чудовищное знание, чернейшие воспоминания, которые я столь долго ношу в себе, не мог бы породить ни один человеческий разум.

Необычайное, вне всякого сомнения, признание в устах того, кто всегда был знатоком ужасов. Меня влекло все смертоносное, зловещее и пагубное, что блуждает в лабиринтах бытия, и увлеченность моя была столь же сильна, сколь и нечестива. Я выискивал всевозможные кошмары, взирая на них подобно тому, кто смотрит в зеркало и видит в нем гибельный взгляд василиска, или подобно ученому, что в маске и перчатках работает с едкими или ядовитыми веществами в лаборатории. Кошмары никогда и ни в коей мере не угрожали мне лично, поскольку я рассматривал их отчужденно и беспристрастно. Я исследовал немало следов призрачного, страшного, абсурдного и множество лабиринтов ужаса, от которых другие отшатнулись бы с опаской или трепетом… Но теперь я жалею, что поддался соблазну, что любопытство едва не завело меня в ловушку…

Самое невероятное, пожалуй, состоит в том, что все это произошло со мной в Лондоне двадцатого века. Сама анахроничность и фантастичность случившегося заставляет меня сомневаться в истинности пространства и времени; и с той поры я чувствую себя одиноким пловцом в беззвездном море смятения или путником, что блуждает по измерениям, не нанесенным ни на одну карту. Мне так и не удалось полностью убедить себя, что я не заблудился в иных столетиях и иных мирах, отличных от нынешней хронологии и географии. Я постоянно испытываю потребность в толпах современников, ярких огнях, смехе, шуме и суматохе; и каждый раз боюсь, что все это – лишь иллюзорная преграда, что за ней лежит отвратительное царство древних кошмаров и исконного зла, на которое мне довелось тогда бросить мимолетный взгляд. И мне всегда кажется, будто эта пелена может рассеяться в любой момент, оставив меня лицом к лицу с изначальным Ужасом.

Нет нужды подробно описывать события, приведшие меня в Лондон. Достаточно сказать, что я пережил большое горе, смерть единственной женщины, которую любил. Как и многие другие, я отправился в путешествие, дабы новые впечатления помогли забыться и отвлечься, и надолго задержался в Лондоне: мне казалось, его серые, окутанные туманом необъятные пространства, переменчивые толпы, неисчерпаемые лабиринты улиц, переулков и домов чем-то сродни самому забвению и предлагают куда лучшее убежище от моей скорби, чем иные, далекие и светлые города.

Не знаю, сколько недель или месяцев я провел в Лондоне. Время ничего не значило, я воспринимал его лишь как суровое испытание, которое следовало пройти, и тратил его, сам не замечая как. Мне трудно вспомнить, что я делал или куда шел, ибо все сливалось в какое-то мутное пятно.

Но свою встречу со стариком я помню отчетливо, как любое сильное впечатление, – пожалуй, даже отчетливее. Среди прочих туманных воспоминаний того периода оно врезалось в память, словно выжженное кислотой. Не могу точно назвать улицу, где я его увидел, но она находилась недалеко от Стрэнда, и ее заполняла предвечерняя толпа. В воздухе стоял густой туман, сквозь который уже несколько дней или недель не пробивались лучи солнца.

Я бесцельно шел среди куда-то спешащих людей, которые значили для меня не больше, чем безликие небеса или однообразные витрины магазинов. Мысли мои были праздными, пустыми и бесплотными; а в те дни, столкнувшись лицом к лицу с подлинным ужасом, я отказался от своих поисков темных тайн бытия. Я не ожидал увидеть ничего, кроме повседневной серости Лондона и его жителей. А потом из безымянного людского столпотворения передо мной, подобно внезапному виденью, возник человек, и я даже не понял, с какой стороны он появился.

В его фигуре или осанке не было ничего необычного, не считая того, что держался он удивительно прямо, несмотря на весьма почтенный возраст. Ничем не выделялись и его одежды, вот только, как и он сам, выглядели они непомерно старыми, источали дух древности, не подобавший таким тканям или покрою. Но поистине пробудило, потрясенным трепетом наполнило мой дремлющий разум лицо старика. Было оно смертельно бледное, с глубокими морщинами, точно вырезанное из слоновой кости, с длинными вьющимися волосами и бородой, белыми, словно пар в лунном свете, с глубоко посаженными глазами, что светились, подобно углям демонических костров в пещерах подземного мира. Он живо напоминал Харона, лодочника, перевозящего мертвых в Аид через глухую черноту Стикса. Казалось, он шагнул из эпохи классической мифологии прямо в бурную суматоху лондонских улиц; он произвел на меня столь странное впечатление, что его одеяние я толком не разглядел. Собственно, одеждам его я уделил столь мало внимания, что потом не мог вспомнить подробностей, хотя, по-моему, в основном они были черного цвета, от времени уже зеленевшего, подобно оперению некоей зловещей птицы. Мое удивление при виде этого поразительного старика лишь возросло, когда я понял, что никто в толпе, похоже, не замечает в нем ничего странного и все спешат по своим делам, разве что бросив на него мимолетный взгляд, будто на дряхлого попрошайку.

Что касается меня, я застыл как вкопанный, окаменев, словно был мгновенно очарован, охвачен внезапным ужасом, которого не мог ни постичь, ни назвать. Старик тоже остановился, и я увидел, что мы оба слегка отделились от общего потока толпы, которая огибала нас, занятая собственными страхами и соблазнами. Видимо, поняв, что он привлек мое внимание, и догадавшись, какое впечатление произвел, старик шагнул ближе, и в улыбке его проскользнул намек на ужасную злобу, какое-то безымянное древнее зло. Я хотел было попятиться, но не смог сдвинуться с места. Стоя очень близко и сверля меня глазами, что походили на угли, он обратился ко мне вполголоса, так, чтобы не услышали прохожие:

– Я вижу, вам по вкусу ужасы. Вас манят темные тайны смерти, а с ними и не менее таинственные загадки жизни. Если соблаговолите пойти со мной, я покажу вам то, что составляет квинтэссенцию ужаса. Вы увидите голову Медузы с локонами, что подобны змеям, – ту самую, которую отрубил мечом Персей.

Меня безмерно поразили его странные слова, произнесенные с легким акцентом, который я воспринял скорее разумом, нежели ухом. Почему-то – невероятно, я понимаю – я не знаю по сей день, на каком языке он говорил: может, на английском, но, возможно, на греческом, который я знаю в совершенстве. Слова проникали в сознание, не оставляя ощущения своего истинного звучания или языковой природы. Что касается голоса, я знаю лишь, что подобный голос мог исходить из уст Харона – гортанный, низкий, зловещий, отдающий эхом глубоких пропастей и бессолнечных гротов.

Естественно, разум мой пытался отвергнуть нахлынувшие чувства и мысли. Я убеждал себя, что все это лишь игра воображения, что передо мной, скорее всего, безумец или обычный мошенник, а может быть, зазывала, привлекающий таким образом публику. Но в его поведении и словах чувствовалось нечто темное, колдовское, обещание в высшей степени странного и вычурного, наподобие того, что я искал в былые времена и на что пока не нашел ни малейшего намека в Лондоне. Потому я ответил ему вполне серьезно:

– Мне и в самом деле хотелось бы взглянуть на голову Медузы. Но, как я понимаю, взгляд ее смертелен – любой, кто ее видел, немедленно превращался в камень.

– Этого можно избежать, – возразил мой собеседник. – Я снабжу вас зеркалом, и, если вы будете осторожны и сумеете сдержать любопытство, вы увидите ее точно так же, как видел ее Персей. Но вам придется вести себя очень осмотрительно. А она так интересна, что мало кому удалось удержаться и не посмотреть на нее в упор. Да, вам придется быть крайне осторожным. Хе-хе-хе!

Смех его был еще жутче, нежели улыбка. Продолжая смеяться, он потянул меня за рукав узловатой рукой, которая была вполне под стать его лицу и с тем же успехом могла неисчислимыми темными веками сжимать весла на стигийской барке.

– Идемте со мной, это недалеко, – сказал он. – Другой такой возможности у вас никогда не будет. Голова принадлежит мне, и я мало кому ее показываю. Но вижу, вы один из тех немногих, кто в состоянии оценить ее по достоинству.

Не могу объяснить, почему согласился на его предложение. Личность этого человека решительно претила мне и не вызывала ничего, кроме неодолимого страха и отвращения. Вероятнее всего, он был душевнобольным или опасным маньяком, а если даже и не сошел с ума, то, возможно, вынашивал гнусный замысел, злодейский план, в котором отводил какую-то роль и мне. Безумной казалась сама мысль пойти вместе с ним, глупо было даже просто слушать его речи; и, естественно, его сумасбродное утверждение, будто ему принадлежит легендарная голова горгоны, само по себе звучало нелепо. Даже если нечто подобное поистине существовало в мифической Греции, оно никак не могло оказаться в Лондоне наших дней во владении сомнительного старика. Вся эта история выглядела абсурднее любого сновидения… и тем не менее я пошел с ним. Я был словно под воздействием чар – заклятия неведомой тайны, ужаса, абсурда; я был не в силах отвергнуть его приглашение, как умерший не может отказаться от перевозки в царство Аида.

– Мой дом недалеко, – твердил старик.

Мы свернули с людной улицы и углубились в узкий неосвещенный переулок. Возможно, старик говорил правду, хотя я не имею ни малейшего представления, сколько мы прошли. С трудом верилось, что переулки и проходы, которыми он меня вел, вообще могли существовать в этом районе Лондона, и не прошло минуты, как я безнадежно запутался и заблудился. Нас окружали грязные многоквартирные дома, явно очень старые; между ними порой попадались разваливающиеся особняки, которые выглядели еще старше, точно останки некоего прежнего древнего города. Меня поразило, что по пути нам никто не встретился, кроме редких бродяг, что крались мимо, стараясь нас обогнуть. Воздух становился все холоднее, в нем витали необычные запахи, от которых почему-то острее становились и холод, и ощущение абсолютной древности. Мертвое неизменное небо наваливалось на нас гнетущим серым сводом погребального склепа. Я не мог вспомнить ни одной улицы из тех, по которым мы прошли, хотя был уверен, что не раз бродил по этому району, и теперь мое недоумение окрасилось испугом и тревогой. Казалось, старик ведет меня по бестолковому лабиринту нереальности, обмана и сомнений, где нет ничего нормального, знакомого или логичного.

Небо слегка потемнело, словно подступили сумерки, хотя до заката оставался еще час. Эти торопливые сумерки более не сгущались, но сделались неподвижными, и везде залегли тени, в которых все вокруг странно искажалось, приобретая какие-то призрачные, иллюзорные очертания. Шагая среди теней, мы наконец добрались до искомого дома.

Полуразрушенный особняк относился к неизвестному мне периоду, хотя мои познания в архитектуре довольно значительны. Он стоял чуть на отшибе, и мрачность его темных стен и бессветных окон как будто объяснялась не только преждевременными сумерками. Дом показался мне огромным, хотя его подлинные размеры остались мне неведомы, и я не помню деталей фасада, кроме высокой тяжелой двери над крыльцом, ступени которого были словно истерты поступью бесчисленных поколений.

Дверь беззвучно распахнулась от прикосновения узловатых пальцев старика, и он пропустил меня вперед. Я оказался в длинном коридоре, освещенном серебряными светильниками античного типа, – никогда не видел, чтобы такими пользовались. Кажется, там были еще древние гобелены и вазы, а также мозаичный пол, но светильники – единственное, что я отчетливо запомнил. Они горели белым пламенем, противоестественно холодным и неподвижным, и мне показалось, будто они всегда горели так, не мерцая и не нуждаясь в пополнении топливом, застыв в вечности, чьи дни ничем не отличались от ночей.

Дойдя до конца коридора, мы вошли в комнату, где горели такие же светильники и стояла мебель, весьма навязчиво напоминающая классическую. В противоположной стене виднелась открытая дверь в другую комнату, как будто заполненную статуями: я различил очертания неподвижных фигур, отчасти освещенных или только обрисованных невидимыми лампами.

– Садитесь, – сказал хозяин дома, показывая на роскошную кушетку. – Через несколько минут я покажу вам голову, но, когда собираешься предстать перед очами Медузы, спешить ни к чему.

Я послушался, но старик продолжал стоять. В холодном свете ламп он выглядел еще бледнее, старше и прямее, и я ощутил его жилистую, неестественную силу, дьявольскую энергию, никак не сочетавшуюся с его крайней древностью. Я вздрогнул, и отнюдь не только от вечернего холода и сырости в доме. Конечно, мне все еще казалось, будто приглашение старика – лишь некое нелепое дурачество или обман. Однако обстоятельства, в которых я очутился, были необъяснимы и непостижимы. Тем не менее я набрался смелости задать несколько вопросов.

– Меня, естественно, удивляет сам факт, – сказал я, – что голова горгоны сохранилась до нынешних времен. Не сочтите за дерзость, но, может, расскажете, как вы стали ее владельцем?

– Хе-хе! – рассмеялся старик, и лицо его исказилось в отталкивающей гримасе. – На этот вопрос легко ответить: я выиграл голову у Персея в кости, когда он впал в старческое слабоумие.

– Но как такое возможно? – возразил я. – Персей жил несколько тысяч лет назад.

– По вашему летоисчислению – да. Но время – вовсе не столь простая материя, как вам представляется. Между эпохами существуют кратчайшие пути, отклонения и совмещения, о которых вы и понятия не имеете… И вижу, вас удивляет, что голова находится в Лондоне… Но Лондон, в конце концов, всего лишь название, а в пространстве, как и во времени, тоже имеются свои развязки, сокращения и смещения.

Его рассуждения удивили меня, но я вынужден был признать, что в них присутствует определенная логика.

– Я понимаю вашу мысль, – согласился я. – А теперь, конечно, вы покажете мне голову горгоны?

– Сейчас. Но я еще раз предупреждаю – будьте крайне осторожны. И приготовьтесь к тому, что она невероятно прекрасна – не менее, чем ужасна. Опасность, как вы сами наверняка понимаете, таит первое ее свойство.

Он вышел и вскоре вернулся с металлическим зеркалом той же эпохи, что и светильники. Поверхность зеркала была отполирована до блеска, гладкая, точно стекло, а задняя часть и рукоятка, украшенные странными, похожими на Лаокоона резными фигурами, застывшими в невыразимой мучительной агонии, почернели от патины незапамятных веков. Вполне возможно, этим самым зеркалом и пользовался Персей.

Старик вложил зеркало мне в руки.

– Идемте, – сказал он, поворачиваясь к открытой двери, за которой я видел статуи. – Не сводите глаз с зеркала, – добавил он, – и не смотрите никуда больше. Как только вы войдете в эту дверь, вам грозит смертельная опасность.

Он шагнул вперед, отвернувшись от двери и устремив через плечо зоркий взгляд, в котором пылал губительный огонь. Не сводя глаз с зеркала, я шагнул следом.

Комната оказалась неожиданно большой; ее освещало множество светильников, висевших на цепях из кованого серебра. Поначалу, перешагнув порог, я подумал, что она целиком заполнена каменными статуями; одни стояли в мучительно застывших позах, другие лежали на полу, корчась в вечных судорогах. Чуть повернув зеркало, я увидел свободный проход и обширную пустоту у дальней стены, вокруг некоего подобия алтаря. Целиком разглядеть алтарь я не мог – отраженный в зеркале вид заслонял старик. Но фигур вокруг меня, на которые я осмелился взглянуть без посредства зеркала, вполне хватило, чтобы на время полностью поглотить мое внимание.

Все они были выполнены в натуральную величину; и все представляли замечательную мешанину различных исторических эпох. Однако, судя по одинаковому, темному, похожему на черный мрамор материалу и реалистичной технике исполнения, все статуи были изваяны рукой одного скульптора. Среди них были мальчики и бородатые мужчины в греческих хитонах, средневековые монахи, рыцари в доспехах, солдаты, ученые, знатные дамы эпохи Возрождения и времен Реставрации, люди из восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. И каждый их мускул, каждая черта свидетельствовали о невероятных страданиях, о невыразимом ужасе. И по мере того, как я их разглядывал, моя страшная, отвратительная догадка становилась все убедительнее.

Старик стоял рядом, ухмыляясь и с демонической злобой глядя мне в лицо.

– Вы восхищены моим собранием скульптур, – сказал он. – Вижу, вас поразил их реализм… Но возможно, вы уже догадались, что статуи эти идентичны собственным моделям. Все эти люди – несчастные, которые не удовлетворились созерцанием Медузы в зеркале… Я их предупреждал… как предупредил вас… Но искушение оказалось чересчур велико.

Я не мог вымолвить ни слова. В мыслях моих царили ужас, изумление, смятение. Неужели старик говорил правду – неужели он действительно владеет головой горгоны, этим невероятным мифическим артефактом? Статуи были слишком реалистичными, слишком достоверными во всех чертах, в позах, навсегда сохранивших смертельный страх, в лицах, отмеченных печатью вечной муки. Ни один скульптор не смог бы столь искусно обработать камень, воспроизведя лица и костюмы с такой непревзойденной и чудовищной точностью.

– А теперь, – сказал хозяин, – раз вы увидели тех, кто оказался не в силах устоять пред красотой Медузы, настало время и вам узреть ее самому!

Он посторонился, пристально глядя на меня, и в металлическом зеркале я целиком увидел странный алтарь, до той минуты отчасти заслоненный от меня фигурой старика. Алтарь был покрыт похоронно-черной тканью, над светильниками по обе стороны от него высоко поднимались застывшие языки пламени. В центре на широком дискосе из серебра или электрума покоилась та самая голова, именно такая, какой описывали ее древние мифы, и в спутанных волосах ее ползали и извивались гадюки.

Как мне передать словами или хотя бы намекнуть на то, что выходит за рамки обычных человеческих чувств и воображения? Я увидел в зеркале неописуемо бледное лицо – мертвое лицо, что излучало яркое, ослепительное сияние небесной порочности, сверхчеловеческого зла и страдания. Лишенные век невыносимые глаза были широко распахнуты, губы приоткрыты в мучительной улыбке. Она была восхитительна, она была ужасна за пределами любых видений, что только могли явиться мистику или художнику, а от лика ее исходил свет миров, лежавших так глубоко или так высоко, что смертным не дано их воспринять. От ее вида кровь стыла в жилах, превращая мозг в лед, а тело пронизывала боль, словно от удара молнии.

Я долго смотрел в зеркало, дрожа в благоговейном страхе пред неприкрытым ликом самой последней тайны. Я был напуган, потрясен – и очарован до глубины души, ибо я видел окончательную смерть и наивысшую красоту. Я желал, но не смел повернуться и перевести взгляд на подлинную сущность, одно лишь отражение которой было исполнено фатального великолепия.

Старик подошел ближе; он смотрел в зеркало и искоса, украдкой, бросал взгляды на меня.

– Разве она не прекрасна? – прошептал он. – Разве на нее нельзя смотреть вечно? И разве не хочется вам увидеть ее без посредства зеркала, которое вряд ли ее достойно?

От слов его – и от того, что крылось за ними, – я вздрогнул.

– Нет-нет! – с жаром воскликнул я. – Полностью с вами согласен, но не стану больше на нее смотреть, и я не настолько безумен, чтобы по собственной воле превратиться в каменную статую!

С этими словами я сунул зеркало ему в руки и направился к выходу, подгоняемый неодолимым, всепоглощающим страхом. Я боялся соблазна Медузы; я исполнился беспредельного и бессловесного отвращения к этой зловещей древности.

Зеркало со звоном упало на пол, и старик с тигриной ловкостью прыгнул на меня и обхватил узловатыми руками. Я и прежде различал таившуюся в них мощь, но меня застала врасплох демоническая сила, с которой он развернул меня и толкнул к алтарю.

– Смотри! Смотри! – завопил он, и голос его был подобен визгу дьявола, что загоняет очередную обреченную душу в гибельную бездну.

Я инстинктивно зажмурился, но даже сквозь закрытые веки чувствовал обжигающее сияние Медузы. Я без тени сомнения верил, я знал, какая судьба меня ждет, если я увижу ее лицом к лицу. Отчаянно, но тщетно я вырывался из хватки, что держала меня, и призывал на помощь всю свою волю, чтобы не приоткрыть глаза даже на ширину ресницы.

Внезапно руки мои освободились, и я ощутил, как пальцы старика шустро шарят по моему лбу, нащупывая глаза. Цель его была мне вполне ясна, и я понял, что ему тоже пришлось закрыть глаза, дабы избежать гибели, уготованной мне. Я вырвался и схватился с ним. Мы исступленно дрались, он пытался одной рукой развернуть меня кругом, а другой разнять мои сомкнутые веки. Хотя я молод и достаточно мускулист, мне с ним было не тягаться, и он медленно поворачивал меня к алтарю, а я запрокидывал голову, едва не ломая шею, тщетно пытаясь избавиться от его железных пальцев. Еще немного, и он бы вышел победителем, но пространство, где мы сражались, было чересчур узким, и он оттеснил меня к каменным статуям. Должно быть, споткнувшись об одну из тех, что лежали на полу, он дико, отчаянно вскрикнул и упал, отпустив меня. Я услышал удар, очень тяжелый – стук падения предмета намного более твердого, массивного и громоздкого, нежели человеческое тело.

Я ждал, не открывая глаз, но старик больше не издал ни звука, не сделал ни одного движения. Наклонившись, я отважился слегка раздвинуть веки. Он лежал у моих ног, рядом с фигурой, о которую споткнулся, и мне не требовалось особо вглядываться, чтобы увидеть в его позе, в его чертах неподвижность и ужас, что отпечатались на других статуях. Подобно им, он мгновенно превратился в изваяние из темного камня. Подобно своим жертвам, он, падая, узрел лицо Медузы. И теперь остался среди них навсегда.

Не оглядываясь, я бросился прочь из комнаты, я нашел дорогу из этого ужасного особняка, стремясь как можно скорее потерять его из виду в полупустынных таинственных переулках, которым не место в Лондоне. Меня охватил древний смертный холод; он завис в паутине нескончаемых сумерек среди этих неузнаваемых дорог и безымянных домов и следовал за мною неотступно. Но в конце концов каким-то чудом, не знаю как, я вышел на знакомую улицу, где в свете фонарей толпились люди и холодом веяло только от сгустившегося тумана.

Жертвоприношение Луне

I

– Я считаю, – провозгласил Морли, – что не все храмы без крыши на Му посвящены Солнцу – многие, напротив, построены, чтобы поклоняться Луне. Не сомневаюсь, храм, который мы обнаружили, доказывает мою точку зрения. Эти иероглифы, безусловно, символизируют Луну.

Его товарищ Торвей взглянул на Морли с удивлением – не слишком ли смелое и категоричное утверждение? Не в первый раз Торвея удивлял тон коллеги-археолога. Мечтательное выражение оливкового безбородого лица Морли, повторявшего какой-то аборигенный арийский тип, сменилось экстатическим восторгом. Торвей и сам был не чужд азарта исследователя, когда для этого был повод, но такой почти религиозный пыл находился за пределами его понимания. И снова он спросил себя, не слишком ли у коллеги… эксцентрический склад ума?

Впрочем, пробормотал он что-то почтительное, но уклончивое. Морли не только оплачивал экспедицию, но уже более двух лет платил Торвею щедрую стипендию. Приходилось выслушивать его тирады, хотя Торвей успел подустать от странных и не всегда обоснованных утверждений коллеги и нескончаемых путешествий по островам Меланезии. От первобытных статуй острова Пасхи до усеченных пирамидальных колонн Ладронских островов – они посетили все разбросанные руины, которые могли служить доказательством существования громадного континента посреди Тихого океана. Теперь на одном из не исследованных доныне малых Маркизских островов они обнаружили массивные стены строения, напоминавшего древний храм. Как водится, поиски были сопряжены с изрядными трудностями – аборигены боятся подобных мест, веря, что там водятся древние мертвецы, и местных непросто нанять проводниками или убедить показать нужное направление. На храм наткнулся сам Морли – археолога словно вел подсознательный инстинкт.

Впрочем, даже Торвей не стал бы спорить, что они совершили значительное открытие. За исключением колоссальных верхних камней, которые упали и раскололись, стены почти не пострадали от времени. Со всех сторон их окружали заросли пальм, хлебного дерева и различных тропических кустарников, однако внутри стен они не росли. Среди вывороченных камней кое-где еще сохранилось мощение. В центре храма был установлен громадный квадратный камень, который возвышался над землей на высоту в четыре фута и мог служить алтарем. Вырезанные на нем символы изображали все фазы Луны, от середины шел причудливый желоб, углублявшийся к краю. Очевидно, что, подобно прочим подобным строениям, крыши у храма не было изначально.

– Да, символы определенно лунные, – согласился Торвей.

– Кроме того, – продолжил Морли, – я уверен, что в таких храмах проводились человеческие жертвоприношения. Кровь лилась не только во имя Солнца, но и во имя Луны.

– Идея не лишена смысла, – не стал спорить Торвей. – На определенном витке эволюции человеческие жертвоприношения были широко распространены. Они вполне могли практиковаться теми, кто построил этот храм.

Морли не заметил сухости тона своего коллеги. Его обуревали чувства и идеи, и некоторые из них едва ли можно было назвать естественным результатом его исследований. Как бывало с ним при посещении древних развалин, Морли снедала нервическая ажитация – смесь непреодолимого трепета, ужаса, нетерпения и восторга. В этом храме, внутри его мощных стен, это чувство достигло небывалой силы; стало всепоглощающим, сходным с измененным состоянием сознания, которое свойственно бреду.

Его идея о поклонении Луне в этом храме была сродни скорее воспоминанию о том, что имело место на самом деле, чем итогом тщательных научных умопостроений. К тому же он был одержим сенсорными впечатлениями на грани галлюцинаций. Несмотря на тропическую жару, от стен веяло странным холодом – холодом ушедших веков; узкие тени полуденного солнца пестрели невидимыми лицами. Ему пришлось не раз протирать глаза, чтобы прогнать цветовые пятна, что, будто вспышки желтых и фиолетовых одежд, сменяли друг друга с быстротой, не поддающейся измерению. Хотя воздух был тих, Морли чудилось, будто вокруг снуют невидимые толпы. По всей вероятности, нога человека не ступала на эти плиты много тысячелетий, но Морли хотелось кричать от осязаемости давно почивших времен. Внезапно он понял, что вся его жизнь, а равно его исследования южных морей были окольным путем к некоему забытому состоянию, и теперь оно почти достигнуто. Тем не менее все это смущало его и приводило в недоумение: какое-то вторжение чуждого разума!

Он слышал свои слова, обращенные к Торвею, но они звучали непривычно и расплывчато, точно их произносил за него кто-то другой.

– Они радовались и были как дети, раса людей, живших на Му, – говорил Морли, – но не только радовались, были не совсем как дети. Существовала и темная сторона… культ смерти и ночи, который олицетворяла Луна, чьи бледные, неумолимые, хладные губы согревала только теплая кровь, пролитая на ее алтарь. Они собирали кровь, что стекала по каменному желобу… поднимали кубки… и далекая богиня немедленно осушала их, если принимала жертву.

– Откуда вы знаете? – спросил Торвей, изумленный как тоном коллеги, так и его словами.

Меньше всего в это мгновение Морли напоминал обычного американца. Неожиданно Торвей вспомнил, что все аборигены на островах относились к Морли со странным дружелюбием, непохожим на подозрительность и осторожность, которую они проявляли к другим белым. Они даже предупредили Морли – но только его одного – о духах, защищающих развалины. Казалось, по каким-то неведомым причинам аборигены считали Морли своим. Торвей спрашивал себя… впрочем, он был напрочь лишен воображения.

– Говорю вам, я просто знаю, – отвечал Морли, шагая вдоль алтаря. – Я видел…

Его голос упал до ледяного шепота, а конечности застыли, словно Морли настиг внезапный приступ каталепсии. Его лицо стало мертвенно-бледным, неподвижные глаза смотрели прямо перед собой. Застывшие губы выговорили странные слова: «Ралу муваса тхан». Голос был монотонный, словно жрец произносил заклинание.

Морли не смог бы объяснить, что ощущал и видел в это мгновение. Он будто утратил свое «я»; а рядом стоял какой-то незнакомец. Впоследствии он ничего не мог вспомнить, даже странные слова, которые произнес. Откуда бы ни исходил этот ментальный опыт, он был как сон, который рассеялся при пробуждении. Момент прошел, конечности Морли расслабились, и он снова принялся расхаживать вдоль алтаря.

Его собеседник взирал на него с изумлением и немалым беспокойством.

– Вам нехорошо? Слишком жаркое солнце. Надо быть осторожнее. Похоже, нам пора возвращаться на шхуну.

Морли механически кивнул и последовал за Торвеем к маленькой бухте длиной меньше мили, где была пришвартована нанятая им шхуна. Его разум блуждал впотьмах. Странные чувства, которые он испытал перед алтарем, больше его не мучили; и даже память о них почти стерлась. Тем не менее он все время пытался вспомнить нечто за пределами памяти; что-то мимолетное, что-то давно забытое.

II

Лежа в тростниковом гамаке на палубе шхуны, Морли окончательно пришел в себя и уже готов был согласиться с предположением Торвея, что тогда, среди руин, просто перегрелся на солнце. Смутные ощущения, напоминавшие бредовые идеи, которые не имели ни малейшего отношения к его настоящей жизни, сейчас казались невероятными и неправдоподобными. Чтобы прогнать их, он попытался сосредоточиться на экспедиции и годах, что ей предшествовали.

Морли вспоминал свою бедную юность; как ему хотелось разбогатеть и погрузиться в праздность, ибо лишь праздность дает человеку возможность преследовать химеру воображения; медленное, но верное движение вверх, пока он не обзавелся небольшим капиталом, который вложил в торговлю восточными коврами. Из какой малости родилось его увлечение археологией! Морли прочел иллюстрированную статью, которая описывала древние памятники на острове Пасхи. Необъяснимая странность этих малоизвестных реликвий непонятно по какой причине поразила его в самое сердце; и он решил во что бы то ни стало их посетить. Теория о потерянном континенте в Тихом океане обладала почти чувственной притягательностью, ее очарованию невозможно было противиться. Она стала его личной химерой, хотя Морли не видел физической причины, которая оправдывала бы такие чувства. Он прочел все, что можно было об этом прочесть, и, как только смог позволить себе праздность, совершил путешествие на остров Пасхи. Год спустя Морли передал торговлю коврами в руки толковому управляющему. Затем нанял профессионального археолога Торвея, у которого был немалый опыт полевых исследований в Италии и Малой Азии, купил старую шхуну под управлением шведской команды и отправился в долгий окольный путь между островами.

Раздумья привели его к мысли, что пора возвращаться домой. На этом поле Морли изучил все, что поддавалось изучению. Исследования вдохновляли его, как ничто на свете, но по неизвестным причинам его здоровье начало ухудшаться. Возможно, сказывалось чрезмерное усердие: руины поглотили его целиком. Морли должен был отдалиться от них, чтобы снова не впасть в то странное, иллюзорное состояние, которое недавно испытал; избегать дурного влияния, которое оказывали на него эти первозданные камни. Неужели древние духи вернулись из мира, похороненного под волнами ушедших веков? Черт, порой он и сам чувствовал себя восставшим из мертвых.

Он обратился к Торвею, который стоял у леера, беседуя со шведским матросом.

– Думаю, пришло время завершать нашу экспедицию, – сказал Морли. – Завтра утром поднимаем якорь и возвращаемся в Сан-Франциско.

Торвей не стал скрывать облегчения. Он считал, что на полинезийских островах археологу негде развернуться: руины слишком ветхие и фрагментарные, вдобавок нельзя достоверно судить о периоде, к которому они принадлежали, да и сам этот период не слишком возбуждал его научный интерес.

– Вы правы, – согласился он. – К тому же вы меня простите, но климат южных морей едва ли можно назвать целительным. Я заметил ваше недомогание.

Морли слабо кивнул. Все равно он не сумел бы объяснить Торвею свои истинные мысли и чувства. Этот человек был совершенно лишен воображения.

Он лишь надеялся, что коллега не счел его немного не в себе, хотя по большому счету Морли было все равно.

День догорел, сменившись пурпурной тьмой, которую рассеял восход полной Луны, залившей море и землю теплой небесной ртутью. За ужином Морли был молчалив, Торвей, напротив, умеренно разговорчив, однако о последней археологической находке не упоминал. Свенсен, шведский капитан, который ужинал вместе с ними, односложно поддакивал, не сменив тона, даже когда ему сообщили, что судно возвращается в Сан-Франциско. После ужина Морли извинился и вернулся в гамак под навесом, отчего-то радуясь, что с ним нет Торвея.

Лунный свет всегда будил в Морли смутные, но сильные чувства. Как и сегодняшние руины, Луна возбуждала среди теней разума миллион призрачных намеков; и трепет, который Морли испытывал, временами был исполнен загадочного благоговения и беспокойства, возможно, сродни первобытному страху перед самой тьмой.

Морли наблюдал тропическое полнолуние, и в голову закралась неожиданная и навязчивая идея, что сегодня лунная сфера больше, а ее свет ярче обычного, как в те времена, когда Земля и Луна были моложе. Затем им овладело тревожное сомнение, неописуемое ощущение путаницы и сонной одури, которое накрыло окружающий мир. Морли захлестнула волна страха: его безвозвратно уносило от всего, что он знал в этом мире. Затем страх ослабел, ибо все, что Морли оставил позади, было теперь далеким и неправдоподобным, а новый мир, пришедший из забвения, обрастал новыми подробностями или расцветал старыми забытыми красками.

Что он делает на этом странном корабле, спрашивал себя Морли. Ведь сегодня ночь жертвоприношения лунной богине Ралу; и ему, Матле, предстоит сыграть важную роль в священной церемонии. Он должен добраться до храма, пока Луна не встанет в зените над алтарем. До назначенного времени оставался час.

Морли встал и всмотрелся в даль. На палубе было пусто – в этих спокойных водах вахт не выставляли. Свенсен с помощником, как обычно, напились и спят без задних ног; матросы бесконечно режутся в вист и педро; Торвей в своей каюте, вероятно, сочиняет столь же бесконечный труд об этрусских курганах. Воспоминания обо всех этих людях были обрывочны и смутны.

Каким-то образом Морли умудрился вспомнить о лодке, которую они с Торвеем использовали для вылазок на берег, и о том, что лодка пришвартована к борту. Легкой и скользящей походкой аборигена он пересек палубу, переметнулся через леер, взялся за весла и беззвучно погреб к берегу. Сотня ярдов или немного больше – и вот он уже стоит на песке, залитом лунным светом.

Морли принялся карабкаться на поросший пальмами холм, двигаясь по направлению к храму. Воздух был напоен тяжелым изначальным теплом и ароматами громадных цветов и папоротников, неизвестных современным ботаникам. Морли видел, как растения вздымают мощные, архаические листья и лепестки, хотя с тех пор, как они вот так тянули их к Луне, миновала вечность. Взобравшись на вершину холма, который возвышался над островом и позволял видеть воду с обеих сторон, Морли узрел в мягком свете безграничные просторы холмистой равнины и лишенный моря горизонт, сияющий золотыми огнями городов. Он знал название каждого и мог многое порассказать о процветающем континенте Му, благоденствие которого в последние времена омрачалось землетрясениями и извержениями вулканов. Все знали, что виной тому гнев богини Ралу, управляющей силами вселенной, и только человеческая кровь, пролитая на алтарях ее храмов, способна умилостивить загадочное божество.

Морли (или Матла) мог бы вспомнить миллион вещей; вызвать в памяти простые, но удивительные события своей прежней жизни на Му, традиции и историю обширного континента. Однако сейчас в его сознании почти не осталось места ни для чего, кроме драмы, которой предстояло развернуться этой ночью. Давным-давно (он забыл, насколько давно) его избрали для ужасной чести, но в ожидании неизбежного сердце дрогнуло, и он сбежал. Сегодня, впрочем, сбегать он не собирался. Священный религиозный трепет, смешанный со страхом, направлял его шаги к храму богини.

По дороге он с удивлением заметил, что на нем одежда. Чего ради он вырядился в эти уродливые и неподобающие тряпки? Он принялся стаскивать их с себя. Роль, предназначенная ему жрецами, исполнялась нагишом.

Он слышал мягкий ропот голосов, видел разноцветные одеяния и блестящие янтарные тела, мелькавшие среди архаичной растительности. Жрецы и верующие тянулись к храму.

Возбуждение росло, восторг и мистическое волнение усиливались, чем ближе к храму подходил он сам. Все существо Матлы заполнил суеверный трепет древнего человека, благоговение пополам с ужасом перед необъяснимыми силами природы. С дрожью он всматривался в лунный диск, поднимавшийся по небу все выше, и различал на нем черты божества, одновременно доброго и злого.

Наконец он оказался перед храмом, смутно белевшим над гигантскими пальмовыми листьями. Стены стояли как вкопанные, все верхние камни были на месте. Пребывание здесь вместе с Торвеем представлялось Матле смутным горячечным бредом, но другие посещения храма, когда он был Матлой, и церемонии жрецов Ралу, которые он наблюдал, всплывали в памяти как живые. Он узнавал лица, помнил ритуал, в котором примет участие. Он мыслил по преимуществу картинами, но и слова забытого наречия готовы были сорваться с уст. Фразы с легкостью выстраивались в мозгу – фразы, которые всего час назад он счел бы неразборчивым бормотанием.

Войдя в громадный храм без крыши, Матла почувствовал на себе сосредоточенный взгляд нескольких сотен глаз. Внутреннее пространство кишело людьми, мелькали их круглые лица доарийского типа, и многие из этих лиц были ему знакомы, но сейчас представляли собой вместилища мистического ужаса, черные и жуткие, как ночь. Все терялось во тьме, кроме просвета в толпе, что вел к алтарному камню; вокруг камня толпились жрецы, а на камень почти вертикально в безжалостном, ледяном величии взирала сама Ралу.

Уверенной поступью Матла двинулся вперед. Жрецы, облаченные в лунные пурпур и желтизну, приняли его в бесстрастном молчании. Пересчитав их, Матла заметил, что жрецов только шестеро. Одного недоставало. Один жрец держал большой неглубокий кубок из серебра; однако седьмой, чья рука поднимет длинный и кривой медный нож, еще не прибыл.

Как ни странно, у Торвея никак не получалось сосредоточиться на недописанной монографии об этрусских некрополях. Смутное и досадное беспокойство наконец заставило его отказаться от попыток снискать благосклонность неуступчивой музы археологии. В нарастающем раздражении, от всей души желая, чтобы это докучное и бесполезное путешествие завершилось, он вышел на палубу.

Лунный свет ослепил его сверхъестественным сиянием, и некоторое время Торвей не сознавал, что тростниковый гамак пуст. Поняв, что Морли там нет, Торвей почувствовал странную смесь тревоги и раздражения. Он был уверен, что Морли нет и в каюте. Подойдя к борту, он почти не удивился, обнаружив отсутствие лодки. Наверняка Морли отправился на свидание под Луной с разрушенным храмом; Торвей насупился: еще одно свидетельство эксцентричности и нетвердого состояния ума его нанимателя. В душе зашевелилось несвойственное ему чувство ответственности. Казалось, будто странный, смутно знакомый голос велел ему позаботиться о Морли. Пора покончить с его нездоровым и непомерным интересом к более чем сомнительному прошлому, – по крайней мере, он, Торвей, должен за этим проследить.

Торвей не стал медлить. Спустившись в кают-компанию, он велел двум матросам оторваться от игры в педро и отвезти его на берег на шлюпке. На песке, в перистой тени склоненных над водой пальм, явственно виднелась лодка, доставившая Морли на остров.

На берегу Торвей сказал матросам возвращаться на борт, ничего не объясняя. Затем по протоптанной дорожке, ведущей к храму, взобрался по склону холма.

С каждым шагом Торвей все больше удивлялся, как сильно изменилась местная растительность. Откуда взялись эти громадные папоротники и первобытные цветы? Определенно, это лунный свет искажал привычные взору пальмы и кустарники. Днем он не видел ничего подобного, и к тому же таких форм просто не существовало в природе. Понемногу Торвея охватывали сомнения. На него опустилось невыразимо пугающее ощущение, будто он вышел за пределы собственной личности, за пределы всего того, что заслуживало доверия и поддавалось пониманию. Фантастические, невыразимые мысли, чуждые порывы одолевали его под колдовским сиянием лучезарной Луны. Он содрогался под натиском пугающих и настойчивых воспоминаний, которые ему не принадлежали, немыслимых приказаний, которые ему отдавались. Что, черт возьми, на него нашло? Неужто он тоже обезумел, как Морли? Залитый лунным светом остров представлялся Торвею бездонной пучиной ночных кошмаров, в которую он провалился.

Он пытался обрести присущее ему здравомыслие, веру в то, что все вокруг материально. Затем, внезапно и ничуть этому не удивившись, перестал быть Торвеем.

Теперь он четко сознавал свою цель – священный ритуал, в котором ему предстояло исполнить пугающую, но важную роль. Назначенный час приближался; прихожане, жертва и шестеро товарищей-жрецов ждали его в древнем храме богини Ралу.

Сам, без помощи жрецов, Матла растянулся на холодном алтаре, не имея понятия, сколько еще придется так пролежать. Наконец по усилившемуся ропоту толпы он понял, что седьмой жрец прибыл.

Страх отпустил, словно теперь Матла был выше боли и земных страданий. Впрочем, с почти ощутимой ясностью, будто видел и чувствовал воочию, он знал, для чего предназначены медный нож и серебряный кубок.

Он лежал, глядя в подернутые пеленой небеса, и смутно, расфокусированно видел склонившееся над ним лицо седьмого жреца. Оно казалось ему вдвойне знакомым… но что-то ускользало из памяти. Впрочем, вспомнить он уже не пытался. Ему почудилось, будто Луна, склонившись со своего небесного пьедестала, приблизилась, чтобы осушить кубок. Ее свет был нестерпим, но Матла успел разглядеть движение ножа, пронзающего его сердце. Мгновенная боль разодрала тело, пронизывая внутренности все глубже и глубже, словно его ткани были бездонной пропастью. Затем внезапная темнота заслонила от Матлы небеса и лик богини; и все, даже боль, затянуло черной дымкой вечного ничто.

III

Утром Свенсен с матросами терпеливо ждали возращения Морли и Торвея. Когда те не явились и после обеда, Свенсен решил, что пора отправляться на поиски.

Он получил приказ сегодня отплыть в Сан-Франциско, но нехорошо же бросать археологов на острове.

С одним из матросов капитан погреб к берегу и там взобрался на склон к руинам. В храме без крыши не было никого, только растения пустили корни в трещинах между камнями. Впрочем, Свенсена и матроса насторожили пятна свежепролитой крови, запятнавшие большой желоб от центра алтарного камня к его краю.

Они призвали на помощь остальную команду. За день матросы успели осмотреть маленький остров целиком, но результата не достигли. Аборигены ничего не знали о местонахождении Морли и Торвея и были странно неразговорчивы, даже когда отвечали, что ничего не знают. На острове не было места, где двое археологов могли бы спрятаться, если предположить, что им в голову пришла такая странная мысль. И Свенсен с командой сдались. Не будь они лишены воображения, могли бы решить, что археологи во плоти переместились в прошлое.

Поцелуй Зораиды

Мельком оглянувшись через плечо на тенистые пригороды Дамаска и на безлюдную улицу, освещаемую тонким полумесяцем и заполненную лишь длинными прозрачными тенями, Селим спрыгнул с высокой стены в сад Абдура Али. Там цвела сирень, и чуть душный воздух был напоен пьянящим сладостным ароматом. Даже в ином саду, в ином, чужеземном городе аромат этот неизбежно напомнил бы Селиму о Зораиде, молодой жене Абдура Али. Последние две недели ночь за ночью встречался он с Зораидой среди пышной сирени и миндальных деревьев, пока ее хозяин и повелитель Абдур Али был в отъезде. И вот теперь сиреневый цвет тотчас воскрешал в памяти запах ее волос и вкус ее губ.

В саду царила тишина, нарушаемая лишь сладкозвучным лепетом фонтана; в благоуханной тьме не двигался ни единый листок, ни единый лепесток. Абдур Али уехал по неотложному делу в Алеппо, и ожидали его лишь через несколько дней, а посему слегка охладевший пыл Селима не отравляло ни малейшее беспокойство. С самого начала вся интрижка была обставлена безопасно, насколько позволяли обстоятельства: кроме Зораиды, у Абдура Али не было жен – ревнивых соперниц, которые могли бы наябедничать своему господину; как и сама Зораида, слуги и евнухи ненавидели жестокого старика-ювелира, и их даже не пришлось подкупать. Решительно все и вся благоволили юным влюбленным. Откровенно говоря, вышло даже как-то слишком легко, и Селиму уже чуточку приелись и это благоуханное счастье, и приторная любовь самой Зораиды. Возможно, сегодняшняя ночь станет последней… или завтрашняя… Есть на свете и другие женщины, не менее прекрасные, чем жена ювелира, а ведь их Селим целовал не так часто… или вообще не целовал.

Он прошел среди кустов, гнувшихся под тяжестью соцветий. Кто там стоит в тени возле фонтана? Темный силуэт, закутанный в черную ткань, – это наверняка Зораида. Она всегда ждала его здесь, с самого первого свидания сама выбегала навстречу. Иногда они отправлялись в роскошный сераль, а иногда, в такие вот теплые вечера, долго предавались страсти под звездами, среди миндаля и сирени.

Селим удивился, почему Зораида, вопреки своему обыкновению, еще не бросилась к нему. Может, просто не заметила? Приблизившись, он тихонько позвал:

– Зораида!

Закутанная фигура выступила из тени. Но то была не Зораида, а Абдур Али. Тусклые лунные лучи заиграли на железном стволе и блестящих серебряных накладках – в руке старый ювелир сжимал тяжелый пистоль.

– Желаешь увидеть Зораиду? – В резком голосе гневно звенел металл.

Изумление Селима, говоря без преувеличений, не ведало границ. Его интрижка с Зораидой, совершенно очевидно, была раскрыта. Вероятно, Абдур Али вернулся из Алеппо раньше назначенного срока, чтобы устроить ему западню. Юноша рассчитывал провести вечер с прелестной возлюбленной, а угодил в весьма серьезный переплет. Прямой вопрос Абдура Али привел его в замешательство, и Селим никак не мог придумать приличествующий случаю ответ.

– Пойдем же, скоро ты ее увидишь.

Селим почувствовал в словах ювелира злобу и ревность, но не уловил жестокой иронии. Юношу одолевали тяжкие предчувствия, касавшиеся в основном его самого. Ясно было, что на милосердие жуткого старика рассчитывать не приходится. Селиму грозила такая кара, что о судьбе Зораиды он почти не задумывался. Его вполне можно было назвать эгоистом. Он вряд ли мог похвалиться глубокими чувствами к Зораиде (разве что перед нею самой), а посему его нынешнему равнодушию, хоть и не похвальному, удивляться не стоит.

Абдур Али целился в Селима из пистоля, и юноша вдруг осознал, что сам он едва ли вооружен – с собой у него имелся лишь ятаган. Как только он об этом подумал, из сумрачной сиреневой тени выступили еще две фигуры – стражники сераля Абдура Али, евнухи Кассим и Мустафа, на чье дружеское попустительство рассчитывали юные влюбленные. Чернокожие гиганты держали в руках обнаженные сабли. Мустафа встал по правую руку от Селима, Кассим – по левую. В темноте резко выделялись белки их глаз – евнухи наблюдали за Селимом с равнодушной настороженностью.

– Идем же, – продолжал Абдур Али, – тебя ожидает неслыханная честь: ты станешь гостем моего сераля. Хотя, думается мне, этой честью ты уже воспользовался не единожды, и притом без моего ведома. Но уж сегодня я сам тебя уважу. Мало кто последовал бы моему примеру. Идем же, Зораида ждет, нельзя ее разочаровывать, не медли. Ты и так, насколько мне известно, явился позже условленного часа.

Селим шел по темному саду, подгоняемый Абдуром Али, который держал его на прицеле. По бокам шагали чернокожие евнухи. Вот они миновали внутренний двор. Все казалось каким-то невзаправдашним, как в кошмарном сне. Юноша не смог стряхнуть с себя это ощущение, даже когда оказался в серале, где приглушенно сияли мавританские светильники из кованой латуни, где пол устилали редчайшие тюркские и персидские ковры, где стояли знакомые оттоманки с густых оттенков подушками и покрывалами и инкрустированные самоцветами и перламутром индийские столики из черного дерева.

Поначалу, к вящему ужасу Селима, в роскошно обставленной мрачной комнате он не заметил Зораиды. Уловив его замешательство, Абдур Али указал на оттоманку:

– Неужто не желаешь ты поприветствовать Зораиду? – Вопрос этот, заданный тихим голосом, был проникнут неописуемыми злобой и насмешкой.

Зораида в легком домашнем наряде из ярких шелков, в котором имела обыкновение встречать своего любовника, лежала на темно-красной оттоманке совершенно неподвижно, будто спала. Лицо было белее обычного, хотя девушка всегда отличалась некоторой бледностью; великолепные, по-детски пухлые черты хранили печать легкой тревоги, чуть горькая складка залегла возле губ. Селим подошел, но девушка не шевельнулась.

– Перемолвись с ней словечком, – сердито велел старик.

Глаза его горели – будто два уголька медленно тлели на иссохшем пергаменте лица.

Селим не мог вымолвить ни слова. Он уже догадывался, что именно произошло, и на него нахлынуло страшное отчаяние.

– Так что же? Неужто не хочешь поприветствовать ту, что так безрассудно и безоглядно любила тебя? – Каждое слово ювелир ронял, будто каплю едкой кислоты.

– Что ты сотворил с ней? – наконец выдавил Селим. Он не мог больше смотреть на Зораиду, не мог поднять взгляд на Абдура Али.

– Что сотворил? Обошелся с ней весьма мягко, учитывая обстоятельства. Как видишь, я нисколько не навредил ее красоте: белоснежную кожу не обезобразили ни раны, ни даже синяки. Нет, я не уподобился мяснику и не зарубил неверную мечом, как сделали бы многие на моем месте. Разве не благородно я поступил… пощадив ее красоту… для тебя? Уста и перси еще не остыли, хоть они и не так отзывчивы, как раньше.

Селима нельзя было назвать трусом, и тем не менее он содрогнулся.

– Но… я не понимаю.

– Весьма редкий и ценный яд, который убивает мгновенно и почти безболезненно. Одной капли вполне достаточно – не капли даже, но того, что осталось у нее на устах. Она испила его по своей воле. Я был милосерден к ней… буду милосерден и к тебе.

– Я в твоей власти, – признал Селим, собрав в кулак остатки смелости. – Разумеется, отпираться бесполезно.

Лицо ювелира перекосилось от злобы, превратившись в маску карающего демона.

– Мне нет нужды в твоем признании – я знаю обо всем, знал с самого начала. Путешествие в Алеппо – лишь уловка, дабы я мог убедиться. Ты полагал, что я за много миль от Дамаска, но я остался здесь и наблюдал. Не трудись отпираться или признавать вину – тебе надлежит просто подчиниться моей воле. Мои евнухи послушны хозяину: если я велю, они отсекут твои руки и ноги, а следом и все остальное.

Селим бросил взгляд на чернокожих прислужников. В их взглядах, устремленных на него, не было ни малейшего интереса – ни враждебности, ни сочувствия, только равнодушие. Приглушенный свет ровно обрисовывал гладкие мускулистые тела, обнаженные сабли.

– Какова же твоя воля?

– Тебе всего-то и надо доказать Зораиде свою верность и любовь. Ты здесь – как видишь, я совершил величайший подвиг самоотречения. Другой муж на моем месте зарубил бы тебя, как шакала, еще в саду… Однако самоотречение мое на этом не заканчивается.

– Но я не понимаю. Чего ты хочешь от меня?

– Я уже все сказал… Зораида изменила мне с тобой, но я желаю, чтобы ты сохранил верность ей, а это вряд ли случится, если отпустить тебя живым: тебе подобные на верность не способны.

– Ты хочешь меня убить?

– Я не собираюсь убивать тебя своею рукой. Тебя ждет иная судьба.

Селим снова оглянулся на вооруженных евнухов.

– Нет, не такая, если ты сам того не пожелаешь.

– Во имя Аллаха, чего же ты тогда хочешь? – Смуглое лицо Селима от ужаса стало пепельно-серым.

– Твоей смерти позавидовал бы любой влюбленный.

Селим не в силах был спрашивать далее. Выдержка покинула его, не вынеся тяжелого испытания. Покойница на оттоманке, старик, рассыпающий зловещие намеки и исполненный явной, неумолимой злобы, могучие чернокожие евнухи, готовые кого угодно изрубить в котлеты по приказу хозяина, – все это могло сокрушить храбрость и более стойкого юноши.

Из тяжкой задумчивости Селима вывел голос Абдура Али:

– Я привел тебя к твоей возлюбленной. Но ты не больно-то похож на пылкого любовника. Неужели тебе нечего ей сказать? Разумеется, в подобных обстоятельствах вам есть о чем перемолвиться словечком.

– Во имя Пророка, прекрати насмехаться надо мной.

Но Абдур Али пропустил этот полный ужаса крик мимо ушей.

– Разумеется, она не ответит, даже если ты обратишься к ней. Но уста ее сладки, как и прежде, пусть даже и охладели из-за твоего промедления – промедление не красит страстного любовника. Неужели не хочешь ты поцеловать их в память обо всех лобзаньях, которые дарил им, а они тебе?

И вновь Селим не мог вымолвить ни слова.

– Подойди же. Ты не торопишься в ее объятья, а ведь еще вчера весь пылал.

– Но… Ты сказал, что яд…

– Да, я сказал чистую правду. Стоит тебе лишь легонько коснуться ее уст, на которых остался яд, и ты умрешь. – В глумливом голосе Абдура Али слышалась ужасная насмешка.

Содрогнувшись, Селим снова посмотрел на Зораиду. Лежащая перед ним девушка ничем не отличалась от той, которую он так часто сжимал в объятиях, разве что была совершенно неподвижна и бледна, да возле губ залегла горькая складка. Но он знал, что перед ним труп, и от этого знакомые черты представлялись невыразимо чужими и даже омерзительными. Трудно было вообразить, что это застывшее, словно высеченное из холодного мрамора создание – та самая нежная возлюбленная, что всегда встречала его радостной улыбкой и ласками.

– Ты и впрямь весьма удачливый юноша, – продолжал меж тем Абдур Али. – Она любила тебя до самого конца… и тебе предстоит погибнуть от ее последнего лобзанья. Мало кому так улыбается судьба.

– Можем ли мы решить это дело как-то иначе? – почти прошептал Селим.

– Нет. Ты и так чересчур медлишь. – Абдур Али подал знак евнухам, и те шагнули к Селиму, воздев стальные клинки, блеснувшие в свете ламп. – Если не выполнишь мою волю, для начала тебе отсекут запястья. Затем отрубят по кусочку от предплечий и займутся иными частями тела, а потом снова наступит черед рук. Об остальном можешь догадаться сам. Уверен, ты предпочтешь иную смерть – скорую и почти безболезненную, не говоря уж о прочих выгодах.

Селим склонился над оттоманкой. Его охватил ужас – жалкий ужас перед надвигавшейся смертью. Юноша совершенно позабыл свою любовь к Зораиде, позабыл ее поцелуи и ласки. Теперь он боялся этой чужой бледной женщины не меньше, нежели прежде ее желал.

– Поспеши. – В голосе Абдура Али звенела сабельная сталь.

И Селим поцеловал Зораиду. Губы ее не успели полностью остыть, но вкус у них был странный и горький. Конечно, следы яда. Юноша едва успел додумать эту мысль, как по его жилам стремительно разлилась жгучая мука. Не осознавая себя, Селим рухнул на оттоманку, прямо на тело возлюбленной. Он уже не видел Зораиду – ее заслонили ослепительные языки пламени, яркими солнцами осветившие всю комнату. Потом пламя померкло с пугающей быстротой, взвихрилось мягким сиянием и погасло. Селиму почудилось, что он тонет в бескрайнем море и некто, чье имя он никак не мог вспомнить, тонет подле него. А потом он вдруг оказался совсем один… и даже одиночество покинуло его… и не осталось ничего, кроме тьмы и забвения.

Лицо и река

Эдгар Сайлен стал избегать рек и бояться женских лиц после того, как совершил то, что совершил, и пустился в бега, страшась последствий. До того ему не приходило в голову, что так много рек похожи на Сакраменто; он также и не воображал, что склонившиеся по их берегам ольхи и ивы могут выглядеть зловеще. Теперь же, куда бы он ни пошел, по какому-то жуткому совпадению он всегда с последним отблеском угрюмого заката оказывался на обрамленных деревьями берегах текучих вод и пускался бежать, снедаемый виной, страхом и отвращением. Вдобавок во всех девушках, встречавшихся на улицах незнакомых городов, ему мерещилось сходство с мертвой женщиной. Раньше, даже до того, как его взор стала туманить влюбленность, ему не приходило в голову, что внешность Элизы заурядна. Но именно в этом отношении его наблюдательность теперь болезненно обострилась, и он обнаружил, что ее овальное лицо с маленьким подбородком, не тронутая румянцем бледность, ее высокие, чуть подведенные брови над глазами глубокого серо-сиреневого цвета, ее полный капризный рот или ее стройная, но не плоская фигура, кажется, встречаются на каждой улице и в каждом поезде, автобусе, магазине, ресторане и гостинице.

Сайлену было незнакомо всепоглощающее раскаяние в обычном смысле этого слова. Но разумеется, у него были причины сожалеть о своем деянии как о поступке ошеломительной и непоправимой глупости, на который его толкнул какой-то дьявольский рок. Элиза была его стенографисткой: совместная работа сблизила их и привела к более интимным отношениям, и некоторое время он любил Элизу, пока она не стала слишком взыскательной, слишком неуемной в требованиях. Он не был ни жестоким, ни хладнокровным, он ни разу не мечтал ее убить, и даже когда от нее устал, и даже на той последней прогулке в сумерках у реки, когда Элиза набросилась на него с горькими истерическими упреками и пригрозила рассказать об их романе его жене, он на самом деле не хотел девушке зла. Паника из-за угрозы, нависшей над его мирной домашней жизнью, смешалась с внезапным диким желанием заглушить невыносимый, скандальный, нудный голос Элизы. Сайлен толком и не сознавал, что схватил ее за горло и свирепо душит. Поступок этот совсем не соответствовал его представлению о себе, и, поняв, что делает, он отпустил ее и оттолкнул от себя. В этот миг он видел только ее испуганное лицо и горло с видимыми следами пальцев – белое, как привидение в сумерках, и отвратительно четкое во всех подробностях. Он забыл, что они стоят на самом берегу реки, забыл, что река здесь очень глубока. Все это он вспомнил, услышав всплеск от падения Элизы, а еще с леденящим ужасом вспомнил, что ни он, ни она не умеют плавать. Возможно, упав, она потеряла сознание, ибо утонула она тут же и на поверхность больше не выплыла. Всю эту сцену Сайлен помнил смутно и путано, кроме последнего мгновения – ее лица на берегу. Побег из Калифорнии он тоже помнил плохо, а первым четким воспоминанием была газета, которую он следующим утром увидел в соседнем штате: портреты Элизы и его самого, а ниже вульгарное гипотетическое описание преступления. Ужас от заголовков, в которых ему чудились обвиняющие взгляды огромного множества людей, лег на его разум неизгладимым отпечатком. То, что он сумел избежать ареста, казалось Сайлену поэтому бесконечным чудом. Как и большинство преступников, он был уверен, что мир занят только им и его преступлением, и не осознавал, что в своем пестром беспамятстве мир сей поглощен своими многообразными целями и интересами.

Последствия совершенного, разрыв со всей прежней жизнью, со всем и всеми, кого знал, ошеломили Сайлена. Его процветающий бизнес, респектабельное место в обществе, его жена и двое детей – все было безвозвратно потеряно из-за, как он вскоре себя убедил, рокового случая. Мысль о том, что он скрывается от правосудия и в глазах всего мира не кто иной, как обыкновенный убийца, была ему крайне чужда и непонятна. Однако он сохранил достаточно ума, чтобы замаскироваться не без изящества и замести следы, сбив с толку полицию. Он купил поношенную одежду, какую носят рабочие, и избавился от пошитого на заказ костюма, оставив его ночью под грудой старых бревен. Он отпустил бороду и купил очки в массивной оправе. Эти простые меры превратили его из благополучного агента по продаже недвижимости в социалистически настроенного безработного плотника. Пытаясь скрыть страх быть обнаруженным, он держался грубо и свирепо, что вполне соответствовало его роли недовольного пролетария.

Денег хватало. Долгое время все было тихо, и страх ареста ослаб, но Сайлен все равно нигде не задерживался. Странное, болезненное беспокойство гнало его дальше. И везде, казалось ему, были реки с ивами по берегам, напоминающие о содеянном, и всегда попадались похожие на Элизу женщины. Только завидев ручей или девушку, схожую с ней хотя бы одной чертой лица или деталью одежды, он устремлялся к ближайшему вокзалу. Он пытался не думать об Элизе, и иногда это ему удавалось, но нервы не выдерживали любого случайного напоминания. Больше всего тревожила ужасная частота таких напоминаний. Он не мог объяснить их естественным ходом вещей.

Он часто – всякий раз внезапно и ни с того ни с сего – вспоминал Элизу такой, какой увидел ее в последний миг, когда ее противоестественно бледное и четкое лицо проступило из сумерек. Даже когда получалось ее забыть, на задворках сознания оставалось смутное тревожное чувство, что его преследуют. К тому же развилось физическое ощущение, будто он не один, будто повсюду его сопровождает некто невидимый. Поначалу Сайлен не связал это ощущение с Элизой и не подумал о ней, когда спустя время начались настоящие зрительные галлюцинации.

Сайлен понимал, что нервы сдают, и порой делал попытки взять себя в руки. Он знал, или ему когда-то сказали, что такое состояние может привести к безумию. Он прибегал к самовнушению, стараясь прогнать иррациональные страхи и образы, которые донимали его в скитаниях. Он чувствовал, что ему отчасти удается, что одержимость слабеет. Одновременно он решил, что у него портится зрение. Его стало беспокоить размытое пятнышко на самом краю поля зрения – Сайлен не мог ни рассмотреть его, ни сказать, что это, но оно преследовало его всюду, не меняя положения. Он видел его, даже лежа в темноте, словно оно испускало бледное свечение. Ему пришло в голову, что глаза портятся из-за очков, и от очков он избавился, но необъяснимое пятно не исчезало. Отчего-то – помимо естественной боязни глазных заболеваний – оно ужасно его тревожило. Но при этом он не так часто думал об Элизе, а кроме того, не так боялся рек и женщин, как раньше.

Однажды вечером в незнакомом городе, вдали от штата, который покинул, Сайлен нарочно пошел гулять к реке, поросшей по берегам деревьями. Он хотел сам себя ободрить, хотел почувствовать, что властен над старыми страхами.

Когда он подошел к воде, были еще сумерки – тот обманчивый полусвет, что так призрачно меняет пропорции и расположение вещей. И внезапно Сайлен заметил, что странное пятно теперь не на краю поля зрения, а прямо впереди. К тому же оно превратилось в человеческое лицо, только крошечное и как бы в перспективе. Но каждая черточка была видна неестественно четко и обрисована бледным свечением на фоне темной воды. То было лицо Элизы, каким Эдгар Сайлен видел его в последний раз…

Позже Сайлен не помнил, как убегал от привидения. Осознание собственных поступков утонуло в первобытных водах безрассудного ужаса. Когда Сайлен пришел в себя, трясясь, словно в малярийной лихорадке, он обнаружил, что сидит в курящем вагоне движущегося поезда. Он даже не мог вспомнить, куда едет, пока не посмотрел на зажатый в руке билет. Лица Элизы он больше не видел, но в поле зрения, как и раньше, маячило размытое пятно – пожалуй, чуть дальше от края.

В течение нескольких дней изображение становилось четким лишь в сумерках. Но оно все время двигалось ближе к центру. Затем Сайлен начал видеть лицо в разное время дня, а также ночью. Оно всегда бледно светилось, оно было бесплотным, оно не имело тела, как на фотоснимке при двойной экспозиции. Но четкость деталей была аномальной: даже на большом расстоянии, где оно держалось много дней, он различал расширенные от ужаса глаза, приоткрытые губы и синюшные следы собственных пальцев на белом горле. Лицо являлось ему на улице, в поездах, в ресторанах и гостиничных вестибюлях, оно заслоняло от него прохожих, он видел это лицо в листве деревьев и у актеров в спектаклях или кино, куда ходил, надеясь на время отвлечься. Но сперва оно преследовало его не постоянно, появляясь и исчезая непредсказуемо, и каждый раз вселяло в него парализующий ужас, который успевал слегка рассеяться к следующему явлению.

Сайлен никогда не верил в сверхъестественное. Но он кое-что знал о болезнях мозга и патологических галлюцинациях. Его страх перед мертвой женщиной многократно усиливался страхом безумия. Он чувствовал, что, вне всякого сомнения, скатывается в некое помешательство. Сначала он пытался между приступами паники взывать к собственному разуму. Кроме прочего, пошел в публичную библиотеку, решив проконсультироваться с медицинскими трудами по патологии мозга. Второй раз он туда не пошел: когда он читал одну из таких работ, буквы на странице вдруг стали расплываться и блекнуть, и ему показалось, что он смотрит сквозь них в темную бездну, где плавает лицо Элизы.

После этого лицо стало являться ему все чаще с каждым днем, и настал момент, когда лицо появилось и больше не исчезало. Некоторое время Сайлен пил не просыхая, он искал забвения в наркотиках, но даже в пьяном бреду избавиться от фантома не удавалось. Затем разум поддался совершенно иррациональному страху, и с той поры Сайлен жил в аду призрачных суеверных ужасов. Лицо уже было не просто галлюцинацией – оно вернулось из сокровенной страны мертвых, поднялось из бездны, недоступной человеческому восприятию, чтобы леденить его, Сайлена, кровь и ум жуткими видениями того, что таится в пучине смерти. Вероятно, разум его уже пошатнулся, потому что вскоре страх безумия растворился в безбрежном и бездонном страхе перед самой Элизой и неведомым миром, куда он вверг ее своим злодеянием. Не замечая ничего, кроме привидения, Сайлен натыкался на людей на улице и часто рисковал угодить под автомобиль. Но он, как сомнамбула, всегда каким-то чудом избегал опасности, даже не поняв, от чего спасся.

Лицо теперь было ближе. Оно висело напротив Сайлена за каждым столом, плыло впереди над тротуарами, стояло в изножье кровати по ночам. Всегда одно и то же лицо: широко распахнутые неподвижные глаза и губы, раскрытые в вечном «ах». Сайлен больше не отдавал себе отчета в том, что делает и куда идет. Благодаря какому-то мозговому автоматизму он продолжал поддерживать ежедневную рутину. Он был совершенно одержим образом Элизы, он жил в некоем умственном оцепенении. В плену кошмарного гипноза он днями напролет – на солнце, в дождь, в тени комнат – смотрел на то, что застило ему взгляд; и ночью тоже видел его в свете лампы или в кромешной тьме. Сайлен очень мало спал, а когда спал, Элиза преследовала его и в сновидениях. Лежа без сна ночами, он и стал различать позади ее лица бездну – бездну, в которой медленно тонули смутные зловещие тени, похожие то на трупы, то на скелеты, что бесконечно падали и распадались в бездонном мраке. Но само лицо никогда не тонуло в бездне.

Времени Сайлен не замечал. Мгновение, когда он в последний раз видел Элизу, переживалось им в воображаемой вечности, ибо зримый образ оставался неизбывен. Еще Сайлен не замечал ни городов, которые проезжал, ни маршрута, которым в тот последний вечер пришел, понятия не имея, где находится, в город своего преступления, на тот же речной берег. Он знал только, что лицо куда-то ведет его – к концу, который парализованные чувства не могли даже представить.

Сайлен озирался вокруг невидящими глазами. Здесь, в сумерках, под незамеченными ивами, близ нераспознанного течения Сакраменто, лицо еще приблизилось. Впервые горло фантома оказалось на расстоянии вытянутой руки – как в тот миг много месяцев назад, когда Сайлен разжал пальцы, отпустил живое горло Элизы и в угрюмых сумерках толкнул ее к воде.

Сайлен не осознавал, что стоит на самом краю берега. Он только видел черты лица Элизы и понимал, что снова может дотянуться до ее горла. В безумном порыве исступленного страха, абсолютного отчаяния он вцепился в белый призрак с его застывшими глазами и ртом и всегдашними синюшными отметинами ниже подбородка… Уходя под воду, Сайлен еще некоторое время видел это лицо. Казалось, оно плавает на поверхности немыслимой бездны, где человеческие кости и останки медленно тонут во тьме – словно весь мир, все прошедшие годы и эпохи растворялись в ней. Когда Сайлен пошел ко дну, лицо подплыло очень близко… а затем оно стало уменьшаться, все отдаляясь и отдаляясь… а затем он вдруг вовсе перестал его видеть.

Гуль

Во времена правления калифа Ватека в Басре перед кади Ахмедом бен Бекаром предстал Нуреддин Хассан – юноша из благородной семьи, пользующийся доброй славой. Нуреддин отличался красотой и кротким нравом и проявлял способность к здравым сужденьям, а потому велико было изумление кади и всех прочих, кто присутствовал на суде, когда услыхали они, какие обвинения выдвигают против арестованного. Нуреддин якобы семь ночей подряд убивал по одному человеку, а трупы оставлял на кладбище неподалеку от Басры, где их после находили обглоданными и обезображенными, будто ими лакомились шакалы. Трое из несчастных были женщинами, двое – странствующими торговцами, один оказался попрошайкой, а еще один – могильщиком.

Ахмед бен Бекар к своим почтенным годам преисполнился мудрости и учености и к тому же славился проницательностью. Но его весьма озадачили необычайно странные и жестокие преступления, свершенные мягкосердечным и благородным Нуреддином Хассаном, – все это никак не вязалось меж собой. В тишине выслушал судья показания свидетелей, которые видели, как накануне на кладбище Нуреддин нес на плечах труп женщины, и других, которые несколько раз замечали, как юноша бродит по соседству в самый что ни на есть неурочный час, когда по улицам обыкновенно расхаживают лишь воры да убийцы. Обдумав все свидетельства, кади приступил к допросу.

– Нуреддин Хассан, – промолвил он, – тебя обвиняют в чудовищных и отвратительных злодействах, с которыми никак не вяжутся твой вид и твои благородные черты. Нет ли, случайно, какого-нибудь объяснения, которое полностью очистит твое имя или хотя бы отчасти смягчит тяжесть преступлений, коли ты воистину в них виновен? Заклинаю тебя, поведай нам правду.

И встал Нуреддин Хассан перед кади, и лицо его исказилось от сильнейшего стыда и горя.

– Увы мне, о кади, но все обвинения, прозвучавшие здесь, правдивы. Я, и никто другой, погубил всех этих людей, и ничем не могу я смягчить свою вину.

Услышав этот ответ, кади преисполнился горестного изумления.

– Волей-неволей вынужден я тебе поверить, – сурово ответил он. – Но ты сознался в проступках, кои отныне запятнают твое имя и осквернят его в устах людей. Повелеваю тебе поведать, зачем свершил ты все эти злодеяния и чем досадили тебе несчастные. Или же ты расправился с ними ради наживы, словно обычный грабитель?

– Никто из них ничем не досадил мне, – ответил Нуреддин. – И убивал я их не ради денег, имущества или дорогого платья, ибо нет мне нужды в подобных вещах, и к тому же я всегда был честным человеком.

И тогда воскликнул озадаченный Ахмед бен Бакар:

– По какой же причине ты расправился с ними?!

Еще печальнее сделалось лицо Нуреддина Хассана, и склонил он голову от стыда, всем видом выражая искреннее раскаяние. А потом поведал свою историю.

– О кади, судьба людская переменчива: печали и радости молниеносно сменяют друг друга, и не в силах человек предвидеть их или предвосхитить. Увы! Всего лишь полмесяца назад я был счастливейшим из смертных, и ни против кого не замышлял зла, и совесть моя была чиста. Я страстно любил мою жену Амину, дочь ювелира Абула Коджии, а она любила меня. К тому же мы ожидали появления на свет нашего первенца. В наследство от отца мне достались многочисленные невольники и большое поместье, и я не испытывал тягот судьбы. Казалось, я вполне мог причислить себя к тем счастливцам, коих сам Аллах благословил, наградив подобием рая на земле.

Можешь сам судить, какое сокрушительное горе обуяло меня, ибо Амина скончалась в тот самый час, когда должна была разрешиться от бремени. Я потерял рассудок от страшной тоски и не видел света божьего. Я был глух ко всем тем, кто пытался соболезновать мне, и слеп к проявлениям дружеского участия.

После похорон Амины горе мое обратилось сущим помешательством: ночью я отправился на ее могилу на кладбище рядом с Басрой и распластался перед надгробием на свежевскопанной земле. Сознание покинуло меня – сам не ведаю, сколько пролежал я на сырой могиле под сенью кипарисов, пока не взошла в небесах ущербная луна.

Мое горестное оцепенение нарушил жуткий голос, который повелел мне встать. Приподняв голову, увидал я поистине кошмарного демона, могучего и громадного. Под его бровями, подобными спутанным корням, горели алые глаза, из разверстой пасти торчали клыки, черные когти были длиннее и острее, чем у гиены. И сказал демон:

– Я гуль, и надлежит мне пожирать тела мертвецов. Нынче явился я за трупом, который сегодня предали земле, а ты, грубиян, разлегся тут и мне мешаешь. Изыди, ибо со вчерашнего дня я ничего не ел, и терзает меня страшный голод.

Я едва не лишился чувств от ужаса, лежа на холодной земле: сперва – когда увидел демона и услыхал его страшный голос, а потом – когда осознал еще более страшный смысл его слов. Оправившись, я принялся умолять его:

– Заклинаю тебя, пощади эту могилу, ведь в ней лежит та, что мне дороже всех живых созданий, и не вынесу я, если ее прекрасное тело пожрет подобный тебе нечистый демон.

Услышав это, гуль впал в ярость. Я решил, что он сейчас набросится на меня, но снова взмолился и поклялся Аллахом и Мухаммедом, принеся множество обетов, отдать ему все, что только возможно, и свершить все, что будет в силах человеческих, если только он оставит неоскверненной могилу Амины. И ответил гуль, чуть смягчившись:

– Если ты и правда окажешь мне одну услугу, сделаю, как ты просишь.

– Нет на свете того, что я не выполнил бы для тебя. Молю, скажи, чего ты желаешь.

– А желаю я вот чего: восемь ночей подряд должен ты приносить мне по одному трупу убитого твоею собственной рукой. Выполнишь мои условия – и я не буду выкапывать и пожирать тело, что здесь лежит.

Меня охватили беспредельные ужас и отчаяние, ведь я честью своей поклялся выполнить богомерзкие требования гуля. Я молил его изменить условия договора и говорил так:

– О пожиратель плоти, обязательно ли тебе нужны трупы именно тех, кого я собственноручно убил?

И ответствовал гуль:

– Да, ибо тела почивших иным образом и так достанутся мне и моим сородичам. Заклинаю тебя обетом, который ты принес, прийти сюда завтра ночью, когда землю окутает тьма или чуть позже, и принести первый из восьми трупов.

Сказав так, он удалился под сень кипарисов и начал разрывать свежую могилу неподалеку от могилы Амины.

Покидая кладбище, я испытывал еще более страшные муки, чем прежде, и размышлял о том, что предстоит сделать, дабы выполнить клятву и вырвать тело Амины из лап демона. Не ведаю, как пережил я следующий день, разрываясь между горем по умершей жене и ужасом пред надвигающейся ночью и невыносимым моим обязательством.

Когда землю окутала тьма, я тайком вышел на безлюдную дорогу рядом с кладбищем и укрылся среди древесных ветвей. Первого, кто попался мне, я зарубил мечом и притащил туда, где уже поджидал гуль. И следующие шесть ночей я возвращался и совершал злодеяния, каждый раз убивая первого, кто попадался мне на пути, будь то мужчина, женщина, купец, попрошайка или могильщик. И каждый раз гуль поджидал меня в условленном месте и тут же набрасывался на свою страшную пищу с жадностью, прямо в моем присутствии, особенно не церемонясь и не утруждая себя благодарностями. Семерых убил я, и вот сегодня настанет последняя ночь. Вчерашней моей жертвой, как и показали свидетели, была женщина. Когда я вершил все это, меня переполняли отвращение и раскаяние, но я помнил об обещании, которым связан, и о той судьбе, что постигнет тело Амины, если я нарушу слово.

Вот, о кади, моя история. Увы мне! Ведь мои чудовищные злодеяния пропали втуне, я не выполнил условия сделки с демоном, и он, конечно же, этой самой ночью сожрет тело Амины вместо того трупа, который должен был доставить я. Отдаю себя на твою милость, Ахмед бен Бекар, и самой милосердной карой мне будет смерть, ибо только она прервет мои умножившиеся страдания и муки совести.

Когда Нуреддин Хассан закончил свою повесть, все, кто слышал ее, испытали поистине неописуемое удивление, ибо никто не мог припомнить более странного случая. Долго размышлял кади, а потом вынес свой вердикт:

– Не могу не дивиться я на твой рассказ, но свершенные тобой злодеяния не стали от этого менее гнусными – сам Иблис пришел бы от них в ужас. Однако следует принять во внимание то, что ты дал гулю слово и честью своей обязался выполнить его условия, сколь бы ужасными они ни были. Также следует принять во внимание твое горе, вызванное смертью жены, и благочестивое желание спасти ее тело из лап демона. Не могу признать тебя невиновным, но и не ведаю, какое наказание соразмерно твоим поступкам, ибо дело это и вправду неслыханное. Посему отпускаю тебя на свободу с наказом: искупи свои преступления тем способом, какой покажется тебе наилучшим, и сверши правосудие в отношении себя и других в той степени, на которую способен.

– Благодарю тебя за твое милосердие. – С этими словами Нуреддин Хассан вышел из здания суда под взглядами удивленных зрителей.

После его ухода многие спорили и многие сомневались в мудрости кади. Кое-кто утверждал, что Нуреддина следовало без промедления казнить за гнусные преступления, а кто-то говорил о клятве, данной гулю, которая полностью или же отчасти оправдывала несчастного. Пересказывали разные истории и случаи, описывающие как природу гулей, так и странные превратности судьбы, постигшие тех, кто заставал этих демонов во время их страшных ночных пиров. И снова возвращался спор к Нуреддину Хассану, и снова приговор кади обсуждали и подвергали сомнению, приводя различные доводы. Тихо сидел среди всего этого гомона Ахмед бен Бакар и сказал лишь:

– Погодите, ибо этот человек свершит правосудие в отношении себя и прочих, кто причастен к сему делу, насколько это будет в его силах.

Так и случилось: утром следующего дня на кладбище под Басрой обнаружили еще один наполовину обглоданный труп, который лежал на могиле Амины, жены Нуреддина Хассана. И труп этот принадлежал самому Нуреддину Хассану, который убил себя и таким образом не только выполнил наказ кади, но и расплатился с гулем, доставив последнее обещанное тело.

Царство червя

Предисловие

Этот рассказ родился под влиянием «Путешествий сэра Джона Мандевиля», где в числе прочего упоминаются вымышленный край Абхаз и окутанная тьмой область Ханисон! Могу порекомендовать это красочное произведение, написанное в четырнадцатом веке, всем любителям фантастического. В одной главе сэр Джон даже рассказывает, как растут и размножаются алмазы! Да уж, в те дни, когда люди верили в подобные дива, мир был поистине полон чудес.

И вот в странствиях своих заехал сэр Джон Мандевиль на окраину удивительной области в царстве Абхаз, что зовется Ханисон, и, если не солгали те, у кого он выспрашивал дорогу, два дня оставалось ему скакать до лежавшей по соседству с Абхазом Грузии.

Видал сэр Джон и реку, текущую из Ханисона – края жестоких идолопоклонников, на котором лежало проклятие вечной тьмы. Рассказывали, будто доносятся оттуда временами людские голоса, петушиные крики и лошадиное ржание. Однако же сэр Джон не стал задерживаться и выяснять, истинны ли те рассказы, поскольку путь его пролегал через другие земли, и вдобавок без особой нужды не забредали в Ханисон даже самые отважные смельчаки.

Сэр Джон продолжил путь в сопровождении двух армянских христиан, и повстречавшиеся им жители Абхаза поведали о не менее страшном месте, прозываемом Анчар, что лежало как раз на пути в Грузию. Россказни их были зловещи и туманны: кто-то говорил, что в том краю не осталось людей – одни мертвецы и гнусные призраки; другие же утверждали, что властвуют там гули и ифриты, которые пожирают покойников и ни одному смертному не дозволяют переступить границу своих владений; третьи рассказывали о таких ужасах, какие и описать-то нельзя, и о всемогущих черных магах, что царствовали там подобно императорам, повелевающим обычными землями. Все единодушно сходились в одном: еще на памяти ныне живых Анчар считался красивейшей областью Абхаза, но ныне был полностью разорен неведомым лихом, и прекрасные города его и зеленые поля лежали покинутые на милость пустыни, демонов и им подобных существ, которые обитают в таких местах. Все встречные умоляли сэра Джона не ехать напрямик, но воспользоваться дорогой, огибающей Анчар с севера, ибо никто уже давно не бывал в тех проклятых краях.

Серьезно выслушивал помрачневший рыцарь все толки и советы, ибо таков был его обычай, но не поддавался он на уговоры и не позволял сбить себя с пути, ибо силен был в своей вере и славился храбростью. Даже когда, миновав последнюю деревеньку, выехал сэр Джон на перекресток и увидал своими глазами, что по тракту, ведущему в Анчар, и правда вот уже много лет не ступала нога ни человека, ни зверя, он не смутился и упрямо двинулся вперед, хотя двое армян громко роптали, снедаемые великой тревогой.

Однако же не мог не заметить сэр Джон попадавшиеся им зловещие знаки. Вдоль тракта не было ни деревьев, ни травы или же мхов, какие обычно произрастают в христианских землях; низкие холмы струпьями покрывала соль, а голые скалы походили на обглоданные кости.

И вот подъехал рыцарь к месту, где по обе стороны от дороги высились крутобокие холмы с островерхими утесами, изъеденными временем, и в крошащихся темных камнях разглядел жуткие и таинственные черты, поистине сатанинские. Проступали в скалах лица, похожие на морды гулей или гоблинов, и казалось, они корчатся, глядя на сэра Джона и его спутников. Путешественников это зрелище весьма встревожило, ибо к тому же лица обладали странным сходством между собою: будто это одна и та же рожа с каждым поворотом вновь и вновь выглядывала из каменной толщи и насмехалась над ними. Кроме гулей, имелись и другие личины, напоминающие языческих идолов, грубо высеченные и страхолюдные; третьи же походили на лики обглоданных червями мертвецов – они тоже повторялись по обе стороны от дороги, смущая и пугая странников.

Двое армян хотели поворотить коней и клялись, что скалы живые и движутся, хотя вокруг все мертво, уговаривали сэра Джона отступиться, но тот лишь воскликнул: «За мной!» – и поскакал вперед меж островерхих утесов.

В пыли на древней заброшенной дороге явились им следы, которые принадлежали не человеку и не твари земной, и столько было этих следов, и имели они такую необычайную, чудовищную форму, что даже сэр Джон смутился, а армяне зароптали пуще прежнего.

Но они отправились дальше, и еще выше сделались остроконечные утесы, и сравнялись ростом и обликом с великанами: трещины и разломы на склонах являли то могучую руку, то ногу, то тулово; одни гиганты не имели голов, у других головы были огромные, как у Тифона. Утесы заслоняли от путников солнце и отбрасывали непроницаемые тени гораздо гуще и чернее привычных человеку теней. И в самой беспросветной глубине ущелья выбежал навстречу сэру Джону и армянам шакал, но не бросился при виде них наутек, как поступили бы его сородичи, но чинно прошествовал мимо и обратился к ним на человечьем языке голосом демоническим, глухим и замогильным: повелел он им повернуть назад и не въезжать в запретный край. Пораженные путешественники сразу признали злое колдовство, ибо не может простой шакал разговаривать, и поняли, что чары эти противны природе и сулят опасности и бедствия. Отказались армяне ехать далее, и когда шакал скрылся из виду, развернулись и поскакали ему вослед, пришпоривая коней так, будто за ними гнались демоны.

Рассвирепел сэр Джон из-за бегства попутчиков, да к тому же тревожили его слова шакала и не хотелось в одиночку отправляться в Анчар. Но рыцарь вверил свою жизнь спасителю нашему Иисусу Христу и понадеялся, что тот охранит его от злобной волшбы и происков Сатаны. Поехал он дальше по дороге меж уродливых утесов, и вот наконец расступились они, а за ними раскинулась серая равнина, будто присыпанная пеплом, – мертвая земля под померкшими небесами.

При виде такого зрелища дрогнуло сердце сэра Джона, и край этот пришелся ему еще больше не по нраву, чем каменные гиганты и перекошенные рожи в утесах, ибо повсюду, куда ни глянь, лежали вдоль дороги выбеленные кости людей, коней и верблюдов, а из окрестных песков, засы́павших прекрасные некогда сады, торчали ветки сухих деревьев, похожие на вскинутые в мольбе руки. Видел сэр Джон разрушенные дома с распахнутыми дверьми, в которые постепенно проникали пески пустыни; видел и усыпальницы, медленно утопающие среди барханов. Поехал он дальше, и небо над ним потемнело, однако не из-за облаков или надвигавшегося самума, но словно во время солнечного затмения: в этом полумраке путник и его конь не отбрасывали теней и призраками белели гробницы и дома.

Проехал сэр Джон еще немного, и навстречу ему попалась рогатая гадюка, что волочилась по пыльной дороге прочь из Анчара. Поравнявшись с ним, сказала гадюка человечьим голосом:

– Берегись, не ходи дальше в Анчар, ибо нет туда пути никому из живых, лишь мертвым дозволено бывать там.

И тогда вознес сэр Джон молитву Господу нашему Всевышнему, Иисусу Христу, и всем святым, ибо понял, что угодил во владения Сатаны. Пока он молился, тьма вокруг сгустилась, будто пала ночь, и скоро ничего уж было не разглядеть на дороге. Хотел сэр Джон ехать дальше, но скакун его задрожал, встал столбом, точно разбил его паралич, и больше не слушался шпор.

Из подобного ночи сумрака бесшумно выступили огромные фигуры, укутанные с ног до головы, и показалось сэру Джону, что под черными саванами нет ни глаз, ни ртов. Не произнесли они ни единого слова, да и на сэра Джона напал такой испуг, что он сам онемел и не мог даже вытащить меч из ножен. Бесплотными руками великаны сдернули его с седла и увлекли прочь. От их прикосновений рыцарь едва не лишился чувств и потом уж толком не разбирал дороги, словно человек, нисходивший в смертную тень. Не ведал он, куда его тащат, и не слышал ничего, ибо пленители – призраки или же сущие демоны – ступали бесшумно, только кричал во тьме брошенный на дороге конь, будто смертная душа, охваченная кромешным ужасом и мукой. Холодом веяло на сэра Джона, хоть и не шелестел вокруг ветерок, а в воздухе пахло гнилью, как если бы разверзлись впереди двери разрушенного склепа.

Погрузился сэр Джон в полузабытье и не видел ни того, что попадалось по пути, ни укутанных в саваны таинственных фигур, что шествовали мимо. Придя в себя, понял он, что очутился в городе, хоть очертания переулков и домов едва можно было разглядеть в беззвездной ночи. Однако же кое-как различал рыцарь дворцы, широкие улицы и рынки; а вскоре показался среди них высокий, тускло мерцающий во мраке чертог, чьи купола и башенки окутала сгустившаяся тьма.

Когда подвели его ближе, увидел сэр Джон, что мерцание исходит изнутри и просачивается меж широко стоящих колонн через отворенные двери. То сияли не факел и не лампада, и подивился этому охваченный немощью и страхом сэр Джон. Приблизившись еще, понял он, что таинственное мерцание подобно гнилостному свечению гробницы.

Повлекли призраки беспомощного рыцаря внутрь дворца. Миновали они величественные покои с резными колоннами и драгоценной изукрашенной мебелью, какой не постыдились бы и короли, а потом вступили в большой тронный зал, освещаемый лишь гнилостным мерцанием, где возвышался на помосте трон из позолоченного черного дерева. На троне восседал не правитель и не султан, но громадный серый гад, превосходивший размерами человека и обликом подобный могильному червю. Не было в зале никого, кроме червя, сэра Джона да тех великанов, что привели его; было там пусто, как в древнем склепе, чей обитатель давным-давно истлел.

Поставили сэра Джона перед троном, и объял его такой ужас, какого не испытывал доселе ни один человек. Понял рыцарь, что мерзостный червь внимательно разглядывает его глубоко посаженными заплывшими глазками. И вот обратился червь к пленнику торжественным и жутким голосом:

– Я повелитель Анчара по праву завоевания, ибо пожрал я смертных его правителей и всех их подданных. Знай же, что эти края принадлежат мне и закон запрещает смертным вторгаться сюда, а нарушение закона влечет за собой суровую кару. Воистину неописуемые опрометчивость и глупость явил ты, придя сюда, ибо предупреждали тебя жители Абхаза, а после предупреждали шакал и гадюка, коих повстречал ты на пути. Безрассудство твое заслуживает наказания. И вот мой приговор: прежде чем я отпущу тебя, лежать тебе среди мертвецов, как они лежат, в темной могиле. Изведаешь ты все, что выпадает на их долю, но чего не дано узреть глазам живых, снизойдешь живой к покойникам и пребудешь среди них и праха столько, сколько понадобится, дабы искупить твои глупость и надменность.

И хоть был сэр Джон достойнейшим среди рыцарей христианского мира и никто никогда не усомнился бы в его храбрости, преисполнился он такого ужаса, услышав приговор восседавшего на троне червя, что опять едва не лишился чувств. Утащили великаны ослабевшего рыцаря прочь из тронного зала. Где-то за городом на кладбище во мраке среди кенотафов и могил швырнули его в громадный каменный склеп и затворили бронзовые двери.

И лежал сэр Джон в вечной ночи подле невидимого во тьме трупа и тех приспешников смерти, что еще не покончили со своим делом. Был рыцарь ни жив ни мертв, охватили его беспредельные ужас и отвращение, и не ведал он, день или ночь в Анчаре. Бессчетные часы пребывал он во мраке и тишине, которую нарушало лишь биение его собственного сердца, и вскоре биение это сделалось невыносимо громким и стало тяготить его, словно гомон и топот шумной толпы.

Стук сердца угнетал, лежащий рядом в вечном безмолвии труп внушал ужас, а дьявольское колдовство ввергало в смятение, и потому поддался сэр Джон отчаянию, и надежда вырваться из могильного узилища и снова узреть солнце почти покинула его. Познал он пустоту самой смерти, скверну разорения и невыразимые тайны тлена и праха, будучи при этом не бесчувственным покойником, но живым человеком, чья душа еще не отлетела. Члены рыцаря содрогались, а дух трепетал от омерзения, когда ползли по нему черви – сначала торопливо, готовые с жадностью наброситься на угощение, а затем медленно, пресыщенные трапезой. И казалось сэру Джону, тогда и потом, что такое временное пребывание в могиле гораздо страшнее истинной смерти.

И вот когда минуло множество часов или же дней, в склепе, где царила неизменная тьма, где не двигалась ни единая тень, куда не проникал ни единый луч, раздался наконец приглушенный лязг. И понял сэр Джон, что вновь отворились бронзовые двери. В заполнившем гробницу полумраке увидел он своего жалкого соседа, в чьем гнусном обществе так долго пребывал. Охватила его при виде этого зрелища дурнота, но тут выволокли его наружу те же великаны в черных саванах, скрывавших нечеловеческий облик. От жутких прикосновений с новой силой нахлынул на сэра Джона ужас, и снова едва не лишился он чувств. Повлекли его через Анчар по той же дороге, по которой въехал он в эти безотрадные земли.

Так же безмолвны были провожатые, тот же подобный затмению полумрак окутывал все вокруг. В конце концов на том же самом месте, где рыцаря захватили, оставили его, и устремился он в одиночестве прочь через край высохших садов к иссеченным временем скалам.

Хоть был сэр Джон слаб после заточения и потрясен обрушившимися на него испытаниями, упорно шагал он по дороге, пока не отступила немного тьма и не выбрался он из сумрака под тусклое солнце. Где-то на пути через пустынную равнину набрел рыцарь на своего скакуна, который блуждал по засыпанным песком полям, уселся на него и поспешил прочь из Анчара через расщелину с таинственными утесами и глумливыми рожами. Спустя время выехал он на северную дорогу, ведущую в обход Анчара в Грузию, где поджидали двое армян, молившихся о его благополучном возвращении.

Через много лет, когда сэр Джон вернулся из странствий на Востоке и далеких островах, написал он в своей книге о царстве Абхаз, а также области Ханисон. Но ни единым словом не упомянул Анчар, где властвовали тьма, тлен и венценосный червь.

Приключения в далеком будущем

Глава I. Тайна Конрада Элкинса

Окажись на наших современных улицах какой-нибудь чудом выживший житель погибших континентов Му или Атлантиды, он и то не казался бы более странным, более непохожим на окружающих, чем человек, называвший себя Конрадом Элкинсом. И однако, я всегда затруднялся определить, даже мысленно, для себя, те многочисленные элементы, из которых слагалась эта странность. Могло показаться (ведь мы думаем преимущественно словами и зачастую нуждаемся в них, чтобы прояснить свои мысли), будто в нашем словаре пока что недостает прилагательных, которые могли бы как следует описать Элкинса; что такие слова нашлись бы разве только в некоем немыслимо изысканном, сложном и утонченном языке, какой мог бы возникнуть лишь в результате многих циклов оттачивания культуры и цивилизации на более древней, более зрелой планете, нежели наша. С первого же взгляда я был поражен – чтобы не сказать ошарашен – личностью этого человека. Пожалуй, более всего прочего удивляла меня невозможность определить его принадлежность хоть к какой-нибудь из известных мне этнических групп. Я придерживаюсь мнения, что не бывает людей уникальных совершенно, до полного отсутствия очевидных особенностей, которые сразу дают понять, какого они роду-племени; и лично я склонен гордиться своей тщательно выпестованной способностью мгновенно определить и национальность, и расовую принадлежность любого конкретного человека. Но Элкинс ставил меня в тупик. Его крайняя бледность, тонкие волосы и четкие черты лица в целом указывали на принадлежность к белой расе; однако же я никак не мог угадать в нем отличительных особенностей ни одной из американских, европейских или азиатских ее ветвей. Не мог я определить и его возраст: он выглядел молодым, если смотреть на гладкое, лишенное морщин лицо; но в его выражении виделось нечто неопределенно-древнее.

Одежда его выглядела достаточно современной и была недурно пошита, не имея в себе ничего мало-мальски необычного или эксцентричного. В этом отношении, как и во всех прочих, он, казалось, старался не привлекать внимания. Росту он был чуть пониже среднего и сложения на удивление деликатного; лицо его, взятое само по себе, казалось едва ли не женственным, если не считать широкого лба безупречной слоновой кости, подобного тому, что мы видим на портретах Эдгара Аллана По. Маленькие, замысловато выгнутые уши, небольшой и резко очерченный рот, странная, экзотическая лепка чутких ноздрей – все, казалось, выдавало в нем более развитую тонкость чувств, чем та, что обычно свойственна роду человеческому. Его глаза, огромные и сияющие, неописуемого лиловатого оттенка, не щурились, насколько я имел случай заметить, даже от самого ослепительного света. Руки его тоже были весьма примечательны: чрезвычайно тонкие, подвижные и сильные, то были руки выдающегося хирурга или художника.

Привычное для него выражение лица тоже выглядело абсолютно загадочным. Прочесть его мысли казалось невозможным, и вовсе не оттого, что его черты были недостаточно подвижны и выразительны, – я был уверен, что скорее из-за того, что сами его идеи и побуждения были непостижимы. Его окружала аура отстраненного, заумного знания, глубокой мудрости и эстетической утонченности, граничащей с декадансом, что рано или поздно настигает всех зрелых людей. Несомненно, этот человек был загадкой, с какой стороны ни взгляни; а любой, кто, подобно мне, глубоко постиг химию, почти наверняка без ума от загадок. И я решился непременно разузнать о нем все, что только сумею.

Я встречался с Элкинсом множество раз, на улице, в библиотеках, в музеях, еще до того, как мы познакомились по-настоящему. На самом деле частота наших встреч в кишащем людьми Нью-Йорке была настолько феноменальна, что я вскоре пришел к выводу, что он живет где-то неподалеку от меня и, вероятно, занимается какими-то похожими исследованиями. Я пытался разузнать о нем побольше у библиотекарей и кураторов, но не выяснил ничего, кроме имени и того факта, что он читает труды Хэвлока Эллиса и прочих современных светил, пишущих о сексуальности, а также множество книг по биологии, химии и физике. «Метрополитен» и прочие музеи он посещал, похоже, для общего развития. Однако, очевидно, он интересовался отдельными направлениями современной науки, а также археологией. Поскольку сам я занимаюсь химией и посвятил этой науке почти десять лет обучения в колледже и в аспирантуре, а также несколько лет самостоятельных занятий и экспериментов в своей лаборатории на Вашингтонсквер, узнав о занятиях Элкинса, я по-братски проникся к ним интересом.

Я обнаружил, что внешность этого человека произвела впечатление не только на меня; однако по-настоящему о нем никто ничего не знал. Он был чрезвычайно неразговорчив, никаких сведений о себе не сообщал, хотя с другими людьми оставался неизменно учтивым. По-видимому, он старался не заводить ни друзей, ни знакомых, что в большом городе вовсе не трудно. Однако, как ни странно, мне не составило труда завязать с ним знакомство – благодаря тому, как я узнал позднее, что и сам Элкинс отчего-то проникся ко мне интересом, и к тому же ему стало известно, что и я интересуюсь им.

Однажды майским днем я наткнулся на него в музее «Метрополитен» – он стоял перед витриной с находками из курганов долины Миссисипи. Судя по всему, он весь ушел в созерцание. Я уже решился было обратиться к нему под каким-нибудь предлогом, как вдруг он опередил меня.

– А приходило ли вам в голову, – сказал он серьезным голосом с выразительными интонациями, – сколько культур утеряны безвозвратно, сколько их погребено потопом, движением ледников и геологическими катаклизмами, а также глубокими социальными потрясениями, за которыми следовало возвращение к первобытному состоянию? Задумывались ли вы о том, что когда-нибудь и от современного Нью-Йорка останутся лишь разрозненные фрагменты и предания, как от Трои или Великого Зимбабве? Что, быть может, археологи станут копаться в его развалинах, лежащих под наслоениями семи более поздних городов, и обнаружат лишь несколько проржавевших механизмов не вполне понятного назначения, черепки сомнительной датировки да надписи, которых никто не сумеет расшифровать? Уверяю вас, это не просто возможно – именно так все и будет. Сама история Америки в некую грядущую эпоху сделается более или менее легендарной. Вы удивились бы, узнав, какие теории и гипотезы касательно современной цивилизации будут господствовать во времена оны.

– Вы так говорите, будто у вас имеются доподлинные сведения на этот счет! – полушутя хмыкнул я.

Элкинс бросил на меня короткий, нечитаемый взгляд.

– Я интересуюсь такими вещами, – сказал он. – И по тому же принципу я полагаю, мистер Пастор, что вы и сами отчасти склонны к подобным философским рассуждениям, хотя и в другом направлении. Я ведь читал ваше небольшое эссе о космическом излучении. Ваша идея, что это излучение, будучи сконцентрированным, может сделаться источником неиссякаемой энергии, очень мне по душе. Могу смело сказать, что она опередила свое время.

Я был удивлен, что он знает мое имя, – но, очевидно, он и сам, подобно мне, наводил справки. И разумеется, мне польстило его знакомство с моей работой, которую по большей части полагали весьма заумной, чтобы не сказать фантастической.

Теперь, когда дело сдвинулось с мертвой точки, мы быстро сошлись. Элкинс не раз бывал у меня дома и в лаборатории; я же, в свою очередь, был допущен в его скромное обиталище, которое, как я и догадывался, находилось на той же улице, всего в нескольких кварталах от моего.

И однако, после десятков встреч, после того, как между нами завязалось нечто вроде дружбы, я по-прежнему практически ничего об Элкинсе не знал и не узнал. Понятия не имею, чем я ему понравился, – возможно, все дело было в простой человеческой потребности иметь друзей, неизбежной во всех краях, во все времена. Однако каким-то образом теплое отношение, которое он ко мне проявлял, отнюдь не располагало задавать личные вопросы, что бурлили во мне. Чем ближе я его узнавал, тем больше проникался ощущением его немыслимого превосходства. Я чувствовал, что он намного старше меня и более развит интеллектуально, причем развития этого не измерить ни годами обучения, ни знаниями из учебников. Как ни странно – никогда прежде мне ничего подобного переживать не доводилось, – рядом с ним я себя чувствовал почти мальчишкой и постепенно начал относиться к нему с тем почтением, какое ребенок испытывает ко взрослому, который кажется всеведущим. Хотя поначалу ничто из его слов и поступков не давало поводов для подобного отношения.

Обстановка его жилища выглядела такой же неопределенной, как и он сам. Там не было никаких указаний на его национальность и происхождение. Однако я сразу увидел, что он лингвист: там стояли книги как минимум на четырех современных языках. Одна из них, которую, по его словам, он как раз читал, была свежим и объемистым трудом на немецком о физиологии пола.

– Вы в самом деле настолько интересуетесь этой темой? – рискнул спросить я. – Мне все кажется, что она слишком много обсуждается, притом что известно о ней слишком мало.

– Согласен с вами, – отвечал он. – Все говорят о каких-то особых знаниях, но при ближайшем рассмотрении ничего подобного не обнаруживается. Я думал, что имеет смысл поглубже изучить данное направление науки двадцатого века, но теперь я всерьез сомневаюсь, удастся ли мне узнать нечто ценное.

Меня поражал его безлично-интеллектуальный тон, который он неизменно сохранял во всех наших дискуссиях на любую тему. Круг его познаний явно был весьма обширен; Элкинс производил впечатление безграничной осведомленности, хотя с определенными областями науки, которые в наши дни обычно рассматриваются как не менее важные, он явно ознакомился лишь бегло и небрежно. Насколько я понял, он был невысокого мнения о современной медицине и хирургии; и не раз он поражал меня высказываниями об электричестве и астрономии, которые имели мало общего с распространенными представлениями. Большую часть времени у меня складывалось впечатление, будто он избегает открыто демонстрировать настоящую глубину своих познаний. Об Эйнштейне он отзывался весьма почтительно и, похоже, считал его единственным подлинным мыслителем нашей эпохи – он не раз с большим одобрением упоминал эйнштейновские теории касательно пространства и времени.

К моим собственным химическим исследованиям Элкинс проявлял вежливый интерес; но я все же догадывался, что он воспринимает их как довольно-таки примитивные. Как-то раз, забывшись, он упомянул о трансмутации металлов так, будто это привычная повседневность; когда я его об этом спросил, он отговорился тем, что это был художественный образ и полет разыгравшегося воображения.

Миновали конец весны и половина лета, а загадка, которая влекла меня к Элкинсу, так и оставалась неразрешенной. На самом деле из оброненного мимоходом замечания я узнал, что он уроженец Северной Америки, однако это не сделало его этническую принадлежность менее таинственной. Я решил, что он – случайное возвращение к одному из тех типов, чье происхождение затерялось в истории, или же один из тех редких людей, которые предвосхищают собою целую эру будущей эволюции рода человеческого. Не стану отрицать, что правильный ответ не раз приходил мне в голову, но откуда же я мог знать, что правда может оказаться настолько невероятной?

Одним словом, несмотря на то что я начал восхищаться Элкинсом и даже благоговеть перед ним, он по-прежнему оставался для меня самым непостижимым и чуждым существом на свете. Я чувствовал в нем тысячи особенностей мыслей и эмоций и целый мир неведомых знаний, которыми он по какой-то причине делиться не желал.

В один прекрасный день ближе к концу лета он сказал мне:

– Хью, я вскорости должен буду покинуть Нью-Йорк.

Я был застигнут врасплох: до сих пор он ничего не говорил ни об отъезде, ни о том, надолго ли планирует остаться.

– Наверно, домой возвращаетесь? Я надеюсь, что мы по крайней мере сможем поддерживать связь друг с другом.

Он смерил меня долгим, нечитаемым взглядом.

– Да, я возвращаюсь домой. Но как ни странно может это вам показаться, у нас не будет возможности поддерживать связь. Мы расстаемся навсегда – разве что вы пожелаете отправиться вместе со мной.

От этих загадочных слов у меня снова разыгралось любопытство. И все равно я почему-то опять был не в силах задать вопросы, что вертелись у меня на языке.

– Если это приглашение, – отвечал я, – то я с удовольствием его приму и побываю у вас в гостях.

– Да, это приглашение, – серьезно сказал он. – Но возможно, прежде чем его принять, вы предпочтете узнать, куда именно вы направляетесь? Быть может, когда вы это узнаете, вы и не захотите его принимать. А быть может, вы мне и вовсе не поверите.

На этот раз моя любознательность пересилила уважение.

– Так откуда же вы родом? Неужто с Марса или с Сатурна?

Он улыбнулся:

– Нет-нет, я обитатель Земли; хотя вы, возможно, удивитесь, при нынешнем зачаточном состоянии астронавтики, узнав, что на Марсе я бывал не раз. Я понимаю, что вызываю у вас естественное любопытство, и сейчас я вынужден все объяснить. Если, узнав всю правду, вы по-прежнему захотите сопровождать меня в качестве моего гостя, я с восторгом возьму вас с собой и вы сможете пользоваться моим гостеприимством столько, сколько вам будет угодно.

Он помолчал.

– Загадка, что тревожила вас так долго, решается легко: достаточно сказать, что я человек не вашей эры. Я прибыл к вам из далекого будущего – точнее, того, что вы называете будущим. По вашему летосчислению моя родная эпоха – примерно пятнадцатитысячный год от Рождества Христова. Настоящее мое имя – Кронус Алкон. Я взял себе имя Конрад Элкинс, отдаленно похожее на настоящее, так же как усвоил речь и облачился в одежды вашего времени – по причинам, которые станут вам вполне очевидны… Прямо сейчас я лишь коротко объясню, что заставило меня отправиться в двадцатое столетие. Дабы как следует посвятить вас в наше общественное устройство с его проблемами, потребовалась бы слишком долгая беседа; я же говорю только об одном аспекте. В нашу эпоху человечеству грозит постепенное вымирание из-за нарастающего преобладания детей мужского пола; нам срочно требуется метод контроля, который позволил бы в какой-то степени восстановить природное равновесие… Ваша эра, первая великая техническая эпоха, для нас – период почти что мифический, она даже менее изучена, чем некоторые более ранние эпохи, из-за всеобъемлющей дикости, в которую человечество впало к ее концу. За вашей эрой последовал длительный период темных веков, после которого от вас остались лишь фрагментарные записи да легенды о громадных, неуклюжих механизмах – суеверия одичавших потомков отождествляли эти механизмы с мстительными демонами, и, возможно, не без причины, поскольку использование машин во зло в основном и привело вас к краху. Кроме того, осталось распространенное народное поверье, которого у нас и по сей день придерживаются даже многие ученые: что якобы люди двадцатого века могли по собственному желанию определять пол своего будущего потомства; и что секрет этого способа был утрачен в последующую эпоху варварства наряду с некоторыми секретами химии и металлургии, которые ни одной из последующих цивилизаций так и не удалось раскрыть… Названное поверье, несомненно, возникло оттого, что, как известно, в вашу эпоху оба пола были равны по численности, а в более поздние времена такого более не случалось никогда. На протяжении многих тысячелетий, после того как на развалинах вашей цивилизации удалось вновь отстроить просвещенное общество, преобладали дети женского пола, и в мире воцарился матриархат. Период, известный как «войны амазонок», наиболее кровавые и беспощадные войны в истории, положил матриархату конец: от человечества осталось всего несколько сотен тысяч, все прочие были стерты с лица земли. Выжившие вновь опустились в самое первобытное состояние: настали новые темные века, а вслед за ними мало-помалу началось развитие нашего нынешнего цикла обновленной культуры, в котором численно и интеллектуально преобладают мужчины… Именно за тем, чтобы открыть легендарный секрет определения пола, я вернулся сюда сквозь века и прожил среди вас целый год времени двадцатого века. Это был захватывающий опыт, я узнал о Древнем мире много такого, что моим современникам неведомо и недоступно. Ваши грубые, громоздкие машины и здания по-своему впечатляют; и ваша наука может похвастаться кое-какими намеками на наши будущие открытия. Однако, очевидно, о тайнах биологии и пола вам известно еще меньше нашего; ваш гипотетический метод определения пола оказался чистой легендой, и у меня больше нет никаких причин оставаться в вашем чужом времени… Теперь что касается личных вопросов. Хью, вы единственный друг, которого я счел нужным завести в эту эпоху. Ваш разум в некоторых отношениях опередил свой век; и хотя в нашем времени все будет казаться вам другим и многое будет для вас непонятным, я уверен, что побывать у нас, в пятнадцатитысячном году, вам будет чрезвычайно интересно. Разумеется, я снабжу вас надежным способом возвращения в вашу эру в любой момент, когда вы захотите. Ну что, Хью, вы отправитесь со мной?

На время я утратил дар речи. Я был потрясен, ошеломлен, буквально остолбенел от всех этих удивительных вещей, что поведал мне мой друг. То, что он говорил, было потрясающим – но почему-то не казалось невероятным. Я ни на миг не усомнился в его правдивости. В конце концов, это было единственное логичное объяснение всего, что удивляло меня в Конраде Элкинсе.

– Конечно же я с вами! – воскликнул я, застигнутый врасплох и ослепленный уникальной возможностью, которую он мне предложил.

Глава II. 15 000 год от Р. Х.

Разумеется, я немедленно захотел задать Элкинсу целую сотню вопросов. Предвидя некоторые из них, он сказал:

– Машина, на которой я путешествовал сквозь время, – стандартный механизм, который у нас обычно используется для космических путешествий. Я потом расскажу вам, какие изменения пришлось внести в первоначальное устройство, чтобы сделать возможным путешествие в четырехмерном пространстве, известном как «время». У меня есть причины полагать, что изобретение мое уникально и никогда еще не воспроизводилось… Я много лет лелеял идею посетить вашу эпоху; готовясь к этому, я долго изучал все доступные исторические сведения о ней, а также археологические и литературные памятники древней Америки. Как я уже сказал, все сохранившиеся сведения фрагментарны; однако язык, дальний предок нашего собственного, ученым известен неплохо. И я дал себе труд освоить его как можно лучше, хотя с тех пор я обнаружил, что многие наши представления о произношении и значении слов ошибочны; а равно – что ваш словарь намного обширней, чем мы предполагали… Точно так же я изучил костюмы вашей эпохи – некоторое количество изображений до нас дошло – и изготовил для себя одежду, которая позволила бы мне по прибытии остаться незамеченным.

Элкинс помолчал и подошел к гардеробу. Открыв его, он извлек оттуда костюм из какой-то мягкой коричневой ткани. Костюм был недурно пошит, хотя покрой выглядел непривычно. Потом я узнал, что изображение, на основе которого он был изготовлен, относилось к 1940 году, то есть на десять лет позднее нашего времени.

Элкинс продолжал:

– Мое отправление было тщательно спланировано. По легенде, я отправился на астероиды: некоторые из них, в частности Паллада, Веста и Церера, заселены людьми уже сотни лет назад… Само путешествие во времени я совершил в бессознательном состоянии. Как вы вскоре узнаете, это было неизбежно из-за временного отрешения от всего, что составляет сознание. Я был к этому готов, выполнил все необходимые расчеты и внес все необходимые поправки заранее и тщательно синхронизировал перемещение корабля во временно́м измерении с перемещением Земли и Солнечной системы в пространстве. С точки зрения географии за все путешествие я не должен был сместиться ни на дюйм… Поднявшись над землей на высоту около тридцати тысяч футов, я запустил временной двигатель. Последовал период полного забытья (секунда или миллион лет – все мне было едино), а потом, когда путешествие во времени завершилось, я вновь пришел в чувство. Зная, что теперь нахожусь в двадцатом столетии – если расчеты мои были верны, – и не стремясь афишировать свою чуждость, я отыскал место, где мог тихо и незаметно приземлиться… Место, которое я выбрал после долгих блужданий и поисков, было неприступным утесом в Катскильских горах, вдали от любого жилья. Я приземлился там ночью и оставил свой корабль так, чтобы его нельзя было увидеть ни снизу, ни сверху. С утеса я спустился при помощи антигравитационного устройства и направился прочь из глуши. На следующий день я был уже в Нью-Йорке, где по большей части и оставался все это время, ненавязчиво изучая вашу цивилизацию. Чтобы не нуждаться в средствах, я захватил с собой некоторое количество добытых археологами монет вашей эпохи, а также несколько слитков золота, изготовленного химическим способом.

Он показал мне одну из монет: серебряный доллар, потемневший до неузнаваемости, словно древний обол, под наслоениями бессчетных веков. Потом он достал из гардероба еще один костюм, короткую и свободную тускло-красную тунику и при ней длинную элегантную мантию, которую можно было при желании отсоединить, поскольку она крепилась к плечам двумя пряжками чеканного серебра. Ткань, как и сама одежда, выглядела незнакомой. Кроме этого, Кронус достал пару сандалий, смутно напоминавших античные, только изготовлены они были не из кожи, а из какой-то жесткой, не рвущейся ткани.

– Вот, – сказал он, – это одежды, в которых я покинул Акамерию, Америку пятнадцатитысячного года. Надо будет заказать похожую тунику для вас у какого-нибудь портного здесь, в Нью-Йорке, и еще сандалии, хотя сандалии, пожалуй, придется изготовить из кожи, потому что использованный здесь материал – химический продукт моего времени. Отбыть я планирую послезавтра – надеюсь, для вас это не слишком рано?

– Да нет, что вы! – отвечал я. – Мне, собственно, и собираться-то не придется – нужно только закрыть лабораторию и позвонить кое-каким друзьям, сообщить, что я отправляюсь в кругосветное путешествие на неопределенный срок. Вряд ли за мной станут отправлять поисковые партии.

Два дня спустя, имея в запасе час до наступления темноты, мы с Элкинсом вышли к подножию неприступного утеса, где была спрятана машина времени. Последние четыре часа мы шли пешком. Мы находились в самой глухой части Катскильских гор; и, снизу окидывая взглядом ужасную каменную стену, я все сильнее проникался почтением к своему странному спутнику, который, казалось, совершенно не сомневался в том, что способен ее одолеть.

Он открыл небольшую сумку, содержимое которой мне до сих пор не показывал, и достал тот самый антигравитационный прибор, о котором говорил. Это устройство представляло собой полый диск из какого-то тусклого, неизвестного мне металла, с цепочками из какого-то еще непонятного материала, которыми прибор пристегивался к телу. Элкинс продемонстрировал мне, как им пользоваться, – объяснил, что устройство это по сути электронный прибор. Затем пристегнул его к груди, включил и начал медленно подниматься в воздух, пока не достиг края пропасти. И исчез из виду; но несколько секунд спустя сверху спустился металлический диск на длинной веревке, чтобы и я тоже мог одолеть подъем.

Следуя полученным указаниям, я надел и запустил устройство. Поднимаясь, я испытывал ощущение полной невесомости – совершенно неповторимый опыт! Я чувствовал себя перышком, несомым неосязаемым потоком воздуха. Будучи непривычен к прибору, я не понимал, как правильно перемещаться, находясь под его влиянием, и, поравнявшись с краем утеса, полетел бы дальше вверх, если бы мой спутник меня не поймал.

Я обнаружил, что стою рядом с Элкинсом на широком уступе, над которым нависает другой утес. И в самом деле, невозможно было выбрать более надежное укрытие для машины времени.

Сам корабль, дверцу которого Элкинс как раз отпирал, представлял собой длинное веретенообразное судно, явно рассчитанное на быстрое перемещение, будь то в воздухе или в эфире. Рассчитан он был не более чем на трех человек. Внутри были сплошные ящики, приборы и три подвески или люльки, к которым пилот и пассажиры пристегивались намертво. Разумеется, это было необходимо: ведь в полете отсутствовали гравитация и нормальный вес. Элкинс заметил, что во время путешествия во времени он также нашел более удобным пристегиваться к подвеске.

Оба мы по-прежнему были одеты в костюмы двадцатого столетия. Элкинс переоблачился в тунику и сандалии своей эпохи, которые принес с собой в сумке вместе с копиями, пошитыми для меня несколько озадаченным портным. Сейчас Элкинс велел мне их надеть. Я повиновался, чувствуя себя так, словно собираюсь на маскарад.

– Ну вот и конец Конраду Элкинсу, – сказал мой спутник, указывая на сброшенный им костюм. – Отныне вам следует называть меня Кронусом Алконом. Ваше имя среди нас тоже будет звучать неуместно, – пожалуй, я вас представлю как Хьюно Паскона, молодого уроженца колонии на Палладе.

Кронус Алкон принялся возиться с приборами корабля. На мой непривычный взгляд, они казались немыслимо сложными. Он выставил в нужное положение ряд рычажков на панели с прорезями и теперь как будто бы заводил прибор, похожий на часы, с циферблатом и тремя стрелками. На циферблате были сотни, если не тысячи цифр.

– А это, – объяснил он, – устанавливает точную границу нашего перемещения в будущее. Мы должны будем прибыть в строго определенный год, месяц и день.

Он застегнул на мне, а потом и на себе сложную систему ремней подвески и повернулся к небольшой панели со множеством ручек и рычажков, заметно отличавшейся от всех прочих приборов.

– Это, – сказал он, – приборы для управления полетом в атмосфере и эфире. Прежде чем перейти к полету сквозь время, мне предстоит подняться на большую высоту и отлететь миль на пятьдесят к югу.

Он повернул одну из ручек. Раздался басовитый рокот, однако никакого движения я не ощутил. Если бы не внезапный свет заката в иллюминаторах корабля, я бы и не заметил, что мы поднялись выше скал.

Несколько минут спустя Кронус Алкон передвинул один из рычагов; рокот смолк.

– Действие двигателя для космического полета, – сказал он, – основывается на расщеплении атомов. Теперь же, для полета сквозь время, я воспользуюсь совсем другой энергией – странной и сложной силой, питающейся космическим излучением. Именно она переместит нас в то, что мы за неимением лучшего термина будем называть четвертым измерением. Собственно говоря, нам предстоит выйти за пределы космоса. С точки зрения повседневной реальности мы перестанем существовать. Однако могу вас заверить, что никакой опасности тут нет. Когда временной двигатель автоматически отключится в пятнадцатитысячном году, мы с вами как бы очнемся от глубокого сна. Ощущения при засыпании могут быть довольно пугающими, однако не страшнее, чем при приеме определенных анестетиков. Так что просто расслабьтесь и помните, что бояться нечего.

Он ухватился за большой рычаг и сдвинул его мощным рывком. Я испытал ощущение, похожее на сильный удар током, от которого все мои ткани как бы распались и разложились на отдельные клетки и молекулы. Невзирая на все заверения Кронуса Алкона, меня охватили смятение и несказанный ужас. Мне казалось, будто я рассыпался на миллионы отдельных Хью и все они бешено кружат, проваливаясь вниз в водовороте темнеющей бездны. На определенной глубине они словно бы угасали один за другим, точно искры; и вскоре все потухли, и не осталось ничего, кроме тьмы и забвения…

Приход в сознание выглядел как погружение в забытье наоборот. Сперва возникло ощущение отдаленных, похожих на искорки сущностей, которые все множились и множились, летя вверх в космическом мраке из некоего вселенского надира; потом сущности эти постепенно сливались в одну, и наконец вокруг меня мало-помалу проступили очертания машины времени. Затем я увидел напротив лицо Кронуса Алкона, который развернулся в своей люльке и улыбнулся, встретившись взглядом со мной. Мне казалось, что я долго-долго спал.

Мой спутник нажал какую-то ручку, и я испытал такое ощущение, словно спускаюсь на лифте. Кронусу Алкону не пришлось объяснять, что мы идем на посадку. Не прошло и минуты, как в иллюминаторах появились деревья и здания, легкий толчок – и мы приземлились.

– Ну вот, – сказал Кронус, – мы прибыли в мое загородное имение близ Джармы, нынешней столицы Акамерии. Джарма возведена на руинах города Нью-Йорка, однако расположена в сотнях миль от моря, поскольку за прошедшие тринадцать тысяч лет на Земле произошли серьезные геологические изменения. Вы увидите, что и климат тоже изменился: теперь он субтропический. В наше время погодные условия в значительной степени поддаются управлению, и мы даже сумели искусственно уменьшить зоны вечных льдов и снегов на полюсах.

Он отстегнулся и любезно отстегнул меня. Потом распахнул дверцу корабля и жестом предложил мне выходить первым. В лицо мне хлынул теплый, душистый воздух. Я шагнул на каменную платформу, примыкавшую к чему-то вроде аэродрома – просторного, сверкающего здания, где находились разнообразные летательные аппараты незнакомых конструкций. Неподалеку стояло другое здание, легкое и воздушное, со множеством открытых галерей и высоких, фантастических башен вроде Эйфелевой. Здание окружали обширные сады, по обе стороны вдаль уходили поля и огороды, где росли незнакомые мне растения. Поодаль виднелась группа длинных одноэтажных домов.

– Вот он, мой дом, – сказал Кронус. – Надеюсь, здесь все в порядке. Имение я оставил на двух своих кузенов, Альтуса и Орона. Кроме того, там есть Трогх, надсмотрщик с Марса, и несколько бараков венерианских рабов, которые выполняют все сельскохозяйственные работы. Вообще у нас всю необходимую грязную работу, включая работу на производстве, выполняют эти рабы – их ввозят на Землю уже многие поколения. Теперь они, увы, сами по себе начинают становиться проблемой. Надеюсь, в мое отсутствие тут не было беспорядков.

Я увидел, как Кронус вынул из внутреннего кармана туники трубочку, отдаленно напоминающую фонарик, на конце которой был шарик из красного стекла или хрусталя. Теперь он сжимал эту трубочку в руке.

– Электронный излучатель, – пояснил он. – Удар тока временно парализует, не убивая, на расстоянии до пятидесяти ярдов. Иной раз, когда рабы делаются непокорны, приходится использовать такое оружие. Венериане – народец подлый и злобный, с ними надо держать ухо востро!

Мы направились к дому, нижние этажи которого были полускрыты высокими деревьями и купами кустарников. Никаких признаков жизни заметно не было. Мы шагали по извилистой дорожке, меж фонтанов цветного мрамора, меж пальм, рододендронов и гротескных, неземного вида растений и цветов, что поставили бы в тупик любого современного мне ботаника. Кронус сказал, что некоторые из них завезены с Венеры. Жаркий и влажный воздух был насыщен ароматами, которые я находил гнетущими, однако Кронус явно вдыхал их с наслаждением.

Миновав крутой поворот дорожки, мы очутились на просторной лужайке перед домом. Тут нам открылась неожиданная и жуткая сцена. Двое мужчин, одетых так же, как Кронус, и громадное существо с бочкообразной грудью, длинными и тощими конечностями и уродливой головой, как у лягушки-гидроцефала, стояли напротив орды звероподобных тварей, по сравнению с которыми неандерталец показался бы идеалом классической красоты. Тварей этих там было десятка два, многие из них размахивали дубинами и швырялись камнями в противостоящую им троицу. Темно-коричневые, почти черные тела этих существ были одеты лишь клочковатой, неравномерно растущей фиолетовой шерстью; и примерно у половины из них имелись толстые, раздвоенные хвосты. Позднее я узнал, что с хвостами – это самки; их самцы по какой-то причине лишены подобного украшения.

– Бунт! – вскричал Кронус и кинулся вперед с излучателем наперевес.

Я последовал за ним и увидел, как один из двоих мужчин рухнул наземь, сраженный увесистым камнем. С десяток рабов валялись на траве без сознания; люди, на которых они нападали, тоже были вооружены излучателями.

Нашего приближения никто не заметил, и Кронус пустил свое оружие в ход с близкого расстояния. Рабы валились наземь один за другим. Обернувшись и, по-видимому, признав хозяина, оставшиеся принялись угрюмо разбегаться. Их бегство ускорил бочкообразный великан, который своими катапультообразными ручищами швырял им вслед все то оружие, что они побросали, увидав Кронуса.

– Боюсь, Альтус серьезно ранен! – сказал Кронус, когда мы присоединились к маленькой группке на лужайке.

Второй мужчина, которого Кронус мне представил как своего кузена Орона, стоял, склонившись над распростертым телом, и осматривал скрытую под мягкими черными волосами рану, из которой обильно хлестала кровь. Орон, вежливо кивнувший мне в ответ на представление, и сам в нескольких местах был ушиблен и поранен камнями.

Представили меня по-английски, но теперь Кронус с Ороном заговорили между собой на языке, которого я не понимал. Очевидно, речь шла и обо мне, поскольку Орон мельком взглянул на меня с любопытством. Великан перестал швыряться камнями и дубинами в убегающих венериан и теперь вернулся и присоединился к нам.

– Это Трогх, надсмотрщик-марсианин, – сказал мне Кронус. – Он чрезвычайно умен, как и вся его раса. Это древний народ, чья цивилизация существует с незапамятных времен и развивалась совершенно иными путями, нежели наша, но это не означает, что она ниже нашей; мы, земляне, многому у них научились, хотя они чрезвычайно замкнуты и скрытны.

Красновато-желтое тело марсианина было одето лишь в набедренную повязку. Его сплющенные, жабообразные черты лица под низким, выпуклым, шишковатым лбом казались совершенно непроницаемыми; когда я заглянул в его ледяные зеленые глаза, меня пробрал холод при мысли о неодолимой эволюционной пропасти между нами. В его взгляде видны были и культура, и мудрость, и могущество, но все это в формах, недоступных человеческому существу. Говорил он хриплым, гортанным голосом, очевидно, на человеческом языке, хотя распознать в нем те же самые слова, что использовали Кронус и Орон, было трудно, из-за того что он как-то странно растягивал и гласные, и согласные.

Неся с собой все еще бесчувственное тело Альтуса, мы с Ороном, Кронусом и Трогхом поднялись на крыльцо стоящего поблизости дома. Как архитектура, так и материал этого здания были прекраснее всего, что я только видел в жизни. Здесь широко применялись арки в мавританском стиле и легкие декоративные колонны. Материал же, напоминавший полупрозрачный оникс, на самом деле, по словам Кронуса, представлял собой синтетическое вещество, изготовленное при помощи преобразования атомов.

Внутри оказалось множество диванов, застеленных неведомыми роскошными тканями превосходного узора. Комнаты были просторны, с высокими сводчатыми потолками, и во многих случаях их разделяли лишь ряды колонн либо гобелены. Мебель была весьма красива, все с теми же изящными изгибами, свойственными здешней архитектуре; некоторые предметы мебели были изготовлены из материалов, похожих на самоцветы, и восхитительных металлов, название которых мне неизвестно. Я увидел там десятки картин и статуй, по большей части самого странного и фантастического свойства, говоривших о высшей степени мастерства. Потом я узнал, что на некоторых картинах изображались написанные с натуры сцены, происходившие на других планетах.

Мы уложили пострадавшего на диван. Альтус и впрямь был серьезно ранен: дыхание его было медленным и слабым. Судя по всему, у него случилось сотрясение мозга.

Кронус достал выпуклое устройство с полым конусом на конце – он объяснил мне, что это генератор излучения, известного как «осц», суперэлектрической энергии, которая используется для лечения ран, а также и прочих болезней. Она самым чудодейственным образом восстанавливает нормальное состояние здоровья, чем бы ни было вызвано его нарушение. Когда Кронус включил генератор, из полого конца прибора на голову пострадавшего устремился луч зеленого света. Пульс Альтуса сделался ровнее, и он немного пошевелился, но пока еще не пришел в себя. Через несколько минут Кронус выключил устройство и велел мне осмотреть рану – я обнаружил, что она уже начинает заживать.

– Через два-три дня Альтус должен полностью оправиться, – сказал Кронус. – Настоящая проблема, – продолжал он, – это венериане. И не только для меня, для всех остальных тоже. Мы с самого начала совершили ужасную ошибку, завезя их на Землю: мало того что они свирепы и неуправляемы, они еще и размножаются с чудовищной скоростью, в противоположность человеческой расе, чья численность убывает на глазах. Их уже сейчас пятеро на одного из нас; и, невзирая на все наши знания и оружие, я полагаю, что они представляют для нас наисерьезнейшую угрозу. Все, чего им недостает, – это умения организоваться.

Глава III. Черная гниль

Наступил вечер. Трогх удалился в свое собственное жилище, где властвовала его жена-марсианка, – оно находилось на некотором расстоянии от господского дома. Орон подал на стол: трапеза состояла в основном из вкуснейших фруктов и овощей, большинство которых были для меня новы. Я узнал, что одно из блюд готовится из разновидности трюфеля, который привозят с Венеры. Когда мы поели, подали крепкий ликер с тонким ароматом, сделанный из плода, отдаленно напоминающего ананас и персик одновременно, в высоких, узких хрустальных бокалах.

Тут Кронус заговорил, и говорил довольно долго. Он сказал мне, что уже поведал Орону всю правду о своем путешествии во времени и обо мне.

– Я не хотел, чтобы о моем путешествии сделалось известно, – пояснил он, – поскольку тут был задействован принципиально новый механизм, который другой изобретатель мог бы похитить либо скопировать. К тому же я сомневаюсь, так ли уж он ценен для человечества. Мы, люди нынешней эры, научились не использовать технические изобретения во зло, подобно грубым предыдущим поколениям; но все равно не стоит человеку знать слишком много. Вот завоевали мы космос – и это завоевание повлекло за собой новые опасности. В целом, думаю, будет лучше, если завоевание времени останется лишь эпизодом в истории. Я могу положиться на то, что и Орон, и Альтус сохранят эту тайну.

Далее он поведал о разных вещах, которые, как он считал, мне необходимо было знать.

– Вы вскоре увидите, – говорил он, – что наш мир движим совсем иными желаниями и побуждениями, чем те, которые преобладают в вашем. Примитивная борьба за существование, за богатство и власть практически чужда нашему пониманию. Преступления среди нас крайне редки, с управлением и правительством у нас тоже почти не бывает проблем. Ну а когда они возникают, их передают на рассмотрение ученой комиссии. Наша жизнь – бесконечный досуг, и все наши стремления направлены на завоевание потаенных знаний, создание редкостных произведений искусства и наслаждение разнообразными интеллектуальными и эстетическими ощущениями, чему способствует высокая продолжительность жизни, в среднем триста или четыреста лет, что сделалось возможным благодаря победе над недугами. (Самому мне сто пятьдесят лет, хотя, возможно, вас это удивит.) Однако же я не уверен, что подобный образ жизни всецело нам на пользу. Быть может, из-за недостатка борьбы, невзгод, жизненных трудностей мы сделались слишком изнеженны и женоподобны. Однако, думаю, в ближайшее время нас ожидают суровые испытания… Поскольку вы явились из эпохи торговли, – продолжал он, – несомненно, вам будет небезынтересно узнать, что половина нашей торговли – межпланетная. Целые флотилии эфирных кораблей курсируют между Землей, Марсом, Венерой, Луною и астероидами. Однако в целом мы не так уж много занимаемся торговлей. Некоторые из нас предпочли жить в городах, но остальные в основном владеют крупными плантациями, где все необходимое производится или изготовляется рабским трудом. Разумеется, это сделалось возможным лишь благодаря тому, что наша численность столь невелика… При желании мы можем изготовить что угодно с помощью химического синтеза. Однако же мы находим, что натуральные пищевые продукты предпочтительней синтетических, так что реже прибегаем к своим познаниям в этой сфере, чем можно предположить. Пожалуй, основное применение атомного преобразования, которым мы владеем, – это создание тканей и строительных материалов… Я мог бы вам рассказать и о многом другом; но вы сами все увидите и узнаете. Завтра утром мы с Ороном начнем учить вас нашему языку.

Так начались несколько спокойных недель, проведенных мною в имении Кронуса. Я стремительно осваивал язык, который относился к английскому примерно так же, как английский относится к латыни. Мне предоставили доступ к прекрасной и обширной библиотеке, где имелись самые свежие научные труды, а также проза и поэзия этого будущего мира; были там и кое-какие редкие издания, восходившие к тем периодам, что, хотя и являлись далеким будущим для нас, были тем не менее погребены в пыли веков. Несколько раз Кронус водил меня в свою лабораторию, где мог творить самые невообразимые чудеса атомного преобразования, а также подвергать материю микроскопическому анализу, который являл целый мир в одном-единственном электроне. Я осознал, что наука нашего времени – детские игры по сравнению с наукой той эпохи, куда я перенесся.

Однажды Кронус показал мне шкаф, полный предметов, обнаруженных на руинах Нью-Йорка и других древних городов. Там были и фарфоровые тарелки, и масонские эмблемы, и жемчужные бусы, и стеклянные дверные ручки, и золотые двадцатидолларовые монеты, и свечи зажигания… Вид этих предметов, а также осознание того, какая все это древность, но до чего это все знакомо, пробудили во мне сильнейшую ностальгию – нестерпимую тоску по родной эпохе. Это длилось несколько дней, и впредь мне Кронус древних реликвий не показывал.

Альтус полностью оправился от раны; и я больше не слышал, чтобы рабы Кронуса бунтовали. Однако я все никак не мог забыть той ужасной сцены, которой ознаменовалось начало моей жизни в имении. Я много раз видел свирепых на вид венериан, которые выполняли свои сельскохозяйственные работы с безмысленно-угрюмым видом; и мне много рассказывали о них.

Их предки обитали в чащобе непроходимых, буйно цветущих и вредоносных венерианских джунглей, где они жили в самых первобытных условиях, вечно враждуя с жуткими зверями и насекомыми, а также друг с другом. По природе своей они были каннибалами, а искоренить эти их привычки оказалось чрезвычайно трудно. И сейчас время от времени кто-нибудь из рабов на плантации таинственно исчезал. Работорговля процветала несколько столетий, однако в последние годы практически заглохла, поскольку те, кого успели завезти на Землю, и так размножились сверх необходимого. Первоначально венерианские рабы были по большей части, хотя и не всегда, пленниками, захваченными в межплеменных набегах и войнах; земные торговцы покупали их по дешевке в обмен на алкоголь и холодное оружие. Однако венериане были не прочь продавать и членов своего же племени. По всей видимости, никакой особой привязанности или преданности между ними не существовало; инстинкты же их были инстинктами волков и тигров.

Марсиане явились на Землю в основном как торговцы, хотя иной раз они предлагали свои услуги и в качестве надсмотрщиков, как Трогх. Они были молчаливы и надменны; однако же позволили человечеству перенять некоторые марсианские открытия в области химии и астрономии. Марсиане были философской расой, весьма склонной к мечтаниям, и в большинстве своем страдали тягой к странному наркотику, что назывался гнултан – сок некой марсианской травы. Наркотик этот куда сильнее опиума или гашиша, и видения, которые он навевает, куда безумнее, но для здоровья он безопасен. Его использование распространялось среди людей, пока наконец не был издан закон, запрещающий его ввоз. Впрочем, его до сих пор ввозили контрабандой как марсиане, так и земляне, невзирая на все усилия это пресечь; и приверженность к гнултану по-прежнему была достаточно распространена среди человечества.

Что же касается радио и телевидения, которые теперь использовались в значительно упрощенном и улучшенном виде, Кронус и его кузены поддерживали ежечасную связь со всем миром их времени и даже с землянскими станциями на Марсе, Венере, Луне и крупных астероидах. Я имел честь лицезреть в их телевизорах немало сцен, которые в 1930 году показались бы бредом сумасшедшего.

Нам присылались новости со всего мира; и благодаря своему все более уверенному владению языком вскоре я перестал нуждаться в том, чтобы Кронус переводил мне эти сообщения. Большая часть новостей отнюдь не обнадеживала – напротив, подтверждала пророческие страхи моего гостеприимного хозяина. По всей планете ежедневно вспыхивали мятежи венерианских рабов; во многих случаях те успевали причинить серьезный ущерб, прежде чем мятеж удавалось подавить. Вдобавок в этих мятежах начинали прослеживаться таинственная согласованность и уровень продуманности, на которые венериан до сих пор считали неспособными. Помимо нападений, все чаще совершались также акты саботажа – а способность к саботажу в особенности говорила о наличии рационального мышления. Даже тогда, в самом начале, были такие, кто подозревал, что венериан поддерживают и науськивают марсиане; однако же на тот момент серьезных доказательств подобного подстрекательства еще не было.

В один прекрасный день из Джармы пришли новости о странной болезни минералов, известной как «черная гниль». Здания в пригородах Джармы одно за другим поражала эта новая напасть, под влиянием которой синтетический камень и металл дюйм за дюймом рассыпались, превращаясь в мелкую черную пыль. Гниль вызывал микроорганизм, каким-то образом занесенный на Землю с Венеры, где следы его действия были заметны на некоторых горных хребтах. Каким образом он появился на Земле, остается тайной, однако же, судя по всему, то был еще один акт саботажа. Микроб способен был пожирать половину элементов, известных химии, и пока что, навскидку, способа его остановить не обнаруживалось, хотя все химики Акамерии работали над этой проблемой.

Мы с Кронусом наблюдали за распространением черной гнили по телевизору. Почему-то было невыразимо жутко видеть медленно расползающуюся область беззвучного и полного опустошения, разрушенных или наполовину съеденных домов, обитатели которых бежали. Началось это с окраин Джармы, и зараза выжирала город медленно расширяющейся дугой.

Всех самых известных ученых Акамерии вызвали в Джарму на совет, чтобы изучить гниль и по возможности найти способ хотя бы замедлить ее распространение. Кронус, известный химик и микроскопист, был в числе приглашенных. Он предложил взять с собою меня, и я, разумеется, охотно изъявил согласие. Поездка была короткой, не более сорока миль, и мы проделали ее на легком воздушном судне, принадлежавшем Кронусу, – неком подобии моноплана на атомной энергии.

Несмотря на то что я успел неплохо ознакомиться со многими видами Джармы посредством телевидения, город стал для меня источником захватывающих впечатлений. Он был куда меньше Нью-Йорка и намного просторнее: там было множество садов и пышных полутропических парков, пронизывающих его на всем протяжении. Почти вся тамошняя архитектура была того же открытого, воздушного типа, что и в доме Кронуса. Улицы широкие, просторные, высоких зданий относительно немного. В целом город производил впечатление чрезвычайного изящества и красоты.

Улицы не были запружены народом, и никто никуда не торопился. Странно было видеть среди людей того же типа, что Кронус, нелепых марсиан и звероподобных венериан. Рост и телосложение Кронуса были примерно средними – редко приходилось видеть человека ростом более пяти футов шести дюймов. Разумеется, я при своих пяти футах одиннадцати дюймах бросался в глаза и привлекал много внимания.

Совет мудрецов проходил в большом здании, выстроенном специально для подобных совещаний, в самом сердце Джармы. Войдя, мы обнаружили, что в зале заседаний уже собралось около двухсот человек, часть из которых выглядели чрезвычайно старыми и почтенными. В основном шли общие рассуждения; если же кто-то мог предложить какую-то идею, тех выслушивали в почтительном молчании. Мы с Кронусом заняли места среди собравшихся. Все эти люди были настолько поглощены проблемой, над которой они бились, что мало кто дал себе труд взглянуть на меня с любопытством.

Изучая лица вокруг, я исполнился благоговения: они производили впечатление высшего разума и глубокой мудрости – хранители знаний, собранных на протяжении бессчетных веков. Кроме того, на многих лицах читалась печать скуки и усталости от мира, а также некоего смутного бесплодия, нарождающегося упадка.

Некоторое время мы с Кронусом внимали дискуссии. Обдумывая данные, о которых там упоминалось, я обнаружил любопытный факт: все элементы, поражаемые черной гнилью, с точки зрения их атомной активности и взрывчатости находились на противоположном конце шкалы от радия.

Я вполголоса сказал об этом Кронусу.

– Не может ли быть такого, – предположил я, – что в борьбе с этой заразой может быть полезен именно радий? Вы, кажется, говорили, что радий, как и все прочие элементы, в ваше время ничего не стоит получить искусственно…

– Хм, блестящая идея… – задумчиво произнес Кронус. – Возможно, и стоит попробовать. При нашем владении химией мы легко можем изготовить в лабораториях столько радия, сколько понадобится. С вашего разрешения, я оглашу эту мысль.

Он встал и произнес краткую речь. Аудитория слушала его безмолвно и внимательно.

– За эту идею, – добавил он, договорив, – нам следует благодарить Хьюно Паскона, молодого уроженца колонии на Палладе, который прибыл на Землю в качестве моего гостя.

Все как один устремили на меня серьезный взгляд с выражением, которого я понять был не в силах. Я был пристыжен: мне казалось немыслимой наглостью выдвигать какие-то предложения в присутствии всех этих эрудированных, почтенных ученых.

Однако же разгорелась вполне серьезная дискуссия, в ходе которой многие из присутствующих на идею использовать радий откликались с большим энтузиазмом. Наконец один достопочтенный ученый по имени Арго Кан, исполнявший обязанности председателя, встал и объявил:

– Голосую за то, чтобы немедля испробовать метод, предложенный Кронусом Алконом и Хьюно Пасконом!

Прочие, один за другим, также принялись вставать и озвучивать свое решение, пока наконец идею не одобрили практически единогласно.

Затем собрание разошлось. Я узнал от Кронуса, что в местных лабораториях немедленно начали подготовку к масштабному производству радия и его наиболее эффективному использованию.

Не прошло и часа, как несколько химиков уже были готовы прибыть на место катастрофы с портативными аппаратами, в которых радий дробился и затем распылялся наружу. Они произвели магический эффект: черная гниль, что беспрепятственно пожирала город, перебираясь от дома к дому по рассыпающимся мостовым, тотчас остановилась. Весь пораженный район, занимавший уже несколько квадратных миль, вскоре был оцеплен кордоном людей, вооруженных распылителями радия; и, к величайшему облегчению жителей Джармы и всей Акамерии, было объявлено, что зараза взята под контроль.

Глава IV. В плену у каннибалов

Во время нашего пребывания в Джарме мы с Кронусом гостили в красивом здании, специально предназначенном для приезжих ученых. Я был поражен тем, какая сибаритская роскошь окружала этих людей – притом роскошь эта, хотя и бесконечно, невообразимо изобретательная, нигде не выходила за рамки хорошего вкуса. Там были и бани, которым позавидовали бы римские императоры, и ложа, при виде которых Клеопатра почувствовала бы себя нищенкой. Нас убаюкивала прелестная, воздушная музыка, исходившая неведомо откуда; еду и все прочее необходимое приносили как бы неосязаемые руки, стоило лишь высказать вслух соответствующее желание. Разумеется, за подобными чудесами скрывался секретный механизм; однако секрет был запрятан очень искусно, и эти устройства никогда не бросались в глаза. Я смиренно сознавал, насколько же обогнали нас эти люди 15 000 года с их спокойным и всеобъемлющим умением управлять законами природы – умением, которое никто из них не считал особо ценным или важным.

Почести, оказываемые мне как изобретателю средства от черной гнили, несколько смущали меня: сам-то я сознавал, что мое вдохновение было не более чем счастливой случайностью. Научные светила осыпали меня комплиментами письменно и устно; и лишь благодаря вмешательству Кронуса, который заявил, что я не люблю много бывать на людях, мне удалось избежать многочисленных приглашений.

У Кронуса обнаружились кое-какие дела в городе, так что он был не готов возвращаться к себе в имение в ближайшие несколько дней. Поскольку он не мог уделять мне все свое время, я завел привычку совершать долгие прогулки по улицам Джармы и ее окрестностям.

Неторопливые прогулки среди разнообразных городских видов всегда были для меня источником неиссякаемого удовольствия. Само собой, в незнакомом городе будущего, где все было так ново, так непривычно, подобные блуждания сделались вдвое заманчивей. А сама мысль о том, что я брожу над руинами Нью-Йорка, отделенный от своей эпохи тринадцатью тысячами лет со всеми их невообразимыми историческими и геологическими катаклизмами, была страннейшим ощущением, какое мне доводилось испытывать в жизни.

Сколь удивителен был мир, по которому я шагал! Там использовались автомобили, что легко и беззвучно скользили над землей, не имея никаких видимых двигателей; там было множество летательных аппаратов, что грациозно и бесшумно проносились над головой и высаживали пассажиров на крыши или на балконы тех зданий, что повыше. Каждый час садились или взлетали огромные, сверкающие эфирные корабли. Однако же сильнее всего мое внимание привлекали толпы пешеходов. Люди обоего пола и всех возрастов были одеты в веселые разноцветные костюмы. Особенно впечатляло то, что почти отсутствовали уличный шум, спешка и суматоха: все было чинно, спокойно, безмятежно. Женщин в толпе было так мало, что я понял: опасения Кронуса насчет судьбы человечества отнюдь не беспочвенны. Женщины, которых я видел, редко бывали красивы или привлекательны по меркам двадцатого столетия; на самом деле, было в них нечто почти безжизненное, механическое. Как будто женский пол давно достиг пределов своего эволюционного развития и теперь пребывал в состоянии застоя или даже деградации. От Кронуса я узнал, что так оно и есть. Однако же всех этих женщин, по причине их редкости и ценности для расы, берегли как зеницу ока. В обществе преобладала полиандрия; что касается романтической любви или хотя бы бурной страсти, в этом мире они были делом неслыханным.

Время от времени, пока я блуждал среди этой чуждой толпы и заглядывал в витрины, где часто можно было видеть неведомые продукты или причудливые ткани с других планет, на меня накатывала жуткая тоска по дому. Особенно она обострялась каждый раз, как я приближался к марсианскому кварталу, где обитала внушительная колония этих таинственных инопланетян. Некоторые из них перенесли на землю свою многоугольную, асимметричную архитектуру. Эти здания бросали вызов всем правилам геометрии – иной раз казалось, что и законам гравитации тоже. А на улицах между ними витали экзотические ароматы, среди которых преобладала оглушительная вонь наркотика гнултана. Это место влекло и тревожило меня; я частенько бродил кривыми улочками, которые рано или поздно выводили меня за пределы города, где я оказывался среди тучных полей и раскидистых пальмовых рощ, что выглядели не менее удивительными и непривычными, чем сцены городской жизни.

Как-то раз я отправился на прогулку позднее обыкновенного. Проходя по городу, я заметил, как мало в толпе венериан, и услышал разговоры о новых мятежах, но в тот момент не обратил на это особого внимания.

Сумерки застали меня, когда я возвращался из-за города к марсианскому кварталу. Лесная глушь, где я никогда не встречал много народу, сейчас была еще тише обычного. Я шел узкой тропой, по сторонам которой росли густой кустарник и небольшие пальмы. Побуждаемый смутными опасениями, я ускорил шаг. Мне вспомнились те разговоры, что я слышал. До сих пор я ничего не боялся, но теперь, в надвигающейся темноте, ощутил некую неопределенную угрозу и вспомнил, что по глупости позабыл вооружиться электронным излучателем, которым Кронус снабдил меня нарочно для прогулок.

Поблизости никого видно не было. Но теперь, шагая по тропе, я пристально вглядывался в густеющие тени в кустарниках по обе стороны тропы. Внезапно за спиной послышался как будто топот тяжелых босых ног. Оглянувшись, я увидел, что меня догоняют семь-восемь венериан; некоторые были вооружены дубинами. Должно быть, они прятались в кустах, пока я шел мимо. Глаза у них горели в сумерках, точно у голодных волков; они ринулись на меня, издавая низкий звериный рык. Я успел увернуться от занесенной дубины первого и уложил его четким апперкотом; однако, размахивая дубьем и грязными лапищами, на меня тут же налетели другие. Я чувствовал, как острые когти рвут мою одежду и терзают тело, а потом что-то с глухим стуком обрушилось мне на голову, вокруг завертелись огни и тьма, и я провалился в забытье.

Очнувшись, я сперва сознавал только, как болят у меня голова и конечности. Макушка болезненно пульсировала от полученного удара. Потом я услышал ропот хриплых нечеловеческих голосов и, открыв глаза, увидел озаренные пламенем лица и тела пары десятков венериан, что плясали вокруг большого костра. Я лежал на спине, и достаточно было пошевелиться, как сделалось ясно, что я связан по рукам и ногам. Рядом на земле лежал еще один человек, связанный точно так же и, по всей видимости, мертвый либо умирающий.

Я не шевелился, сочтя неразумным давать венерианам знать, что я пришел в сознание, и наблюдал за жуткой сценой. То было нечто из Дантова «Ада»: багровые отсветы костра отливали кровавым на уродливых, волосатых конечностях и чудовищных, демонических харях инопланетных рабов. Их движения, хотя и имели подобие некоего грубого, чудовищного ритма, были ближе к звериным прыжкам, нежели к танцам даже самых примитивных земных дикарей; я невольно задался вопросом, как подобные существа ухитрились овладеть искусством разжигания огня. Мне говорили, что на их родной планете огонь не был им известен до прихода людей. Я вспомнил также рассказы о том, что ныне они иногда используют его во время своих каннибалистических празднеств, приобретя вкус к печеному мясу. В последнее время ходили слухи, что не брезгуют они и человеческой плотью и что не один несчастный пал жертвой их хищничества.

Подобные раздумья спокойствия не добавляли. Кроме того, меня пугал вид здоровенной металлической решетки, лежавшей у костра и чем-то напоминавшей чудовищный гриль, – временами она мелькала в просветах между кружащих фигур. Присмотревшись, я узнал в ней поддон, какие использовались для сушки фруктов. Он был футов восьми в длину и четырех в ширину.

Внезапно я услышал шепот лежащего рядом человека, про которого полагал, будто он без сознания.

– Они ждут, когда уляжется пламя, – проговорил он почти беззвучно. – А тогда они зажарят нас живьем на этом железном листе.

Я содрогнулся, хотя нельзя сказать, чтобы это стало для меня неожиданностью.

– Как они вас поймали? – осведомился я так же тихо.

– Я хозяин этих рабов – точнее, был их хозяином, – отвечал он. – На этот раз они застигли меня врасплох; но я полагаю – или хотя бы надеюсь, – что моей семье удалось бежать. Я совершил ошибку, решив, что после недавних наказаний они присмирели. Насколько я понял из того, о чем проболтались сами дикари (я понимаю их речь), сегодня произошло организованное восстание. Они ведь не так уж неразумны, как полагает большинство людей. Есть у меня гипотеза, что земной климат ускорил их умственное развитие. Они владеют средствами передачи информации на немыслимые расстояния, не менее эффективными, нежели радио. Я уже давно заподозрил, что они достигли молчаливой договоренности с марсианами, которые втихомолку их подзуживают. Этот микроб, что вызвал черную гниль, – его уж точно контрабандой завезли марсиане с Венеры на своих эфирных кораблях, и неизвестно, какую еще заразу они приволокут следующей. На этих чужих планетах полным-полно странного и опасного – такого, что для землян смертельно, а для туземцев безобидно. Боюсь, владычеству человечества наступает конец.

Так мы переговаривались некоторое время; я узнал, что моего товарища по несчастью зовут Джос Талар. Невзирая на наше ужасное и, по всей видимости, безнадежное положение, он не проявлял никаких признаков страха; весьма примечательно то, каким отстраненным и философским тоном он обсуждал все происходящее. Однако я уже не раз обращал внимание, что это в целом было характерно для людей той эпохи.

Миновало добрых полчаса. Все это время мы лежали беспомощные и связанные. Потом мы увидели, что огромный костер начинает угасать и остается лишь груда тлеющих углей. Свет, озарявший чудовищные рожи вокруг костра, потускнел, и звероподобные физиономии венериан сделались еще отвратительней в сгущавшемся мраке.

Пляска прекратилась, словно бы по беззвучному сигналу; несколько плясунов вышли из круга и подступили к нам с Джосом Таларом. Мы видели, как злорадно горят гнусные глаза, как исходят слюной алчные пасти. Они впились в нас своими чумазыми лапами и грубо поволокли к огню.

Тем временем другие положили огромный металлический поддон поверх груды углей. Все они пялились на нас с гиеньей жадностью. Я содрогался от омерзения.

Не стану делать вид, что мне была приятна перспектива в ближайшем будущем сделаться коронным блюдом венериан. Однако я смирился с неизбежным, рассудив, что мучения будут недолгими. Даже если они не сочтут нужным нас оглушить, смерть на горящих угольях будет ужасной, но быстрой.

Наши мучители подхватили нас за ноги и за плечи, как бы собираясь швырнуть на импровизированную жаровню. Ожидание было чудовищным; я дивился, чего же они ждут. Но тут я услышал, как они издают глухое рычание, в котором явственно чувствовалась тревога, и увидел, что все они смотрят куда-то в звездное небо. Должно быть, чувства у них острее, чем у людей, потому что я поначалу не видел и не слышал ничего, что могло бы привлечь их внимание. Потом я заметил среди звезд стремительно движущийся огонек, каким обычно снабжались акамерийские воздушные суда.

Поначалу я никак не связал его с мыслью о возможном спасении и удивился, отчего рабы так всполошились. Но тут я осознал, что огонек летит очень низко и направляется прямо к костру. Он снижался со стремительностью метеора, и вот уже нас с Джосом Таларом и съежившихся дикарей озарили голубоватые лучи прожекторов. Сам по себе корабль, как и все ему подобные, летел почти беззвучно; он скользнул над землей и необычайно ловко и стремительно приземлился шагах в двадцати от костра.

Несколько человек выпрыгнули наружу из темного корпуса и побежали к нам. Рабы отпустили нас с Джосом Таларом и, зверски щерясь, пригнулись к земле, как бы готовясь к броску.

Все люди были вооружены трубкообразными предметами, которые я принял за стандартные электронные излучатели. Они навели оружие на венериан, и из трубок вырвались тонкие лучи, напоминавшие пламя ацетиленовой горелки. Лучи пронзили мрак. Несколько дикарей взвыли от боли и в корчах рухнули наземь. Один упал прямо в уголья и несколько секунд завывал, точно демон, что провалился в яму, уготованную для грешников. Прочие принялись разбегаться, однако длинные тонкие лучи преследовали их на бегу, и еще несколько рабов были подбиты. Вскоре все, кто остался жив, исчезли во мраке, а упавшие больше не шевелились.

Когда наши спасители приблизились и свет угасающего костра озарил их лица, я увидел, что впереди идет Кронус Алкон. В некоторых других я признал ученых, которых встречал в Джарме.

Кронус Алкон опустился на колени рядом со мной и рассек мои путы острым ножом. Кто-то еще оказал такую же услугу Джосу Талару.

– Вы не ранены? – спросил Кронус.

– Ничего серьезного, – ответил я. – Однако вы и в самом деле явились буквально в последний момент. Еще секунда – и нас бы бросили в огонь! Просто чудо, что вы здесь, – ума не приложу, как это вышло.

– Это объяснить нетрудно, – отвечал Кронус, помогая мне подняться на ноги. – Вечером, когда вы не вернулись, я забеспокоился; зная, куда вы обычно ходите гулять, я принялся рассматривать эту часть окрестностей Джармы в ночной телевизор, в котором отчетливо видны все детали даже самого темного пейзажа. Вскоре я обнаружил венериан и их костер и узнал в одной из связанных фигур вас. После этого мне потребовалось не более нескольких минут, чтобы собрать небольшой отряд, вооружиться, нанять воздушное судно и отыскать место, указанное телевизором. Не передать, как я рад, что мы успели… В последние несколько часов, – продолжал он, – по всему миру началось восстание рабов. Два континента, Азия и Австралия, уже в их руках; в Акамерии продолжается отчаянная борьба. Мы теперь не используем обычные электронные излучатели, которые всего лишь оглушают. Сейчас мы применили термолучевые генераторы, которые убивают. Идемте же – надо возвращаться в Джарму! Остальное я расскажу вам после.

Глава V. Битва за мир

Во время полета к Джарме ничего особенного не случилось; наши спутники высадили нас с Кронусом на крыше здания, где мы проживали. Тут мы простились с Джосом Таларом, который вместе со спасшими его учеными отправился дальше – отыскать своих родственников и по возможности узнать о судьбе своей семьи.

Мы с Кронусом спустились к себе. Там мы нашли Альтуса, который только что прибыл из имения. Он сказал, что днем Орон пал в ужасной битве с рабами. Трогх таинственным образом исчез; сам же Альтус вынужден был бежать на одном из воздушных кораблей Кронуса.

Моя разбитая голова и истерзанное тело требовали внимания, и Кронус пустил в ход зеленый луч, который как по волшебству исцелил все мои раны и ушибы. Альтусу на этот раз чудом удалось избежать ранений в рукопашном бою с дикарями.

Мы провели несколько часов, слушая рассказ Кронуса о событиях этого дня. Все время продолжали поступать свежие новости. Положение в мире становилось в самом деле угрожающим; помимо всемирного восстания рабов, возникали все новые неслыханные напасти. В открытых боях венериане несли куда более серьезные потери, чем земляне, – они гибли тысячами, остальные же оказывались вынуждены бежать под натиском более совершенного оружия людей. Но, увы, дикари напустили на человечество множество новых бед, с которыми было непонятно, что делать. Теперь уже все сходились на том, что дикарям помогали марсиане. В западных районах Акамерии объявились тучи злых и смертоносных марсианских насекомых, которые множились с убийственной скоростью. В других регионах в воздух выпускали газы, безвредные для венериан и марсиан, но вредоносные для людей. Кроме того, в сотне мест выпустили на волю растительную плесень с Венеры, которая, подобно саранче, пожирала все земные растения без разбору. И никому было не ведомо, какие еще инопланетные паразиты и напасти появятся завтра. Я припомнил пророчество Джоса Талара.

– Если так пойдет и дальше, – сказал Кронус, – планета вскоре станет непригодна для жизни человека. Быть может, мы со своими термолучами и прочим оружием и сумеем вовремя стереть с лица земли революционеров, однако вся эта зараза, которую они распространили, – совсем другое дело.

В ту ночь нам было не до сна. Поднялись мы на рассвете и узнали ужасающие новости: теперь и вся Европа пала жертвой инопланетных рабов. Возбудители двух десятков ужасных марсианских и венерианских заболеваний, к которым жители этих планет были почти не восприимчивы, стремительно уничтожали человеческое население, а те, кто выжил, были не в силах справиться с захватчиками. Подобные же заболевания вспыхивали и в Акамерии; и все прочие бедствия тоже распространялись со зловещей стремительностью.

– Нужно немедленно лететь ко мне в имение и добыть машину времени – она стоит на аэродроме, – сказал Кронус. – Тогда вы сможете вернуться в свою эпоху – несправедливо требовать от вас оставаться в мире, который вот-вот погрузится в разор и хаос. Мы, последние представители человеческой расы, будем сражаться, пока можем, но это не ваша война.

Я возразил, что не хочу его бросать и останусь с ним до конца, а также – что в глубине души я верю в способность человечества рано или поздно одолеть врагов-инопланетян.

Кронус улыбнулся немного печально.

– И тем не менее, – настаивал он, – машину времени необходимо вернуть! Таким образом у вас будет возможность спастись, что бы ни случилось. Вы полетите со мной? Я намерен отправиться прямо с утра.

Разумеется, против этого я возражать не мог и охотно согласился лететь с ним. Не считая того, что машина времени могла мне пригодиться, сама по себе она была слишком редкостной и ценной вещью, чтобы оставлять ее во власти венерианских вандалов, которые, громя все подряд, вполне могли ее уничтожить.

Мы с Кронусом и Альтусом отправились в полет на том же самом легком воздушном судне, на котором прилетели в Джарму. Тучные, плодородные земли с пальмовыми рощами и высокими, воздушными башенками усадеб, прячущихся в тени садов, над которыми мы летели меньше недели назад, теперь повсюду носили следы разорения. Многие усадьбы были сожжены; многие поля и рощи опустошила венерианская растительная плесень, превратившая листву и травы в тошнотворную серую слизь.

Приближаясь к поместью Кронуса, мы увидели, что прибыли буквально в последний момент. Венериане подпалили дом и даже собственные бараки; над обреченными зданиями вздымались столбы дыма. С десяток рабов приближались к аэродрому с явным намерением поджечь и его или же уничтожить и повредить корабли, которые там хранились.

Лицо Кронуса смертельно побледнело от гнева. Не говоря ни слова, он направил атомный моноплан прямиком на рабов, которые заметили нас и помчались сломя голову в тщетном усилии спастись. Некоторые несли зажженные факелы, но теперь их побросали. Мы пронеслись над ними, в нескольких футах над землей, над открытым пространством, что окружало аэродром. Двоих рабов снесло и изувечило острым носом флайера, и мы с Альтусом, пролетая мимо, уложили еще пятерых термолучевыми генераторами. Осталось лишь трое; Кронус заложил крутой вираж и, ведя машину одной рукой, лично прикончил всех троих термолучом.

Мы сели у входа на аэродром; Кронус зашел внутрь, и минуту спустя корабль времени плавно вылетел и сел на платформу. Кронус распахнул дверцу и позвал меня.

– Хью, мы с вами вернемся в Джарму на временно́м корабле, а Альтус позаботится о моноплане.

Больше венериан поблизости видно не было, хотя мы насмотрелись на плоды их трудов, когда разворачивались над плантацией, перед тем как взять курс на Джарму. Кронус только вздохнул при виде причиненного ущерба; в остальном же он не выказывал особых эмоций, храня стоическое молчание.

Полчаса спустя мы уже вернулись в свои апартаменты в Джарме; машина времени была надежно укрыта на соседнем аэродроме. Поскольку выглядела она как обычный небольшой межпланетный флайер, никому, кроме нас, и в голову бы не пришло, что́ она собой представляет на самом деле.

Каждый час приносил все новые вести о национальной катастрофе, устроенной инопланетянами и принесенными ими заболеваниями. Марсиане теперь открыто объявили людям войну. Первым делом они уничтожили все людские посольства и торговые представительства на Марсе и захватили множество эфирных кораблей; но прежде, чем об этих враждебных действиях сделалось известно всем, они также перешли в наступление повсюду на Земле. Марсиане владели чудовищным оружием, нульлучами, которые мгновенно пронизывали живые ткани, замораживая их до смертельных температур. Оружие это они держали в секрете, его изобретение и принцип действия оставались тайной для человеческих ученых, и оно было не менее смертельным и эффективным, чем тепловые лучи. Теперь бои шли в марсианском квартале Джармы, и марсиане держались стойко. Делались попытки забросать квартал взрывчаткой, однако это сочли более опасным для людей, нежели для марсиан: последние использовали еще какие-то неведомые лучи, что заставляли бомбы взрываться в воздухе или даже еще на борту воздушных судов.

Глава VI. Отлет

Я не мог не восхищаться хладнокровием народа Акамерии перед лицом всех этих жутких проблем и опасностей. Повсюду ученые спокойно готовились бороться с новыми напастями и изобретали новое, более эффективное оружие для борьбы с инопланетянами. Никто не проявлял ни малейшего страха или тревоги. Вероятно, секрет этой спокойной невозмутимости крылся в высоком интеллектуальном развитии и философской отстраненности, приобретенной человеческой расой в целом.

Понимая, сколь ненадежно и невечно их бытие пред лицом враждебных сил космоса, люди готовились встретить свою участь со смирением и достоинством. Кроме того, человеческая раса состарилась; многие, вероятно, устали от рутинного однообразия повседневной жизни и готовы были приветствовать что угодно, сколь угодно опасное и рискованное, лишь бы оно сулило перемены.

Джарма теперь была переполнена беженцами с ближайших плантаций; ежечасно прибывали все новые и новые. Однако же, глядя на спокойную, неторопливую толпу, никто бы и не заподозрил, сколь шатко текущее положение. Не заметно было никаких следов борьбы, опасности, страха: даже война с марсианским кварталом – и та велась безмолвно, поскольку все используемое оружие было бесшумным. Впрочем, термолучи подожгли некоторые марсианские здания, и теперь пелена черного дыма тянулась ввысь и грибом расползалась над рыжими языками пламени.

Пока что Джарма пострадала менее других крупных городов Акамерии. В стране царил хаос, со связью были серьезные проблемы. Но через несколько часов после того, как мы с Кронусом и Альтусом вернулись в столицу, из южной Акамерии поступило предупреждение о новой эпидемии, куда опаснее предыдущих. Крохотный венерианский микроорганизм, нечто вроде воздушной водоросли, распространявшийся и множившийся с быстротою необычайной, делал воздух непригодным для дыхания людей на огромной территории, которая стремительно росла. Для венериан микроорганизм был безвреден: в густом, наполненном влажными испарениями воздухе их родных джунглей эти микробы кишели всегда; для марсиан же он был вредоносен, однако последние приготовились заранее и успели вооружиться дыхательными масками и атмосферными фильтрами. Люди же, настигнутые этой чужепланетной заразой, медленно умирали от асфиксии, сопровождаемой самыми мучительными симптомами пневмонии. Зараза была видима невооруженным глазом: пораженный ею воздух становился шафранно-желтым. По этой причине она вскоре сделалась известна как «желтая смерть».

Противопоставить новой чуме ученым было нечего – они только и могли, что наладить широкомасштабное производство и распределение масок. Шафранное облако час за часом ползло все дальше на север – погибель беззвучная и неодолимая. Положение и впрямь было отчаянным. Созвали совет ученых; и вскоре приняли решение, что человечеству следует эвакуировать регионы, которым угрожает разлитая в воздухе смерть. Единственным выходом для людей было отступить в область полярного круга и окопаться там, куда микроб проникнуть не сможет, поскольку он обитает лишь в теплых тропиках.

– Это лишь подготовительный шаг, – печально говорил мне Кронус, – для того чтобы окончательно покинуть Землю. Инопланетяне захватили планету – я знал, что так и будет. Цикл владычества людей завершился; будущее принадлежит венерианам и марсианам. Однако же рискну предсказать, что вскоре марсиане поработят венериан и станут ими править куда суровей людей… Хью, – продолжал он, – близок час нашего расставания. Вы сами знаете, что можете оставить нас в любой момент; однако, быть может, вы пожелаете досмотреть эту драму до конца.

Я стиснул его руку, не в силах ничего сказать. Сколько трагизма было в стремительной погибели, что настигла последних представителей человеческой расы! Эти люди были далеки и чужды нам во многих своих обычаях, чувствах, идеях – и все же это были люди. Я восхищался их стоическим мужеством перед лицом неотвратимой катастрофы; к самому же Кронусу после долгого знакомства и множества пережитых вместе злоключений я искренне привязался.

Вся Джарма была теперь поглощена приготовлениями к бегству на север. Все воздушные и космические корабли были собраны для эвакуации, и с необыкновенной расторопностью строились новые. Большие воздушные лайнеры и грузовые корабли перевозили личное имущество, запасы пищи и лабораторное оборудование; небеса гудели от рева кораблей, отбывающих и возвращающихся за новой партией груза. Во всем соблюдались безупречный порядок и организованность; никаких признаков спешки и растерянности.

Мы с Кронусом и Альтусом улетали в числе последних. Над марсианским кварталом вздымалась сплошная стена дыма, и его странные, гидроцефалические обитатели, изгнанные пожарами, заполоняли опустевшие улицы людской части города, когда мы взмыли в небо на корабле времени и устремились на север. Далеко на юге расползалось над горизонтом шафранное облако – микроорганическая чума, что захватывала всю Акамерию.

Повинуясь Кронусу, наше судно поднялось на высоту, где возможны полеты быстрее, чем обычно в атмосфере. Мчась на скорости семьсот миль в час, мы вскоре приблизились к регионам вечной зимы и увидели сверкающие далеко внизу полярные льды.

Человечество уже успело обосноваться здесь; среди вечных снегов, точно по волшебству, вырастали целые города. Строились фабрики и литейни, где в невероятных количествах производились синтетические продукты, ткани и металлы. Однако полярные области были слишком негостеприимны, а климат чересчур суров для теплолюбивой расы, так что эти края были лишь перевалочным пунктом на пути дальнейшего бегства. Приняли решение, что крупные астероиды, которые давно уже были успешно колонизированы человеком, станут наиболее подходящим космическим убежищем. Вскоре был собран и приготовлен к отлету огромный флот космических кораблей; среди льдов и снегов строились все новые и новые; и каждый день был отмечен прибытием кораблей из дальнего эфира – они курсировали между планетами и, получив по радио сигнал о том, что творится на земле, явились помочь в этой вселенской хиджре.

В те дни, накануне последнего прощания, я узнал Кронуса лучше, чем за все время нашего знакомства. Его самоотверженность и несгибаемое мужество внушали мне глубочайшее восхищение. Разумеется, он разделил судьбу людей своей эпохи, и на одном из эфирных лайнеров им с Альтусом уже были отведены официальные посты. Тем же, кто интересовался мною, Кронус сообщал, что я, Хьюно Паскон, намереваюсь на небольшом эфирном судне в одиночестве вернуться на Палладу, якобы мой родной астероид. Истинную природу моего путешествия мы редко обсуждали даже между собой.

Кронус выдал мне подробнейшие инструкции касательно всех механизмов машины времени, как пространственных, так и временны́х. Однако, чтобы избежать любых ошибок, он самолично выставил все рычаги управления в нужное положение для моего полета назад сквозь время. Мне оставалось лишь включить двигатель, работающий на космическом излучении, – и машина вернет меня обратно в 1930 год.

Наступил день отлета. Все корабли были готовы переправить оставшихся в мире людей через космос. То был жуткий и торжественный момент. Корабль за кораблем, флотилия за флотилией, продолговатые корпуса из сияющего металла взмывали с покоящихся на льду платформ и, пронизав собою северное сияние, исчезали в ледяных, пугающих безднах космического пространства. Корабль, куда назначен был Кронус, улетал одним из последних; и мы долго стояли подле корабля времени, провожая взглядом стремящиеся в небо стаи. Альтус уже простился со мною и поднялся на борт огромного эфирного лайнера, что вздымался неподалеку.

Для меня этот час был полон бесконечной грусти и странного возбуждения: я сознавал, что человек оставляет свой извечный дом и отныне и впредь будет лишь изгоем среди миров. Однако лицо Кронуса выглядело мраморной маской, и я не в силах был угадать его мысли и чувства.

Наконец он обернулся ко мне и улыбнулся со странным сожалением.

– Что ж, мне пора – и вам тоже, – промолвил он. – Прощайте, Хью, больше нам не свидеться. Вспоминайте меня иногда и помните, каков был конец человеческой расы, когда вернетесь обратно в свое время.

Он коротко пожал мне руку и поднялся на борт космического лайнера. Они с Альтусом помахали мне сквозь толстый хрусталь замкнувшегося шлюза, когда громадный корабль начал подниматься в воздух, готовясь рухнуть в межпланетную бездну. Грустно, почти жалея, что не настоял на том, чтобы их сопровождать, я сел в машину времени, закрыл дверцу и дернул рычаг, который должен был запустить мой полет сквозь века.

Кара слоном

Никхал Сингх, анапурский раджа, приближался к своим зрелым годам, преисполняясь благодушием и тучностью, каковые сему возрасту свойственны. Память раджи обычно туманил раджпутский опий, который он весьма часто употреблял. Редко когда Никхал Сингх вспоминал об Амире, хотя обычно неверную женщину не так-то просто выкинуть из головы. Но у него было столько жен и наложниц – одной меньше, одной больше; и не важно, что Амира была легконогой, будто газель, с очами темными, как плоды терновника, и предпочла радже погонщика слонов. К тому же чем старше становился Никхал Сингх, тем меньше заботили его плотские утехи и тем большей страстью проникался он к опию, а потому подобные дела уже не столь волновали память и не завладевали его вниманием.

Впрочем, в свое время происшествие пробудило в нем сильнейшую ярость, и он избрал для неверной немыслимо жестокое наказание. Долго помнили и шептались о нем в гареме раджи, хотя отвратил ли страшный пример других прелестниц от подобных проступков – вопрос спорный.

Амира была танцовщицей, и законные жены раджи без особенного снисхождения отнеслись к низкородной девушке, пленившей их господина. В таких обстоятельствах Амира поступила весьма неразумно, затеяв интрижку с миловидным Рамой Дасом, юным погонщиком слонов, ведь столько ревнивых глаз наблюдали за ней, подмечая признаки страсти, столько ревнивых языков готовы были нашептать весть о ней Никхалу Сингху. За Амирой следили и раз под утро заметили выходящего из ее покоев мужчину. Никто не разглядел точно, был ли то именно Рама Дас, но поскольку в эти сокровенные владения мог наведываться лишь раджа и никто более, злосчастную приговорили к смерти.

Казнь, назначенная Никхалом Сингхом, была столь же скорой, сколь и ужасной. Так обычно казнят самых презренных преступников, и на роль палача со свойственной раджпутам утонченной жестокостью раджа избрал того самого Раму Даса. Девушку поставили на колени во дворе перед дворцом и заставили положить голову на каменную плиту, а потом огромный слон, которым управлял Рама Дас, по его сигналу поднял громадную ногу и опустил, мгновенно оную голову сокрушив. Во время этой ужасной казни на лицах Рамы Даса и Амиры не промелькнуло ни малейшего следа взаимного узнавания, и злорадствующий раджа был, пожалуй, сим фактом раздосадован. Через пару дней молодой погонщик исчез из Анапура, и никто точно не знал, расправился ли с ним втайне Никхал Сингх или Рама Дас решил сбежать сам.

С тех пор минуло десять лет. Злополучное происшествие позабылось и стерлось даже из памяти старших жен раджи под напором позднейших скандальных событий и мелких дворцовых происшествий. А потом умер махаут, управлявший Рагной, огромным слоном, который во время официальных торжеств возил самого раджу, и когда заявить права на освободившееся место и показать свои умения явился новый погонщик Рам Чандар, у которого имелись рекомендательные бумаги, подтверждавшие его многолетнюю верную службу при дворе махараджи Бунделкханда, никто и не вспомнил о некоем Раме Дасе. И самому Никхалу Сингху никогда бы не пришло в голову, что мрачный длиннобородый и молчаливый Рам Чандар и безусый беспечный Рама Дас – одно и то же лицо.

Хотя многие погонщики хотели занять почетную должность, заполучил ее хитроумный Рам Чандар. Он был умелым погонщиком, очевидно в совершенстве освоил язык слонов, и ни у кого, даже у других погонщиков, не было ни малейшего повода к нему придраться. Рагне новый махаут тоже понравился, и вскоре между зверем и человеком установились полные понимания доверительные отношения. Рагна был хорошо обученным слоном и прекрасно знал все то, что ему надлежало знать, но Рам Чандар обучил его новым трюкам, причем кое-каким – втайне. Подобным фокусам редко обучают слонов раджей, но о секретных трюках никто не прознал, а сам Рам Чандар хранил молчание. Никхал Сингх же совершенно не замечал насмешливых и злобных взглядов, которые бросал на него новый махаут из Бунделкханда.

Все более проникался раджа любовью к опиуму, все менее радовали его иные удовольствия. Но вот, когда ему стукнуло сорок, советники, исходя из государственных соображений, сошлись на том, что ему нужно взять еще одну жену. Анапурская рани недавно скончалась, не оставив наследника мужского пола, и место ее должна была занять юная дочь раджи из соседнего княжества Аялмер. После всех необходимых приуготовлений и сложнейших ритуалов назначили день свадьбы. Самому Никхалу Сингху предстоящее событие представлялось большой докукой, но на людях он обещал исполнить свой княжеский долг. Невесту, вероятно, обуревали еще более противоречивые чувства.

В день свадьбы восход окрасил небо обжигающим шафраном. Из Аялмера выступила грандиозная процессия, которая должна была доставить невесту в Анапур. Никхал Сингх во главе другой роскошной процессии должен был встречать суженую перед столичными воротами.

Зрелище получилось роскошное: Рагна, на спине которого в изукрашенном золотом и самоцветами паланкине восседал Никхал Сингх, медленно прошествовал по улицам Анапура, следом на других слонах ехали придворные сановники, дальше скакал небольшой отряд конных стражников, и все были разодеты в пух и прах. Солдаты палили из джезайлей и пушек, народ громко лупил в колотушки. На шее Рагны сидел, по обыкновению, мрачный и бесстрастный махаут Рам Чандар. Никхал Сингх, который восседал, покачиваясь, на вышитых подушках, был столь же бесстрастен: он успел принять большую дозу своего любимого опия.

Процессия выступила из открытых ворот Анапура. В некотором отдалении в облаке летней пыли вышагивала столь же величественная и роскошная кавалькада невесты с ее придворными.

Когда она приблизилась, произошло нечто, не предусмотренное свадебным обрядом. Рагна, повинуясь тайному сигналу Рамы Чандара, понятному лишь им двоим, неожиданно остановился, цепко ухватил хоботом Никхала Сингха, самым унизительным и непристойным образом вытащил его из паланкина, поставил на колени прямо на дороге и согнул в поклоне перед кортежем невесты, ткнув головой в пыль. Не успела изумленная толпа понять, что происходит, как Рагна поднял ногу и преспокойно опустил ее, сплющив голову раджи в лепешку. Потом громко и яростно затрубил, распугивая всех, кто стоял у него на пути, и, явно не замечая сигналов переполошившегося погонщика, кинулся сквозь толпу в джунгли и быстро скрылся из виду, унося с собой и Рама Чандара, и пустой паланкин.

В воцарившейся невероятной неразберихе было решено, что Рагну охватило внезапное и жестокое безумие, которому временами столь подвержены слоны. Когда было восстановлено подобие порядка, в погоню устремился отряд всадников, вооруженных джезайлями. Зверя нашли час спустя: он мирно пасся на лужайке в джунглях. Погонщика и след простыл. Слона застрелили, не обманувшись его необычайно кротким видом.

Все решили, что Рагна впал в муст, и никто даже не вспомнил о гибели Амиры десять лет назад. Хотя, если бы кто-нибудь додумался сопоставить эти два случая, оказалось бы, что новый погонщик Рам Чандар исчез не менее таинственным образом, чем Рама Дас. Тело махаута так и не нашли, и никто толком не знал, убил ли его Рагна в чаще джунглей или же Рам Чандар сам сбежал из Анапура, опасаясь, что его накажут за смерть раджи. Но ведь впавшие в бешенство слоны зачастую не щадят никого, кто бы ни оказался поблизости, даже собственных погонщиков, так что все решили, что Раму Чандару спастись не удалось.

Возвращение чародея

Вот уже несколько месяцев как я сидел без работы, и мои сбережения почти иссякли. Неудивительно, что, получив от Джона Карнби положительный ответ с приглашением представить мои характеристики лично, я возликовал. Карнби требовался секретарь; в объявлении он оговаривал, что все кандидаты должны предварительно сообщить о своей компетенции по почте, и я написал по указанному адресу. По всей видимости, Карнби, ученый анахорет, не желал лично иметь дела с длинной чередой незнакомцев и решил таким способом заранее избавиться от большинства тех, кто ему явно не подходит, – если не от всех скопом. Он изложил свои требования исчерпывающе и сжато – да такие, что обычный образованный человек до них не дотягивал. Помимо всего прочего, от кандидата требовалось обязательное знание арабского; а я, по счастью, этим экзотическим языком худо-бедно овладел.

Я отыскал нужный дом, о местоположении которого имел представление крайне смутное, в самом конце уводящей вверх по холму улицы в пригороде Окленда. Внушительный двухэтажный особняк прятался в тени древних дубов, под темной мантией необузданно разросшегося плюща, среди неподстриженных изгородей бирючины и плодовых кустарников, что за много лет выродились и одичали. От соседних домов его отделял с одной стороны заброшенный, заросший сорняками участок, а с другой – непролазные заросли деревьев и вьюнов вокруг почерневших руин на пожарище.

Даже независимо от атмосферы давнего запустения здесь ощущалось нечто мрачное – нечто, заключенное, казалось, в размытых плющом очертаниях особняка, в затененных, затаившихся окнах, в самой форме уродливых дубов и причудливо расползшемся кустарнике. И отчего-то, когда я вошел в калитку и зашагал по неподметенной тропе к парадной двери, восторга у меня несколько поубавилось.

Когда же я оказался в присутствии Джона Карнби, ликование мое поутихло еще больше, хотя я не сумел бы толком объяснить, почему у меня по спине пробежал тревожный холодок, накатило смутное, гнетущее беспокойство, а душа вдруг ушла в пятки. Может, мрачная библиотека послужила тому причиной не меньше, чем сам хозяин, – казалось, затхлую полутьму этой комнаты не в силах разогнать ни солнце, ни электрический свет. Да, наверняка дело было именно в этом; ведь сам Джон Карнби оказался ровно таков, каким я его представлял.

С виду он был точь-в-точь ученый-одиночка, посвятивший долгие годы какому-то узкоспециальному исследованию. Сухощавый, сутулый, с массивным лбом и пышной гривой седых волос; по впалым, чисто выбритым щекам разливалась типично библиотечная бледность. Но вкупе со всем вышеперечисленным в нем ощущалась нервозность, боязливая зажатость, непохожие на обычную стеснительность затворника, – неотвязный страх прочитывался в каждом взгляде обведенных черными кругами, лихорадочных глаз, в каждом движении костлявых рук. По всей видимости, здоровье его было серьезно подорвано чрезмерным усердием, и я поневоле задумался о природе ученых занятий, превративших его в жалкую развалину. Однако ж было в нем нечто – возможно, ширина согбенных плеч и гордый орлиный профиль, – что наводило на мысль о немалой былой силе и об энергии, еще не вовсе иссякшей.

Голос его прозвучал неожиданно низко и звучно.

– Думаю, вы мне подойдете, мистер Огден, – объявил он, задав несколько формальных вопросов, главным образом касательно моих лингвистических познаний и, в частности, моего владения арабским. – Ваши обязанности не будут слишком обременительны, но мне нужен помощник, который был бы под рукой в любое время. Потому вам придется жить со мной. Я отведу вам удобную комнату и гарантирую, что моей стряпней вы не отравитесь. Я нередко работаю по ночам; надеюсь, вы не против ненормированного рабочего дня.

Разумеется, мне полагалось себя не помнить от счастья: ведь это значило, что должность секретаря за мной. Вместо того я ощутил смутное, безотчетное отвращение и неясное предчувствие недоброго. Однако ж я поблагодарил Джона Карнби и заверил, что готов переселиться к нему по первому его слову.

Карнби, похоже, остался весьма доволен и на миг словно отрешился от необъяснимого страха.

– Переезжайте немедленно – сегодня же днем, по возможности, – отвечал он. – Я буду вам весьма рад; и чем раньше, тем лучше. Я уже какое-то время живу один-одинешенек и должен признаться, что одиночество мне несколько приелось. Кроме того, в отсутствие помощника я изрядно запустил свои занятия. Раньше со мною жил мой брат и немало мне содействовал; но теперь он отбыл в далекое путешествие.

Я вернулся к себе на съемную квартиру в центре города, расплатился последними наличными долларами, упаковал вещи, и не прошло и часа, как я уже возвратился в особняк моего нового работодателя. Тот отвел мне комнату на втором этаже: даже пыльная и непроветренная, она казалась более чем роскошной в сравнении с дешевой меблирашкой, в которой я вынужден был ютиться вот уже какое-то время в силу недостатка средств. Затем Карнби провел меня в свой рабочий кабинет на том же этаже, в дальнем конце коридора. Здесь, объяснил он, мне по большей части и предстояло работать.

Озирая обстановку, я с трудом удержался от изумленного восклицания. Примерно так я бы представлял себе подземелье какого-нибудь древнего чародея. На столах в беспорядке лежали допотопные инструменты сомнительного предназначения, тут же – астрологические таблицы, черепа, перегонные кубы, кристаллы, курильницы вроде тех кадил, что используются в католической церкви, и внушительные фолианты, переплетенные в источенную червями кожу с позеленевшими застежками. В одном углу высился скелет громадной обезьяны, в другом – человеческий скелет; с потолка свешивалось чучело крокодила. Шкафы ломились от книг; даже беглого взгляда на названия хватило, чтобы понять: передо мной поразительно полная подборка древних и современных трудов по демонологии и черной магии. На стенах висело несколько жутковатых картин и гравюр на сходные темы, и вся атмосфера комнаты дышала полузабытыми суевериями. В обычном состоянии я бы только поулыбался перед лицом этакой экзотики, но отчего-то здесь, в пустом и мрачном особняке, рядом с одержимым невротиком Карнби, я с трудом унял дрожь.

На одном из столов, резко неуместная на фоне мешанины из всей этой средневековщины и сатанизма, стояла печатная машина, и тут же – беспорядочные кипы рукописных листов. В одном конце комнаты в небольшом занавешенном алькове стояла кровать – там Карнби спал. В другом конце, напротив алькова, между человеческим и обезьяньим скелетами, я разглядел запертый стенной шкаф.

Карнби уже заметил мое удивление и теперь зорко и внимательно за мною наблюдал; выражение его лица было для меня загадкой. Наконец он счел нужным объясниться.

– Я посвятил жизнь изучению демонизма и колдовства, – сообщил он. – Это невероятно увлекательная область, и, что характерно, почти не исследованная. Сейчас я тружусь над монографией, в которой пытаюсь сопоставить магические практики и демонические культы всех известных эпох и народов. Ваша работа, по крайней мере в первое время, будет заключаться в перепечатке и приведении в порядок обширных черновых заметок, мною составленных, а еще вы поможете мне в поисках новых ссылок и параллелей. Ваше знание арабского для меня бесценно; сам я в этом языке не слишком сведущ, а между тем очень рассчитываю обрести некие ценные сведения в арабском оригинале «Некрономикона». У меня есть основания полагать, что в латинском переводе Олафа Вормия некоторые фрагменты опущены или истолкованы неправильно.

Я, конечно, слышал об этом редкостном, почти легендарном фолианте, но никогда его не видел. В книге якобы содержались высшие тайны зла и запретного знания; более того, считалось, что оригинал, написанный безумным арабом по имени Абдул Альхазред, навсегда утрачен. Я поневоле задумался, как он вообще попал к Карнби.

– Я покажу вам фолиант после ужина, – продолжал тот. – Вы наверняка сумеете прояснить для меня один-два отрывка, над которыми я давно ломаю голову.

Вечерняя трапеза, приготовленная и поданная на стол собственноручно хозяином, явилась желанным разнообразием после дешевой общепитовской снеди. Карнби, похоже, почти избавился от нервозности. Он сделался весьма разговорчив, а после того, как мы распили на двоих бутылку выдержанного сотерна, даже принялся шутить на высокоученый лад. Однако ж в силу неясной причины меня по-прежнему одолевали смутные опасения и предчувствия, которые я не мог ни толком проанализировать, ни отследить, откуда они взялись.

Мы вернулись в кабинет, Карнби отпер выдвижной ящик и извлек на свет упомянутый фолиант: неимоверно древний, в переплете из черного дерева, украшенном серебряными арабесками и загадочно мерцающими гранатами. Я открыл пожелтевшие страницы и невольно отшатнулся: такой отвратительный запах шел от них – вонь, наводящая на мысль не иначе как о физическом разложении, словно книга долго пролежала среди трупов на каком-нибудь забытом кладбище и впитала в себя скверну гниения и распада.

Глаза Карнби горели лихорадочным светом. Он принял старинную рукопись у меня из рук и открыл ее на странице ближе к середине. И ткнул указательным пальцем в нужный отрывок.

– Что вы скажете вот об этом? – взволнованно прошептал он.

Я медленно, не без труда расшифровал фрагмент; Карнби вручил мне карандаш и блокнот, и я записал приблизительный перевод на английский. А потом по его просьбе зачитал текст вслух:

«Воистину немногим то известно, однако ж доподлинно подтверждено, что воля мертвого чародея имеет власть над его собственным телом, может поднять его из могилы и посредством оного тела довершить любое деяние, оставшееся незаконченным при жизни. Такого рода воскрешения неизменно подсказаны злым умыслом и совершаются во вред ближнему. С особой легкостью труп оживает, ежели все его члены остались неповрежденными; и, однако ж, бывают случаи, когда превосходящая воля мага поднимала из земли расчлененные фрагменты тела, изрубленного на много кусков, и заставляла их служить своей цели, будь то по отдельности или временно воссоединившись. Но в любом случае по завершении своей миссии тело неизменно возвращается в прежнее состояние».

Бредовая тарабарщина, иначе и не скажешь. Вероятно, виной всему был не столько треклятый пассаж из «Некрономикона», сколько странная, нездоровая, жадная сосредоточенность, с которой мой работодатель внимал каждому слову, – я занервничал и вздрогнул всем телом, когда, ближе к концу отрывка, в коридоре снаружи послышался не поддающийся описанию звук – что-то не то ползло, не то скользило по полу. Я дошел до конца абзаца и поднял глаза на Карнби. И до глубины души поразился: в лице его отражался неизбывный, панический ужас, словно его преследовал какой-то адский призрак. Отчего-то меня не оставляло ощущение, будто Карнби прислушивается не столько к моему переводу Абдула Альхазреда, сколько к странному шуму в коридоре.

– Дом кишмя кишит крысами, – объяснил Карнби, поймав мой вопрошающий взгляд. – Сколько ни стараюсь, никак не могу от них избавиться.

А звук между тем не смолкал: такой шум могла производить крыса, медленно волоча что-то по полу. Шорох звучал все отчетливее, приближаясь к двери в кабинет Карнби, затем ненадолго смолк – и раздался снова, но теперь – удаляясь. Мой работодатель явно разволновался не на шутку: он напряженно вслушивался, боязливо отслеживая передвижение неизвестного существа; ужас его нарастал по мере приближения звука и слегка поутих при его отступлении.

– Я человек нервный, – посетовал он. – В последнее время я слишком много работаю, и вот вам результат. Даже самый легкий шум выводит меня из душевного равновесия.

К тому времени шорох затих, сгинул где-то в глубине дома. Карнби, по всей видимости, отчасти пришел в себя.

– Будьте добры, прочтите ваш перевод еще раз, – попросил он. – Мне нужно внимательно вникнуть в каждое слово.

Я повиновался. Он слушал все с той же пугающе жадной сосредоточенностью, и на сей раз никакие шумы в коридоре нам не помешали. Когда я прочел последние фразы, Карнби побледнел – казалось, от лица его отхлынули остатки крови; в запавших глазах пылал огонь – точно фосфоресцирующее свечение в недрах склепа.

– Чрезвычайно интересный отрывок, – прокомментировал он. – Я не был уверен, что в точности понимаю смысл, – в арабском я не силен; а надо сказать, что этот фрагмент полностью опущен в латинской версии Олафа Вормия. Благодарю вас за превосходный перевод. Вы, безусловно, прояснили для меня этот пассаж.

Голос его звучал сухо и официально, как будто Карнби изо всех сил сдерживался, усмиряя водоворот неизреченных мыслей и чувств. Мне почудилось, что он разволновался и разнервничался еще сильнее, чем прежде, – и что смятение его неким таинственным образом вызвано прочтенным мною отрывком из «Некрономикона». В его мертвенно-бледном лице отражалась глубокая задумчивость, как если бы ум его занимала некая малоприятная запретная тема.

Однако ж, взяв себя в руки, Карнби попросил меня перевести еще один отрывок. Это оказалась прелюбопытная магическая формула для экзорцизма мертвых: ритуал включал в себя использование редких арабских пряностей и правильное произнесение по меньшей мере сотни имен разных упырей и демонов. Я переписал текст на отдельный лист; Карнби долго изучал его с восторженным упоением, которое явно не имело отношения к научному интересу.

– И этого тоже у Олафа Вормия нет, – отметил Карнби. Перечитав перевод еще раз, он аккуратно сложил листок и убрал в тот же ящик, откуда достал «Некрономикон».

Более странного вечера я не припомню. Часы текли, а мы все обсуждали трактовки разных отрывков из нечестивой книги. Я все больше убеждался в том, что мой работодатель панически чего-то боится, страшится остаться один – и удерживает меня при себе именно поэтому, нежели в силу иной причины. Он то и дело настораживался и прислушивался в мучительном, тягостном ожидании, а беседу поддерживал по большей части машинально. В окружении жутковатой параферналии, в атмосфере смутно ощущаемого зла и невыразимого ужаса рациональная часть моего сознания понемногу сдавала позиции пред натиском темных первобытных страхов. Я, кто в нормальном состоянии презирал все эти оккультные штуки, теперь готов был уверовать в самые зловещие порождения суеверной фантазии. Мысли порою заразительны: не иначе как мне передался потаенный ужас, терзающий Карнби.

Однако ж ни словом, ни звуком мой работодатель не выдал своих чувств, о которых столь наглядно свидетельствовало его поведение, но то и дело ссылался на нервное расстройство. Не раз и не два в ходе разговора он давал понять, что его интерес к сверхъестественному и демоническому носит исключительно академический характер, и что он, как и я, сам не верит ни во что подобное. Однако ж я знал доподлинно, что Карнби лжет, что он ведом и одержим искренней верой во все, что якобы изучает с научной беспристрастностью, и, несомненно, пал жертвой некоего воображаемого кошмара, связанного с его научными изысканиями. Но касательно истинной природы кошмара моя интуиция ничего не подсказывала.

Звуки, столь встревожившие моего работодателя, больше не повторялись. Мы, должно быть, засиделись над писаниями безумного араба далеко за полночь. Наконец Карнби, похоже, осознал, что час поздний.

– Боюсь, я вас задержал слишком долго, – извинился он. – Ступайте поспите. Я эгоист чистой воды, вечно забываю, что другие, в отличие от меня, к работе по ночам непривычны.

В ответ на его самобичевания я из вежливости сказал: «Что вы, что вы», пожелал ему доброй ночи и с невыразимым облегчением удалился в свою комнату. Мне казалось, все мои неясные страхи и подавленность так и останутся позади, в кабинете Карнби.

В длинном коридоре горела одна-единственная лампочка рядом с дверью Карнби; моя же дверь находилась в противоположном конце, у самой лестницы, в полумраке. Я нашарил ручку, и тут за спиной у меня послышался какой-то шум. Я обернулся – и смутно различил в темноте какое-то мелкое, непонятное существо: оно метнулось через лестничную площадку к верхней ступеньке и исчезло из виду. Я остолбенел от ужаса: даже мимолетного, смутного впечатления хватило, чтобы понять: тварь слишком бледна для крысы и обличьем на животное нимало не походит. Я бы не поручился, что это такое на самом деле, но силуэт показался мне непередаваемо чудовищным. Я застыл на месте, дрожа всем телом; а на лестнице между тем послышался характерный перестук, как будто сверху вниз со ступеньки на ступеньку что-то катилось. Звук повторился несколько раз через равные промежутки времени, а затем стих.

Даже если бы от этого зависело спасение моих души и тела, я бы не заставил себя включить свет на лестнице и ни за что не сумел бы подойти к лестнице и установить источник этого странного перестука. Любой другой на моем месте, наверное, так бы и поступил. А вот я, напротив, стряхнув с себя минутное оцепенение, вошел к себе в комнату, запер дверь и лег спать во власти неразрешимых сомнений и неясного ужаса. Я оставил свет гореть и долго не мог заснуть, ожидая, что того и гляди кошмарный звук раздастся снова. Но в доме царило безмолвие, точно в морге; я так ничего и не услышал. Наконец, вопреки моим худшим опасениям, я задремал-таки и пробудился от отупелого, без сновидений, забытья очень и очень не скоро.

Если верить наручным часам, было десять утра. Интересно, подумал я, это по доброте душевной мой работодатель дал мне выспаться или просто сам еще не поднялся? Я оделся и сошел вниз; Карнби уже ждал меня за завтраком. Выглядел он бледнее и нервознее прежнего; верно, спал плохо.

– Надеюсь, крысы вас не слишком беспокоили, – промолвил он, поздоровавшись. – Честное слово, пора с ними что-то сделать.

– Я их вообще не заметил, – заверил я.

Отчего-то я не нашел в себе мужества упомянуть про жуткую, непонятную тварь, которую увидел и услышал перед сном накануне ночью. Наверняка я ошибся; наверняка это была просто крыса – волочила что-то вниз по ступеням, и все. Я попытался забыть и мерзкий мерный стук, и мгновенно промелькнувший в темноте немыслимый силуэт.

Мой работодатель так и буравил меня пугающе въедливым взглядом, словно пытаясь прочесть мои сокровенные мысли. Завтрак прошел невесело, а день выдался и того безотраднее. Карнби уединился у себя до середины дня, а я оказался предоставлен сам себе в богатой, хотя и вполне обыкновенной библиотеке внизу. Что Карнби делал в одиночестве, запершись в кабинете, я и предполагать не мог, но мне пару раз померещилось, будто я слышу слабый, монотонный отголосок торжественного речитатива. Разум мой осаждали пугающие намеки и нездоровые предчувствия. Атмосфера этого дома все больше и больше сгущалась и душила меня ядовитыми миазмами тайны; мне повсюду чудилась незримая неприязнь зловредных инкубов.

Я едва ли не вздохнул с облегчением, когда мой работодатель наконец-то призвал меня в кабинет. Уже с порога я заметил, что в воздухе стоит резкий и пряный аромат, и повсюду вокруг меня таяли спирали синего дыма – точно от тлеющих восточных смол и благовоний в церковных кадильницах. Исфаханский ковер передвинули от стены в центр комнаты, но даже так не удалось целиком закрыть дугообразную фиолетовую отметину, наводящую на мысль о магическом круге. Несомненно, Карнби совершал некий колдовской обряд, и мне тут же вспомнилось зловещее заклинание, что я перевел по его просьбе.

Однако ж о времяпрепровождении своем он не упомянул ни словом. Его поведение заметно изменилось; он куда лучше владел собой и держался куда увереннее прежнего. Вполне в деловой манере он положил передо мной кипу рукописных листов на перепечатку. Привычное пощелкивание клавиш отчасти помогло мне отрешиться от безотчетных предчувствий недоброго, и я уже почти улыбался высокоученым и ужасным заметкам моего работодателя – в заметках этих речь шла главным образом о магических формулах, позволяющих обрести запретную власть. И все-таки за новообретенным спокойствием затаилась смутная, неотвязная тревога.

Завечерело; после ужина мы вновь вернулись в кабинет. Теперь в поведении Карнби ощущалась некая напряженность, как если бы он жадно ожидал результатов какого-то тайного эксперимента. Я взялся за работу; но волнение работодателя отчасти передалось и мне, и я то и дело ловил себя на том, что чутко прислушиваюсь.

Наконец, заглушая стук клавиш, в коридоре послышалось характерное шуршание. Карнби тоже услышал этот звук, и уверенность его растаяла бесследно, уступив место самому что ни на есть жалкому страху.

Шорох звучал все ближе; затем раздался глухой, тупой звук, словно что-то волокли по полу; затем – еще шумы, суетливый топоток и шуршание, то громче, то тише. Похоже, эти твари в коридоре кишмя кишели, точно целая армия крыс растаскивала какую-то падаль по углам. И однако ж никакой грызун или даже целая стая грызунов не смогли бы произвести подобного грохота, равно как и сдвинуть с места этакую тяжесть – вроде той, что заявила о себе под конец. Было что-то в самой природе этих звуков, не имеющее названия, не поддающееся определению, отчего по спине у меня побежали мурашки.

– Господи милосердный! Что это еще за катавасия? – воскликнул я.

– Крысы! Говорю вам, это всего лишь крысы! – Голос Карнби сорвался на истерический визг.

Мгновение спустя послышался отчетливый стук в дверь – у самого порога. Одновременно раздался тяжелый, глухой грохот в запертом шкафу у дальней стены кабинета. До сих пор Карнби стоял, выпрямившись во весь рост, но теперь обессиленно рухнул в кресло. Лицо его покрылось мертвенной бледностью, черты исказились от маниакального страха.

Не в силах более выносить кошмарных сомнений и напряжения, я кинулся к двери и распахнул ее настежь, невзирая на яростные протесты моего работодателя. И ступил за порог в полутемный коридор, даже не догадываясь, что именно там обнаружу.

Когда же я посмотрел себе под ноги и увидел то, на что едва не наступил, я испытал отвращение наравне с изумлением: меня физически затошнило. То была человеческая рука, отрубленная у запястья, – костлявая, посиневшая рука от трупа недельной давности, пальцы перепачканы в садовой земле, что набилась и под длинные ногти. И треклятая конечность шевелилась! Она отпрянула от меня и поползла дальше по коридору – боком, покрабьи. Проследив за ней взглядом, я обнаружил, что позади нее есть много чего другого: я опознал человеческую ступню и предплечье. На остальное я смотреть не стал – побоялся. И все это медленно двигалось, отвратительной погребальной процессией кралось прочь; описать, как именно они перемещались, я не в состоянии. Ожившие по отдельности конечности внушали невыносимый ужас. Живость самой жизни била в них через край, а между тем в воздухе повис запах мертвечины. Я отвернулся, шагнул назад, в кабинет, трясущейся рукой закрыл за собою дверь. Карнби метнулся ко мне с ключом и повернул его в замке онемелыми пальцами, что внезапно стали немощными и безвольными, как у старика.

– Вы их видели? – сухим, прерывистым шепотом осведомился он.

– Во имя Господа, что все это значит?! – воскликнул я.

Карнби вернулся к креслу, слегка пошатываясь от слабости. Его черты исказились в агонии, неодолимый ужас терзал его изнутри; он заметно дрожал, точно в приступе малярии. Я присел в кресло рядом, и мой работодатель, запинаясь и заикаясь, начал свою невероятную, наполовину бессвязную исповедь – бессмысленно мямля, то и дело прерываясь и замолкая на полуслове.

– Он сильнее меня – даже в смерти, хотя я расчленил его тело хирургическим ножом и пилой. Я подумал, после такого он уже не сможет вернуться – после того, как я зарыл куски в десятке разных мест: в погребе, под кустами, у подножия плюща. Но «Некрономикон» не лжет… и Хелман Карнби знал это. Он предупредил меня перед тем, как я его убил, – он сказал мне, что вернется даже в таком состоянии.

Но я ему не поверил. Я ненавидел Хелмана, и он платил мне той же монетой. На пути к высшей власти и знанию он продвинулся дальше меня; Темные благоволили ему больше, нежели мне. Вот поэтому я и убил его – моего брата-близнеца, моего собрата в служении Сатане и Тем, кто был прежде Сатаны. Мы много лет работали вместе. Мы вместе служили черную мессу; при нас состояли одни и те же фамильяры. Но Хелман Карнби углубился в такие недра сверхъестественного и запретного, куда я не мог за ним последовать. Я боялся его и не в силах был терпеть его превосходство.

Прошло больше недели… я сделал то, что сделал, десять дней назад. Но Хелман – или какая-нибудь его часть – с тех пор возвращается каждой ночью… Боже! Его треклятые руки ползают по полу! Его ступни, и предплечья, и куски ног каким-то неописуемым образом карабкаются по ступеням, дабы изводить меня и преследовать!.. Исусе! Его отвратительное окровавленное туловище лежит и ждет! Говорю вам, его кисти приходят стучать и возиться у меня под дверью даже при свете дня… а в темноте я спотыкаюсь о его руки.

О господи! Я лишусь рассудка, до того это ужасно. А ему того и надо – свести меня с ума; он намерен терзать меня и мучить, пока разум мой не помутится. Потому он и является ко мне вот так, по кускам. Он мог бы в любое время разом со мною покончить, при его-то демонической власти. Ему ничего не стоит воссоединить отсеченные конечности с телом и умертвить меня – так же, как я умертвил его.

Как тщательно, с какой беспредельной предусмотрительностью зарыл я расчлененный труп! А что толку? Я и нож с пилой тоже закопал – в дальнем конце сада, подальше от его жадных неугомонных рук. А вот голову хоронить не стал – спрятал ее в стенном шкафу. Порою я слышу, как она там двигается; да вы тоже ее только что слышали… Но голова ему не нужна, вместилище его воли – в ином месте, и воля эта способна разумно действовать через все его члены.

Разумеется, обнаружив, что он возвращается, я стал запирать на ночь все двери и окна… Но ему они не преграда. Я пробовал экзорцировать его подобающими заклинаниями – всеми, какие знаю. Сегодня я испробовал ту всесильную магическую формулу из «Некрономикона», что вы для меня перевели. Ради этого я вас к себе и пригласил. Кроме того, я не мог больше выносить одиночества; я подумал, вдруг будет лучше, если в доме случится кто-нибудь помимо меня. На эту формулу я возлагал последнюю свою надежду. Полагал, она его удержит, – это древнейшее, чудовищнейшее заклятие. Но, как вы сами видите, даже оно не помогло…

Голос его прервался, угас до невнятного бормотания. Карнби сидел, глядя прямо перед собою невидящим измученным взором; в его глазах я различал первые отблески безумия. Я не находил слов – такой невыразимой гнусностью прозвучало его признание. Душевное потрясение перед лицом злодейства столь вопиющего и сверхъестественный ужас буквально ошеломили меня, притупили все мои чувства; и не раньше, чем я немного опомнился, меня захлестнуло неодолимое омерзение к этому человеку.

Я поднялся на ноги. В доме воцарилась тишина, как если бы жуткая кладбищенская армия сняла осаду и разошлась по своим могилам. Карнби оставил ключ в замке; я шагнул к двери и проворно ее отпер.

– Вы меня покидаете? Не уходите! – взмолился Карнби срывающимся от тревоги голосом.

Я взялся за дверную ручку.

– Да, я ухожу, – холодно отрезал я. – Я сей же миг увольняюсь; я намерен собрать вещи и незамедлительно покинуть ваш дом.

Я открыл дверь и вышел, не желая слушать никаких уговоров, молений и протестов. В тот момент я предпочел бы столкнуться лицом к лицу с тем, что рыскало в полутемном вестибюле, – с любым тошнотворным ужасом, – нежели и далее выносить общество Джона Карнби.

Коридор был пуст; я передернулся от отвращения, вспомнив о том, что там видел, и поспешил к себе. Думается, заметив или заслышав в полумраке хоть какое-то движение, я бы завопил в голос.

В лихорадочной спешке, словно меня подгоняли, я принялся укладывать чемодан. Я не чаял, как бы поскорее бежать из этого дома отвратительных тайн, над которым нависала удушливая атмосфера угрозы. Второпях я совершал промах за промахом, спотыкался о стулья; мой мозг и пальцы онемели от парализующего ужаса.

Я уже почти закончил сборы, когда на лестнице послышались неспешные, размеренные шаги. Кто-то поднимался с первого этажа. Я знал, что это не Карнби: тот заперся у себя сразу после моего ухода, и я был уверен, что наружу его ничем не выманить. В любом случае вряд ли ему удалось бы сойти вниз так, чтобы я не услышал.

А шаги между тем раздавались уже на лестничной площадке, затем в коридоре; миновали мою дверь все с той же ритмичной монотонностью, размеренно, как метроном. Со всей очевидностью, это не вялая, нервозная поступь Джона Карнби!

Кто бы это мог быть? Кровь застыла у меня в жилах; я не дерзал развить пришедшую в голову гипотезу.

Шаги стихли; я понял, что пришелец добрался до двери в кабинет Карнби. В наступившей паузе я не осмеливался даже дышать; а в следующий миг раздался жуткий треск и грохот и, перекрывая шум, – нарастающий визг насмерть перепуганного человека.

Я прирос к месту, не в силах пошевелиться, как если бы меня удерживала незримая железная рука. Понятия не имею, как долго я ждал и вслушивался. Визг разом оборвался; теперь я не слышал ничего, кроме низкого, характерного, повторяющегося звука, который мозг мой отказывался опознать.

Не собственное желание, но воля, что была сильнее моей, наконец вывела меня за порог и повлекла по коридору к кабинету Карнби. Я ощущал присутствие этой воли как неодолимое, сверхъестественное воздействие – как демоническую силу, как злонамеренный гипноз.

Дверь кабинета была взломана и болталась на одной петле. Ее разнесло в щепы, словно от удара сверхчеловеческой силы. В комнате по-прежнему горел свет; неописуемый звук, что я слышал, при моем приближении смолк. Воцарилась зловещая гробовая тишина.

И вновь я замешкался, не в силах двинуться дальше. Но на сей раз нечто иное, нежели адский, всепроникающий магнетизм, обратило меня в камень и удержало на пороге. Заглянув в комнату, в узкий дверной проем, подсвеченный невидимой лампой, я рассмотрел край восточного ковра и кошмарные очертания чудовищной недвижной тени на полу. Эту гигантскую, вытянутую, уродливую тень отбрасывали, по всей видимости, руки и туловище нагого мужчины, что наклонялся вперед с хирургической пилой в руках. Кошмар же заключался вот в чем: хотя плечи, грудь, живот и руки просматривались вполне отчетливо, тень была безголовой – и заканчивалась, по всему судя, тупым обрубком шеи. При такой позе голову никак невозможно было сокрыть от взгляда особо подобранным ракурсом.

Я ждал, не в состоянии ни войти внутрь, ни выскочить наружу. Кровь прихлынула обратно к сердцу заледенелым потоком; мысли застыли в мозгу. Последовала пауза, исполненная беспредельного ужаса, а затем, из невидимой для меня части комнаты, со стороны запертого стенного шкафа донесся жуткий, яростный грохот, треск ломающегося дерева, скрип петель, и тут же – зловещий глухой стук, будто какой-то неопознанный предмет ударился об пол.

И вновь воцарилась тишина, как если бы торжествующее Зло мрачно размышляло над своим неописуемым триумфом. Тень не пошевелилась. В позе ее ощущалась отталкивающая задумчивость, занесенная рука все еще сжимала пилу, точно вознесшись над результатом своих усилий.

Новая пауза; а затем нежданно-негаданно на моих глазах тень чудовищным, необъяснимым образом распалась – легко и плавно раздробилась на бессчетное множество фантомов и угасла, исчезла из виду. Как именно и в каких местах произошло это многократное расщепление, этот поразительный раскол, я описать не дерзну. Одновременно послышался приглушенный лязг – это на персидский ковер рухнуло что-то металлическое, а затем звук падения – не одного-единственного тела, но многих тел.

И опять наступило безмолвие – так безмолвствует ночное кладбище, когда гробокопатели и вампиры покончат со своими страшными трудами и на погосте останутся одни мертвецы.

Во власти пагубного гипноза, точно сомнамбула, влекомый незримым демоном, я вошел в комнату. Благодаря омерзительному предвидению я уже знал, что именно обнаружу за порогом: двойную груду человеческих останков, одни – свежие, окровавленные, другие – уже посиневшие, тронутые гниением, запачканные в земле; все они перемешались на ковре в мерзостном беспорядке.

Из общей кучи торчали обагренные пила и нож; а чуть в стороне, между ковром и открытым шкафом с поломанной дверью, покоилась человеческая голова: она стояла стоймя, лицом ко всему прочему. Голова уже начинала разлагаться, как и тело, которому она принадлежала; но я готов поклясться, что своими глазами видел, как в лице покойного постепенно угасало выражение злобного торжества. Даже тронутые распадом, черты мертвеца обнаруживали ярко выраженное сходство с Джоном Карнби и самоочевидно принадлежать могли не кому иному, как только его брату-близнецу.

Чудовищные предположения, удушавшие мое сознание черным, вязким облаком, здесь приводить не до́лжно. Ужасы, что довелось мне лицезреть, – и еще большие ужасы, о которых я мог только догадываться, – посрамили бы наимерзейшую гнусность в промерзших глубинах ада. Мне посчастливилось и повезло в одном: это невыносимое зрелище предстало моим глазам лишь на несколько мгновений, не более. И тут же я внезапно ощутил, как из комнаты что-то исчезло, выветрилось; злые чары развеялись, всеподчиняющая воля, что удерживала меня в плену, сгинула безвозвратно. И отпустила меня на свободу – точно так же, как незадолго до того высвободила расчлененный труп Хелмана Карнби. Я мог уйти; я выбежал из жуткого кабинета в темноту дома – и очертя голову кинулся во внешнюю ночную тьму.

«Возвращение чародея»: альтернативный финал

[После абзаца, начинающегося со слов: «Не собственное желание, но воля…»]

Благодаря омерзительному предвидению мне казалось – я уже знаю, что именно обнаружу за порогом. Но реальность посрамила бы наимерзейшую гнусность адских бездн. На полу лежал Карнби – или то, что от него осталось; над ним склонялось нечто немыслимое – нагое безголовое тело, уже посиневшее, чуть тронутое гниением, запачканное в земле. На запястьях, локтях и плечах, на коленях, бедрах и лодыжках алели швы – там, где разрубленные конечности были соединены каким-то дьявольским образом, посредством сверхчеловеческой силы воли. В правой руке Тварь сжимала окровавленную хирургическую пилу; и я видел, что труд ее завершен…

Зрелище это явилось не иначе как кульминацией всего мыслимого ужаса. Но едва Тварь опустилась на колени, воздев свой ужасный инструмент над останками жертвы, из стенного шкафа донесся яростный грохот, как будто что-то с силой ударилось в дверцу. Замок, верно, был неисправен: дверца распахнулась, наружу вылетела человечья голова – ударилась об пол, перекатилась и застыла, развернувшись лицом к мешанине человеческих останков, что некогда были Джоном Карнби. Голова уже начала разлагаться, как и тело, но я готов поклясться, что в глазах ее горела злобная ненависть. Даже тронутые распадом, черты мертвеца обнаруживали ярко выраженное сходство с Джоном Карнби, и самоочевидно принадлежать могли не кому иному, как только его брату-близнецу.

Я пребывал за гранью страха, за гранью ужаса; не думаю, что я сумел бы пошевельнуть хоть пальцем, если бы не дальнейшие события. Соединяющая и оживляющая сила вдруг словно бы разом иссякла, ибо миссия ее завершилась; безголовый труп рухнул на пол и рассыпался на исходные куски. Жуткие глаза погасли; не осталось ничего, кроме груды гниющих останков рядом со свежеразрубленными кусками человеческой плоти.

Чары развеялись. Я ощутил, как из комнаты что-то исчезло, выветрилось; всеподчиняющая воля, что удерживала меня в плену, сгинула безвозвратно. И отпустила меня на свободу – точно так же, как незадолго до того высвободила труп Хелмана Карнби. Я мог уйти; я выбежал из жуткого кабинета в темноту дома – и очертя голову кинулся во внешнюю тьму.

Город Поющего Пламени

Предисловие

Мы дружили лет десять или даже больше, и я знал Джайлза Энгарта настолько хорошо, насколько его вообще кто-то знал. Однако эта история в то время для меня выглядела такой же загадочной, как и для всех, и по-прежнему остается загадочной. Временами мне думается, что они с Эббонли попросту разыграли какую-то чудовищную, неразрешимую мистификацию; что оба они и по сей день живы и потешаются над светом, который был так потрясен их исчезновением. Временами я осторожно строю планы вновь побывать на хребте Кратер-Ридж и, если получится, отыскать те два упомянутых у Энгарта валуна, которые отдаленно напоминают разрушенные колонны. Но пока что никому не удалось отыскать никаких следов пропавших людей или получить хоть какую-нибудь весть о них; и похоже, что все эти события так и останутся уникальной, сводящей с ума загадкой.

Энгарт, чья слава писателя-фантаста, вероятно, переживет большинство прочих современных журнальных авторов, проводил лето в горах Сьерра-Невада и жил один, пока его не приехал навестить художник Феликс Эббонли. Эббонли, с которым я никогда не встречался, был известен своими картинами и рисунками, исполненными богатой фантазии; он иллюстрировал многие рассказы Энгарта. Когда жившие по соседству туристы забеспокоились, обнаружив, что эти двое долго не появляются, и хижину осмотрели в поисках возможных объяснений, на столе обнаружили пакет, адресованный мне, и со временем, прочитав множество рассуждений газетчиков по поводу двойного исчезновения, я этот пакет наконец получил. Внутри лежал небольшой блокнот в кожаном переплете. На первой странице Энгарт написал:

Уважаемый Хастейн!

Дневник этот Вы можете со временем опубликовать, если захотите. Люди сочтут его последней и самой безумной из моих фантазий – если не решат, что Вы это выдумали сами. Так или иначе, все к лучшему. Прощайте.

Искренне Ваш,

Джайлз Энгарт

И вот я публикую этот дневник, который, несомненно, будет принят так, как Энгарт и предсказывал. Однако сам я теряюсь в догадках, что же это – правда или мистификация. Единственный способ проверить – пойти и отыскать эти два валуна; а любой, кто воочию видел Кратер-Ридж, кто блуждал среди безлюдных камней, разбросанных на много миль, поймет, сколь непростая это задача.

Дневник

31 июля 1930 года. Я никогда не имел привычки вести дневник – несомненно, в первую очередь оттого, что мое существование было лишено сколь-нибудь заметных событий, так что и писать-то было особо не о чем. Однако то, что случилось сегодня утром, настолько выходит из ряда вон, настолько не имеет ничего общего с повседневными законами и событиями, что я ощущаю необходимость это записать в меру своего понимания и способностей. Кроме того, я намерен вести записи о возможном повторении и развитии этого опыта. Мне это совершенно ничем не грозит, потому что все равно ни одна живая душа из тех, кто это прочтет, не поверит ни единому слову.

Я отправился гулять на Кратер-Ридж, примерно в миле или чуть меньше к северу от моей хижины близ Саммита. Несмотря на то что он заметно отличается от обычных местных пейзажей, мне там очень нравится. Там чрезвычайно уныло и голо, почти нет растительности, если не считать горных подсолнухов, кустов дикой смородины да нескольких приземистых, изуродованных ветрами сосен и гибких лиственниц. Геологи отрицают, что этот хребет вулканического происхождения; однако же выступы корявого, бугристого камня и огромные осыпи точь-в-точь похожи на вулканические выбросы – ну, по крайней мере, на мой непросвещенный взгляд. Они выглядят как шлак из циклопических горнов, что давным-давно, в доисторические эпохи, излился наружу, застыл и отвердел в самых причудливых, гротескных формах. Есть там камни, что напоминают маленьких идолов и статуэтки каменного века или фрагменты первобытных барельефов; есть и другие, что как будто бы исчерчены забытыми письменами не поддающегося расшифровке алфавита. Как ни странно, на краю длинного, сухого хребта лежит маленькое ледниковое озеро – озеро, глубины которого никто пока не измерил. В общем, этот хребет выглядит весьма странно среди отвесных гранитных утесов и одетых елями ущелий и долин, свойственных тем местам.

Утро было ясное, безветренное, и я часто останавливался полюбоваться великолепными и разнообразными видами, что открываются по обе стороны: титанические бастионы Замкового пика, неуклюжие нагромождения пика Доннера, за стеной темных остроконечных тсуг – далекие сияющие голубые вершины Сьерра-Невады и нежная зелень ив в долине под ногами. То был отстраненный, безмолвный мир, до меня не доносилось ни звука, кроме сухого стрекота цикад в зарослях смородины.

Я немного побродил зигзагами и вышел к одной из осыпей, пересекающих хребет. Я пристально смотрел себе под ноги, надеясь отыскать какой-нибудь любопытный камушек, достаточно причудливый и гротескный, чтобы стоило оставить его себе как диковинку. Я уже нашел несколько таких камней во время предыдущих прогулок. Внезапно посреди осыпи мне попалось ровное место, на котором ничего не росло. Эта площадка была совершенно круглой, как будто ее расчистили нарочно. В центре круга стояли два отдельных валуна – на удивление похожей формы, на расстоянии футов пяти друг от друга. Я приостановился и стал их разглядывать. Тусклый зеленовато-серый камень, казалось, не имел ничего общего с другими камнями в округе; и я тотчас вообразил – хотя идея эта была странной и недоказуемой, – будто это основания исчезнувших колонн, источенных бесчисленными годами, так что от них остались только эти ушедшие в землю обломки. Валуны и в самом деле выглядели идеально круглыми и одинаковыми, и это было странно; и, хотя я немного разбираюсь в геологии, я не мог определить, что это за камень, гладкий и как бы мыльный на ощупь.

Воображение у меня разыгралось, и я предался несколько безумным фантазиям. Однако же самые дикие из плодов моего воображения оказались мирными и обыденными по сравнению с тем, что произошло, когда я сделал шаг в проход между валунами. Я попытаюсь это описать, насколько хватит моих вербальных способностей, хотя человеческий язык по природе своей не обладает словами, пригодными для описания событий и ощущений, выходящих за рамки нормального человеческого опыта.

Что́ обескураживает сильнее, чем ошибиться и неправильно рассчитать высоту, делая шаг вперед? Представьте же, каково это: шагнуть вперед на ровной, открытой площадке и почувствовать под ногами пустоту! Мне показалось, будто я лечу в пустую пропасть; одновременно окружавший меня ландшафт скрылся в вихре беспорядочных образов, и все исчезло. Я чувствовал сильнейший, гиперборейский холод; меня охватили неописуемая тошнота и головокружение – вызванное, вне сомнения, внезапной потерей равновесия. Кроме того – то ли из-за скорости падения, то ли по какой-то иной причине, – я никак не мог вдохнуть. Все мои мысли, все чувства безнадежно смешались и спутались, и в какие-то моменты мне казалось, что я падаю вверх, а не вниз, либо же скольжу куда-то в сторону, горизонтально или под неким косым углом. Наконец я как будто сделал сальто – и тотчас вновь очутился на ногах на твердой земле, причем не почувствовал ни малейшего толчка или удара. Тьма перед глазами развеялась, но голова попрежнему шла кругом, и образы, возникшие в поле моего зрения, в первые мгновения не имели никакого смысла.

Когда я наконец вновь обрел дар восприятия и сделался способен не только видеть, но и осознавать происходящее, я испытал растерянность наподобие той, какую, вероятно, пережил бы человек, без предупреждения выброшенный на берега некой иной планеты. То самое ощущение полной потерянности и чуждости происходящего, которое наверняка охватило бы человека в такой ситуации, – то же головокружительное, ошеломляющее смятение, та же чудовищная оторванность от любых привычных деталей окружения, которые придают нашей жизни цвет, форму и границы и даже определяют самую нашу индивидуальность.

Я очутился посреди ландшафта, который не имел абсолютно ничего общего с Кратер-Риджем. Длинный пологий склон, поросший фиолетовой травой, равномерно утыканный стоячими камнями-монолитами, плавно переходил в широкую равнину с просторными волнистыми лугами и высокими, царственными лесами непонятной растительности, в основном пурпурной и желтой. Равнина, казалось, заканчивалась стеной непроницаемого золотисто-бурого тумана, что вздымался ввысь призрачными башенками и рассеивался в сияюще-янтарном небе, где не было солнца.

На переднем плане этой удивительной сцены, не более чем в двух или трех милях от меня, высился город, чьи массивные башни и гороподобные укрепления из красного камня выглядели так, будто бы их возвели исполины, Енакимы неоткрытых миров. Стена громоздилась над стеной, один гигантский шпиль нависал над другим, город стремился вверх, бросая вызов небесам и повсюду придерживаясь суровых, торжественных линий строго прямоугольной архитектуры. Город, казалось, ошеломлял и подавлял зрителя грозной неотвратимостью утеса.

Глядя на этот город, я в благоговении, к которому примешивался подлинный ужас, позабыл о своей первоначальной пугающей растерянности и чуждости; и в то же время мною овладело смутное, но глубокое притяжение, загадочное воздействие неких порабощающих чар. Но, насмотревшись вволю, я вдруг вспомнил о своем невообразимом положении, и вся космическая странность и потерянность навалились на меня с новой силой; теперь мне хотелось лишь одного: вырваться из безумно гнетущей странности этого места и вновь обрести свой родной мир. В попытке унять свое возбуждение я старался, насколько это возможно, сообразить, что же все-таки произошло.

Я читал немало историй о путешествиях между измерениями, – по правде сказать, парочку я сочинил и сам; и я неоднократно размышлял о возможности того, что какие-то иные миры или материальные планы сосуществуют с нами в том же пространстве, незримо и неосязаемо для человеческих чувств. Разумеется, я сразу понял, что провалился в одно из таких измерений. Несомненно, сделав шаг между валунами, я низвергся в некую трещину или разлом пространства и вынырнул на дне этой чужой сферы – в принципиально ином пространстве. В теории вроде бы довольно просто – однако же modus operandi[3] оставался головоломной загадкой.

Все еще стараясь взять себя в руки, я оглядел все, что находилось в непосредственной близости от меня. На этот раз меня впечатлило расположение стоячих камней, о которых я уже упоминал: многие из них выстроились через довольно правильные промежутки двумя параллельными линиями, идущими вниз с холма, как бы отмечая путь некой древней дороги, ныне полностью скрытой фиолетовой травой. Я обернулся, чтобы проследить, куда она ведет, и обнаружил прямо у себя за спиной две колонны, стоящие точно на таком же расстоянии друг от друга, что и те странные валуны на Кратер-Ридже, и изготовленные из того самого скользкого, зеленовато-серого камня! Столпы вздымались в высоту футов на девять, а когда-то они стояли еще выше: вершины у них были обломаны и разбиты. Чуть дальше столпов склон исчезал из виду в стене того же золотисто-бурого тумана, что окутывал дальний край равнины. Однако стоячих камней дальше не было: казалось, дорога кончалась у этих столпов.

Разумеется, я принялся размышлять о связи между этими колоннами нового измерения и валунами в моем родном мире. Несомненно, сходство их случайным быть не может. Если шагнуть между колонн, вернусь ли я обратно в человеческое измерение, проделав обратный путь? И если так, что за невообразимые существа из чуждого времени и пространства установили эти колонны и валуны, как порталы для перехода между двумя мирами? Кто пользовался этими вратами и с какой целью? Разум пасовал пред бесконечным множеством гипотез и предположений.

Однако же более всего меня заботил вопрос о том, как вернуться на Кратер-Ридж. Странность всего происходящего, чудовищные стены этого города по соседству, неестественные краски и формы неземного пейзажа – все это было чересчур для человеческих нервов; и я чувствовал, что, если вынужден буду надолго остаться в подобной обстановке, я сойду с ума. К тому же неизвестно, какие враждебные силы или существа могут тут встретиться. Насколько я видел, ни на склоне, ни на равнине не было ничего живого; однако громадный город убедительно доказывал, что разумная жизнь тут имеется. В отличие от героев моих же рассказов, которые имели обыкновение посещать какое-нибудь пятое измерение или планеты Алголя с несокрушимым хладнокровием, меня самого на подвиги не тянуло нисколько; и я подался назад с инстинктивным отторжением, которое всякий испытывает перед неведомым. Бросив опасливый взгляд на высящийся вдали город и широкую равнину с ее величественной, пышной растительностью, я повернулся и шагнул назад между колонн.

Я вновь испытал то же мгновенное падение в слепые, леденящие бездны, тот же неопределенный полет то ли вниз, то ли вверх, то ли вбок, что и при спуске в это новое измерение. В конце концов я очутился на том самом месте, откуда сделал шаг между зеленовато-серыми валунами. Голова у меня шла кругом, Кратер-Ридж плыл и колыхался передо мной, будто при землетрясении; мне пришлось ненадолго присесть, чтобы вновь обрести равновесие.

Я вернулся к себе в хижину будто во сне. Все пережитое казалось мне – и продолжает казаться – невероятным и нереальным; и тем не менее его тень застит все прочее, окрашивает все мои мысли и над ними главенствует. Быть может, записав это все, я сумею хотя бы отчасти от нее избавиться. Случившееся выбило меня из колеи куда сильнее, чем любое другое событие в моей жизни, и мир вокруг представляется мне почти таким же невероятным и кошмарным, как и тот, куда я столь внезапно проник.

2 августа. Я много размышлял в эти дни – и чем больше я думаю и гадаю, тем таинственней эта история. Допустим, в пространстве существует некая брешь, которая должна представлять собой абсолютный вакуум, не проницаемый ни для воздуха, ни для эфира, ни для света, ни для материи. Как же тогда я мог в нее провалиться? И как, провалившись, я мог выпасть из нее наружу – тем более в пространство, по всей видимости, никак не связанное с нашим?.. Впрочем, теоретически, если возможно первое, возможно и второе. Основное возражение: как же можно перемещаться в вакууме, будь то вверх, вниз, назад или вперед? Все это поставило бы в тупик и Эйнштейна; я не уверен, что сумел хотя бы приблизиться к разгадке.

Кроме того, несколько дней я борюсь с искушением вернуться туда, хотя бы затем, чтобы убедиться, что это случилось на самом деле. Но в конце концов, почему бы мне и не вернуться? Мне ведь представилась возможность, какой не открывалось еще ни одному человеку; невозможно даже представить, какие чудеса я увижу, какие тайны постигну! В подобных обстоятельствах весь этот мой мандраж – сущее ребячество.

3 августа. Сегодня утром я вернулся туда, вооружась револьвером. Почему-то, даже не подумав, что это может на что-то повлиять, я шагнул не в самую середину пространства между валунами. Несомненно, именно поэтому мое падение вышло дольше и беспорядочней, чем в прошлый раз, и, казалось, состояло из серии кувырков по спирали. Мне потребовалось несколько минут, чтобы оправиться от головокружения; придя в себя, я обнаружил, что лежу в фиолетовой траве.

На этот раз я отважно зашагал вниз по склону; и, стараясь по возможности скрываться в тени странной, пурпурно-желтой растительности, принялся пробираться в сторону громадного города. Вокруг было тихо-тихо; ни ветерка не слышалось среди этих экзотических деревьев, чьи высокие прямые стволы и горизонтальные кроны, казалось, воспроизводили суровые архитектурные формы циклопических зданий.

Я ушел не так уж далеко, когда наткнулся на дорогу в лесу – дорогу, вымощенную каменными плитами немыслимых размеров, по меньшей мере футов двадцати в ширину. Дорога вела к городу. Я подумал было, что она пустынна, может, даже заброшена, и осмелился по ней пойти, но вскоре услышал позади какой-то шум и, обернувшись, увидел, как ко мне приближаются несколько странных существ. Я с ужасом шарахнулся в лес и спрятался в кустах, откуда и наблюдал, как существа меня миновали, в страхе гадая, заметили меня или нет. По всей видимости, страхи мои были беспочвенны: в сторону моего укрытия они и не взглянули.

Мне сложно их описать; сейчас мне сложно их даже вообразить – они были решительно непохожи на то, какими мы представляем себе людей или животных. Ростом, наверное, футов в десять, они передвигались гигантскими шагами, так что в несколько секунд исчезли за поворотом дороги. Тела их выглядели яркими и блестящими, как будто бы одетыми в некие доспехи; на головах же у них красовались высокие, изогнутые отростки, которые переливались всеми цветами радуги и колыхались, точно фантастические плюмажи, – однако, возможно, то были какие-то усы или другие органы чувств неизвестной мне разновидности.

Трепеща от возбуждения и изумления, я пробирался дальше сквозь красочный подлесок. По пути я впервые обратил внимание, что в этом лесу нет теней. С янтарных небес, лишенных солнца, струилось ровное сияние, озарявшее все вокруг мягким, равномерным светом. Все было недвижно и безмолвно, как я уже говорил ранее; никаких следов птиц, насекомых или иных животных не было заметно в этом необычайном пейзаже. Однако, подойдя к городу на расстояние около мили (насколько я вообще мог судить о расстояниях в этом мире, где самые пропорции предметов были незнакомыми), я заметил то, что поначалу воспринималось скорее как вибрация, нежели звук. Мои нервы ощутили странную дрожь, тревожащее чувство, будто сквозь мое тело струится некая неведомая сила или эманация. Вскоре после этого я услышал музыку – однако, обнаружив эти звуки, мои слуховые нервы тотчас идентифицировали их с вибрацией.

Музыка была слабая, доносилась издалека и, казалось, исходила из самого сердца титанического города. Мелодия звучала пронзительно-нежно, временами напоминая чувственный женский голос. И однако, никакому человеческому голосу не подвластен этот неземной тембр, эти звонкие, бесконечно тянущиеся ноты, что отчасти были подобны свету далеких планет и звезд, преображенному в звуки.

Обычно я не слишком-то восприимчив к музыке; меня даже укоряли за то, как я к ней равнодушен. Но, пройдя совсем немного, я заметил, что эти далекие звуки мало-помалу погружают меня в особое расположение чувств и мыслей. Некие чары, подобные пению сирен, влекли меня туда, заставляя забыть о странной ситуации, в которой я находился, и о таящихся в ней опасностях. Меня медленно охватывало опьянение разума и чувств – так действуют наркотики. Не ведаю, как и зачем, но музыка эта коварно, исподволь внушала мысли об огромных, но достижимых пространствах и высотах, о сверхчеловеческой свободе и ликовании; она словно бы сулила все недостижимые восторги, которые разве что смутно снились моему воображению.

Лес подходил почти что к самому городу. Выглянув из-за крайних кущ, я увидел нависающие надо мною головокружительные зубчатые стены и обратил внимание, как безупречно подогнаны чудовищные блоки. Я находился близ широкой дороги, что входила в распахнутые ворота, достаточно просторные, чтобы впустить в город стадо левиафанов. Никакой стражи нигде не было видно; и пока я стоял и смотрел, еще несколько высоких, блистающих существ пришли по дороге и исчезли в воротах. Мне не было видно, что находится за воротами, потому что стены были колоссальной толщины. А музыка текла из этих таинственных врат разливающимся потоком, тщась завлечь меня внутрь странными соблазнами, жаждой невообразимого.

Как же трудно оказалось устоять, взять себя в руки и повернуть назад! Я пытался сосредоточиться на мысли об опасности – но мысль эта казалась мне чуточку нереальной. Наконец я заставил себя оторваться от ворот и направиться вспять по своим следам, медленно и нехотя, пока наконец я не очутился вне пределов досягаемости музыки. Однако и тут чары не развеялись, подобно эффекту наркотика, – всю дорогу до дома меня терзало искушение возвратиться и вступить в город вслед за сияющими великанами.

5 августа. Я снова посетил это новое измерение. Я думал, что сумею устоять перед манящей музыкой, – я даже запасся ватными пробками, чтобы заткнуть уши, на случай, если она подействует на меня слишком сильно. Сверхъестественную мелодию я различил там же, где и в первый раз, и вновь ощутил то же влечение. Однако теперь я вошел в открытые ворота!

Не знаю, сумею ли я описать этот город. Я чувствовал себя муравьем, ползущим по этим титаническим мостовым, среди неизмеримых вавилонских башен этих зданий, среди его улиц и колоннад. Повсюду высились столпы, обелиски, пилоны у входа в здания, подобные храмам, рядом с которыми храмы Фив и Гелиополя показались бы крохотными.

А уж обитатели города! Как описать их, какое имя им дать? Я думаю, те блистающие существа, которых я увидел поначалу, – не жители города, а лишь посетители: быть может, из какого-то иного мира или измерения, как и я сам. Настоящие его жители – тоже великаны, однако они перемещаются медленно, торжественным, величественным шагом. Тела их наги и смуглы, конечности же как у кариатид: они так массивны, что, пожалуй, смогли бы поддерживать карнизы и архитравы своих зданий. Я страшусь описывать их во всех подробностях: ведь человеческие слова могут создать образ чудовищный и неуклюжий; а эти существа не чудовищны, они просто развивались в согласии с законами иной эволюции, среди иных стихий, в условиях иного мира.

Я почему-то не испугался, когда их увидел, – быть может, музыка овладела мною до того, что я забыл страх. Группа этих существ стояла прямо в воротах, и, когда я проходил мимо, они как будто не обратили внимания. Непрозрачные, гагатово-черные шары их огромных глаз остались бесстрастны, как изваянные очи андросфинксов, массивные, плоские, лишенные мимики губы не издали ни звука. Быть может, они лишены слуха: на странных, почти прямоугольных головах не заметно ничего похожего на ушные раковины.

Я пошел на звуки музыки – она по-прежнему слышалась откуда-то издалека и почти не становилась громче. Вскоре меня нагнали несколько таких же существ, как те, кого я прежде видел на дороге за стенами; они стремительно миновали меня и исчезли в лабиринте зданий. Вслед за ними появились другие существа, менее гигантские и без тех ярких надкрылий или доспехов, что у первых. Потом у меня над головой бок о бок пролетело два существа с длинными, прозрачными, кроваво-алыми крыльями, изузоренными замысловатым сплетением прожилок. Крылатые скрылись вслед за остальными. Лица их, наделенные органами неочевидного предназначения, явно не были мордами животных. Я был почти уверен, что это существа некоего высшего порядка.

Видел я и сотни медлительных, величественных созданий, которых счел за настоящих хозяев города. Однако никто из них, казалось, меня не замечал. Несомненно, они привыкли к куда более странным и необычным существам, чем мы, люди. Я все шел и шел, и меня обгоняли десятки самых невероятных созданий. Все они двигались туда же, куда и я, словно их влекло то же пение сирен.

Все глубже и глубже уходил я в дебри колоссальных зданий, влекомый этой отдаленной, эфирной, пьянящей мелодией. Вскоре я заметил, что звук то убывает, то нарастает, чередуясь интервалами по десять или более минут; однако при этом он постепенно, почти неприметно, становился все нежнее и ближе. Я дивился, как такое может быть, что музыка не теряется в этом замысловатом каменном лабиринте и слышна даже за стенами.

Должно быть, я прошел несколько миль в вечном сумраке квадратных сооружений, что громоздились надо мной ярус за ярусом и терялись в невероятной высоте янтарных небес. И вот наконец я вышел к сердцу города и тайне, что в нем скрывалась. Сопровождаемый и опережаемый множеством этих химерических существ, я очутился на просторной площади, в центре которой высился какой-то храм, куда громадней всех прочих. И из его многоколонного портала лилась музыка, властная, пронзительная и громкая.

Вступая в чертоги этого здания, я ощущал тот трепет, с каким приближаешься к святилищу некоего высшего таинства. И народы, что, должно быть, явились из всевозможных миров или измерений, брели вместе со мной и впереди меня титаническими колоннадами, чьи столпы были испещрены нечитаемыми рунами и загадочными барельефами. Также и темнокожие, колоссальные обитатели города стояли или бродили там, поглощенные, как и все прочие, собственными делами. Никто не заговаривал ни друг с другом, ни со мной; и, хотя иные мельком бросали на меня взгляд, присутствие мое явно воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

У меня нет слов, чтобы описать, как все это удивительно и непостижимо. Ну а музыка? А музыка и подавно неописуема. Как будто бы некий благословенный эликсир обратился в звуковые волны – эликсир, сулящий дар сверхчеловеческой жизни и те высокие, величественные сны, что снятся Бессмертным. Музыка заполняла мой разум подобно надмирному опьянению, по мере того как я подходил все ближе к ее источнику.

Не знаю, что за смутная осмотрительность побудила меня, прежде чем идти дальше, заткнуть уши ватой. Я по-прежнему слышал музыку, ощущал ее странные, всепроникающие вибрации, однако же звук сделался глуше и действовала она не столь могущественно. Этой простенькой, обыденной уловке я, несомненно, обязан жизнью.

Бесконечные ряды колонн потемнели, точно внутренность длинной базальтовой пещеры; а потом вдали показалось мерцание мягкого света, отражавшееся на полу и в колоннах. Вскоре свет превратился в ослепительное сияние, словно бы в сердце храма включили гигантские лампы; и вибрации потаенной музыки все сильнее отзывались в моих нервах.

Колоннада вывела меня в залу – огромную, почти бесконечную; стены и потолок лишь смутно виднелись в недвижных тенях. В центре залы, вымощенной титаническими плитами, виднелся круглый провал, над которым словно бы парил фонтан пламени, что взмывал ввысь единым, длинным, медленно вытягивающимся языком. Пламя это было единственным источником света – и от него же изливалась безумная, неземная музыка. Даже сейчас, когда я нарочно заткнул уши, пронзительная, звездная нежность этой мелодии брала за душу; я испытывал неотразимое, чувственное влечение и головокружительный, неземной восторг.

Я тотчас понял, что место это – святилище, а существа из разных измерений, что явились сюда вместе со мной, – паломники, пилигримы. Были их десятки – а возможно, и сотни, – однако же все они терялись в космической безбрежности залы. Они толпились вокруг пламени, всякий на свой лад выражая благоговение: кто склонял свою необычную голову, кто совершал загадочные жесты преклонения нечеловеческими конечностями. И среди пения фонтана слышались голоса некоторых из них, низкие, точно гром больших барабанов.

Завороженный, я выступил вперед и присоединился к ним. Зачарованный музыкой и зрелищем устремленного ввысь пламени, я обращал так же мало внимания на своих нездешних спутников, как и они на меня.

Фонтан пламени рос и рос, покуда свет его не озарил конечности и лики колоссальных статуй, восседающих на троне позади него, – не то героев, не то богов, не то демонов из древних эпох этого инопланетного времени, что глядели из камня сквозь мрак непроницаемой тайны. Пламя сделалось ярчайше-белым, чистым, как ядро звезды; оно ослепило меня, а когда я отвернулся, перед глазами воспарили вуали замысловатых цветов, молниеносно меняющиеся арабески, чьих бесчисленных, необычайных красок и узоров вовеки не видывало человеческое око. Воодушевляющая теплота до мозга костей переполнила меня более насыщенной жизнью.

Музыка крепла вместе с пламенем – теперь я понимал, почему она звучит то громче, то тише. Я смотрел и слушал, и вдруг безумная мысль зародилась в моем мозгу – мысль о том, как же прекрасно и сладостно было бы броситься вперед, ринуться вниз головой туда, в поющее пламя. Казалось, музыка твердила о том, что в этот миг уничтожающей вспышки я обрету всю радость и торжество, все величие и восторг, которые она сулила мне издали. Музыка манила; музыка молила переливами нездешней мелодии; и, невзирая на заткнутые уши, соблазн был почти неодолим.

Однако же ей не удалось лишить меня остатков рассудка. Я вдруг вздрогнул от ужаса, очнулся и попятился, в точности как человек, что испытывает искушение броситься в пропасть. Тут я увидел, что иные из моих спутников остались не чужды тому же смертоносному порыву. Двое существ с алыми крыльями, которых я уже упоминал, стояли вместе чуть поодаль от нас, остальных. И внезапно, шумно захлопав крыльями, они взмыли в воздух и понеслись в пламя, точно мотыльки на свечу. На краткий миг пламя вспыхнуло алым в их полупрозрачных перепонках, потом коротко полыхнуло – и оба исчезли, а пламя осталось пылать, как и прежде.

И тут, одно за другим, и прочие существа, представители самых разных ветвей эволюции, принялись бросаться вперед и исчезать в пламени. Были там существа с полупрозрачными телами и иные, что переливались всеми оттенками опала; и крылатые колоссы, и титаны, шагавшие стремительно, словно в семимильных сапогах; и одно существо с куцыми, бесполезными крылышками, которое скорее ползло, чем бежало, – все, все устремились навстречу той же преславной погибели. Но никого из обитателей города среди них не было: те лишь стояли и наблюдали, бесстрастные, подобные статуям.

Я увидел, что столп пламени достиг теперь максимальной высоты и начал сокращаться. Он опадал медленно, но верно и вскоре сделался вполовину ниже прежнего. В это время новых актов самопожертвования более не происходило; и иные из стоявших рядом со мной существ резко развернулись и ушли, как бы преодолев смертоносные чары. Одно из высоких существ в доспехах, уходя, обратилось ко мне с речами, подобными трубному гласу, в которых отчетливо слышалось предостережение. Могучим усилием воли, снедаемый раздирающими меня эмоциями, я последовал за ним. На каждом шагу бредовое безумие музыки боролось с моим инстинктом самосохранения. Не раз пытался я повернуть назад. Мое возвращение домой осталось в памяти смутным и неверным, точно блуждания человека в опиумном трансе; а музыка пела у меня за спиной и твердила о том восторге, которого я лишился, о пламенной кончине, чей краткий миг прекраснее, нежели века смертного бытия.

9 августа. Я попытался было сесть за новый рассказ, но так ничего и не написал. Все, что я способен вообразить или облечь в слова, – все кажется таким плоским и ребяческим по сравнению с миром непостижимых тайн, который мне открылся! Искушение вернуться туда преследует меня неотступно, зов этой музыки, что запала мне в душу, милее голоса возлюбленной. Меня постоянно терзают вопросы без ответа, травит душу то, как мало я постиг и понял. Что это за силы такие, чье существование и действие я едва осознал? Кто обитатели этого города? Кто те существа, что приходят к священному огню? Что за слухи, что за легенды призывают их из чуждых царств, с дальних планет сюда, навстречу неописуемой опасности и уничтожению? И что такое сам этот фонтан пламени, в чем секрет его влекущего, смертоносного пения? Размышлять над этим можно бесконечно, но ответов нет и не будет.

Я планирую вернуться туда еще раз – но не в одиночку. Со мной должен быть кто-то еще – свидетель этого чуда и этой опасности. Все это чересчур необычно, на слово мне не поверят, – нет, нужно, чтобы кто-то подтвердил все, что я видел, испытал и предположил. Кроме того, другой человек, возможно, что-то поймет там, где я могу лишь теряться в догадках.

Кого же мне взять? Необходимо пригласить сюда кого-то из внешнего мира – человека высокой интеллектуальной и эстетической одаренности. Быть может, позвать Филипа Хастейна, коллегу-фантаста? Да нет, боюсь, Хастейн слишком занят. Но есть же этот художник из Калифорнии, Феликс Эббонли, который иллюстрировал мои фантастические романы. Эббонли из тех, кто способен увидеть и оценить новое измерение, если только у него получится приехать. Да, с его любовью ко всему странному и неземному эта равнина, этот город, эти вавилонские здания и колоннады, этот храм пламени – все это его просто покорит. Надо немедленно написать на его адрес в Сан-Франциско.

12 августа. Эббонли здесь: загадочные намеки в моем письме, где упоминалось о новых красочных сюжетах в его стиле, были чересчур соблазнительны, и он не устоял. Теперь я объяснил все как есть и подробно поведал ему о своих приключениях. Я вижу, что он во мне слегка сомневается, – вряд ли я могу его за это винить. Ничего, скоро он во всем убедится лично: завтра мы вместе отправляемся в Город Поющего Пламени.

13 апреля. Мне следует привести в порядок свои расстроенные чувства, собраться с мыслями и писать как можно точнее. Это будет последняя запись в моем дневнике и вообще последнее, что я напишу. Закончив, я упакую дневник и адресую его Филипу Хастейну. Пусть распорядится им, как сочтет нужным.

Сегодня я повел Эббонли в другое измерение. На него, как и на меня, произвели большое впечатление два одиноких валуна на Кратер-Ридже.

– Они выглядят как оплавленные обломки колонн, установленных богами, что явились в мир прежде людей, – заметил он. – Пожалуй, я начинаю вам верить.

Я велел ему идти первым и указал, куда следует наступить. Он повиновался без колебаний, и я имел уникальную возможность наблюдать, как человек мгновенно тает, обращаясь в ничто. Только что он был – а в следующий миг я видел лишь голую землю да лиственницы поодаль, вид на которые раньше заслоняла его фигура. Я шагнул следом и обнаружил, что он стоит в фиолетовых травах, утратив дар речи от восторга.

– Все это, – промолвил он наконец, – одна из тех вещей, коих существование я до сих пор лишь подозревал, но был не в силах намекнуть на них даже в работах, исполненных самого буйного воображения.

Меж рядов стоячих камней спускаясь на равнину, мы почти не разговаривали. Вдали, над кронами высоких, величественных деревьев с их пышной листвой, золотисто-бурые испарения слегка расступились, и перед нами открылись бледные дали бескрайнего горизонта; а над горизонтом, во глубине янтарных небес, громоздились ряды и ряды сияющих шаров и пляшущие огненные точки. Как будто отдернулся занавес иной вселенной.

Мы пересекли равнину и в конце концов достигли того места, куда доносилось пение сирен. Я предупредил Эббонли, чтобы он заткнул уши ватой, но он отказался.

– Нет, не хочу притупить никакие новые ощущения, которые могу испытать, – пояснил он.

Мы вошли в город. Рассматривая все эти огромные здания и местных обитателей, спутник мой пребывал в подлинном артистическом экстазе. Я видел, что и музыка тоже овладела им: вскоре взгляд у него мечтательно остекленел, точно у курильщика опиума. Поначалу он то и дело отпускал замечания насчет здешней архитектуры и разнообразных существ, что проходили мимо, и привлекал мое внимание к деталям, которых я не заметил прежде. Однако по мере того, как мы подходили все ближе к храму пламени, это исследовательское любопытство угасало и все более и более сменялось экстатической погруженностью в себя. Замечания Эббонли делались все реже и отрывистей; он, казалось, даже не слышал моих вопросов. Было очевидно, что мелодия полностью одурманила и околдовала его.

Как и в прошлый мой визит, множество пилигримов тянулись в сторону святилища – и немногие оттуда возвращались. Большинство принадлежало к эволюционным типам, которые я уже видел раньше. Среди тех, что оказались новыми для меня, могу припомнить одно великолепное создание с лазорево-золотистыми крыльями, как у гигантского чешуекрылого, и переливчатыми, похожими на самоцветы глазами, будто нарочно выдуманными, дабы созерцать чудеса какого-нибудь эдемского мира.

Меня тоже, как и прежде, музыка поработила и околдовала, мало-помалу коварно извращая мысли и чувства, как будто влияла на мозг подобно тонкому алкалоиду. Поскольку я принял те же меры предосторожности, что и в прошлый раз, на меня она действовала не так сильно, как на Эббонли; однако же и этого оказалось довольно, чтобы я забыл о многом – в числе прочего, о том, как не по себе мне сделалось, когда мой спутник отказался воспользоваться тем же средством защиты, что и я. Об опасности, что грозила ему или мне самому, я более не думал – все это казалось чем-то далеким и несущественным.

Улицы тянулись, точно безвыходный лабиринт в ночном кошмаре. Но музыка надежно указывала путь; а кроме того, вместе с нами шли и другие пилигримы. Точно подхваченные могучим потоком, мы продвигались к цели своего пути.

Когда мы прошли через зал с гигантскими колоннами и приблизились к огненному фонтану, в мозгу у меня ненадолго вновь вспыхнуло ощущение опасности, и я еще раз попытался было предостеречь Эббонли. Однако все мои возражения и уговоры оказались тщетны: он был глух как машина и не желал внимать ничему, кроме смертоносной музыки. Его лицо, его движения стали как у сомнамбулы. И даже когда я схватил его и встряхнул что было сил, он словно ничего не заметил.

Толпа паломников была больше, чем в мой первый визит. Когда мы вошли, столп чистого, ослепительно-белого пламени вздымался выше и выше и пел во всесожигающем жаре и экстазе звезды, одиноко летящей в космическом пространстве. Вновь неизъяснимые звуки твердили мне о том, сколь упоительно погибнуть, подобно мотыльку, в огненном стремлении ввысь, о ликовании и триумфе мгновенного соединения с его стихийной сутью.

Пламя достигло наивысшей точки; и даже для меня его гипнотическое притяжение сделалось почти неодолимым. Многие из тех, кто был с нами, поддались зову – и первым уничтожило себя то существо, походившее на огромную бабочку. И еще четверо, принадлежавшие разным ветвям эволюции, последовали за ним с пугающей стремительностью.

Отчасти и сам подчинясь этой мелодии, в собственном усилии устоять перед смертельными чарами, я почти позабыл о присутствии Эббонли. И поздно уже было даже подумать о том, чтобы его остановить, когда он помчался вперед большими прыжками, торжественными и лихорадочными, будто начало некоего иератического танца, и головой вперед ринулся в пламя. Пламя охватило его, на миг полыхнуло белизной ослепительней прежнего – и все.

Медленно-медленно, точно нужные центры у меня в мозгу были отморожены, ужас пробрался, проник в мое сознание и помог развеять опасный месмеризм. Многие иные последовали примеру Эббонли – я же повернулся и бросился прочь из святилища и из города. Однако почему-то, чем дальше я уходил, тем слабее становился мой ужас; я обнаружил, что мало-помалу начинаю завидовать судьбе моего товарища и гадать, что за ощущения испытал он в тот миг, растворяясь в пламени…

И вот теперь я пишу это – и гадаю, для чего я вернулся назад, в мир людей. Ведь слова бессильны выразить то, что я узрел и пережил, ту перемену, что произошла во мне под воздействием неисчислимых сил в мире, коего прежде не ведал ни один из смертных. Литература – не более чем тень тени; и жизнь с ее бесконечной вереницей монотонных, однообразных дней нереальна и теперь лишена смысла в сравнении с великолепной смертью, какую я мог обрести, – величественная судьба, которая и теперь не закрыта для меня. У меня не осталось воли противиться неотвязной мелодии, что звучит в моей памяти. Да и… не вижу я причин противиться. Завтра я снова отправляюсь в город.

Хороший бальзамировщик

I

Два совладельца рамсвилльской похоронной конторы, Джонас Тёрпл и Калеб Адли, продолжали издавна ведущийся меж ними спор.

– Да вы и селедку соленую не сумели бы забальзамировать, – увещевал Тёрпл с видом ироничным и презрительным, раскрасневшись от досады, что с ним обыкновенно приключалось, когда он высмеивал профессиональные привычки своего партнера. – Вспомнить хоть тот случай пять лет назад, когда я отлучился на конференцию бальзамировщиков, а вы забальзамировали старину Аарона Уэбли. Никто, разумеется, ни о чем бы не заподозрил, не вздумай родня через десять месяцев перевезти его на свое кладбище в Джорджтауне. Тело было в плачевном состоянии, хорошенькая же получилась реклама для нашей конторы. Я твердо верю, что работу следует выполнять добросовестно – так, чтобы она выдержала любые испытания. Сулема и еще раз сулема, и чем больше, тем лучше. Эти ваши хинин, камфара, корица и прочие ароматические средства, да еще ваш разлюбезный цинковый купорос – чересчур поверхностно, как по мне.

Тёрпл, грузный румяный холостяк средних лет, больше походил на ресторатора, чем на гробовщика. Его пылкая тирада завершилась звучным фырканьем, и он смерил коллегу взглядом, исполненным полушутливой воинственности.

– А мне так вполне сгодится и цинковый купорос, – довольно резко парировал Калеб Адли.

Он был худосочным замухрышкой и больше напоминал священника, чем похоронных дел мастера. Адли с равным усердием пилили и его жена, и партнер. И хоть он редко рвался отстаивать собственные взгляды, замечания Тёрпла вызывали у него гораздо большее неприятие, чем подначки жены.

– Ну уж я бы вам не доверился, – заметил Тёрпл. – Вы бы точно все испакостили. Не хотел бы я после смерти попасть к вам на стол.

– А вот я временами чувствую, что не прочь над вами поработать, – злобно и язвительно ответствовал Адли.

– Да ну вас совсем, Калеб. Послушайте, если уж я скончаюсь раньше вас, а вы полезете ко мне со своими коновальскими замашками, я натурально восстану из мертвых.

– Мертвые не восстают, – отозвался Адли, который не только был в некотором роде саддукеем, но и не отличался богатым воображением.

II

В этом рассказе мы не будем подробно или даже в общих чертах живописать будни гробовщиков.

В течение многих лет, последовавших за приведенной выше перепалкой, и Тёрпл, и Адли придерживались каждый своего похоронного курса. Затруднительно было бы определить степень братской любви, связывающей этих двоих, памятуя об извечных спорах, к которым одна сторона относилась полушутя-полупрезрительно, а вторая исключительно враждебно. Тёрпл высмеивал профессиональные приемы и взгляды своего сотоварища, а Адли исправно возмущался в ответ. Каждодневные эти перебранки повторялись с незначительными вариациями тысячи раз.

Все изменилось, когда в фирму приняли третьего партнера, Томаса Эгдейла. Эгдейл был молод и сравнительно неопытен в похоронных делах, к тому же отличался кротким нравом, а потому скоро сделался предметом нападок обоих коллег и в особенности Адли, который таким образом вымещал свою злость, вызванную постоянными шпильками и высокомерными замечаниями Тёрпла.

Но и похоронных дел мастера, подобно прочим смертным, подчиняются естественным законам бытия. В одно прекрасное утро Тёрпла, который давно уже имел склонность к апоплексии и тем не менее никак не рассчитывал столь внезапно оставить сей бренный мир, обнаружили мертвым в номере гостиницы, который он занимал вот уже двадцать с лишним лет. Естественно, его деловые партнеры были глубоко потрясены печальным известием и, поскольку он не оставил никаких распоряжений касательно данного вопроса, со всей подобающей поспешностью занялись трупом.

Весьма непростые и весьма занимательные чувства обуревали Адли, когда он стоял перед своим рабочим столом, на котором лежал покойный Тёрпл. Трудно сказать, сколь сильны были горе и сожаление Адли, но к ним, несомненно, примешивались и тайное ликование, и желание отыграться, если даже не отомстить. Ведь Тёрпл, который всю жизнь и притом весьма изобретательно поносил профессиональные навыки коллеги, теперь вдруг оказался во власти своей жертвы, готовящейся снарядить его в последний путь. Не стоит, пожалуй, писать здесь, что Адли возрадовался, но он уж точно испытал то, что испытывает притесняемый, которому напоследок выпал шанс взять правосудие в собственные руки.

Адли решил, что сам займется необходимыми процедурами, а Эгдейлу доверит лишь положить тело в заранее подготовленный роскошный гроб.

Стоял пасмурный, туманный мартовский день, Адли с Эгдейлом, прежде чем приняться за свою жуткую работу, зажгли светильники в задней комнате похоронной конторы, и вся зловещая сцена разыгрывалась словно под покровом ночи.

«Так я и селедку соленую не сумел бы забальзамировать, да? – подумал Адли, припоминая излюбленную шутку покойного партнера и преисполняясь мрачным возмущением, свойственным тем, кого Бог обделил чувством юмора. – Ну что ж, посмотрим».

Он приблизился к тучному, если не сказать пузатому, мертвецу и уже собирался было сделать первый надрез. Но надрез сделать так и не удалось – во всяком случае Калебу Адли, – ибо, когда он склонился над телом, грузная земная оболочка Джонаса Тёрпла вдруг шевельнулась, открыла глаза и уселась на холодном покойницком столе.

Адли отскочил. Его тут же с головы до ног прошибло ледяным потом. Ужас лишил тщедушного гробовщика способности мыслить и здраво рассуждать. Неладное творилось и с сердцем – оно пропускало удары, и Адли испытывал приступ сильнейшего удушья. Весьма суеверному Эгдейлу хватило одного взгляда на оживший труп – младший партнер тут же стремглав выскочил из конторы через заднюю дверь.

– Что я тебе говорил, Калеб? – услышал Адли голос мертвеца.

Чудовищный этот голос словно доносился из глубин подземного склепа и звучал приглушенно, будто проходя сквозь вязкую или полужидкую субстанцию. Он совсем не напоминал голос живого Тёрпла – так вполне мог бы разговаривать только что воскрешенный Лазарь.

Если покойный и сказал еще что-нибудь, Адли его уже не услышал. Расшалившееся сердце наотрез отказалось биться, и он рухнул замертво.

III

Через два часа Эгдейл сумел несколько обуздать испуг и отважился вернуться в похоронную контору. О невероятных событиях, которые вынудили его к столь поспешному бегству, он успел поведать нескольким горожанам, в том числе и доктору, подписавшему свидетельство о смерти Тёрпла, и потому в контору заявилась отважная делегация, решительно намеренная выяснить все обстоятельства дела.

Но даже суеверный Эгдейл не ожидал застать столь необъяснимую картину: труп Тёрпла чинно-благородно лежал на том же самом столе в том же самом положении, в каком его и оставили, без малейших признаков жизни, естественной или же противоестественной. Доктору Мартину хватило одного взгляда, чтобы подтвердить свой первоначальный диагноз: Тёрпл был совершенно и в соответствии со всеми законами природы мертв.

Адли поначалу никто из них не заметил. Когда Эгдейл выскочил из конторы, его партнер был еще жив, а потому молодой гробовщик заключил, что тот тоже ретировался. Так что об Адли никто особенно и не вспоминал.

Вышло так, что именно Эгдейл совершил невероятное открытие: новенький гроб, подготовленный для Тёрпла, уже не пустовал – в нем лежал Калеб Адли! И еще более невероятное, если это возможно, открытие выпало на долю доктора Мартина, выполнившего обязанности судебного медика: тело Адли было надлежащим образом забальзамировано, причем с использованием преимущественно сулемы. А вот тело Тёрпла по-прежнему нуждалось в услугах бальзамировщика.

Признания Атаммая

Мне, чьи пальцы не привычны ни к бронзовому стилусу, ни к тростниковому перу, ибо единственным орудием, которому я всегда хранил верность, был длинный двуручный меч, пора изложить необычайные и прискорбные события, что стали предвестниками запустения Коммориома, оставленного царем и его народом. Я как никто подхожу для этого, ибо именно я сыграл в них важнейшую роль и последним оставил город, когда остальные его покинули.

Как всем известно, в былые времена Коммориом был величественной и процветающей столицей, мраморной и гранитной короной Гипербореи. С учетом обстоятельств, при которых город был оставлен жителями, о его упадке ходит множество противоречивых слухов и россказней, и я, ныне пребывая в преклонных летах, трижды прославленный заслугами перед городом, я, чьи силы начали угасать не раньше, чем я отдал службе одиннадцать раз по пять лет, собираюсь поведать вам правду, пока она полностью не изгладилась из языка и памяти людской. Так я и поступлю, хотя мне придется сознаться в собственном поражении, в единственной оплошности, допущенной за долгие годы безупречной службы.

Для тех, кто прочтет это в грядущие годы и, возможно, в грядущих землях, представлюсь. Я Атаммай, главный палач Узулдарума, прежде исполнявший эту же должность в Коммориоме. Мой отец Мангай Тал был палачом до меня, как и его предки вплоть до тех, кто служил при легендарных поколениях древних царей и опускал громадный медный меч правосудия на плаху из дерева эйгон.

Извините, если обнаруживаю простительную старцу склонность блуждать среди воспоминаний молодости из тех, что вобрали в себя царский пурпур дальних горизонтов и славу, что освещает невозвратимое. Так слушайте! Я снова молодею душой, когда в этом тусклом городе прожитых впустую лет предаюсь воспоминаниям о Коммориоме, его стенах, подобных горам, что взирали на джунгли сверху вниз, его алебастровых шпилях, пронзающих небеса. Несравненный средь городов, простерший власть и главенство надо всем, был Коммориом, взимавший дань от берегов Атлантиды до берегов обширного континента Му. Город, куда стекались купцы из дальнего Тулана, что граничит на севере с неизведанными льдами, из южного царства Чо Вулпаноми, что простирается до самого озера из кипящего битума. Слушайте! Гордым и величественным был некогда Коммориом, и самые скромные его жилища были краше дворцов, что строят в иных местах. И не виной тому, как болтают люди, пророчество Белой сивиллы со снежного острова Поларион, что великолепие и слава Коммориома отданы были на поругание пятнистым лианам и пятнистым змеям. Виной тому было событие куда более жуткое, истинный ужас, против которого власть царя, мудрость жрецов и острота мечей были равно бессильны. Так слушайте! Город уступил не сразу, не сразу его защитники были принуждены его оставить. И пусть другие забывают, пусть считают эту историю сомнительной и не заслуживающей доверия, я никогда не перестану оплакивать Коммориом.

Ныне мышцы мои усохли, и время капля за каплей выпило кровь из вен, присыпав голову пеплом угасших светил. Однако в былые дни во всей Гиперборее вы не нашли бы палача храбрее и непреклоннее; имя мое было алой грозой, внушающим ужас предостережением тем, кто замышлял недоброе в городе или в лесу, и жестоким грабителям из диких племен. Облаченный в кровавый пурпур, приличествующий моей должности, каждое утро стоял я на площади, где все жители могли узреть меня, и в назидание им исполнял мою кровавую службу. И не раз и не два за день золотисто-алый двуручный медный серп собирал свою жатву, обагряясь темно-красной, как выдержанное вино, кровью. За мою ни разу не дрогнувшую руку и верный глаз, ибо я всегда рубил с первого удара, я был почитаем царем Локваметросом и населением Коммориома.

Я хорошо помню – ибо зверства его превосходили всякую меру, – как впервые услыхал о злодее Книгатине Зхауме. Происходил он из малоизвестного и неприятного народа вурмов, обитавшего, по своему обычаю, в пещерах диких зверей – зверей куда менее свирепых, которых вурмы убивали или изгоняли из нор, – в черных Эйглофианских горах в дне пути от Коммориома. Вурмы больше походят на диких животных, чем на людей, из-за густой шерсти на теле, а также нечестивых ритуалов и обычаев, которым привержены. Именно из них и собрал Книгатин Зхаум свою жуткую банду, каждый день осквернявшую отроги гор злодейскими грабежами. Впрочем, что грабежи – даже людоедство было не самым омерзительным из их деяний.

Из этого несложно заключить, что вурмы были туземцами, ведущими род от некоей отвратительной расы. Говорили, что Книгатин Зхаум относится к еще более древнему роду, будучи наследником по материнской линии нечеловеческого божества Цатоггуа, которому повсеместно поклонялись в дикие времена. Были и те, кто шептался о еще более удивительной крови (если ее можно назвать кровью) и внушающем ужас родстве с темным протейским отродьем, что вместе с Цатоггуа явилось из древних миров и внешних измерений, коим отличная от человеческой физиология и геометрия определили иной путь развития. Считалось, что благодаря этому всеобъемлющему смешению рас тело Книгатина Зхаума, в отличие от волосатых бурых тел его соплеменников, было безволосым от макушки до пят, к тому же покрыто черными и желтыми пятнами; даже среди своих он славился лютой жестокостью и хитростью.

Долгое время этот омерзительный преступник был для меня всего лишь именем, но вскоре я неизбежно начал подумывать о нем с профессиональным интересом. Многие верили, что никакое оружие его не возьмет; болтали, что неким невообразимым способом он может сбежать из любого подземелья, стены которого непроницаемы для смертных. Разумеется, я пропускал эту болтовню мимо ушей, ибо за всю карьеру не встречал никого, кто обладал бы подобными способностями, а темные суеверия толпы можно сбросить со счетов.

Изо дня в день, несмотря на мою занятость – ибо я ревностно исполнял свою службу, – до моих ушей доходили новые слухи о его бесчинствах. Казалось бы, родные горы, а также холмистые плодородные равнины и многонаселенные города окрест этих гор предоставляли обширное поле деятельности для его злодеяний, но негодяю было мало. Его вылазки становились все наглее, охватывая все более отдаленные территории, пока однажды преступник не явился бесчинствовать в деревню, которая из-за близости к Коммориому вполне могла считаться его пригородом. Там со своей мерзкой бандой Книгатин Зхаум совершил множество неописуемых жестокостей и, пленив жителей, о чьей злосчастной судьбе можно было только гадать, вернулся в свои пещеры за стеклянными склонами Эйглофианских гор, прежде чем на место преступления явились представители закона.

Именно это дерзкое нападение заставило закон в полной мере проявить свою власть и всерьез заняться Книгатином Зхаумом и его бандой. До сих пор их злодеяния были отданы на откуп местных властей – теперь же оказались под пристальным вниманием безжалостных блюстителей порядка из самого Коммориома. Все перемещения преступника отслеживались, города, на которые он мог напасть, тщательно охранялись, и повсюду были расставлены засады.

Однако даже потом Книгатину Зхауму месяц за месяцем удавалось избегать поимки; он продолжал устраивать удаленные вылазки с пугающей частотой. В конце концов почти случайно – или, возможно, вследствие его собственного безрассудства – он был пойман среди бела дня на большой дороге неподалеку от городских окраин. Вопреки ожиданиям преступник, прославленный свирепостью, не оказал никакого сопротивления и, обнаружив, что окружен лучниками и копейщиками, одарил их кривой и загадочной улыбкой, которая еще много ночей тревожила сон тех, кто при сем присутствовал.

Никто не мог объяснить, почему он был один и почему не удалось тогда же или впоследствии схватить никого из его сотоварищей. Тем не менее известие о его поимке было встречено в Коммориоме ликованием; все без исключения желали лицезреть прославленного преступника. Что уж говорить обо мне, ведь в свое время именно мне предстояло достойным образом его обезглавить.

Наслушавшись страшных историй, о которых я упоминал, я ожидал увидеть перед собой поистине выдающегося злодея. Но даже при первом взгляде, когда преступника вели сквозь беснующуюся толпу, Книгатин Зхаум превзошел мои самые зловещие ожидания. Обнаженный до пояса, он был облачен в шкуру какого-то длинношерстого зверя, грязными клочьями свисавшую до колен. Впрочем, это мелочи в сравнении с теми чертами его облика, которые вызвали у меня омерзение, смешанное с неподдельным изумлением. Его конечности, торс, черты лица внешне напоминали обычного туземца, и даже с полным отсутствием на его теле волос – в таком виде он отдаленно напоминал богохульную карикатуру на бритого священнослужителя – можно было смириться; и даже крупные бесформенные пятна, словно у громадного боа, можно было отнести к причудам пигментации. Вовсе не это, а какая-то омерзительная пластичность и волнообразная гибкость, заставлявшая предположить, что его позвоночник и внутренности устроены не так, как у обычных людей, а скорее как у змеи – можно было подумать, что у него отсутствовал костный каркас, – понуждали меня смотреть на пленника и предстоящую мне по долгу службы задачу с невыразимым омерзением. Он не шел, а скользил; его сочленения – расположение коленей, бедер, локтей и плеч – казались произвольными и искусственными. Чувствовалось, что его внешнее сходство с человеком – не более чем уступка анатомическим условностям; что его телесный облик в любой момент легко может измениться, приняв неслыханные очертания и неведомые измерения, какие встречаются в иных галактиках. Сказать по правде, теперь я готов был поверить жутким россказням о его предках. И равно с ужасом и любопытством гадал, что́ явит удар правосудия, что за зловонной гной вместо благородной крови осквернит беспристрастный меч.

Ни к чему подробно описывать, как Книгатин Зхаум был осужден за свои многочисленные злодеяния. Судьи были неумолимы и не стали долго раздумывать: никаких задержек и прений по мелочам. Пленника поместили в потайную темницу под главной тюрьмой – камеру, вырубленную в архейском гнейсе на довольно большую глубину, куда заключенного опускали и поднимали на длинной веревке при помощи лебедки. Вход в камеру закрывал большой валун, и денно и нощно его охраняла дюжина стражников. Впрочем, Книгатин Зхаум не предпринимал попыток бежать; казалось, он совершенно смирился со своей участью. Для меня, ибо я всегда был наделен сильным даром предвидения, в его неожиданной покорности таилось что-то зловещее. К тому же мне не понравилось поведение пленника на суде. Хотя ему предоставили толмачей, знавших грубый, шипящий эйглофианский диалект, подсудимый не ответил ни на один вопрос и не пытался себя защищать. Менее всего мне пришлось по душе то, как, не дрогнув и не моргнув глазом, он выслушал приговор высокого суда Коммориома, провозглашенный по очереди восемью судьями и официально утвержденный царем Локваметросом. После чего мне оставалось только поострее наточить меч и пообещать себе приложить все силы, чтобы во время предстоящей казни моя многоопытная мускулистая рука не дрогнула.

Мне не пришлось долго ждать, ибо две недели, что обычно проходили между судом и казнью, ввиду подозрительного поведения осужденного и чудовищности его многочисленных деяний сократили до трех дней.

В назначенное утро, после ночи, которую провел, одолеваемый самыми омерзительными сновидениями, я со свойственной мне пунктуальностью явился к плахе из древесины эйгона, с геометрической точностью установленной в самом центре главной площади. Меня встретила огромная толпа; палящее янтарное солнце сияло на горностаях и гагачьем пуху знати, домотканом сукне крестьян и торговцев и грубой овчине чужеземцев.

Не уступая мне в пунктуальности, вскоре появился Книгатин Зхаум, окруженный изгородью секачей, копий и трезубцев. Кроме того, все выходы из города, а также входы на главную площадь охранялись стражниками из-за опасений, что оставшиеся на свободе члены отчаянной шайки в последний момент попытаются освободить знаменитого главаря.

Под бдительным присмотром стражников Книгатин Зхаум выступил вперед, вперив в меня ничего не выражающий взор охристых глаз, лишенных век, в которых – заглянув ему прямо в глаза – я не заметил зрачков. Затем он опустился на колени и безропотно подставил пятнистый загривок. Примеряясь к его голове и готовясь нанести смертельный удар, я сильнее прежнего был поражен омерзительной гибкостью, составлявшей самую суть его существа; отсутствие хребта, тошнотворное и инопланетное, казалось мне нечестивой насмешкой над человеческим телом. Я также ощущал странную холодность, непробиваемый цинизм, который пронизывал все его члены и конечности. Он был словно змея в спячке или мощная лиана в джунглях, не подозревающая о занесенном топоре. Меня не покидала уверенность, что за всю свою многолетнюю службу я ни разу с таким не сталкивался; тем не менее я уверенно поднял меч, описав им в воздухе симметричную дугу, и недрогнувшей рукой опустил его на рябую шею.

Для руки, заносящей меч, все шеи различны. Мое нынешнее ощущение не имело ничего общего с тем, что испытываешь, разрубая живую плоть. Однако я с облегчением вздохнул, увидев, что цель достигнута: отрубленная голова Книгатина Зхаума лежала на видавшей виды колоде, а его тело скорчилось на мостовой, даже не дернувшись напоследок. Крови не было – только выделилось немного черной, смолистой и зловонной жидкости, которая спустя несколько минут исчезла, ни следа не оставив на древесине и мече. Поверхность раны обнажила полное отсутствие позвоночника. Однако, как бы то ни было, непотребная жизнь Книгатина Зхаума была завершена, приговор царя Локваметроса и восьмерых судей Коммориома исполнен надлежащим образом.

Со скромной гордостью я принял приветственные крики толпы, с живым участием наблюдавшей за исполнением мною моих служебных обязанностей и ликующей над мертвым телом. Проследив, чтобы останки Книгатина Зхаума были переданы в руки городских могильщиков, отвечавших за эту требуху, я покинул площадь и вернулся домой, ибо других казней в тот день не было. Совесть моя была чиста, и я радовался, что поработал достойно и неприятная обязанность осталась позади.

Как было принято поступать с телами самых гнусных преступников, тело Книгатина Зхаума с оскорбительной поспешностью погребли в чистом поле за пределами города – там, где жители устроили свалку. Оно лежало в безымянной могиле между двух мусорных куч. Законность была в полной мере восстановлена; и все, от царя до крестьян, пострадавших от набегов отчаянных головорезов, сочли, что удовлетворены.

После обильной трапезы, состоявшей из плодов суваны и бобов джонгуа, которые я щедро запивал вином фоума, я отправился спать. С моральной точки зрения у меня были все основания заснуть сном праведника, однако, как и в предыдущую ночь, меня до утра одолевали какодемонические сны. Из них в памяти осталось лишь пронизывающее сознание невыносимого страшного предчувствия, однообразно накапливающийся ужас, не имеющий формы и имени; мучительное и неизбывное чувство тщеты, тьмы, безнадежных трудов и разочарования. Невнятно, отказываясь принимать зримую форму, во мне теплилось еще одно смутное воспоминание – о том, чего обычно люди не видят ни глазом, ни мысленно; и вышепомянутое неизбывное чувство, и ужас были неразрывно с ним связаны. Утром я встал не просто невыспавшимся, но усталым, словно провел вечность в тщетных попытках достичь чего-то недостижимого, словно был занят каким-то бессмысленным механическим трудом. Оставалось приписать свои ночные страдания джонгуа; я решил, что вчера переел этих питательных бобов. По счастью, в моих снах не было и намека на мрачный и зловещий символизм, который проявится вскоре.

Посмею ли описать то, что представляет угрозу Земле и ее обитателям? То, что преступает границы людской и земной власти? Ниспровергает разум, насмехается над измерениями, отрицает биологию? Ибо история эта до сих пор внушает мне ужас; и спустя семижды пяти лет дрожь пронзает мою руку, когда я пишу.

Впрочем, отправляясь к месту экзекуции, где трое весьма жалких преступников, чье строение черепов я забыл, равно как и их преступления, готовились принять заслуженную кару от моей умелой руки, я еще ни о чем не догадывался. Однако, не успел я добраться до места, как был оглушен шумом, который распространялся по улицам и проспектам Коммориома. Я различал мириады воплей: ужас, ярость, страх и горестные стенания подхватывались всеми, кто в этот час оказался в городе. Встречая граждан, пребывавших в смятении и не прекращавших вопить, я вопрошал их о причине такого переполоха. От них я узнал, что Книгатин Зхаум, чья преступная карьера была, по моему мнению, завершена, опять объявился и отпраздновал нечестивое чудо своего воскресения из мертвых, совершив ужасающее преступление прямо на центральном проспекте города на глазах ранних прохожих! Он схватил почтенного торговца бобами джонгуа и принялся живьем поглощать свою жертву, не обращая внимания на свист, кирпичи, стрелы, копья, камни и проклятия, которыми осыпали его собравшаяся толпа и стражники. И лишь насытив свой чудовищный аппетит, он позволил стражникам себя увести, оставив от торговца бобами только кости да одежду, отмечавшие место гнусного преступления. Ввиду отсутствия судебных прецедентов Книгатина Зхаума снова бросили в темницу под городской тюрьмой – дожидаться решения царя и восьмерых судей.

Вы легко можете представить растущее замешательство, глубочайшее смятение, в которое это событие погрузило меня, а равно и других жителей, а также городские власти. Как видели все, Книгатин Зхаум был должным образом обезглавлен и погребен согласно обычаю; его воскресение не только противоречило природе, но и являлось самым возмутительным и обескураживающим нарушением закона. С точки зрения права требовалось выпустить особый статут, обязывающий заново осудить и повторно казнить злоумышленников, которым пришла охота восставать из законно назначенной им могилы. Помимо этого, горожане были охвачены ужасом; и с первых дней самые невежественные и самые благочестивые твердили, что это предвестие надвигающихся на город бедствий.

Я, человек научного склада ума, отвергающий предрассудки, был склонен искать объяснение в неземных предках Книгатина Зхаума. Я не сомневался, что оно кроется в особенностях чуждой нам биологии и свойствах инопланетного жизненного вещества.

Движимый азартом исследователя, я собрал могильщиков, которые хоронили Книгатина Зхаума, и велел отвести меня к месту погребения на свалке. Там нас ждали удивительные открытия. Земля не была потревожена, лишь сбоку виднелась глубокая нора, как будто проделанная крупным грызуном. Труп человека или, по крайней мере, труп, напоминающий человеческий, не мог пройти через это отверстие. По моему приказу могильщики убрали землю, черепки и прочий мусор, которые ранее насыпали над казненным. На дне могилы не было ничего, лишь едва различимый липкий след там, где лежало тело; вскоре и сам след, и его едкое зловоние улетучились без следа на свежем воздухе.

Озадаченный и еще сильнее сбитый с толку, я ждал нового суда, все еще надеясь, что для произошедшего найдется рациональное объяснение. На сей раз судьи мешкали еще меньше прежнего. Подсудимого снова приговорили к смерти; казнь должна была состояться на следующее утро. В приговоре была приписка: останки следовало запечатать в деревянном саркофаге, а саркофаг поместить в каменную яму и завалить крупными валунами. Эти меры, казалось, должны были помешать нездоровой и противозаконной склонности несносного злодея воскресать из мертвых.

Когда Книгатин Зхаум снова предстал передо мной в окружении удвоенного количества стражников и зевак, которые теперь не только занимали всю площадь, но и толпились на прилегающих улицах, я воззрился на него с сугубым вниманием и еще большей брезгливостью. Обладая хорошей памятью на анатомические особенности, я заметил в его облике странные перемены. Огромные пятна тусклого черного и нездорового желтоватого цвета, покрывавшие его с головы до пят, теперь располагались иначе. Сместившиеся кляксы вокруг глаз и рта придавали лицу почти невыносимое мрачное и сардоническое выражение. Его шея заметно укоротилась, хотя там, где она соединялась с головой, не было видно никаких разрывов. Оглядев его руки и ноги, я заметил и другие странности. Я неплохо разбираюсь в физических материях, однако не желал задумываться о том, какие внутренние процессы привели к таким изменениям; еще меньше мне хотелось гадать, к каким результатам приведут дальнейшие трансформации, если они последуют. Страстно надеясь, что Книгатину Зхауму вместе с чудовищными особенностями его нечестивого тела наконец-то придет неизбежный конец, я размахнулся и мощным ударом обрушил меч правосудия на шею приговоренного.

И снова, насколько способны были судить глаза смертного, удар произвел ожидаемое действие. Голова покатилась по плахе, а торс и конечности рухнули навзничь на запятнанные плиты мостовой. С точки зрения закона этот дважды гнусный злодей был дважды умерщвлен.

Как бы то ни было, на сей раз я не погнушался самолично проследить за погребением и убедиться, что все болты на прекрасном саркофаге из древесины афы закручены, а десятифунтовую яму, в которую опустили саркофаг, засыпали специально подобранными валунами. Чтобы поднять каждый, требовалось трое мужчин. Мы все сочли, что неугомонный Книгатин Зхаум наконец-то упокоился с миром.

Увы! О, тщета мирских надежд и трудов! Утро принесло весть о новом непередаваемом, немыслимом злодеянии: этот получеловек снова бесчинствовал в городе и на сей раз удовлетворил свои людоедские наклонности, пожрав одного из самых уважаемых граждан Коммориома. Этим горожанином был не кто иной, как один из восьмерых судей; однако тучного судьи злодею показалось мало, и на десерт он закусил выступающими частями лица стражника, который пытался помешать поглощению главного блюда. Как и прежде, все это происходило на виду у огромной толпы. Обглодав жалкие остатки левого уха стражника, Книгатин Зхаум, кажется, насытился и покорно позволил себя увести.

Услыхав новости, я, как и те, кто вместе со мной положил столько сил на погребение злодея, был несказанно удивлен. На толпу же случившее произвело поистине ошеломляющее впечатление. Самые суеверные и робкие начали покидать город; вспомнились забытые пророчества; многие жрецы заговорили о необходимости умиротворить их разгневанных богов и идолов щедрым подношением. Я с пренебрежением относился к подобной болтовне, но даже я понимал, что в сложившихся обстоятельствах постоянное воскресение Книгатина Зхаума заставляло сомневаться не только в религии, но и в науке.

Мы осмотрели гробницу, хотя бы ради проформы, и обнаружили, что выступающие над поверхностью валуны были сдвинуты с места, как будто для того, чтобы освободить проход крупной змее или ондатре. Саркофаг со всеми металлическими болтами лопнул с одного конца; мы вздрогнули, вообразив силу, способную разорвать саркофаг изнутри.

Поскольку произошедшее опровергало все известные законы биологии, на судебные формальности махнули рукой; меня, Атаммая, призвали в тот же день до полудня и официально велели снова обезглавить Книгатина Зхаума. Решение о том, как захоронить останки, оставили на мое усмотрение; все стражники и солдаты, буде потребуется их содействие, отдавались в мое полное распоряжение.

Глубоко ценя оказанную мне честь, крайне озадаченный, но неустрашимый, я взялся за дело. Когда преступника привели, не только мне, но и остальным бросилось в глаза, что в его физическом облике после очередного воскресения произошли перемены. Нынешний удивительный и отталкивающий рисунок его пятен лишь отдаленно напоминал предыдущий, а человеческие черты еще сильнее исказились под инопланетным воздействием. Шея исчезла почти полностью; глаза на лице, испещренном выпуклостями и впадинами, теперь располагались по диагонали; нос и губы явно собирались поменяться местами; были и другие деформации, которые я не стану описывать и которые свидетельствовали о чудовищной деградации благородных и самых характерных человеческих черт. Упомяну, впрочем, странные наросты, словно кольцеобразные коровьи подгрудки или сережки у индюков, в которые превратились его коленные чашечки. Тем не менее это все еще был Книгатин Зхаум, который стоял (если бы его осанка была достойна этого слова) перед плахой.

При третьем отсечении головы отсутствие шеи предполагало сугубую точность и верность руки, которыми по всем критериям обладал только я. Счастлив сообщить, что и на этот раз не подвел. И снова этот мерзкий головоногий был рассечен надвое. Промахнись я совсем немного, и это была бы уже не декапитация, а расчленение.

И в третий раз мы с моими помощниками предали тело земле, и наши ревностные труды не прошли даром. Мы уложили останки в прочный бронзовый саркофаг, а голову разместили в ящике поменьше из того же материала. Крышки саркофагов припаяли расплавленным металлом; после чего разместили саркофаги в разных концах Коммориома. Тот, в котором покоилось тело, зарыли глубоко под скалой; второй хоронить не стали, ибо я рассчитывал всю ночь просидеть рядом с ним в компании стражников. Я также расставил многочисленных часовых вокруг места, где был погребен первый саркофаг.

Наступила ночь; с семью проверенными воинами, вооруженными трезубцами, мы отправились туда, где оставили меньший из саркофагов, – к заброшенной усадьбе на задворках города, подальше от густонаселенных районов. Я прихватил с собой короткий фальшион и большую алебарду. Мы также взяли с собой достаточно факелов – чем больше света будет во время нашего дежурства, тем лучше; несколько факелов мы запалили сразу, воткнув их в щели между плитами, чтобы освещали саркофаг со всех сторон.

Мы также не забыли прихватить немало красного вина фоума и кости из бивней мамонта, готовясь скоротать темные ночные часы за выпивкой и игрой. Время от времени поглядывая на саркофаг, мы принялись попивать вино, не забывая об умеренности, и делать осторожные ставки – не более пяти пазуров на кон, – как поступают опытные игроки, пока изучают повадки соперников.

Быстро стемнело; в сапфировом квадрате над головой, который наши факелы делали черным как смоль, мы видели Полярную звезду и красные планеты, в последний раз наблюдавшие Коммориом во всей его славе. Но мы и думать не думали о близости катастрофы – напротив, храбрились и с издевкой провозглашали тосты за чудовищную голову, ныне отделенную от гнусного тела и надежно запертую в бронзовом ящике. Вино передавалось по кругу, и его розовый дух разжег нашу кровь, ставки стали больше, игроки разгорячились.

Не ведаю ни сколько звезд проступило на небе, ни сколько раз я прикладывался к передаваемой по кругу бутылке. Однако помню, что выиграл не менее девяноста пазуров у стражников, которые вволю бранились, тщетно пытаясь переломить ход игры. И я, как и прочие, напрочь забыл о причине наших ночных бдений.

Саркофаг, в котором лежала голова, первоначально делался для ребенка. Мне могут сказать, что решение поместить туда голову было греховным и кощунственным использованием превосходной бронзы, но в тот момент ничего более подходящего по размеру и прочности мы не нашли. В пылу игры, как я уже упомянул, мы совершенно забыли за ним присматривать; я вздрагиваю от мысли, сколько подозрительного мы проглядели и прослушали, прежде чем удосужились вновь обратить внимание на саркофаг. Внезапно раздался громкий металлический лязг, словно били в гонг или в щит, и мы осознали, что происходит нечто необычное; не сговариваясь, мы обернулись к ящику, который тем временем приподнялся над плитами двора и начал раскачиваться самым невероятным образом внутри факельного круга. То одним, то другим углом ящик отталкивался от земли, проделывал пируэты в воздухе и снова опускался, громко клацая по граниту.

Мы едва успели постичь истинный ужас происходящего, когда случилось нечто еще чудовищнее. Маленький гроб начал зловеще вздуваться со всех сторон – крышка, дно, бока, – окончательно утратив первоначальную форму. Прямые углы разбухли и скруглились, точно в кошмаре, и скоро ящик стал больше напоминать продолговатую сферу; затем с ужасающим звуком крышка затрещала по швам и наконец разлетелась вдребезги. Через длинный, рваный разлом в адском бурлении изливалась черная набухающая масса непостижимой природы, кипя, словно ядовитая пена миллионов змей, шипя, как бродящие дрожжи, и бугрясь огромными, похожими на сажу шарами размером со свиные мочевые пузыри. Перевернув несколько факелов, омерзительная масса волной покатилась по плитам двора, и мы в ужасе и ошеломлении отпрянули, чтобы не оказаться у нее на пути.

Перевернутые факелы сильно чадили и выбрасывали искры; вжавшись в стену, мы наблюдали за невероятными перемещениями темной массы, которая замерла на месте, собираясь в клубок, потихоньку оседая, словно какое-то дьявольское тесто. Затем сжалась, опустилась на землю и начала трансформироваться, пытаясь придать себе первоначальную форму головы из саркофага, хотя получалось у нее плохо. Сначала масса округлилась черным шаром, на пульсирующей поверхности которого, словно на плоском рисунке, стали проступать черты лица. В центре шара возник единственный глаз без века – охристый, лишенный зрачка и фосфоресцирующий; он взирал на нас, пока масса, вероятно, собиралась с мыслями. Пролежав на земле около минуты, она, словно выпущенная из катапульты, рванулась мимо нас в открытые ворота и исчезла в лабиринте ночных улиц.

Несмотря на изумление и замешательство, от нас не ускользнуло направление, в котором она двигалась. К нашему вящему ужасу, темная масса направлялась в ту часть Коммориома, где было погребено тело Книгатина Зхаума. Мы не осмеливались гадать, с какой целью и чего нам ждать дальше. Несмотря на то что нас одолевали миллионы страхов и сомнений, мы схватили оружие и последовали за нечестивой головой с быстротой и решимостью, которые позволяло изрядное количество выпитого.

В этот час на улицах было пусто: даже самые отчаянные гуляки разошлись по домам или напились и свалились под стол в таверне. Темнота была хоть глаз коли, гнетущая и безотрадная; звезды приглушенно сияли, словно их застилала мутная дымка чумных миазмов. Мы продвигались по главной улице, и в тишине мостовая отзывалась гулким эхом, как будто твердый камень под ногами успел подвергнуться коррозии, за время нашего странного бдения обратившись могильными склепами.

До сих пор мы не обнаружили ни следа той ядовитой мерзости, что выплеснулась из расколотого саркофага. А равно, к нашему облегчению и вопреки страхам, не повстречали ничего отдаленно на нее похожего. Однако в самом центре Коммориома мы наткнулись на стражников с алебардами, трезубцами и факелами – этих людей я ранее расставил вокруг гробницы Книгатина Зхаума. Стражники пребывали в тревоге и смятении; они поведали нам ужасную историю о том, как глубокую могилу вместе с наваленными сверху валунами разворотило, словно при землетрясении; как пенящаяся и шипящая масса питоном проскользнула между валунами и исчезла во тьме. В свою очередь, мы поделились с ними тем, что случилось за время ночной стражи; все согласились, что великая мерзость пострашнее дикого зверя или ядовитой змеи вырвалась на свободу и снова рыщет в ночи по улицам Коммориома. И только шепотом решались мы обсуждать, что нас ждет с наступлением утра.

Объединив силы, мы принялись обыскивать город, прочесывая улицы и проспекты, и наши храбрые сердца трепетали при мысли, какое исчадие ада могут в любое мгновение выхватить из тьмы наши факелы в очередной подворотне, закоулке или створе ворот. Однако поиски были тщетны; и вот уже звезды поблекли на выцветающем небе; рассвет зажег мраморные шпили призрачным серебром; водянистый янтарный свет просочился на стены и камни мостовой.

Вскоре и другие, не наши шаги эхом разнеслись по городу; постепенно воздух заполнили привычные гомон и говор. Появились прохожие, торговцы фруктами, молоком и бобами из ближайших деревень. Однако мы так и не встретили того, кого искали.

Мы шли по просыпающемуся городу, занятому утренними хлопотами. Затем резко, без предупреждения, при обстоятельствах, способных устрашить самого стойкого и напугать самого храброго, мы настигли того, кого преследовали. Мы входили на площадь, где стояла плаха, на которой тысячи злодеев сложили свои грешные головы, и тут услышали жуткие вопли смертельного ужаса и боли. Никто, кроме этой чудовищной твари, не мог быть их причиной. Мы ускорили шаг и увидели, как двое прохожих, которых угораздило пересекать площадь вблизи плахи, корчатся в объятьях неописуемого чудовища, существование которого отвергли бы и древние сказания, и наука.

Несмотря на произошедшие с ним невероятные перемены, подойдя ближе, мы сразу узнали Книгатина Зхаума. Соединившись в третий раз с омерзительным торсом, его голова как будто наполовину расплющилась о диафрагму; вероятно, в процессе слияния один глаз окончательно оторвался от другого и теперь располагался в пупке, прямо под выступающей челюстью. Были и другие, еще более омерзительные изменения: руки стали щупальцами, на конце которых пальцы извивались, точно клубки змей; а там, где должна быть голова, плечи вздыбились конусом, на вершине которого красовался рот, похожий на чашу. Однако самым неслыханным и непредставимым было преображение нижних конечностей: колени и бедра раздвоились, обратившись длинными гибкими хоботками, усеянными присосками в виде разинутых ртов. Используя все свои ротовые отверстия и конечности, чудовищная аномалия поглощала двух незадачливых прохожих.

Привлеченная воплями, толпа наблюдала за тошнотворной сценой из-за наших спин. Казалось, в одно мгновение город заполнил невыносимый ор и гвалт, и громче всего в этом оре и гвалте звучал всепоглощающий ужас.

Я не стану описывать наших чувств как мужчин и служивых людей. Судя по последнему воплощению Книгатина Зхаума, в нем чудовищным образом возобладала инопланетная наследственность. Но, несмотря на это, а также на мерзостную огромность этой ошибки природы, мы по-прежнему готовились исполнить наш долг и по мере возможности защитить беспомощное население. Я ничуть не бахвалюсь: мы простые люди и должны были хотя бы попытаться сделать то, что от нас требовалось.

Мы окружили чудовище и приготовились немедленно напасть на него с нашими алебардами и трезубцами. Однако тут же обнаружилась неловкая подробность: тварь так неразделимо и мучительно сплелась со своими жертвами, что мы не могли использовать оружие, не рискуя нанести им серьезных ран. Впрочем, по мере того как чудовище высасывало из них жизненные соки, попытки жертв освободиться стали менее яростными; постепенно волнение омерзительной шевелящейся массы, в которую сплелись пожирающий и пожираемые, стихло.

Сейчас или никогда; я не сомневался, что нам следует дружно атаковать чудовище, какой бы бессмысленной и тщетной ни выглядела эта затея. Однако самому чудовищу явно надоело это мельтешение вокруг, и оно решило избавиться от докучных приставаний мелких людишек раз и навсегда. Когда мы подняли оружие, чудовище отпрянуло, все еще сжимая свои вялые обескровленные жертвы, и взгромоздилось на плаху. И там, на глазах у всех присутствующих, начало раздуваться всеми частями, всеми конечностями, словно накачивая себя нечеловеческой злобой и враждебностью. Скорость, с которой чудовище увеличивалось, и размеры, которое оно принимало, постепенно закрывая собой плаху и свисая по краям колышущимися складками, устрашили бы героев забытых мифов. Должен заметить, что торс чудовища увеличивался скорее вбок, чем в высоту. Когда размеры его превысили размер любого живого существа в этом мире и тем не менее оно с медлительной неотвратимостью удава, расправляющего кольца, продолжало расти, уже ничто не могло удержать от бегства моих храбрых и доселе неустрашимых товарищей, за что я вовсе их не корю. Еще меньше я обвиняю простых людей, которые толпами, с громкими воплями и причитаниями, бросились прочь из города. Люди наверняка еще прибавили ходу, когда впервые со времени своего появления чудовище начало издавать звуки. Более всего эти звуки напоминали змеиный шип, однако его громкость и тембр были невыносимы для человеческого уха; и хуже всего, что звук этот раздавался не только изо рта, вдавленного в диафрагму, но из всех отверстий и хоботков, которыми на наших глазах чудовище обзавелось. Даже я, Атаммай, отпрянул от этого шипения и отошел подальше, где меня не могли достать змееподобные пальцы.

Впрочем, я горжусь тем, что некоторое время еще медлил на краю опустевшей площади, с сожалением оглядываясь. Тварь, которая некогда была Книгатином Зхаумом, кажется, ликовала, плоской горой возвышаясь над плахой, погребенной под ее чудовищным торсом. Оглушительное шипение перешло в тихий грустный присвист, какой могла бы издавать семейка дремлющих питонов; наброситься на меня или хотя бы дотянуться чудовище не пыталось. Впервые с поступления на службу я столкнулся с неразрешимой профессиональной задачей; полагая, что Коммориом остался без царя, судебной системы, стражников и населения, я наконец принял решение покинуть обреченный город и последовал за остальными.

Плен в созвездии Змеи

Глава I

– Очевидно, – сказал капитан Вольмар, – эта планета относится к типу Меркурия. Одна ее сторона всегда обращена к солнцу, другая погружена в вечную ночь; хотя, возможно, присутствует незначительное суточное вращение. Как мы видим, одно полушарие занимает жаркая пустыня, другое покрыто льдом и слежавшимся снегом. Исключение – сумеречная зона, где мы совершили посадку.

Восемь месяцев капитан Вольмар и его люди путешествовали в эфире, стремясь обойти всю Вселенную, и наконец ощутили необходимость размять ноги где-нибудь на твердой почве. Теснота на борту «Алкионы», однообразие непрерывного полета в космической темноте и пустоте, где расстояния отмечают только редкие верстовые столбы далеких солнц, планетных систем и туманностей, измотали всех, даже убежденного аскета Вольмара. Все сообща решили, что не помешает отдохнуть на какой-нибудь планете. За пять лет пути они уже несколько раз устраивали такие передышки.

Когда было принято это решение, корабль как раз приближался к небольшой безымянной звезде в созвездии Змеи. Конечно, при ней могло и не быть планетной системы, но вскоре с помощью телескопов-рефлекторов космические путешественники обнаружили четыре планеты, движущиеся по сильно различающимся орбитам. В данную минуту ближайшая к звезде планета была ближе всего и к «Алкионе», да и ее своеобразный облик привлек внимание команды.

Между пустынями солнечной стороны и ледниками, тускло мерцающими на ночной стороне под лучами двух крошечных лун, виднелась темная полоса, огибающая всю планету от полюса до полюса; можно было предположить, что в этой зоне имеется растительность. Облака и испарения над этим сумеречным поясом доказывали существование атмосферы. Корабль опустился на планету. Капитан Вольмар, первый помощник Джаспер, Ровертон и другие члены команды осторожно выбрались из люка, предварительно определив температуру и химический состав наружного воздуха.

Температура оказалась умеренной – около шестидесяти градусов[4]. Но поскольку в составе атмосферы обнаружили два неизвестных газа, все надели дыхательные маски и запаслись баллонами с кислородом. Вооружившись также автоматическими пистолетами, команда двинулась вперед по незнакомой местности.

«Алкиона» стояла на ровной верхушке невысокого холма. Почва здесь напоминала грубый торф светло-голубого оттенка. Растительность, которой она была покрыта, напоминала не траву, а скорее нечто вроде тоненьких ветвящихся грибов или лишайников, ничем не прикрепленных к почве и легко крошащихся под ногой.

Окрестности было неплохо видно в сумерках, чуть разбавленных лучами двух лун, одной в виде полумесяца, другой – приближающейся к полнолунию. Вдали на фоне угасающего шафранного заката, постепенно переходящего в густую зелень небес, виднелась гряда округлых холмов, похожих на курганы и перемежающихся острыми доломитовыми столбами. В небе уже проглядывали редкие звезды и даже виднелись другие планеты системы.

Земляне подошли к краю площадки на вершине холма. Склон его полого спускался к равнине, поросшей темными растениями, которые команда наблюдала из космоса.

Растительность пестрела множеством оттенков – лиловых, синих, малиновых, от самых бледных до темных. По высоте растения варьировались от невысоких, вроде кустов, до могучих деревьев – хотя с привычными земными деревьями они не были схожи ничем, кроме размера. Кое-где низкорослые растения отделились от общей массы, словно авангард поднимающегося на холм войска. Утолщенные у основания, они сужались кверху, будто перевернутая морковка, и от этого общего ствола отходили в стороны раздутые ответвления причудливее любого кактуса. Нижние ветви упирались в землю, уродливо раскоряченные, как ноги краба или тарантула.

– Хочется рассмотреть эти штуки поближе, – сказал Вольмар. – Пойдем, Ровертон? А вы все подождите здесь. От корабля далеко не отходите! Мы пока еще не видели здесь никакой живности, но мало ли что за звери могли затаиться поблизости.

Лишайники похрустывали под ногами. Вольмар и Ровертон приблизились к зарослям с опаской, памятуя о малоприятных встречах с хищными деревьями на других планетах, но здешние растения, несмотря на странный и даже уродливый вид, не производили впечатления плотоядных.

– Что это – кактусы? Грибы? Аэрофиты? – Вольмар не скрывал недоумения. – По-моему, у них вовсе нет корней. Кажется, тронь такое деревце, оно и опрокинется.

Он толкнул ногой приземистый раздутый ствол. Растение повалилось на землю, задрав кверху безобразно растопыренные узловатые сучья. В отличие от хрупких растеньиц под ногами, оно было очень прочным – при падении ни одна веточка не обломилась. Напротив, те ветки, что оказались снизу, упруго сгибались под весом упавшего ствола.

– Должно быть, это растение-эпифит, – сказал Вольмар. – Я не вижу никаких признаков корневой системы.

Он хотел идти дальше, но Ровертон тронул его за руку:

– Капитан, а это, по-вашему, что?

Опрокинутое растение зашевелилось – очень медленно и неповоротливо, но оно явно пыталось встать. Макушка его качалась, согнутые ветки под ней силились распрямиться, а те, что ближе к комлю, напротив, сокращались. Наконец после долгих тщетных усилий дерево оттолкнулось от земли и снова приняло вертикальное положение на том самом месте, откуда Вольмар его столкнул.

– Как интересно, – заметил тот. – При необходимости здешние растения способны двигаться. Не удивлюсь, если они ведут бродячий образ жизни. Несомненно, такая способность развилась у них благодаря изменчивым климатическим условиям. По всей вероятности, пригодная для жизни зона сумерек несколько сдвигается в течение года по мере вращения планеты, и растения перемещаются, спасаясь от чрезмерной жары или от непереносимого холода. Если здесь водятся животные, они, вероятно, тоже мигрируют.

– Идем дальше? – спросил Ровертон. – Вон тот лес под горкой, наверное, стоит осмотреть.

– Хорошо, – ответил Вольмар. – Но не будем слишком далеко уходить от наших. Не нужно рисковать понапрасну на неисследованной планете – мы уже несколько раз из-за этого попадали в серьезные передряги.

Еще сотня ярдов – и они оказались на опушке странного леса. Многие растения здесь походили на те, первые деревца, только намного выше и мощнее. Другие росли горизонтально, будто чудовищные сороконожки. Некоторые при приближении землян медленно подбирали ветви, большинство же оставались неподвижными. Судя по всему, опасаться было нечего, и Вольмар с Ровертоном пошли дальше, с любопытством рассматривая растущие тут и там группы деревьев. Никаких признаков присутствия животных или насекомых им пока не попадалось.

Увлеченные наблюдением, исследователи не сознавали, как далеко забрели, пока не заметили, что растения вокруг сделались еще выше. Многие достигали двадцати-тридцати футов и притом росли так густо, что пробираться между ними стало затруднительно.

– Пожалуй, пора возвращаться, – сказал Вольмар.

Они повернули назад, собираясь идти по своим следам, которые легко различались по раздавленным лишайникам. Но к своему удивлению, пройдя всего несколько шагов, они обнаружили, что путь перекрыт зарослями странных деревьев – должно быть, успевших понемногу сдвинуться плотнее, хотя, когда земляне проходили мимо, никакого движения не было заметно. Возможно, растениями руководил какой-то загадочный инстинкт или зачатки любопытства. Во всяком случае, они не казались агрессивными и, по-видимому, не представляли опасности, поскольку двигались крайне заторможенно.

Тем не менее Вольмару и Ровертону пришлось свернуть с прямого пути к «Алкионе». Впрочем, они не ждали серьезных трудностей, и заблудиться было бы сложно: невысокий холм, с которого они спустились, был издали виден над зарослями.

Вскоре им попались чьи-то старые следы – отпечатки лап с тремя противоестественно длинными и заостренными пальцами. Расстояние между следами позволяло предположить, что оставило их существо феноменально длинноногое.

Вольмар и Ровертон пошли по следу, который, казалось, вел в сторону «Алкионы». Но чуть дальше, в небольшой рощице след свернул в огромную нору, куда земляне могли бы войти, почти не нагибаясь. Шагая мимо, они посматривали туда настороженно, однако из норы никто не показался.

– Не хотел бы я встретиться с такой бестией, – заметил Ровертон. – Это небось какое-нибудь мерзкое здоровенное насекомое.

Футах в семидесяти от входа в нору почва под Вольмаром вдруг провалилась, и он исчез из виду. Шедший вторым Ровертон бросился к яме, и его постигла та же судьба, что и капитана, – земля посыпалась у него из-под ног, он полетел в темную яму семи-восьми футов глубиной и шлепнулся рядом с Вольмаром. Оба довольно сильно ушиблись, но серьезных ранений не получили. Они провалились в нору; оттуда, где они лежали, был виден вход. Все вокруг пропиталось тошнотворным зловонием и было покрыто какой-то гадкой слизью. Надеясь, что своим невольным вторжением не потревожили хозяина норы, Вольмар и Ровертон тотчас двинулись к выходу.

Почти у самого устья их остановил внезапный шум снаружи – какофония пронзительных визгливых звуков, первых звуков, услышанных землянами в этом фантастическом мире. Подобравшись ближе, они увидели у входа в пещеру два силуэта – двуногих, с толстыми, непропорционально короткими ногами и длинными, почти до земли, руками. Головы были не видны из норы. Эти необычайные существа растянули поперек входа сеть из толстых волокон, с круглыми грузиками из какого-то металла или минерала по краям. Визгливые голоса этих существ становились все пронзительнее и постепенно приобретали странную льстивую интонацию.

Вольмар и Ровертон замерли.

– Что теперь? – прошептал Ровертон.

– Я думаю, – тоже шепотом ответил Вольмар, – эти непонятные существа, наверное, ждут, чтобы вышел хозяин норы. Они его выследили, а может, даже сами сюда загнали. Вероятно, они намерены, когда он выйдет, опутать ему лапы сетью.

– А может, – предположил Ровертон, – они видели, как мы свалились в яму, и намерены взять в плен нас.

Капитан и Ровертон осторожно попятились к обрушенной части норы и застыли, увидев, что в отверстие сверху заглядывают еще несколько удивительных охотников – одни с сетями, другие с копьями-трезубцами в руках. Головы у этих созданий были еще своеобразней, чем конечности, и довольно уродливы с человеческой точки зрения. У них было по три глаза: два располагались наискось очень близко к щелевидному рту, окруженному встопорщенными или вислыми щупальцами, а третий – в верхней части низкого скошенного лба, у самой кромки редкой щетины. По бокам от лица находились рудиментарные выросты – не то уши, не то подобия петушиной бородки; и при этом ни малейшего признака ноздрей. В целом физиономия получалась совершенно дикая и свирепая.

– Не сказать, чтобы мне нравился вид этих типчиков, – пробормотал Ровертон. – Они явно охотятся, а на роль добычи назначили нас или жителя этой норы… Или и то и другое сразу.

Существа с сетью у входа в нору продолжали свое визгливое пение. Вдруг из глубины пещеры отозвалось как бы далекое эхо. Звук приближался, становясь громче и пронзительнее. В темноте за кругом падающего сверху, из дыры, света заблестели два зеленых фосфоресцирующих глаза.

– Охотники выманивают зверя, подражая голосу его сородичей, – догадался Вольмар.

Держа пистолеты наготове, земляне стали медленно отступать ко входу в нору, оглядываясь через плечо на светящиеся глаза, которые по-прежнему приближались из темноты.

Вот показались две громадные суставчатые лапы, косматая широкая морда и шарообразное туловище. Существо вышло на свет. Внешне оно скорее напоминало не животное, а исполинских размеров перекормленное паукообразное. Когда монстр проползал под дырой, сверху мелькнуло копье, пущенное кем-то из охотников. Оно вонзилось в темное волосатое туловище, визгливое пение перешло в хриплый вопль, и тварь скакнула вперед, прямо на Вольмара и Ровертона.

Земляне бросились к выходу из норы, отстреливаясь на бегу. Разъяренный преследователь, не обращая внимания на пули, мчался за ними по пятам.

Выход по-прежнему перекрывала сеть с грузиками. Вольмар с Ровертоном выпустили последние заряды по ногам тех, кто ее держал. Оба противника упали ничком и выронили сеть. Земляне выбежали на свет и тут же столкнулись еще с десятком существ, вооруженных сетями и копьями. При появлении землян гротескные охотники не проявили ни страха, ни удивления, а спокойно и методично выстроились в кольцо. Земляне ринулись вперед, надеясь прорваться, но охотники с неимоверной быстротой и ловкостью набросили на каждого тяжелую сеть и повалили обоих на землю, спутав по рукам и ногам. Пистолеты выпали у землян из рук, и дотянуться до них не получалось. Вольмар и Ровертон беспомощно смотрели, как из норы выползает чудовище, обратившее их в бегство. Охотники тут же опутали сетью и его, и монстр остался лежать на земле, слабо трепыхаясь; из ран от пуль и копий текла густая синеватая жидкость.

Глава II

Земляне едва могли пошевелиться, так плотно их обмотали сетью.

– Туго дело, – заметил Ровертон со своей неистребимой привычкой шутить даже в самом отчаянном положении.

– И возможно, будет еще туже, – мрачно прибавил Вольмар, глядя снизу вверх в причудливые лица необычных охотников, которые собрались в кружок и с явным любопытством рассматривали землян.

Вблизи эти существа выглядели поистине отталкивающе, хотя по умственному развитию, вероятно, напоминали человека на первобытной стадии эволюции. Росту они были гигантского, в среднем около семи-восьми футов. Их безволосые, темно-серые тела были покрыты рудиментарными чешуйками или пластинами – возможно, свидетельствующими о том, что обитатели планеты происходят от рептилий или родственны им. Три глаза, скошенный лоб и венчик отростков у рта придавали этим созданиям неописуемо странный вид. Длинные руки имели по два локтевых сустава, ноги же, короткие и толстые, не сгибались вовсе и оканчивались перепончатыми ступнями. Три пальца на руках, словно бескостные, но при этом исключительно сильные и гибкие, охватывали копья-трезубцы подобно щупальцам. Древки и наконечники копий были сделаны из одного и того же металла цвета меди.

Охотники что-то обсуждали низкими ворчливыми голосами – очевидно, присущими им от природы и совсем не похожими на пронзительное верещание, которым они выманивали чудовище из норы. Их речь состояла из не поддающихся классификации односложных звуков непостижимой фонетической природы, которые земляне не в состоянии были повторить.

Судя по всему, охотники вели какой-то спор. Затем двое вышли вперед и развязали землянам ноги; руки остались опутаны сетью. После чего людей грубо подтолкнули тупым концом копья, побуждая встать.

Вольмара и Ровертона заставлять не требовалось. Они поднялись, с трудом разгибая затекшие ноги. Обступив землян со всех сторон, охотники повели их в заросли, прочь от холма, где стоял корабль. Спеленутое сетью чудовище уложили на легкую металлическую раму с приделанными к ней ручками и, крепко привязав, тоже понесли с собой. Двое охотников, раненных землянами, прихрамывая, ковыляли в арьергарде. Несмотря на короткие ноги, существа передвигались довольно быстро, так что Вольмару и Ровертону пришлось прибавить шагу.

– Куда теперь? – спросил Ровертон. – Отправимся небось в котел вместе с этой зверюгой.

Вольмар не ответил – он внимательно разглядывал сеть, которой ему стянули руки. Очень прочная, она была сплетена из тонких металлических звеньев, напоминающих медь, изумительно тонкой работы. Копья великанских охотников тоже были на диво искусно сделаны.

– Любопытно, – промолвил Вольмар, – это оружие и сети мастерили сами владельцы?

– Наверное, – ответил Ровертон. – Правда, все это явно делалось на определенном уровне мастерства и цивилизации, а эти существа на наш человеческий взгляд выглядят довольно-таки зверообразно, но, в конце концов, мало ли у кого какая внешность. Все жители разных планет, которые нам попадались, выглядели по нашим меркам чудовищами – кто больше, кто меньше.

– Верно, – задумчиво согласился Вольмар. – Но отчего-то я предчувствую, что эти охотники – не единственные обитатели планеты.

– Может быть, но мне как-то не очень хочется выяснять. Надеюсь, Джаспер и остальные пойдут по нашему следу. Они должны были уже забеспокоиться. Небольшой спасательный отряд был бы сейчас очень кстати.

– Возможно, нам придется самим себя спасать. Все зависит от того, во что мы вляпались. Те, кто нас захватил, несомненно, кочевники – переселяются с места на место в сумеречной зоне, как и растения. Кто знает, есть ли у них жилища и если есть, то какие. Может быть, они живут под землей.

– Черт возьми! Хватит с меня нор на сегодня! – буркнул Ровертон. – К тому же я и так не скоро забуду, как мы с Демингом и Адамсом попали к пигмеям-троглодитам в Андромеде.

Отряд прошел уже несколько миль по плоской равнине, огибая рощицы растений, лишенных корней. Теперь совсем близко были виденные от места посадки «Алкионы» гряды похожих на могильники холмов и острых доломитов. Деревья стояли реже и совсем закончились на краю неглубокой долины, где среди россыпи камней петляли узкие ручейки, впадающие в длинное извилистое озеро. Отряд охотников пересек эту долину, где почва была сплошь покрыта все теми же лишайниками, и, перейдя ручей вброд, вступил в глубокое ущелье, полого идущее в гору. Здесь попадались глубокие расщелины, скалы из растрескавшегося камня и темные быстрые реки, над которыми клубился радужно-переливчатый пар. Впрочем, идти по хорошо заметной тропе было легко.

Наконец дорога пошла вниз и скоро привела в природный амфитеатр, окруженный высокими скалами. Здесь землян ожидало неожиданное зрелище. К подножию утеса лепились примитивные каменные хижины, а посередине амфитеатра лежало нечто огромное и блестящее, идеально яйцевидной формы и явно искусственного происхождения.

– Спорим, – вскричал Ровертон, – это какой-то летательный аппарат или даже космический корабль!

– Я никогда не держу пари, – ответил Вольмар. – Но не удивлюсь, если вы правы.

Возле овального предмета суетилась толпа, и когда отряд подошел ближе, стало видно, что не все тут принадлежат к одному виду. Многие походили на охотников, захвативших в плен Вольмара и Ровертона, однако другие отличались от них так же разительно, как охотники отличались от землян. Эти другие были около четырех футов ростом, с тонкими руками и ногами, хрупкого телосложения и с чрезвычайно узкой талией, как у муравьев. Непропорционально большие головы производили впечатление искусственных масок. Эти существа были окрашены в необычайно яркие цвета, подобные оттенкам арлекин-опала, и являли собой резкий контраст с темнокожими гигантами.

Вблизи на яйцевидном предмете обнаружился ряд небольших иллюминаторов, заполненных стеклоподобным фиолетовым материалом, и открытый круглый люк, из которого спускалась легкая подвесная лесенка – наверняка она втягивалась внутрь.

Обе группы удивительных созданий оживленно переговаривались между собой; грубые гортанные голоса великанов перемежались мелодичным посвистыванием гномов. Сбоку на земле лежали несколько диковинных животных разных размеров и степеней чудовищности, все опутанные сетями. Часть гномов занимались тем, что выгружали из яйцевидного корабля сети медного цвета, копья и еще какие-то орудия неведомого назначения. Когда эти предметы начали передавать рослым существам, земляне предположили, что их обменивают на связанных животных.

– Что я говорил?! – воскликнул Вольмар. – Я так и знал, что эти сети и трезубцы изготовили не сами охотники! И я сильно подозреваю, что гномы вообще не отсюда. Скорее всего, они прилетели с соседней планеты этой же солнечной системы. Возможно, они зоологи, собирают образцы местной фауны. А на голове у них, наверное, дыхательные маски – слишком уж они отличаются по своему строению от анатомии этих созданий в целом. Должно быть, гномы не могут дышать здешним воздухом, по крайней мере в чистом виде. Вполне вероятно, что в масках у них некий фильтр. Ничего похожего на баллоны я не вижу.

При приближении охотников с Вольмаром и Ровертоном обе группы прекратили торг и уставились на них. Головы – или маски – гномов имели по две пары зеленых глаз, расположенных вертикально и широко расставленных; их неподвижный взгляд был странно пристальным, словно бы застывшим. Глаза, фасетчатые, как у насекомых, сверкали изумрудным блеском. Между глазами и чуть ниже имелся короткий отросток вроде хобота, несомненно исполняющий роль загубника, а в его пустотелой трубке вполне мог содержаться фильтр, о котором говорил Вольмар. По бокам от головы торчали два изогнутых рога с отверстиями, как у флейты, – вероятно, органы слуха. Конечности и торс были, судя по всему, обнажены и перламутрово блестели, словно панцирь жука, – при каждом движении по ним перебегали разноцветные блики, то и дело сталкиваясь и сливаясь друг с другом.

Какое-то время царила тишина, словно при виде Вольмара и Ровертона все эти создания онемели от удивления. Затем гномы заговорили, бурно жестикулируя и указывая на землян тонкими руками, которые оканчивались причудливой формы ладонями с тоненькими пальцами, напоминающими усики насекомого. Закончив совещаться, гномы обратились к охотникам-гигантам с каким-то вопросом. Последовал долгий спор. Время от времени кто-нибудь из гномов подходил к землянам и чрезвычайно внимательно рассматривал их одежду, маски и кислородные баллоны. Особенно их интересовали баллоны, встроенные в скафандры из гибкого витриолина. Гномы увлеченно их обсуждали, мелодично посвистывая, – очевидно, выдвигали различные теории. В целом вид у них был весьма озадаченный.

– Спорим, они думают, что мы – какой-то новый вид местной фауны, и стараются нас классифицировать, – сказал Ровертон.

– Они выглядят как ученые, занятые исследованием, – согласился Вольмар. – Наверняка им очень трудно отыскать для нас место в своей систематике.

Тем временем гномы снова заговорили с охотниками. Те и другие шумно приводили какие-то доводы.

– Торгуются, – предположил Ровертон. – Хотят приобрести нас по дешевке. А охотники желают получить достойную цену за такие редкие экземпляры.

Вскоре его предположение подтвердилось. Гномы притащили гору странных, но искусно сделанных орудий – часть из них, возможно, предназначалась для кулинарных целей – и несколько больших конусообразных сосудов из полустеклянистой керамики, наполненных чем-то разноцветным и, возможно, съедобным, по фактуре напоминающим муку грубого помола. Сосуды поставили перед охотниками, но те все еще ворчали, продолжая торговаться. Тогда гномы принесли и добавили к общей куче большие пузатые бутыли из неизвестного вещества – не стекла, не металла и не фарфора. Об их содержимом земляне не могли даже строить гипотез, но, похоже, великаны высоко его оценили и сочли наконец плату достойной. Сделка была заключена, и общее внимание обратилось на раненое чудовище, пойманное вместе с Вольмаром и Ровертоном. Им гномы не слишком заинтересовались, бегло осмотрели его раны и, очевидно, не пожелали его покупать. Охотники и прочие великаны по двое, по трое побрели к каменным хижинам, унося с собой полученные в обмен на добычу предметы и немногих причудливых животных, на которых по тем или иным причинам не нашлось спроса.

– Продано! – хмыкнул Ровертон, разглядывая невероятный зверинец, частью которого стали и они с Вольмаром.

Здесь была по меньшей мере дюжина представителей удивительного животного мира планеты. В облике одних невообразимо перемешались черты насекомых, пресмыкающихся и млекопитающих, другие выглядели как огромные мерзкие кольчатые черви, третьих нельзя было соотнести ни с какими известными видами или гибридами. Многие, очевидно, были до крайности свирепы; они до сих пор еще судорожно дергались, силясь освободиться от пут, и если бы кто подошел к ним близко, мог сильно пострадать от острых, как стрелы, когтей и пилообразных зубов.

– Интересно, как эти гномы намерены с ними справляться? – сказал Вольмар, глядя на чудищ, которые казались еще огромнее рядом с хрупкими переливчато-мерцающими созданиями.

Словно в ответ на его слова из корабля спустили несколько прочных, отливающих металлом тросов. Затем из общей группы вышли двое гномов, вооруженных длинными жезлами из матового синеватого материала, с круглыми дисками на конце; диски были утыканы тупыми зубцами из более светлого и блестящего материала. Каждый коснулся своим жезлом яростно брыкающегося животного. Чудовища, сильно дернувшись, немедленно обмякли и остались лежать неподвижно, как мертвые. Очевидно, жезлы служили источниками некой парализующей силы. Бесчувственных монстров обвязали тросами и с помощью своеобразной лебедки подняли в яйцевидный корабль. Тем же способом справились еще с двумя животными, после чего гномы с жезлами подступили к Вольмару и Ровертону.

– Черт, они и нас сейчас приложат! – вскрикнул Ровертон.

Гномы толпой обступили землян. Большинство миниатюрных существ были вооружены такими же загадочными жезлами или иными приспособлениями неизвестного свойства. Впрочем, при своем хлипком сложении они не производили впечатления серьезной угрозы.

– Попробуем прорваться! – сказал Вольмар.

Они с Ровертоном отскочили подальше от жезлоносцев и бросились на толпу, стараясь разорвать круг. Гномы расступились, ловко уклоняясь; один ткнул Вольмара жезлом в грудь, а другой – Ровертона в живот. Удар не был болезненным; скорее прикосновение произвело наркотическое или же анестезирующее действие. Все тело как будто онемело и потеряло чувствительность. В глазах у землян потемнело, и оба мгновенно потеряли сознание.

Глава III

Медленно выплывая из тьмы забытья, Ровертон услышал низкий рокочущий звук, который вызвал в его постепенно пробуждающемся мозгу образ некоего мощного механизма. Рокот продолжался непрерывно и, казалось, шел откуда-то сверху. Вибрация пронизывала все тело Ровертона.

Он открыл глаза и немедленно получил целый ряд зрительных впечатлений, в которых поначалу не находил смысла. Ослепительная мешанина огней, потусторонних форм и странно скособоченных плоскостей ошеломляла. Но понемногу глаз приноровился, и Ровертон понял, что лежит на полу непонятной конструкции из прозрачных пластин, вставленных в каркас из массивных металлических прутьев. По размеру конструкция была футов семи в высоту и девяти в поперечнике, а по форме напоминала огромный ящик или клетку. Рядом лежал Вольмар, все еще без сознания. Руки у обоих больше не были связаны. Глядя между прутьями, Ровертон увидел другие такие же конструкции – в них лежали животные, купленные гномами у гигантских охотников. Некоторые чудища потихоньку начинали шевелиться, другие все еще лежали неподвижно в бесчувственном состоянии. Клетки стояли в длинном помещении с изогнутыми стенами и низким сводчатым потолком. Многочисленные иллюминаторы окрашивали проникающий снаружи свет в густые фиолетовые тона.

Ровертон рассматривал эти подробности, все еще плохо понимая, где находится. Наконец он вспомнил, что произошло, и сообразил, что они с Вольмаром на борту яйцевидного летательного аппарата, а низкий рокот – это шум двигателей. Если, как Ровертон и предполагал, это эфирный корабль, они сейчас в космическом пространстве, на пути к неизвестной планете!

Потрясенный до глубины души, он вновь повернулся к Вольмару. Капитан уже приходил в себя. Глаза его открылись, он пошевелил пальцами, с трудом приподнял руку. Еще мгновение, и он заговорил:

– Ровертон, где мы?

– Не скажу точно. Во всяком случае, нас погрузили на корабль и везут в зоопарк. По-моему, сейчас мы в космосе. Скорее всего, планета, куда мы направляемся, принадлежит к этой же системе. Помните, здесь четыре планеты, и неизвестно, на какую из них мы попадем. Так что шансы снова увидеть «Алкиону» у нас не слишком хороши. Черт, ну и ситуация!

– Ситуация сомнительная, чтобы не сказать больше, – согласился Вольмар. – Мало того что мы не знаем, куда нас везут, практически нет никакой возможности сбежать и вряд ли наши успеют прийти на помощь, – скоро еще встанет вопрос еды и воздуха. Вопрос, на который, сколько я могу судить, ответа не предвидится. Наши дыхательные маски и кислородные баллоны не тронули, и в них был запас сжатого воздуха на двенадцать часов, но мы не знаем, как долго пробыли без сознания, а значит, не можем вычислить, сколько осталось; в любом случае вполне вероятно, что в самое ближайшее время мы задохнемся.

Ровертон тем временем тщательнейшим образом осматривал клетку и заметил, что у самого края из пола выходит изогнутая металлическая трубка. Приложив ладонь к ее отверстию, он почувствовал сквознячок.

– По-моему, в нашу клетку – и во все остальные, наверное, – поступает сжатый воздух, – объявил Ровертон. – Вероятно, по составу как атмосфера той планеты, где нас захватили. В самом помещении, верно, воздух той планеты, где живут гномы, – а зверюги им дышать не могут.

До сих пор в помещении, кроме землян и других пленников, никого не было, но теперь вдруг появились пятеро разноцветных гномов. Они несли причудливой формы сосуды – в одних была жидкость, в других – нечто, напоминающее трюфели и какие-то клубни. Гномы начали открывать клетки одну за другой, нажимая скрытую пружину сбоку, и в каждую клетку ставили по одному сосуду с жидкостью и одному – с неведомым кормом. Все делалось очень быстро и осторожно; сосуды в клетку вдвигали посредством специального приспособления вроде механической руки, после чего дверцу немедленно закрывали. Закончив, гномы остались стоять, наблюдая за обитателями зверинца, – большинство с жадностью набросились на воду и еду. На этот раз гномы были без масок, и земляне разглядели их истинные физиономии с необычной формы глазами, хоботоподобными отростками и усиками-антеннами, которые вполне соответствовали всему их хрупкому облику.

Заметив, что Вольмар и Ровертон даже не прикоснулись к провизии, гномы обступили их клетку, с любопытством рассматривая пленников, и оживленно заспорили.

– Есть и пить, конечно, хочется, – признался Ровертон. – Только как это сделать в респираторе, даже если допустить, что здешняя еда нам годится? Гномы небось думают, что маски у нас – часть тела, и скафандры с баллонами тоже. Тупые они, видно, если не понимают, что мы разумные существа и пользуемся искусственными устройствами, как и они сами.

– По-видимому, узость мышления свойственна не только человеку, – отозвался Вольмар. – Они нас воспринимают по первому впечатлению, без затей. Нашли нас на той, ближайшей к солнцу планете, среди зоологических образцов, и им даже не приходит в голову, что мы могли, как и они, прилететь на космическом корабле. К тому же они, должно быть, считают себя единственной разумной расой во Вселенной. Сами знаете, такое высокомерие встречается довольно часто. Помню, когда я был еще мальчишкой и люди только мечтали о космических путешествиях, сколько наших астрономов и других ученых утверждали, что только на Земле могла развиться органическая жизнь.

Вскоре гномы ушли. Время тянулось мучительно медленно. Подавленные всей этой странной и опасной историей, земляне изредка переговаривались, но больше сидели в молчании, разглядывая свою тюрьму и гадая, возможен ли побег. Панели – не то из стекла, не то из какого-то другого прозрачного материала – были невероятно толстыми и явно очень прочными. Да и бессмысленно в их положении пытаться бежать. И тем не менее мысль о побеге не покидала пленников. Любое действие, пусть даже самое отчаянное и безнадежное, казалось им лучше однообразного покорного ожидания.

Ровертон пригляделся к сосуду с клубнями. Сосуд был глиняный и довольно тяжелый. Ровертон вытряхнул содержимое на пол и со всей силы швырнул сосуд в прозрачную стенку. Раздался ужасный грохот, но, к изумлению землян, ни сосуд, ни прозрачная пластина не разбились и даже не треснули. Видимо, и керамика, и прозрачный материал обладали прочностью, обычно подобным субстанциям совершенно не свойственной.

– Вот оно как, – вздохнул Ровертон. – Я смотрю, отсюда так просто не вырвешься.

Их с Вольмаром все сильнее мучили голод и жажда, и они не могли оторвать взгляд от воды и продовольствия.

– Может, попробуем? – предложил Ровертон.

– Попробуйте. Если останетесь живы, я тоже рискну. Только осторожно!

Ровертон расстегнул шлем и очень осторожно стащил его с головы. Сделал глубокий вдох. Воздух в клетке был тяжелый, с каким-то странным запахом, от него жгло в груди. Но кажется, дышать было можно, хотя неизвестно, как этот воздух со временем повлияет на дыхательную систему человека.

Ровертон поднес к губам сосуд с водой и отхлебнул. Жидкость в сосуде была полупрозрачная и безвкусная. Потом Ровертон с опаской взял клубень, формой и размером как крупная картофелина, и откусил. Клубень оказался с прочной кожурой, внутри пористый, вроде гриба, а на вкус неприятно горчил. Ровертон чуточку проглотил и поморщился:

– Не нравится мне такая кормежка.

Он отпил еще воды, а Вольмар тем временем тоже снял дыхательную маску. Ровертон передал ему воду. Вольмар осторожно сделал несколько глотков и попробовал клубень, но тут же выплюнул, не проглотив ни кусочка.

– Сомнительная штука, – заметил он. – Знаете, многие продукты, которые отлично годятся в пищу внеземным организмам, для нас – чистый яд. Надеюсь, вы не слишком много съели.

– Совсем чуть-чуть, – ответил Ровертон. – Может, это и впрямь отрава. Что-то мне нехорошо…

Его вдруг затошнило, голова закружилась, он почувствовал сильную резь в животе и сел на пол.

Вольмара тоже подташнивало; клубней он не ел, поэтому пришел к выводу, что так действует непривычная вода и, возможно, воздух. Однако, в отличие от Ровертона, у него не было мучительных болей, лихорадки и бреда. Ровертон лежал на полу, корчился, стонал и то и дело впадал в беспамятство, а Вольмар сидел рядом совершенно беспомощный и ничем не мог облегчить этих мучений, не имея никаких лекарств да и просто не зная, в чем причина.

Так прошел час или два. Состояние больного не менялось. Сосредоточив на нем все внимание, Вольмар заметил появление двух гномов, только когда услышал их взволнованные тоненькие голоса. Гномы стояли около клетки и бурно жестикулировали, разглядывая землян. Вольмар сперва не понимал, что их так удивило, пока не сообразил, что они впервые видят его и Ровертона без масок. Очевидно, гномов крайне заинтересовало открытие, что маски искусственные и их можно снять.

Через пару минут гномы поспешно ушли и вскоре привели еще с полдюжины своих собратьев. Все столпились возле клетки, глядя на землян выпученными многогранными глазами и о чем-то споря между собой. Вольмар слишком беспокоился о своем товарище и на гномов почти не обращал внимания. К тому же голова у него немного кружилась, – вероятно, в воздухе содержались какие-то вредные для человека вещества. Он не придал значения тому, что один гном снова ушел, и даже когда тот через минуту вернулся с двумя парализующими жезлами, Вольмар реагировал вяло, вспоминая почти с безразличием, для чего используются эти орудия.

Один гном осторожно приоткрыл подвижную пластину в стенке клетки, а двое других, державшие наготове жезлы, просунули их в отверстие и коснулись обоих пленников. Как и прежде, Вольмар мгновенно потерял сознание, а несчастный Ровертон перестал стонать и бессвязно бормотать и погрузился в милосердное забытье.

Глава IV

Вольмар и Ровертон очнулись от загадочной анестезии одновременно. На этот раз обстановка вокруг была настолько невообразимая, что одурманенный разум поначалу напрасно силился ее охватить. Понятно было только, что они уже не на космическом корабле, а в каком-то просторном зале, где стены, пол и потолок отделаны поразительно красивым блестящим камнем, похожим на алебастр. Здесь было много овальных окон, а за ними под фиолетовым небом виднелись удивительные вычурные здания совершенно чуждой землянам архитектуры. По-видимому, они находились на верхних этажах одного такого здания. Воздух был жаркий, как в тропиках.

Земляне лежали на широком ложе, застеленном шелковистой пестрой тканью с красным и шафранно-желтым узором; ложе было наклонено под углом градусов пятнадцать. По всему залу стояли столики на тоненьких паучьих ножках, уставленные диковинными приборами и сосудами причудливой формы; такими могли бы пользоваться врачи или химики неведомой планеты. В комнате, кроме Вольмара и Ровертона, никого не было.

Однако еще удивительнее обстановки были ощущения землян. Вопреки естественным ожиданиям ни тот ни другой не испытывали дурноты, слабости, голода или жажды. К тому же оба с чувством, близким к изумлению, поняли, что вдыхают чистейший, насыщенный кислородом воздух и на обоих снова дыхательные маски, – видимо, их вернули на место, пока земляне были без сознания. По-видимому, запас воздуха в баллонах каким-то необъяснимым образом пополнился. Вольмар и Ровертон были бодры, свежи и чувствовали себя отлично.

– Как самочувствие? – спросил Вольмар, приподнимаясь на ложе.

– Лучше не бывает! Не пойму только, с чего бы. Последнее, что я помню, – как сидел в этом чертовом зверинце и меня адски тошнило. Где мы вообще? Похоже, куда-то прилетели?

– По-моему, мы находимся на родной планете наших тюремщиков, – ответил Вольмар. – Очевидно, увидев нас без масок, они поняли, что мы не чудовища, а разумные существа, как и они сами, и стали обращаться с нами бережнее. Должно быть, они проанализировали остатки воздуха в баллонах и добавили искусственный аналог. Что еще они с нами делали – не знаю, но скоро мы, вероятно, узнаем.

– Что касается меня, – сказал Ровертон, – я чувствую себя так, будто хорошо пообедал, от души выпил и вдобавок получил укол стимулятора. Должно быть, они нашли какой-то способ нас накормить, не дожидаясь, пока мы очнемся, да еще и чем-то полезным для человеческого организма.

– Удивительно, право, – отозвался Вольмар. – Не знаю, чем все это кончится, но нам повезло, что мы до сих пор живы. И наверняка нам предстоит пережить еще более необыкновенные вещи.

– Не надо мне больше необыкновенных переживаний, – возразил Ровертон. – Вернуться бы лучше на «Алкиону»! Как думаете, что там Джаспер с Демингом и остальными поделывают? Ни одного шанса на миллион, что они нас найдут или хоть узна́ют, что с нами случилось. Небось прочесывают ту проклятую планету и понять не могут, куда мы провалились.

– Возможно, они видели, как взлетел эфирный корабль чужаков. Другой вопрос, догадались ли они, что мы тоже были на борту. И даже если догадались, было бы чудом, если бы они успели отправиться следом и вычислить, куда он направляется.

Ровертон не успел ответить, потому что рядом вдруг появились три гнома. Эти существа были выше виденных землянами прежде, более внушительные с виду и с более изящными хоботками и антеннами, а в их окраске преобладали темно-красные, оранжевые и пурпурные тона. Они поклонились дергаными движениями, точно у насекомых, и заговорили, обращаясь к землянам. Разобрать слова было невозможно, однако им удалось передать общее впечатление несколько официальной учтивости.

Вольмар и Ровертон встали и постарались как можно вежливее ответить на приветствие.

Гномы своими тоненькими пальцами-антеннами потянули землян за рукав и с вычурными жестами, вполне очевидными по смыслу, повели их к странной овальной двери, которую раньше не было видно за выступом стены. Пройдя через короткий коридорчик, все вышли на балкон.

Земляне невольно ахнули от изумления и замерли, не решаясь подойти к краю. На балконе не было ни перил, ни поручней – просто узкий карниз, а внизу, страшно далеко, лежали улицы чудовищного города. Посмотришь – и голова кружится, как будто заглянул в пропасть.

Вокруг тянулись ввысь другие здания из такого же белого материала и такой же экзотической конструкции. Все эти здания были огромны, многие заканчивались волшебно-изящными шпилями и башенками, и на фоне ярко-лиловых небес они производили впечатление скопища блистающих обелисков. Здания соединялись между собой хрупкими и тонкими, как паутинка, мостиками, образующими в воздухе сверкающую сеть. Мосты тоже были сделаны из светлого вещества, похожего на алебастр. Один такой мостик ответвлялся, без малейших следов какого-либо стыка, от узкого карниза, где стояли земляне, и вел к срединному этажу исполинского строения, до которого было не меньше пятидесяти ярдов.

На человеческий взгляд зрелище было ошеломляющее. Разум силился и не мог охватить неописуемую сумятицу теснящихся, причудливо-разнообразных, чуждых всему земному архитектурных форм. Далеко внизу по тротуарам на дне пропасти и парящим в воздухе мостикам сверкающими радужными искорками двигались хрупкие обитатели города. Надо всем царила удивительная тишина, только откуда-то из-под земли время от времени доносилось глухое ворчание, словно там незримо работали громадные моторы.

Зачарованные головокружительным видом, Вольмар и Ровертон не сразу заметили, что один из провожатых шагнул на мостик и жестами зовет их за собой.

– Чтоб меня черти взяли! – воскликнул Ровертон. – Мы что, должны вот по этому идти?

Мостик без перил был не больше ярда в ширину – а падать с него пришлось бы очень далеко, не меньше полумили. Впрочем, проводник обладал, судя по всему, превосходным вестибулярным аппаратом, как у птицы или насекомого. Другие двое сопровождающих встали позади землян, держа наготове двузубые орудия – подобия стрекал, какими погоняют скот. Видя, что Вольмар и Ровертон колеблются, существа шагнули ближе, угрожающе подняв стрекала.

– Что же, – сказал Вольмар. – Видимо, надо идти. Все-таки по мосту, а не по канату.

Земляне двинулись за проводником, который как ни в чем не бывало легкой походкой шел впереди. Как ни была им привычна космическая пустота под ногами, оба все же не решались заглянуть вниз, в зияющую по обе стороны бездну, и не сводили глаз с далекого балкончика. Осторожно переступая мелкими шажками, они кое-как перебрались по длинному узенькому мосту. Казалось, это длилось очень долго; оба вздохнули с облегчением, наконец достигнув цели.

Обернувшись, они увидели, что здание, где они находились вначале, намного ниже остальных и у него плоская крыша без шпилей и башенок. На краю крыши лежали несколько сверкающих эфирных кораблей, похожих на тот, что привез их с ближайшей к солнцу планеты; очевидно, там была посадочная площадка. Дальше высился ряд высоких башен, часть из них – наклонные, и все они соединялись между собой мостиками.

Землян повели внутрь нового здания, по запутанным коридорам, через косоугольные двери и по винтовым лестницам с неудобными маленькими ступеньками. Неизвестно, как далеко они прошли по этому лабиринту. Вскоре лиловый дневной свет сменился красным ровным сиянием огненных столбов, горящих над черными воронкообразными вазонами.

Похоже, в этом здании располагалась научная лаборатория. Куда ни кинь взгляд, в асимметричных помещениях стояли удивительные, невероятно сложные приборы. Миниатюрный народец деловито проводил мудреные опыты и замысловатые химические реакции. На землян никто не обращал внимания, все были заняты своими загадочными тиглями, колбами, перегонными кубами и еще какими-то не поддающимися классификации аппаратами.

Наконец землян привели в зал, где в прозрачных клетках содержались разнообразные ужасающие монстры. Среди чудовищ земляне узнали и своих бывших товарищей по плену. Некоторые существа лежали без сознания, и гномы в дыхательных масках, войдя к ним в клетки, брали пробы различных телесных соков или, возможно, выделения тех или иных желез при помощи крохотных вакуумных насосиков, подсоединенных к прозрачным склянкам. Вольмар и Ровертон, проходя мимо, с ощущением легкой тошноты наблюдали, как стекают в склянки разноцветные жидкости.

– Вот, значит, как, – заметил Ровертон. – Интересно, для чего им это все.

– Кто знает. Возможно, из этих жидкостей делают ценную сыворотку, лекарства или даже употребляют их в пищу.

Пройдя между бесконечными рядами клеток, они вышли на открытый участок в центре зала. Здесь от пола до потолка высился круглый вертикальный цилиндр не меньше восьми футов в диаметре, из того же прозрачного материала, что и клетки. Проводник тронул его пальцами, и в сплошной, казалось бы, стене открылась на почти невидимых петлях небольшая дверца. Проводник жестом предложил Вольмару и Ровертону войти.

Они подчинились, хотя испытывали большие сомнения, и дверца за ними закрылась. Пол внутри был из какого-то перламутрово-переливчатого камня, а под самым потолком, на высоте тридцати футов цилиндр оканчивался матовым сероватым диском.

– И что теперь? – В замкнутой цилиндрической камере голос Ровертона прозвучал неестественно гулко.

Несколько сотрудников лаборатории столпились возле цилиндра, поразительными лицами прижимаясь к прозрачной стенке. Словно в ответ на вопрос, один из них махнул рукой.

Вероятно, это был сигнал. Немедленно, словно кто-то повернул скрытый рубильник, на землян обрушился красноватый свет. Серый диск под потолком засветился, словно огромный огненный драгоценный камень. Вскоре освещение стало зеленым, потом синим, фиолетовым. Фиолетовый перешел в нестерпимую белизну; в ней угадывались и другие оттенки за пределами видимого спектра. Переведя взгляд вниз, Вольмар и Ровертон сквозь плавающие перед глазами цветные пятна увидели, что под этими странными лучами пол тоже светится, будто расплавленный металл, и постепенно делается полупрозрачным.

Этим странности не ограничились. Оба увидели, что скафандр товарища стал совершенно прозрачным, открывая взгляду мельчайшие подробности лица и всего тела. Потом и сама плоть словно истончилась, и стали видны кости и внутренние органы, как бы погруженные в прозрачный раствор, – и не просто смутные тени, как на рентгеновском снимке, а в цвете и с мельчайшими деталями. Постепенно проступали все новые слои, а предыдущие в свой черед превращались в призрачный контур. При этом земляне ощутили ледяной холод, словно дюйм за дюймом вслед за лучами пронизывающий их насквозь.

Обоих охватила слабость, точно они и в самом деле сделались бесплотными. Все вокруг как будто отдалилось, и они едва различали в расплывающейся, колеблющейся картине пристальные взгляды гномов.

Потом белый луч внезапно отключился, и к землянам вернулась привычная осязаемая вещественность. Однако еще оставались вялость и озноб от неведомой силы, воздействию которой они подверглись.

Дверца отворилась, и гномы подали знак выходить. Земляне вышли из цилиндра, чуть пошатываясь от необъяснимой слабости.

Гномы начали расходиться, и вскоре остались только прежние трое. Вольмар и Ровертон, мучимые усиливающейся дурнотой, последовали за ними сквозь череду комнат и залов, едва их замечая. Наконец обоих втолкнули в небольшую комнатку, и дверь за ними захлопнулась – как будто ударили в гонг. В комнате находились четверо гномов в дыхательных масках и множество таинственных зловещих орудий, как в камере пыток.

Землянам велели снять скафандры и шлемы. Вольмар и Ровертон подчинились. В голове у них немного прояснилось, они стали лучше воспринимать окружающее и поняли, что воздух в наглухо запертой комнате такой же, как у них в кислородных баллонах. Очевидно, ее специально подготовили к их приходу.

Позже ни тот ни другой не могли толком вспомнить сложные и крайне специфические опыты, которые с ними проделывали весь следующий час. Ослабевшие и едва соображающие, они смутно сознавали, что с ними проводят какие-то манипуляции при помощи разнообразных инструментов, что в глаза им то и дело бьет ослепительный свет, вокруг жужжат и пощелкивают непонятные механизмы, а гномы о чем-то совещаются тонкими посвистывающими голосами. Никто из людей никогда еще не подвергался подобному испытанию.

Под конец, отупев от дурноты и усталости, они ощутили, как в грудь кольнуло, и будто сквозь туман поняли, что там сделали надрез крошечным ножичком в форме клыка и приложили точно такой же миниатюрный вакуумный насос, какими брали пробы телесных жидкостей у чудищ в клетках. В полузабытьи земляне смотрели, как их кровь медленно всасывается по тонким и гибким черным трубкам в пузатые склянки на четверть пинты. Измученный мозг был не в силах проникнуть в смысл этого процесса, а сопротивляться им бы и в голову не пришло. Они воспринимали происходящее как бессмысленный бредовый сон.

К этому времени оба были на грани обморока из-за невыносимой дурноты. Они едва заметили, как трубки убрали, а наполненные склянки закупорили и бережно отложили в сторонку. Не разбирали они и дальше, что там делают гномы, пока не почувствовали укол в плечо. Почти мгновенно в голове прояснилось, и земляне разглядели, что им в вену вводят светло-зеленую жидкость из прозрачного шприца с двойной иглой, изогнутой, как зубы у змеи.

Должно быть, жидкость обладала мощными целебными свойствами. Через минуту-другую все признаки дурноты и даже простого беспокойства исчезли без следа. Земляне ощутили то же состояние отличного самочувствия, четкости мышления и физической бодрости, с какими очнулись в прошлый раз от обморока. Естественно было предположить, что они испытывают воздействие этого лекарства не в первый раз.

– Хорошее снадобье, – заметил Ровертон, – прямо-таки панацея. У меня такое чувство, будто я сроду не болел и вообще никакая хворь меня не возьмет. По-моему, эта штука заменяет и еду, и питье, и всякие пилюли!

– Неплохое тонизирующее, – согласился Вольмар. – Не было бы только похмелья потом.

Теперь они наконец заметили склянки с кровью, и воспоминание о случившемся обрело новый смысл.

– Надеюсь, до препарирования дело все-таки не дойдет, – сказал Ровертон. – Местные, видно, собрались выяснить о нас все, что только можно. Чего доброго, хотят определить, годимся ли мы стать гражданами их планеты.

– Это не так уж маловероятно. А может быть, они хотят понять, на что мы можем пригодиться, какую сыворотку из нас можно добыть. Чутье мне подсказывает, что за всем этим кроется нечто ужасное.

Глава V

Исследование, видимо, закончилось. Землянам жестами разрешили одеться и вернуть на место шлемы. Затем им открыли дверь и выпустили из комнаты. Исследователи шли следом, держа в руках склянки с кровью, а дыхательные маски сняли, поскольку те уже были не нужны.

Снаружи собралась целая толпа любопытных гномов. Они тут же принялись расспрашивать исследователей, но те с крайне занятым видом на вопросы отвечали коротко. Вольмара и Ровертона провели сквозь толпу и дальше по коридору, где обычные в лабораторном здании красные огни сменились лунно-холодным светом.

На этот раз путь привел их в круглый зал с таким же холодным освещением. Здесь землян и их провожатых встретили с десяток гномов обычного для этой планеты типа по размеру, телосложению и окраске, за исключением двоих – видимо, представителей более примитивного племени аборигенов той же расы, с более тусклой окраской и не настолько развитыми хоботком и усиками-антеннами.

Гномы сидели полукругом на тонконогих стульчиках. Некоторые были вооружены парализующими жезлами, а кое-кто держал в руках не то инструменты, не то оружие – тонкие эбеново-черные стержни со светящимися насадками на конце, словно бы из холодного зеленого пламени, возможно радиоактивными. Два более примитивных существа стояли – у обоих не было ни оружия, ни приборов. Рядом на столике лежали шприцы и другие инструменты.

– Что это? Еще опыты? – пробормотал Ровертон.

– Сейчас узнаем.

Вперед выступили двое исследователей, сжимая тонкими гибкими пальцами склянки с кровью землян, и принялись совещаться с теми, что сидели на стульях.

Затем исследователи наполнили два хрустальных шприца кровью из склянок и подошли к аборигенам, сохранявшим бесстрастный вид. Каждому аборигену сделали укол изогнутой иглой в брюшной отдел муравьиного туловища и ввели все содержимое шприца.

Собравшиеся наблюдали молча и внимательно, словно врачебный консилиум. Вольмар и Ровертон, глядя на все это как зачарованные, хотя и отчасти с ужасом, потеряли дар речи.

– Испытывают на собаках, а? – прошептал наконец Ровертон.

Вольмар не ответил; не успели слова сорваться у Ровертона с губ, как два аборигена, вмиг утратив свою бесстрастность, начали прыгать и корчиться, словно от нестерпимой боли. Потом упали на пол, шипя и вскрикивая. Оба заметно опухли, как будто под действием сильного яда, а их тусклая кожа чернела на глазах. Яд сотни кобр не мог произвести более быстрого и пугающего эффекта.

– Кто бы подумал? – растерянно прошептал Вольмар.

– Похоже, человечья кровь здешнему народу не на пользу… – Потрясенному Ровертону не хватило духу снова пошутить.

Конвульсии несчастных постепенно слабели, крики затихали, будто шипение умирающей змеи. У каждого голова, туловище и даже усики раздулись до неузнаваемости и приобрели гнилостный фиолетово-черный цвет. Еще две-три краткие судороги – и оба остались лежать неподвижно.

– Бр-р… Надеюсь, здешние доктора довольны результатом эксперимента, – пробормотал Ровертон.

Земляне с трудом отвели глаза от жуткого зрелища и как раз успели увидеть, что один из участников консилиума встал и идет к ним, на ходу поднимая черный стержень со светящимся набалдашником.

Вольмар и Ровертон не знали, для чего используется это орудие и какова природа холодного зеленого пламени. Позже они предположили, что у гнома, возможно, не было враждебных намерений и им двигала простая любознательность. Однако после всего пережитого, да еще учитывая кошмарный исход только что проведенного опыта, нервы были напряжены до предела, и внезапное движение гнома земляне восприняли как угрозу.

Ровертон, стоявший чуть впереди, отпрыгнул в сторону и схватил хрупкий с виду столик на раскоряченных, как у тарантула, ножках. Шприцы, склянки и прочие загадочные медицинские инструменты со звоном посыпались на пол. Ровертон выставил столик перед собой, будто щит, и, стараясь держаться лицом к противнику, начал вместе с Вольмаром пятиться к открытой двери.

Гнома этот поступок, по-видимому, озадачил. На мгновение он замер, а затем с протяжным свистящим воплем взмахнул оружием. Его собратья повскакали с мест и бросились в атаку, двигаясь с невероятной скоростью, словно туча рассерженных насекомых.

Ровертон размахнулся и швырнул стол нападающему в лицо. Противник рухнул, выронив излучающий стержень; стержень описал в воздухе дугу и упал у ног Ровертона. Тот мигом схватил оружие и вместе с Вольмаром рванулся к двери.

Двое гномов, проворнее остальных, успели забежать вперед и встали на пороге, держа в руках уже знакомые землянам парализующие жезлы.

Не зная свойств захваченного оружия, но предполагая, что какое-никакое действие оно окажет, Ровертон ринулся в атаку. Пользуясь тем, что рука у него длиннее, чем у существ на пороге, он ударил одного в грудь зеленым набалдашником, в то же время уворачиваясь от парализующих дисков. Эффект от его удара оказался ужасающий: светящийся набалдашник словно прожег гнома насквозь, погрузившись в плоть, как раскаленное железо – в масло. Гном рухнул замертво с огромной запекшейся дырой в груди, а Ровертон, от неожиданности потеряв равновесие, еле увернулся от жезла второго гнома.

Однако с ловкостью, которая сделала бы честь мастеру-фехтовальщику, он почти без запинки изменил направление удара и сразил второго гнома – тот повалился рядом с первым.

Все это заняло долю секунды, и малейший промах мог стать роковым. Перепрыгнув через поверженных врагов, земляне выбежали за дверь, совсем немного опередив основную массу преследователей.

Они оказались в длинном коридоре, пока еще совершенно пустом. В одну сторону он вел к залу с клетками, а куда в другую – неизвестно. Вольмар и Ровертон выбрали неизвестность. Положение было отчаянное; даже если удастся вырваться из здания, их со всех сторон поджидали опасности неведомого мира, который неизбежно враждебен человеку уже в силу своей полнейшей чуждости. Но после плена и всех фантастических испытаний приятно было вновь двигаться свободно, пусть даже бегство закончится только новым пленом или невообразимо ужасной смертью.

Земляне помчались вперед, преследуемые по пятам толпою гномов. Благодаря преимуществу в ширине шага они мало-помалу отрывались от погони. То и дело на пути попадались сотрудники лаборатории, по большей части безоружные; все они в ужасе шарахались от размахивавшего смертоносным оружием Ровертона.

Еще землянам попалось полусонное чудовище, нечто вроде бескрылого дракона, – вероятно, ручное. Оно лежало поперек коридора и возмущенно, хотя довольно апатично взрыкнуло, когда беглецы перепрыгнули через его шипастую спину.

Коридор, освещенный равномерно рдеющими огнями, тянулся бесконечно долго и наконец повернул под острым углом. За открытыми дверями слева и справа беглецы мельком видели причудливые картины какой-то загадочной деятельности.

Коридор снова повернул, теперь обратно, и красные огни сменились ярко-фиолетовым дневным светом. Вольмар и Ровертон выбежали на узкий балкон, а сзади уже набегала растущая толпа преследователей.

Перед землянами снова предстало ошеломляющее видение белого города с паутиной тончайших алебастровых мостиков, соединяющих здания – эти алебастровые горы с множеством граней и вычурных шпилей. Здесь был полдень, и солнце, которое земляне знали как безымянную звезду в созвездии Змеи, с высшей точки своей траектории посылало вертикально вниз беспощадные лучи во всем их жестоком тропическом великолепии, так что они доставали до самого дна и освещали улицы-ущелья на головокружительной глубине.

Балкон, а вернее – простой уступ, был едва ли семи футов в ширину и по обычаю здешней противоестественной архитектуры не имел ни перил, ни ограды. Несомненно, он шел вокруг всего здания; через равные промежутки от него отходили мостики к балконам других исполинских башен.

Ослепленные блеском лучей, стараясь держаться подальше от страшной пропасти, земляне сделали несколько шагов вдоль стены и остановились в растерянности: впереди из другой двери выбежала новая толпа гномов, очевидно отправленных им наперехват.

Сзади уже приближалась первая группа – никак не меньше двух десятков. Поблизости не было ни дверей, ни окон – в здание не вернешься; уходить оставалось только по одному из леденящих душу мостиков.

– Эх, не поминайте лихом! – крикнул, задыхаясь, Ровертон и сломя голову бросился бежать по узенькому пролету над пропастью.

Это была безумная гонка. Сбавить темп нельзя: преследователи по двое в ряд уже семенили по мосту, словно муравьи. Воодушевленные опасностью, земляне неслись скачка́ми – а ведь любой неверный шаг мог закончиться смертельным падением.

Они почти достигли противоположного здания-исполина, как вдруг навстречу им выбежали трое гномов с парализующими жезлами в руках.

Ровертон без колебаний ринулся в атаку, держа свое оружие как копье. Схватка была рискованная: двое противников стояли плечом к плечу, а Ровертон мог сражаться только с одним за раз. Он наносил удары и парировал с быстротой молнии, и оба гнома рухнули один за другим с зияющими ранами в груди и полетели вниз, в пропасть глубиной с полмили. Однако третий сделал выпад и ткнул в Ровертона жезлом.

Ровертон уклонился, потерял равновесие и покачнулся на самом краю моста. Он непременно оступился бы, если бы Вольмар, подоспев сзади, его не удержал. Третий гном, поскольку удар прошел мимо, по инерции пробежал еще несколько шагов и напоролся на оружие Ровертона. Эбеново-черный стержень пронзил гнома насквозь. Ровертон выдернул оружие и пинком отправил тело вслед за его собратьями в пропасть.

Земляне без дальнейших помех добежали до противоположного здания, но, пока шел бой, преследователи заметно приблизились и теперь гнались за ними по пятам.

Внутри здания, судя по всему, никого не было, а обстановка оказалась совсем не такая, как в лабораториях. В комнатах, куда земляне заглядывали на бегу, по стенам висели фантастические картины и рисунки – возможно, астрономические карты. Кое-где попадались громадные металлические глобусы и полушария – по всей вероятности, отображающие строение вселенной.

Наконец земляне повернули за угол, и преследователи ненадолго потеряли их из виду.

– Скорее! Поищем укрытие или лестницу! – прошептал Ровертон.

Они остановились в нерешительности у дверцы в темную комнату, куда не доставал свет красных огней из коридора. И вдруг заметили в нише начало лестничного пролета.

Надеясь, что преследователи пробегут мимо, земляне бросились вверх по лестнице, прыгая через три-четыре ступеньки. Они предпочли бы спуститься, выбраться на твердую землю, но их отпугнул внезапно раздавшийся внизу необъяснимый звук – металлический лязг и стрекот. Вверху царила полная тишина.

– У них тут что, лифтов не бывает? – спросил Ровертон через несколько минут. – Пешком в таком небоскребе целую вечность карабкаться можно.

– Вероятно, есть какой-то другой способ перемещаться с этажа на этаж, только вряд ли он нам пригодится, раз мы не знаем, как его применять.

Казалось, прошел не один час, пока они поднимались по нескончаемой лестнице. Шум погони затих вдали; видимо, гномы все еще продолжали поиски на нижних этажах. Среди бесконечной череды освещенных красным лестниц и коридоров землянам никого не встретилось. Слышен был только подземный рокот, но и он постепенно становился глуше. Должно быть, они находились в глубине здания; ни разу им не попалось выхода на балкон или хотя бы проблеска дневного света. Они уже не считали этажи; казалось, они затеряны в какой-то ужасной, вечной и нескончаемой башне. Поразительно, какая маниакальная тяга к величию заставила этот крошечный народец воздвигать такие исполинские постройки.

У Вольмара и Ровертона ноги будто налились свинцом. Каждый следующий шаг казался непосильным, словно поднимаешь тяжелый груз. Они задыхались в шлемах, несмотря на непрерывно поступающий воздух, в висках стучало оглушительно, будто река ревет на перекатах.

– Куда мы идем-то? И зачем? – спросил Ровертон, когда они остановились перевести дух. – Ясно же, чем все закончится. Все шансы против нас. Миллион возможных убийственных исходов. Хорошо, если успеем весь запас воздуха в баллонах истратить.

– Здешний воздух вполне может оказаться для нас несмертельным, – сказал Вольмар. – Если вспомните, мы еще не пробовали им дышать. Наши низкорослые друзья, очевидно, были столь любезны, что наполнили баллоны химическим аналогом прежнего запаса.

– Ну, я без крайней необходимости не стал бы пробовать местную атмосферу. Но что толку дальше карабкаться? Вся планета против нас. Наверняка вокруг миллиарды гномов со всякой адской химией, и все готовы нас гнать, как диких зверей.

– К чему беспокоиться по пустякам? Идемте, с крыши этой вавилонской башни должен быть прекрасный вид.

Наконец закончилось мучительно медленное восхождение и впереди блеснул дневной лиловый луч. Земляне вышли на крышу, где к небу тянулась узкая центральная башенка. Сама крыша была плоская и вся уставлена шарообразными механизмами, – возможно, они использовались для наблюдения за солнцем и звездами. Хрустальные сферы и колесики бесшумно вращались внутри больших сфер из такого же материала.

На крыше как будто никого не было, но к зданию приближалось несколько летательных аппаратов. Боясь, что их заметят, земляне бросились к двери в башенке. За дверью оказалась лестница, и они продолжили свой бесконечный подъем.

На самом верху открывался выход в некое подобие беседки с высоким куполом, пронизанным десятками отверстий. Здесь стояло множество приборов – несомненно, астрономических инструментов. Были здесь космолябии и армиллярные сферы, рассчитанные на неведомую для человечества вселенную; были странные двойные и тройные зеркала из белого минерала с поверхностью, изогнутой под самыми немыслимыми углами; были линзы, установленные одна позади другой в изогнутых полукруглых рамах и предназначенные для нечеловеческого зрительного восприятия. В центре алебастроподобного пола был встроен траурно-черный диск футов четырех в диаметре, примерно на шесть дюймов ниже пола. Посередине диска, почти вплотную друг к другу, были установлены два вертикальных стержня.

Земляне сперва не заметили, что в беседке кто-то есть, но потом за мешаниной непонятных устройств разглядели дряхлого сморщенного гнома, который склонился над циферблатом, исписанным косыми рядами значков, разделенных на группы. Гном был безоружен и не замечал землян, пока они не подобрались к нему вплотную. Тут он обернулся и увидел.

Потрясенный появлением двух существ, которые ему должны были показаться чудовищами, гном шарахнулся в сторону и бросился к черному диску. Не зная, что он собирается делать, Ровертон кинулся наперерез. Старик, в ужасе от вида светящегося оружия в руках землян, петляя между приборами, увернулся и от Вольмара, и от Ровертона, добежал до лестницы и сломя голову помчался вниз.

– Упустили, плохо дело! – сказал Ровертон. – Мне не особо хотелось его убивать, но теперь он разболтает другим, где мы прячемся. Скоро вся свора прискачет, а то и еще скорее.

– Ну, раз уж мы здесь, хотя бы полюбуемся видом.

Они подошли к просвету между тонкими колоннами, и перед ними открылся удивительный пейзаж. На много миль во все стороны раскинулся величественный город. От высоты захватывало дух, существа на улицах виделись микроскопическими точками. А за пределами города лежала неописуемо своеобразная местность: широкие каналы с кроваво-красной водой, пересекаясь, образовывали уступчатые острова и дальше убегали в поля и леса, где растительность пестрела оттенками, каких не увидишь у футуристов. Еще дальше резко очерченным силуэтом на фоне фиолетовых небес высились изогнутые в форме рога угольно-черные горы и другие, ослепительной белизны чище пентелийского мрамора.

– Ничего себе! – воскликнул Ровертон. – Ради такого почти стоило сюда карабкаться. А все-таки лучше бы на это смотреть из «Алкионы».

Вдруг послышался гомон пронзительных голосов, на крышу внизу выбежала толпа гномов, и все они бросились к центральной башенке.

– Значит, не так уж сильно они отстали, – заметил Вольмар. – И конечно, наш друг астроном рассказал им, как мы ворвались в его обсерваторию, а его самого выгнали.

Ровертон окинул приборы оценивающим взглядом. Некоторые были намертво прикреплены к полу при помощи металлических брусков и штифтов, но было много и отдельно стоящих или укрепленных в подвижных рамах. Ровертон выбрал себе инструмент из семи вогнутых линз в общем каркасе из стержней и проволоки малахитового цвета. Инструмент лег в руку приятной тяжестью; он явно годился в качестве метательного снаряда.

– Сможем удерживать лестницу, пока хватит боезапаса! – объявил Ровертон.

Вольмар взвесил на руке небольшую армиллярную сферу. Земляне стащили в кучу у верхней ступени лестницы все, что можно было сдвинуть. Едва они закончили работу, на лестнице показались преследователи. Они шли сплошной массой, и почти все держали в руках парализующие жезлы, светящиеся стержни и много другого необычного оружия.

Земляне принялись швырять в толпу свои фантастические снаряды – градом посыпались зеркала, металлические шары и странные многогранные штуковины, которые вполне могли оказаться телескопами и спектроскопами. Передние ряды нападающих повалились на ступени с пробитыми головами и сломанными конечностями, загромождая проход, многие были убиты или парализованы собственным оружием.

Гномы мигом убрали с дороги убитых и раненых и хладнокровно продолжили наступление, будто потери нимало их не тревожили. Еще многие скатились по лестнице, сраженные различными астрономическими приборами; особенные опустошения в рядах противника произвели две армиллярные сферы, которые Вольмар с двух рук запустил во вражеский авангард.

На этом запас метательных снарядов иссяк, но у Ровертона еще оставался убийственный жезл, а Вольмар припас какой-то аппарат с линзами, намереваясь использовать его как дубину, когда дойдет до рукопашной.

Все с той же мерзкой нечеловеческой невозмутимостью, задержавшись ровно настолько, чтобы убрать с дороги жертвы последнего залпа, гномы продолжили наступать. Земляне ждали их на верху лестницы.

В этот миг Ровертон, чутко прислушиваясь, уловил сзади какой-то шум – как будто что-то легонько ткнулось в купол. Он оглянулся. Летательный аппарат, напоминающий длинную ладью, без крыльев и без всяких видимых приспособлений для воздухоплавания, причалил к башенке, обмотав ближайшие колонны цепями, наподобие щупалец, и с него на площадку обсерватории уже прыгали с десяток гномов.

Ровертон предупредил Вольмара о новой опасности.

– Капитан, вы пока обороняйте лестницу, а я займусь этими деятелями, – сказал он, бросаясь навстречу вновь прибывшим.

Эти последние немедленно нацелили на Ровертона невиданное прежде оружие – длинные трубки, расширенные на концах подобно горну. Гибкие пальцы гномов пробежались по кнопочкам на трубках, и каждое оружие выпустило струю пара жемчужных оттенков. Противники целились Ровертону в голову, и он предположил, что пар – это ядовитый или парализующий газ. Очки его дыхательной маски запотели, и он, ничего не видя, ощупью пробирался между причудливыми астрономическими приборами.

Он споткнулся обо что-то, шагнул вперед, силясь удержать равновесие, и с грохотом наступил на вдавленный в пол центральный диск.

В глазах у Ровертона прояснилось, поскольку жемчужный пар остался выше, и на миг он увидел толпу противников, размахивающих своим затейливым оружием. Едва не падая, свободной рукой он схватился за один из двух вертикальных стержней посередине диска, но услышал крик Вольмара и быстро обернулся, непроизвольно дернув за стержень. Дальше Ровертон успел только заметить, что Вольмар упал, а на него навалилась толпа гномов, и тут все исчезло, будто снизу вверх стремительно поднялся черный занавес. Диск, на котором стоял Ровертон, с невероятной скоростью летел вниз, в глубокую темную шахту.

Глава VI

Вероятно, это был своего рода лифт. Ровертон нечаянно отправил его вниз, когда дернул за стержень, оборачиваясь к капитану. Лифт набирал скорость, будто камень, падающий с высоты. Ровертон изо всех сил вцепился в стержень, чтобы ненароком не задеть стены шахты.

Скоро в темноте замелькали красные вспышки, почти сливаясь друг с другом. Должно быть, выходы из шахты на разные этажи. Наверняка, орудуя одним или другим стержнем, Ровертон мог бы остановить лифт или повернуть его вспять. Он даже подумал было вернуться в башенку и умереть, сражаясь рядом с павшим Вольмаром. Но Вольмара не вернешь – так какой смысл? Ровертон совершенно растерялся, на душе было тоскливо, черная усталость окутала его липкой паутиной. Остатки воли были сломлены.

Придавленный свинцовым отчаянием, обреченно смотрел он на проносящиеся мимо красные огни. Их были, наверное, сотни. Он падал вниз, к поверхности планеты, на которую не ступала еще нога человека; должно быть, прежде чем погибнуть, он еще увидит непосильные для разума тайны и чуть больше узнает об ужасах и грозных опасностях враждебного мира. Ровертон смирился с судьбой. Впрочем, он не был безоружен – в руке он все еще сжимал смертоносный жезл, и зеленый набалдашник ярко светился в темноте.

Лифт остановился внезапно, плавно и беззвучно. Ровертона залил шафранно-желтый свет из низенькой дверцы. В тот же миг его слух был атакован мешаниной рокота и басовитого металлического лязганья, которые шли, казалось, отовсюду. Похоже, стремительный спуск привел Ровертона с верхушки башни прямиком в подземелья исполинского города.

Согнувшись, он еле протиснулся в дверь – она свободно пропустила бы мерцающих гномов, а для рослого землянина была маловата. Моргая от яркого света, Ровертон осмотрелся. Помещение, где он очутился, было так огромно, что казалось бесконечным. И на всем этом неохватном пространстве громоздились гигантские механизмы всевозможных геометрических форм из темного камня и глянцево поблескивающего металла. Желтый свет исходил из открытого котла или печи, где блистала какая-то расплавленная масса. Дальше стояли и другие такие же пылающие печи, а в механизмах, бросая зловещие отблески, сверкали отверстия, похожие на горящие красные глаза.

От некоторых машин отходили громадные разветвленные трубы, исчезая в темноте под воронкообразным сводом. В бешено мелькающих бликах и громадах теней смутно виднелись исполинские фигуры, но Ровертон не сразу понял, что это живые существа. Десяти-двенадцати футов ростом, они были так же причудливы и нескладны, как механизмы, которые они обслуживали. Здесь же были два-три гнома, по всей видимости надзирающие за работой.

Ровертон решил, что наткнулся на какую-то энергетическую станцию. Великаны, возможно, принадлежали к народу, который гномы поработили и заставили трудиться на подземных заводах.

У ближайшей печи дежурил всего один великан, и стоял он спиной к Ровертону. Надеясь остаться незамеченным в полутьме огромного зала, землянин начал пробираться к дальнему ряду машин, которые, по всей видимости, не работали и стояли без присмотра. Он понятия не имел, зачем это делает и что надеется найти; он был измучен, изможден и телом, и душой. Благотворное действие гномьего снадобья понемногу проходило, и Ровертон пошатывался от приступов слабости. Вдобавок его подкосила гибель Вольмара, его капитана и друга. Ни разум, ни мышцы, ни органы чувств не работали как следует. Ровертону даже в голову не пришло остаться в шахте и попробовать как-нибудь выбраться на другой уровень, откуда будет легче спастись.

Он почти успел укрыться в тени громадного пирамидального механизма, но тут его заметил какой-то великан. Гигант погнался за ним огромными шагами, неуклюже раскачиваясь на ходу. Ровертон, убегая, оглянулся и в тускло-красном свете впервые увидел великанье лицо. Биологический кошмар – единственный выпученный горящий сернисто-желтым огнем глаз там, где у человека был бы рот, а все остальное лицо – сплошная масса шевелящихся змеевидных щупалец вокруг щели в самом центре. Туловище и конечности были столь же чудовищны.

От ужаса у Ровертона прибавилось сил, и, петляя между неработающими машинами, он кое-как оторвался от своего неповоротливого преследователя. Но хриплый рев, отчасти заглушивший грохот машин, возвестил, что к погоне присоединились и другие. В общем гаме различалось пронзительное и мелодичное посвистывание гнома-надсмотрщика.

К счастью, эта часть зала была пустынна. Ровертон мчался сломя голову и наконец достиг смутно темнеющего в полумраке выхода. Дальше коридор шел под уклон под углом около двадцати градусов. Беглец пронесся по нему в еще один огромный зал, тихий и, по-видимому, заброшенный. Ровертон оказался бы в полной темноте, если бы не светящийся жезл. В его потустороннем свете Ровертон увидел громоздящиеся впереди корпуса́ еще каких-то машин и бросился туда.

Сзади нарастал шум погони, во мраке двигались красные огни. Ровертон бежал между бесконечными рядами циклопических цилиндров и конусов, черных реторт и погасших плавилен и спустя вечность добрался до следующего выхода. Отсюда он попал в новое помещение – очевидно, естественную пещеру со стенами из неровного камня, в котором поблескивали светлые вкрапления руды.

Пещера изгибалась, как змея, и скоро начала сужаться. Влажные, все в потеках стены и пол пестрели пятнами известкового налета. Ровертон то и дело оскальзывался в лужах, и из-под ног у него расползались в испуге мерзко-медлительные существа – наполовину земноводные, наполовину насекомые.

Еле держась на ногах, почти теряя сознание, Ровертон все же тащился вперед. Разум почти отключился, все случившееся забылось, остался только бесформенный неопределенный ужас. Ровертон уже и сам себя почти не помнил – он был крохотной умирающей частичкой сознания, затерянной в чудовищном мире без цели и смысла, без конца и края.

Он с трудом осознал, что какая-то помеха не дает ему двигаться дальше. Со свода пещеры свисал словно бы занавес из длинных белесых то ли плетей, то ли побегов, и Ровертон слепо наткнулся на них. Что это такое, он не мог даже вообразить. Разум искал и не находил аналогов.

Побеги медленно обвивались вокруг него, опутывали с головы до ног змеиным клубком; некоторые, корчась, отдергивались от светящегося жезла у землянина в руке.

Ровертон инстинктивно рванулся прочь, изнемогая от ужаса и усталости. Он качнулся назад, вперед, но паутина побегов держала крепко. Ровертон обмяк, почти без чувств. Жезл выпал из слабеющих пальцев, но сам Ровертон не упал – его держали цепкие побеги. Он так и не узнал, что это было такое; скорее всего, некий организм, принадлежащий отчасти растительному, отчасти животному царству.

Послышались голоса, и на сотнях бледных спутанных отростков заиграли отсветы пламени. Последним проблеском сознания Ровертон понял, что погоня его настигла. Но казалось, это не имеет значения. Ничто не имело значения с той минуты, когда Вольмар погиб, а сам Ровертон заблудился в бессмысленных лабиринтах темной бесконечности.

Глава VII

О том, что было дальше, у Ровертона сохранились лишь отрывочные воспоминания. В полуобмороке он вдруг ненадолго приходил в себя и понимал, что его куда-то несут, обхватив великаньими руками толщиной с боа-констриктора. В неверном тусклом свете он видел над собой невообразимое лицо, а вокруг – темные громады подземных механизмов.

Казалось, прошли века, а его всё несли по нескончаемым подземным дорогам. Убаюкивающая монотонная качка погрузила Ровертона в тревожную дремоту. Потом вдруг, неизвестно где и как, оказалось, что он возносится вверх, из необъятной темной пропасти к далекой светящейся точке, и вместо гигантских рук его охватывают металлические цепи. Он закрыл глаза, борясь с головокружением, а вскоре окончательно потерял сознание и очнулся уже на ярком свету.

Поначалу он не помнил, что с ним было, не понимал, что видит вокруг. Полуослепленный безжалостными лучами, взгляд его повсюду натыкался на ошеломляющие картины. Казалось, он смотрит в багрово-фиолетовую бездну, где висят опрокинутые алебастровые стены, башни и арки титанической архитектуры, и сам он подвешен, будто поддерживаемый обратной силой тяжести, на дне перевернутого мира.

И вдруг он почувствовал, что не один здесь. Огромным усилием повернув голову, он с изумлением обнаружил, что рядом висит Вольмар, привязанный толстыми ремнями к крюкам, вбитым в металлическую поверхность.

Жив ли Вольмар, было пока неясно. Закрытые веки за стеклами очков дыхательной маски были бледны и неподвижны, как мрамор. Но радостное удивление оттого, что они снова вместе, вернуло Ровертона к жизни и помогло проясниться мыслям. Впрочем, он еще не решался заговорить, боясь, что Вольмар не ответит.

Далее последовал момент фантастического bouleversement[5], когда все вокруг словно бы перекувырнулось, как в огромном колесе. Ровертон понял, что лежит на спине, глядя в небо между высокими зданиями инопланетного города, куда их с Вольмаром привезли на эфирном корабле чужаков.

Он попытался сесть, но выяснил, что привязан кожаными ремнями к той самой металлической поверхности. Голова оставалась свободной. Ровертон как мог вывернул шею, осматриваясь. Они с капитаном находились посреди широкой улицы или площади, а вокруг торжественно и безмолвно стояли жители города. Связанные земляне были распростерты на помосте – неясно, какого размера, но вряд ли выше фута над мостовой.

Ровертон чувствовал на себе упорные загадочные взгляды перламутровых гномов, по-прежнему хранивших гробовое молчание. Над головами толпы, над мириадами зданий, в конце едва ли не бесконечного проспекта заходящее солнце почти касалось горизонта, окружая белые башни волшебно-прекрасным розовым и аметистовым сиянием.

Что дальше? Их с Вольмаром принесут в жертву какому-нибудь иномирному божеству? Или они станут жертвами некоего таинственного и непостижимого научного опыта? Безмолвие толпы было исполнено сокровенного смысла и зловещих тайн чуждой человеку психологии. Все-таки не понять нам эту загадочную расу, подумал Ровертон.

Мертвое молчание нарушил громкий щелчок, и вслед за тем – стрекот металлического колеса или пружины. Мир под Ровертоном задрожал и колыхнулся, лица гномов исчезли из виду. Плоскость, к которой их с Вольмаром привязали, начала стремительно подниматься между фантастическими мостиками и зданиями белого города.

Мимо проносились балконы и галереи. Ровертон мельком видел гномов, идущих по мостикам. Затем с ним поравнялись и быстро ушли вниз крыши и шпили. На миг вернулось ужасное ощущение, словно он вниз головой падает в бездну. Теперь вокруг была только пустота.

– Где мы? – послышался рядом слабый голос.

– Вы правда живы?! – вскричал Ровертон, оборачиваясь к Вольмару.

Глаза капитана были открыты.

– По-видимому, живы мы оба, как это ни удивительно. Но сие не дает ответа на мой вопрос: где мы?

– Насколько могу судить, мы на каком-то антигравитационном плоту летим в космос. Видно, гостеприимные хозяева решили, что мы с вами – нежеланные гости на их планете… А что же с вами было в башне? Я видел, как вы упали… Думал, вы убиты.

– Я и впрямь был все равно что мертвый. Пока вы сражались с командой летучего корабля, другие жители здешней планеты – которую, вы говорите, мы покидаем – начали метать в меня эти свои парализующие жезлы. Один жезл зацепил меня рабочим концом – и я отключился. Ваша история, вероятно, примерно такая же?

Ровертон коротко пересказал капитану свои приключения, насколько смог вспомнить.

– Значит, лифт все-таки был, – сказал Вольмар. – Вот я подозревал, что астроном не зря так рвался к этому черному диску.

– Чудо, что нас не убили на месте, если вспомнить, сколько мы тут всего покрушили, – помолчав, заметил Ровертон. – Может, они поначалу и не собирались на нас нападать.

– Да, – грустно согласился Вольмар. – Возможно, мы их неправильно поняли. Это очень легко может случиться, когда речь идет о настолько непохожих расах, с которыми у нас нет никаких средств общения и, по всей вероятности, никаких общих идей и побуждений.

Тем временем подъем продолжался с той же быстротой. Хотя был день и ярко светило солнце, небо над ними потемнело, переходя в черноту сверхатмосферного пространства. Проглянули звезды. Вероятно, плотик уже прошел насквозь окружающий планету слой воздуха и скоро должен был проникнуть в область межзвездного эфира. Пронизывающий холод ощущался даже сквозь теплоизоляцию скафандров.

– Я полагаю, это конец, – сказал Вольмар. – Наше с вами космическое путешествие будет продолжаться вечно… Только мы уже об этом не узнаем. Еще несколько минут, и мы превратимся в ледышки – хоть дроби нас молотком в мелкую крошку. Так и будем дрейфовать в пространстве среди вращающихся солнечных систем и, быть может, станем третьеразрядным метеором на какой-нибудь планете, чьей силы тяготения достанет притянуть нас вместе с этим аппаратом, к которому мы привязаны.

– Да, наверное, все кончено. Ну, прощайте, капитан.

– Прощайте, Ровертон.

Холод жалил миллионом иголок, но постепенно его уколы притупились. Земляне мало-помалу погружались в дремоту. Можно было бороться с сонливостью, но они не видели смысла длить свои мучения. Поддавшись сонному оцепенению, они приготовились окунуться в Лету и закрыли глаза, чтобы не видеть больше черный круг космоса, испещренный мириадами солнц.

Из гибельной пропасти их вернул пульсирующий механический гул, слабый, словно из неизмеримой дали, но упорный.

Вольмар и Ровертон открыли глаза. В небе над ними застыло нечто большое, продолговатое и блестящее. Это была «Алкиона»! Вот она вильнула в сторону, вниз и снова пошла вверх, вдогонку за поднимающимся плотиком. Как только они поравнялись, в боку эфирного корабля открылся люк, плотик зацепили крючьями и подтянули вплотную к кораблю. Невероятно: кто-то перешагнул из люка на плотик и ножом перерезал ремни, связывающие Вольмара и Ровертона. Сильные руки подняли обоих и понесли через люк в теплое нутро «Алкионы».

Полчаса спустя, после энергичного растирания, чтобы предотвратить возможное обморожение, и хорошего обеда, чтобы укрепить изголодавшиеся ослабленные организмы, Вольмар и Ровертон лежали у себя на койках и рассказывали о своих похождениях Джасперу и команде, а те, в свою очередь, описывали свои приключения.

Как оказалось, Джасперу не давало покоя дурное предчувствие, и, когда прошел час, а Вольмар и Ровертон все не возвращались со своей прогулки по лесам неизведанной планеты, он с тремя другими членами команды отправился на поиски.

Они без труда шли по следу и обнаружили брошенные пистолеты возле норы чудовища. Дальше след был еще заметнее, поскольку к нему добавилось множество посторонних следов, и стало понятно, что Вольмара и Ровертона захватили какие-то неизвестные существа.

Джаспер с товарищами еще прибавили ходу и успели заметить, как Вольмара и Ровертона погрузили на инопланетный корабль, который сразу взлетел и скрылся в вечереющем небе, направляясь, очевидно, к едва различимому небесному телу, в котором команда опознала вторую планету системы безымянного солнца.

Они поскорее вернулись на «Алкиону» и бросились в погоню. Через несколько часов они снова увидели чужой корабль, как раз когда он под утро заходил на посадку в белом городе. Они запомнили приметное центральное здание с плоской крышей, где находилась посадочная площадка. Весь короткий девятичасовой день они ждали, зависнув над планетой, чтобы с наступлением темноты спуститься и поискать Ровертона и капитана.

Обсуждая этот героический и совершенно отчаянный план спасательной операции, они увидели плотик, взмывающий над городом крохотной пылинкой в лучах огненного заката, и полетели рассмотреть поближе, что это такое.

– Надо же, как повезло! – сказал Ровертон, когда рассказ подошел к концу.

– С такой удачей, – прибавил Вольмар, – я думаю, ничто не помешает нам исследовать еще хотя бы парочку солнечных систем.

Письмо с Мохаун Лос

Предисловие

Иные читатели, несомненно, вспомнят исчезновение эксцентричного миллионера Домициана Мальграфа и его слуги-китайца по имени Ли Вон. Происшествие это в тысяча девятьсот сороковом году подарило газетам цветистые заголовки и немало столбцов, переполненных слухами и предположениями.

По поводу этого случая были исписаны кипы бумаги, но если убрать всяческое журналистское украшательство и дикие догадки, то и рассказывать-то, в сущности, не о чем. Ни убедительного мотива, ни проясняющих обстоятельств, ни улик, ни каких-либо следов. Два человека в одночасье исчезли с лица земли – испарились, будто некий чрезвычайно летучий химикат из тех, над какими Мальграф проводил опыты у себя в лаборатории. Никто не знал, что это за химикаты, и никто не знал, что случилось с Мальграфом и Ли Воном.

Возможно, мало кто согласится принять за объяснение этих загадок предлагаемую нами публикацию рукописи, которую Сильвия Тэлбот получила год назад, осенью тысяча девятьсот сорок первого.

Мисс Тэлбот ранее была помолвлена с Мальграфом, но разорвала помолвку за три года до его исчезновения. Она питала к нему нежные чувства, но непреодолимым препятствием стали его мечтательность и непрактичность. Молодой человек как будто не слишком горевал из-за разрыва и с головой погрузился в научные исследования – какого свойства и на какую тему, он не открывал никому. В то время – как, впрочем, и всегда – он не проявлял ни малейшего желания приумножить собственным трудом огромное наследство, доставшееся ему от отца.

Касательно исчезновения Мальграфа мисс Тэлбот, как все, пребывала в полном неведении. После разрыва помолвки она иногда получала от него весточку, но письма приходили все реже, настолько он был захвачен своими таинственными научными изысканиями. Известие о том, что он исчез, поразило и глубоко взволновало мисс Тэлбот.

Стряпчие и родственники вели поиски по всему миру, но безрезультатно. А потом в конце лета тысяча девятьсот сорок первого года голландское судно, занимавшееся ловлей жемчуга, обнаружило в море Банда, между Целебесом и Островами пряностей, дрейфующий по воле волн странный сосуд, в котором содержалась упомянутая нами рукопись.

Этот сосуд представлял собой сферу из неизвестного прозрачного вещества, немного сплющенную сверху и снизу, восемнадцати дюймов в диаметре. Внутри у нее находился сложный механизм, состоящий из миниатюрных генераторов и индукционных катушек все из того же прозрачного материала, а также прибор, напоминающий песочные часы, до половины наполненный серым порошком. На поверхности сферы имелось несколько крошечных кнопок. В центре сферы в специальном отделении цилиндрической формы находился туго скрученный свиток зеленовато-желтой бумаги, на котором сквозь все прозрачные слои можно было без труда прочесть имя и адрес мисс Сильвии Тэлбот. Надпись была сделана не то кистью, не то очень толсто пишущей авторучкой, фиолетовыми чернилами необычного оттенка.

Два месяца спустя устройство доставили к мисс Тэлбот, и она с изумлением узнала почерк Домициана Мальграфа.

После многих бесплодных попыток, нажимая наугад кнопки, сферу удалось открыть; она распалась на две половинки. Мисс Тэлбот развернула свиток – в нем содержалось письмо от Мальграфа на нескольких листах длиною в целый ярд. Письмо это, за вычетом кое-каких абзацев и отдельных фраз личного свойства, мы и предлагаем читателям в соответствии с пожеланием автора.

Конечно, легче всего объяснить невероятную историю Мальграфа, приняв ее за плод его прихотливого воображения. По мнению тех, кто знал Мальграфа, такая мистификация была бы вполне в его духе. В своем собственном причудливо-фантастическом стиле он, говорят, был отчасти любителем розыгрышей. Поиски начали заново, предполагая, что он, возможно, живет где-нибудь на Востоке. Все острова в окрестностях моря Банда будут обследованы самым тщательным образом.

Однако некоторые подробности этого дела представляются довольно таинственными. Материал, из которого изготовлена сфера, и содержащиеся в ней механизмы не поддаются объяснению, как и материал, на котором написано письмо, и употребленные для него чернила. Бумага по своему химическому составу напоминает как пергамент, так и папирус, а чернила и вовсе не имеют земных аналогов.

Письмо

Дорогая Сильвия!

Ты всегда считала меня безнадежным мечтателем, и я последний, кто попробовал бы или хоть помыслил оспорить такое мнение. Можно еще добавить, что я из тех мечтателей, кто не в состоянии удовольствоваться одними мечтами. Как правило, судьба их прискорбна и плачевна, ибо они не могут воплотить в жизнь свои фантазии.

В моем же случае попытка воплотить мечты в действительность принесла небывалый результат: я пишу это письмо с планеты, которая находится в отдаленной части двойного лабиринта времени и пространства, на расстоянии миллионов лет от того мира, где живешь ты и где родился я.

Как тебе известно, я никогда не придавал большого значения земному и материальному. Современность меня злила, и я был снедаем своего рода ностальгией по иным временам и дальним пределам. Какая странная случайность, что я оказался именно здесь, а не в иных пределах на безграничных и непреходящих просторах бытия. Давно уже меня посещала мысль, возможно ли подчинить себе законы, определяющие наше расположение во времени и в космосе, и по собственной воле перемещаться с одной планеты на другую, из одной эпохи – в совсем иную.

Но лишь после того, как ты меня отвергла, мысли эти приняли практический оборот. Ты сказала, что мои мечтания столь же бесполезны, сколь и неосуществимы. Быть может, я, помимо всего прочего, возжелал доказать, что они не так уж неосуществимы. Полезны ли они или бесполезны, меня не интересовало, да и никто не может дать ответа на такой вопрос.

Не стану утомлять тебя подробным рассказом о моих исследованиях. Прежде всего я стремился изобрести машину, с помощью которой смогу путешествовать во времени, проникать в прошлое или в будущее. Я начал с теории, что движением во временно́м измерении можно управлять, ускоряя его или обращая вспять посредством некой особой силы. Таким способом я мог бы перемещаться вперед и назад через века и эпохи.

Скажу только, что мне удалось выделить эту теоретическую темпоральную силу, хотя я так и не постиг ее происхождения и не понял ее природы. Это всепроникающая энергия с длиной волны короче, нежели у космических лучей. Затем я изобрел особый сплав, совершенно прозрачный и чрезвычайно прочный, как нельзя лучше подходящий для того, чтобы служить проводником и накопителем темпоральной силы.

Из этого сплава я построил свою машину, движители которой способны развивать практически неограниченную мощность. Обратить эту силу, чтобы двигаться назад во времени, можно, пропуская ее поток сквозь некоторые редкие и крайне летучие химикаты, заключенные в специальное устройство, напоминающее большие песочные часы.

После долгих месяцев тяжелого труда готовый механизм стоял на полу моей чикагской лаборатории. Он был приблизительно сферической формы, чуть приплюснутый сверху и снизу, как китайский апельсин. Его можно было герметически запечатать, а внутри я поместил кислородный аппарат. Оставалось достаточно места для троих человек, а также трубчатых генераторов, целой батареи хронометрических циферблатов и панели управления со множеством рычажков и переключателей. Все эти детали были сделаны из такого же материала и прозрачны, как стекло.

Я обозревал все это с изрядной долей гордости, хотя никогда не любил всяческую машинерию. Была какая-то восхитительная ирония в том, что я вознамерился при помощи этого сверхмеханического устройства сбежать из перенасыщенной машинами эпохи, в которой родился.

Первым делом я собирался исследовать будущее. Я рассчитывал, что, если перемещусь достаточно далеко вперед во времени, найду одно из двух: или человечество сумело отказаться от сложных громоздких механизмов, или было уничтожено ими и на смену ему в ходе обыденной эволюции пришел новый вид более разумных живых существ. Если же будущее человечества так и не откроется мне, я смогу обратить действие темпоральной силы вспять и отправиться в давно прошедшие эпохи. Там, если история и сказки не лгут, условия жизни созвучнее моим вкусам и склонностям. Но любопытство мое более всего стремилось к неведомому грядущему.

Все свои исследования я проводил в одиночку. Помогал мне только китаец Ли Вон – мой повар, камердинер и домоправитель. Поначалу я даже ему не рассказывал о назначении механизма, хотя и знал, что Ли Вон – умнейший из смертных и хранить секреты умеет как никто. Стань общеизвестна моя цель, меня наверняка подняли бы на смех. К тому же масса двоюродных, троюродных и прочих родственников ревниво наблюдали за моим наследственным достоянием… а в нашей стране полным-полно стряпчих, алиенистов и лечебниц для душевнобольных. Меня всегда считали чудаком, и я совсем не хотел дать любезным родичам юридические основания совершить действие, известное под названием «законопатить в психушку».

Я намеревался путешествовать по времени в одиночку, но, когда закончил машину и все было готово к отправке, я понял, что не смогу обойтись без своего верного помощника Ли Вона. Мало того что миниатюрный китаец – надежный и бесконечно полезный слуга, он еще и отличный товарищ. У себя на родине он отнюдь не простолюдин, совсем напротив – человек большой учености. Хотя он пока еще плохо владеет английским, а я знаю лишь начатки китайского, мы с ним часто беседовали о поэзии и философии его родины, а также и о других, не столь возвышенных предметах.

Ли Вон выслушал известие о предстоящем путешествии с благодушным апломбом, как если бы я сообщил, что мы отправляемся в соседний штат.

– Моя собирай вещи, – сказал он. – Ваша брать много сорочка?

Скоро приготовления были окончены. Помимо предложенных Ли Воном нескольких смен белья мы взяли с собой запас провизии на десять дней, аптечку и бутылку бренди; все это уложили в шкафчики, которые я сделал специально для этой цели. Мало ли что может случиться в пути; следовало подготовиться ко всяким неожиданностям.

Настало время отправляться. Мы с Ли Воном забрались в темпоральную сферу, я запечатал дверцу и уселся перед приборной доской, где находились рукоятки управления. У меня дух занялся, словно я – новый Колумб или Магеллан, готовый отплыть на поиски неведомых континентов. По сравнению с моим путешествием все прежние экспедиции будут словно муравьиное копошение!

Даже в эту волнующую минуту, хотя все было просчитано с математической точностью и выверено до высочайшей алгебраической степени, я не упускал из виду элемент опасной неопределенности. Неизвестно было, как путешествие во времени подействует на человеческий организм. Возможно, ни я, ни мой верный слуга не переживем ускорения, когда века и тысячелетия обратятся в краткие секунды.

Я сказал об этом Ли Вону и спросил:

– Может быть, все-таки останетесь?

Китаец энергично затряс головой.

– Ваша ехать – я ехать, – заявил он с невозмутимой улыбкой.

Мысленно отметив день и точное время нашего отправления, я потянул за рычаг и включил ускоряющую силу.

Я и сам не знал, каких ощущений и физических реакций следует ожидать. Мне даже приходило в голову, что я могу полностью или частично потерять сознание, и на такой случай я пристегнулся к креслу.

Однако в действительности воздействие темпорального ускорения оказалось совсем неожиданным и чрезвычайно странным. Сперва я ощутил необыкновенную легкость во всем теле, как будто стал бесплотным. В то же время наша машина словно увеличилась в размерах – стены, генераторы и прочие ее части были едва различимы и, казалось, повторялись в виде бесконечного ряда мгновенных изображений. Мы с Ли Воном умножились точно таким же образом. Я сознавал себя как мерцающую тень, что отбрасывает длинную череду других теней. Попробовал заговорить – слова прозвучали нескончаемо повторяющимся эхом.

На какое-то время сфера словно бы зависла в море света, затем вокруг необъяснимо потемнело. Чернота давила со всех сторон, однако внутри сферы все еще различались слабо светящиеся контуры предметов.

Все эти явления озадачивали меня; особенно приводила в недоумение темнота. Теоретически при такой скорости дни и ночи должны были сливаться в общий равномерно-серый поток.

Во тьме проносились века, эпохи, кальпы. Затем так же загадочно вспыхнул ослепительный свет, наполняя сферу нестерпимым блеском, и медленно погас. За этим последовали еще две вспышки, поменьше, одна сразу за другой, и вновь сгустился мрак.

Я протянул руку, ставшую сотней рук разом, и кое-как исхитрился включить лампу над приборной доской и хронометрическими циферблатами. Один из них был предназначен отмечать наше движение вперед во времени. Стрелки и цифры едва различались в окружающем их призрачном сиянии, но я, напряженно вглядываясь, понял, что переместился в будущее ни много ни мало на двадцать тысяч лет!

Уж конечно, этого довольно – по крайней мере, для начала. Я нащупал нужную рукоятку и отключил ускоряющую силу.

Тотчас же мое зрительное восприятие вновь стало таким, как у обычного трехмерного существа в обычном времени и пространстве. Но ощущение легкости и бесплотности осталось. Казалось, не будь металлических пряжек, что удерживали меня в кресле, я поплыл бы по воздуху, словно пушинка.

Тут раздался голос Ли Вона – я о нем совсем позабыл. Голос доносился сверху! Я с изумлением увидел, что китаец, нелепо взмахивая просторными рукавами, парит в воздухе, тщетно стараясь дотянуться ногами до пола.

– Моя летай все равно как чайка! – хихикнул он.

Кажется, необычайное положение, в котором он очутился, его нисколько не пугало, а скорее веселило.

Что же произошло? Неужели в будущем отсутствует сила земного тяготения? Я всмотрелся сквозь прозрачную стену, силясь определить географические особенности местности, куда мы попали.

Должно быть, сейчас ночь, подумал я, поскольку вокруг темнота, усеянная миллионами холодных сверкающих звезд. Но почему звезды не только сверху, а со всех сторон? Будь мы даже на вершине горы, нас должны бы окружать громады отдаленных ночных горизонтов. А здесь горизонта вовсе не видно, всюду лишь мерцающие огни незнакомых созвездий. В растущем недоумении я взглянул себе под ноги и сквозь прозрачный пол увидел, что внизу разверзлась ужасающая пропасть и в ней парят бесчисленные огни незнакомых мне галактик! Потрясенный, я понял, что наша сфера висит в пространстве.

Сперва я решил, что Земля и Солнечная система погибли, уничтожены. В какой-то момент за прошедшие двадцать тысяч лет случился катаклизм космических масштабов, и только мы с Ли Воном спаслись, перемещаясь с немыслимой скоростью в абстрактном временно́м измерении.

А затем, как удар грома, на меня обрушилась истина. Сфера перемещалась только во времени; но в этот период Земля и Солнце двигались прочь от нас в пространстве, как движутся, по утверждению ученых, все звезды и планеты. Я в своих расчетах совершенно упустил из виду такую возможность – думал, законы тяготения автоматически удержат нас в одном положении относительно Земли. Но видимо, в сверхпространственном измерении, известном как время, эти законы не действуют. Мы не сместились по отношению к обычному пространству, а Земля уносилась прочь, и теперь нас разделяли двадцать тысяч лет ее движения в космосе! Задуманная мной машина времени оказалась неплохим средством межзвездных перелетов.

Сказать, что я был ошарашен, – лишь продемонстрировать, как бессильны земные слова. Охватившее меня чувство можно назвать самой полной и отвратительной паникой, какую я испытывал в своей жизни. По сравнению с нею детским лепетом покажутся чувства исследователя, затерянного без компаса среди вечных льдов какой-нибудь арктической пустыни. Никогда еще я не понимал по-настоящему ужас межзвездных глубин, этой пропасти, где нет ни границ, ни направлений. Я словно бы носился, подобно мотыльку, подхваченный ветрами неизмеримого хаоса, страдая и телом, и духом от мучительного головокружения.

Я потянулся к рукоятке, которая обратила бы энергию времени вспять и отправила сферу назад, к началу моего путешествия. И вдруг, при всем испуге и растерянности, я почувствовал, что не хочу обратно. Даже в этой зияющей пропасти среди звезд меня не прельщала мысль о покинутой мною затхлой обыденности.

Каким-то чудом ко мне понемногу возвращалось душевное равновесие. Я вспомнил так озадачившие меня яркие вспышки. Теперь я понял, что это были свидетельства иного солнца и планетной системы, чья орбита совпала с прежним положением Земли в пространстве. Продолжи я путь в абстрактном времени, другие небесные тела, несомненно, займут прежнее место Земли. Замедлив движение сферы, я мог бы высадиться на каком-нибудь из них.

Для тебя наверняка более чем очевидно безумие подобного прожекта. Я, должно быть, тогда и в самом деле от физического и психологического напряжения своего беспрецедентного опыта немного сошел с ума. В противном случае мне были бы совершенно ясны все трудности – не говоря об опасностях – высадки, которую я так спокойно предполагал произвести.

Я продолжил полет во времени, снизив скорость вдвое. По моим расчетам, так я смог бы вовремя заметить следующее приближающееся светило.

На протяжении многих веков ничто не нарушало тьму. Казалось, в беспросветном мраке протекла вечность, пока наконец ослепительный блеск не сообщил нам о приближении другого солнца. Оно прошло совсем близко, на миг заполнив половину неба. Планет при нем, по-видимому, не было – во всяком случае, мы их не видели.

Мы упорно продвигались вперед во времени. Наконец я перестал следить за приборной доской – цифры на ней размылись, непрерывно дробились и множились, заслоняя друг друга. Я жил в нереальном, призрачно длящемся сновидении. Не знаю, каким образом, но некоторое время спустя я понял, что сфера преодолела более миллиона лет.

И вдруг перед нами возник еще один солнечный шар. Должно быть, мы пронизали его насквозь; нашу сферу ненадолго окружило нестерпимо сияющее пламя. Казалось, оно нас испепелит, но вот мы вновь снаружи, в черном космическом пространстве, и к нам стремительно мчится сверкающее небесное тело меньшего размера.

Это, должно быть, планета. Я убавил скорость, чтобы получше рассмотреть. Планета приблизилась, вращаясь, и нашим глазам предстала мешанина образов, мелькающих в бешеном хороводе. Я как будто различал моря и континенты, острова и горы. Планета придвинулась еще ближе, и мы погрузились в круговерть неясных силуэтов, напоминающих гигантские растения.

Я держал руку на рычаге, готовясь прервать наш стремительный полет среди неведомого леса, и наконец на всем ходу остановил машину, рискуя немедля разбиться вдребезги. Раздался громкий треск, сфера отчаянно закачалась, выправилась и застыла, заметно накренившись набок. Меня чуть не выбросило из кресла, а Ли Вон в самой несолидной позе распростерся на полу. И все-таки мы совершили посадку!

Борясь с головокружением, я рассматривал сквозь прозрачные стены причудливую буйную мешанину невероятных растительных форм. Машина времени застряла между раздутыми, цвета сырой печенки стволами, в четырех-пяти футах над розоватой влажной почвой, из которой зловещими рогами выглядывали буро-лиловые кончики каких-то загадочных ростков. Над нами висели огромные, бледные мясистые листья с фиолетовыми прожилками; мне показалось, что я различил, как в этих прожилках пульсируют тягучие соки. Листья росли венчиками на грушевидных макушках растений, словно плоские руки на безголовом туловище.

Вокруг теснились и другие образцы гротескной растительности, смутно виднеясь в зеленоватом влажном воздухе, таком плотном, что весь этот странный пейзаж приобретал обличье подводного сада. Со всех сторон маячили змееподобные побеги, громадные дырчатые листья кораллового оттенка и белые или пурпурные грибовидные цветки размером с бочонок. В оливково-золотом сиянии над этими зарослями угадывалось полуденное солнце.

Поначалу я испытывал одно лишь изумление – от увиденного темнело в глазах и кружилась голова. Затем в пестром разнообразии невиданных образов я начал понемногу различать новые подробности, и тогда к изумлению прибавились ужас и подлинное омерзение. Кое-где в этих джунглях росли огромные чашеобразные цветы на мощных щетинистых стеблях, напоминающих треножники; цветки были окрашены в отвратительные зеленовато-лиловые оттенки гниющей плоти. В каждой чаше сидело громадное насекомое – вернее, я поначалу принял их за насекомых, затаившихся в зловещей неподвижности; их усики и еще какие-то органы свешивались наружу через край чаши.

Эти чудовища словно мимикрировали под трупную окраску цветов. Они были невыразимо отвратительны. Я не берусь хоть сколько-нибудь подробно описать их анатомию. Упомяну лишь три рубиново-красных глаза на стебельках, торчащие над головой, словно рожки улитки, и со злобной бдительностью наблюдающие за окрестностями.

У основания каждого стебля-треножника я заметил трупики необычных с виду животных в разной стадии разложения. Из некоторых росли новые цветы-треножники; их отталкивающие с виду темные бутоны еще не распустились.

Пока я с нарастающим омерзением разглядывал цветы и их хранителей, из зарослей мелкой рысцой выбежало шестиногое существо – нечто среднее между игуаной и бородавочником. Оно просеменило совсем близко от нашей сферы, а оказавшись рядом с чашевидным цветком, вытянуло узкую длинную мордочку, как у муравьеда, и обнюхало покрытый щетинками тройной стебель. Тут, к моему ужасу, насекомое с быстротой молнии скакнуло из цветка на спину злосчастному зверьку. Мелькнуло острое жало, прежде скрытое в нелепом теле насекомого. Жертва слабо дернулась и затихла, а нападающий пустил в ход еще один орган, похожий на яйцеклад осы-наездника.

Все это было чрезвычайно мерзко; и еще отвратительнее было осознать, что насекомое на самом деле – часть цветка! Оно свисало из чашечки на длинном блеклом жгуте вроде пуповины. Когда гнусная тварь покончила со своей жертвой, жгут, сокращаясь, втянул ее обратно в цветок, где та и затаилась в засаде, рубиново-алыми глазками высматривая новую жертву. Очевидно, дьявольское растение принадлежало к роду полуживотных организмов и распространяло свои семена (или личинок), помещая их в трупы различных представителей местной фауны.

Я повернулся к Ли Вону, который наблюдал за происходящим с явным неодобрением в миндалевидных глазах.

– Моя не нравится! – Он серьезно покачал головой.

– Да и я не в восторге, – отозвался я. – Как место для высадки эта планета оставляет желать лучшего. Боюсь, придется нам отправиться в будущее еще на пару триллионов лет, попытать удачи в другом месте.

Я снова выглянул наружу. Быть может, и другие растения в здешнем лесу наделены неприятными и агрессивными свойствами или талантами? Меня отнюдь не порадовало открытие, что некоторые змеевидные деревья медленно клонятся к нам, а одно уже дотянулось и ощупывает поверхность сферы тонкими побегами с присосками на конце.

Вдруг среди клубящихся испарений и непролазных зарослей возникло удивительное существо и бросилось к машине, еле увернувшись от растительного монстра. Подвешенная на длинном гибком жгуте тварь кинулась из чашечки цветка на свою жертву, промахнулась на какой-то дюйм и закачалась в воздухе, словно бесовский маятник, пока ее снова не втянуло в цветок.

Несостоявшаяся добыча была ростом примерно с человека – двуногая, но с четырьмя руками: две росли из длинной шеи, а две другие – посередине туловища с узкой осиной талией. Черты лица мелкие, на плоской безволосой макушке – высокий ребристый костяной гребень. Нос – или то, что должно было сойти за нос, – окружали подвижные щупики, свисающие по бокам от крохотного сморщенного рта, словно восточные усы, а приплюснутые дискообразные уши были снабжены трепещущими на ветру полупрозрачными мембранами тоньше пергамента, на которых виднелись причудливые знаки, наподобие иероглифов. Сапфировые широко посаженные глазки поблескивали под угольно-черными дугами, словно бы нарисованными на жемчужной коже. Сверху тело прикрывала короткая накидка из шелковистой ярко-красной ткани; другой одежды искусственного происхождения на чужаке не было.

Уклоняясь от растительных чудищ, которые с яростью на него бросались, он добрался до машины времени. Очевидно, он нас заметил, и мне даже показалось, что его сапфировые глаза умоляют о помощи.

Я нажал на кнопку, открывающую дверцу сферы. Как только дверца распахнулась, на нас с Ли Воном обрушились разнообразные удивительные запахи, большинство из них – весьма неприятные. Мы невольно вдохнули здешний воздух, перенасыщенный кислородом и испарениями неведомых химических веществ.

Странный чужак гигантским прыжком достиг хрустального порога сферы. Я схватил его за нижние гибкие трехпалые руки, втащил внутрь и поскорее захлопнул дверцу – одно висящее на растительном жгуте чудовище ударилось в нее всем телом; острое, словно стальное жало переломилось, запятнав прозрачную поверхность янтарно-желтым ядом.

Я сказал:

– Добро пожаловать, незнакомец!

Наш гость тяжело дышал; щупики у него на лице подрагивали и раскачивались в такт трепетанию тонких пленчатых ноздрей. Он совсем запыхался и, видимо, не мог говорить, но несколько раз склонил украшенную гребнем голову и взмахнул тонкими пальцами – как-то сразу стало понятно, что это знак уважения и благодарности.

Переведя дух и немного успокоившись, он заговорил необычайно высоким голосом, то резко понижающимся, то медленно повышающимся – его интонации я могу сравнить разве что с щебетанием некоторых разновидностей тропических птиц. Разумеется, о значении его речей мы с Ли Воном могли только догадываться; если и удавалось различить слова, они не походили ни на один человеческий диалект.

Мы тем не менее предположили, что чужак благодарит нас и рассказывает, от каких опасностей мы его спасли. Он излагал длинную историю, сопровождая ее причудливыми, но весьма выразительными жестами, из которых мы заключили, что в этих страшных джунглях он оказался не по своей воле; враги оставили его здесь, надеясь, что он не сможет ускользнуть от растительных чудовищ. Жестами он объяснил нам, что джунгли огромны и в них есть множество растений еще ужаснее чашевидных цветов.

Позже, изучив язык этого поразительного существа, мы узнали, что предположения наши были верны, однако сам рассказ в целом оказался еще невероятнее и фантастичнее, чем мы думали.

Пока я слушал нашего гостя и следил за мельканием его четырех рук, словно бы что-то сплетающих в воздухе, на нашу сферу легла тень, перекрывая блеклый зеленый свет, проникающий сквозь кроны с затянутых мутной дымкой небес. Я посмотрел вверх; над машиной времени завис небольшой летательный аппарат в форме диска, с вращающимися пропеллерами и заостренными крыльями, которые тоже крутились, будто лопасти ветряной мельницы.

Наш гость его тоже заметил и осекся. Было видно, что он сильно встревожен. Я пришел к выводу, что летательный аппарат, по всей вероятности, принадлежит его врагам – тем самым, что бросили его на произвол судьбы в этом ужасающем краю. Они, должно быть, вернулись убедиться, что он погиб, или же их внимание привлекла машина времени.

Чужой воздушный корабль завис у самых верхушек гигантских растений, между которыми застряла сфера. Сквозь серебристый вихрь крутящихся крыльев и пропеллеров виднелись лица нескольких существ – очевидно, той же расы, что и наш гость. Одно существо держало некий прибор со множеством полых трубок, отдаленно напоминающий митральезу, или картечницу, и нацеленный на машину времени.

С пронзительным криком наш пассажир двумя руками вцепился в мою руку, а двумя другими взволнованно указывал вверх. Без переводчика и без долгих умозаключений было понятно, что новоприбывшие грозят нам серьезной опасностью. Я бросился к приборной доске и дернул за рукоятку, которая отправила нас вперед во времени с максимальной скоростью, на какую машина была способна.

В тот самый миг, когда я потянул за рукоятку, вражеский корабль швырнул в нас сгусток холодного лилового пламени, мгновенно окутавшего сферу. А затем все вокруг разлетелось тысячами бесформенных, мельтешащих образов. Очень скоро сферу вновь окружила непроглядная чернота межзвездного пространства, и машина наполнилась вторящими друг другу мгновенными фантомами – теперь уже не только нашими, но и нашего диковинного гостя. Снова в тусклом сиянии бесконечно множились циферблаты, рукоятки и генераторы.

Позже я узнал, что бегство в будущее спасло нас от мгновенного уничтожения. Останься мы еще на долю секунды, испускаемая многоствольным оружием чужаков энергия превратила бы нашу сферу в пар.

Я кое-как пристегнулся к креслу и стал наблюдать за странно размноженными цифрами и стрелками, отмечающими наше продвижение в мировом времени. Пятьдесят тысяч лет… сто тысяч… миллион… а мы все плывем в необъятном океане вечной космической ночи. Если мимо нас и проносились какие-нибудь солнца и планеты, они прошли так далеко, что остались для нас невидимыми.

Ли Вон и новый пассажир цеплялись за ручки шкафчиков, где хранился наш запас провизии, – иначе им бы пришлось беспомощно кувыркаться в воздухе. Я слышал их голоса; они что-то говорили, но каждый звук и каждый слог дробился на миллионы эхо.

На меня напала необыкновенная слабость; все мысли и впечатления казались нереальными, как во сне. Я будто преодолел грань человеческой фантазии и превзошел пределы творения. Черный хаос, где я блуждал, был начисто лишен всяких направлений, бесконечно удален от самой жизни и даже от воспоминания о ней. Сознание мое мерцало и тонуло в темном ничто безмерной пустоты.

А сфера между тем продолжала свой путь через века. На далекой Земле, как и на других планетах, целые цивилизации возникали, разрушались и уходили в забвение, и так минуло много исторических эпох и геологических периодов. Гибли планеты, луны и даже огромные солнца. Созвездия, двигаясь по извечным своим орбитам, перемешивали свои стройные ряды среди бесконечного космоса. Эти мысли непосильны для понимания, и мой разум был раздавлен одной только попыткой представить и понять всю их грандиозность. Страннее всего была мысль, что привычный мир затерялся не только в бесконечной дали пространства, но и в беспросветной тьме глубокой древности!

Сильней, чем потерпевший кораблекрушение моряк, что несется по бурному морю без руля и без ветрил, я жаждал ощутить под ногами твердую почву – все равно какую и где. Один раз в головокружительном лабиринте пространства и времени мы уже совершили высадку; где-нибудь, как-нибудь среди бесконечных столетий нам непременно должно встретиться другое космическое тело, чей пространственный путь пересечется с нами в абстрактном времени.

Снова, как и в прошлый раз, я убавил скорость, чтобы заметить приближающееся светило или планету.

Последовал долгий скучный промежуток, когда ничего не происходило; казалось, вся вселенная с ее звездными системами и галактиками промчалась мимо и мы одни остались висеть в пустоте за пределами организованной материи. Потом во тьме забрезжил свет. Я еще сбавил скорость и увидел, что к нам приближается планета, а за ней виднеются два огненных небесных тела; я предположил, что это система двойного солнца.

Я решил ухватиться за такую возможность. Новая планета кружилась под нами, то удаляясь, то приближаясь, поскольку мы все еще двигались с такой скоростью, что дни сократились до минут. Еще миг – и она поднялась из бездны, словно гигантский пузырь, и вокруг нас возник лабиринт образов, едва вмещающихся в сознание. То мимо нас проплывали вершины могучих гор, то мы зависали над морями или же бескрайними пустынями, окруженные клочьями облаков. Только что вокруг высились здания, – по крайней мере, я счел их таковыми, – и вот уже мы мчимся над обширной равниной. Заметив множество сверкающих бликов и толпу неясных фигур, я потянул за рычаг и на всем ходу остановил сферу.

Как я уже говорил, опасно вот так останавливать сферу над движущейся планетой. Внезапное столкновение могло уничтожить нашу машину времени, или мы могли оказаться погребены под толщей почвы или каменной породы. Нам грозили самые разные варианты нежелательного исхода; мы спаслись только чудом.

Должно быть, мы остановились на высоте футов пятнадцати-двадцати над землей и, разумеется, тотчас попали под действие притяжения незнакомой планеты. Не успели еще развеяться множественные образы, как мы с ужасающим треском рухнули на землю; кажется, сфера даже подпрыгнула, а вслед за тем опрокинулась набок. От удара меня выдернуло из кресла, а Ли Вон и наш пассажир повалились на пол рядом со мной. Мы с незнакомцем, хотя жестоко ушибленные и все в синяках, были в сознании, а беднягу Ли Вона падение совершенно оглушило.

Голова у меня кружилась, ноги подкашивались, но я все-таки попробовал встать, и это мне удалось. Прежде всего я подумал о Ли Воне, лежащем без движения между накренившимися генераторами. Быстрый осмотр убедил меня, что он не получил серьезных ранений. Вторая моя мысль была о машине времени – ее прочный металл остался, по-видимому, невредим. Теперь пришла пора выяснить, куда мы так стремительно упали.

Мы очутились на поле боя! Нас окружали высокие повозки, своего рода колесницы, влекомые удивительными чудищами, напоминающими геральдических драконов, а управляли ими невиданные существа ростом едва ли выше пигмеев. Было там и множество пеших воинов с оружием, какого не знала история человечества. Были там и копья с изогнутым зазубренным клинком на конце, и мечи, у которых рукоять располагалась посередине, и шипастые шары на длинных кожаных ремнях – их метали во врага и за ремень притягивали обратно. А на каждой колеснице стояла катапульта, из которой выстреливали такими же колючими шарами.

Все эти воины замерли в разгаре битвы и воззрились на машину времени. Нескольких тяжелая сфера раздавила, когда рухнула в гущу сражения; другие отступили, глядя на нас подозрительно.

Пока я рассматривал эту удивительную сцену, от изумления с трудом осознавая подробности, прерванная было битва возобновилась. Колесницы носились туда и сюда, и воздух потемнел от метательных снарядов, которые порой ударялись о стенки нашей сферы. Похоже было, что наше прибытие повлияло на боевой дух воителей. Ближе к сфере часть бойцов стала отступать, другие ринулись в атаку, и я разглядел представителей враждующих сторон, явно принадлежащих к разным расам.

Одни, пешие и вооруженные копьями и мечами, имели вид грубых варваров. Числом они значительно превосходили своих противников, а жуткие лица их походили на резные маски, выражающие свирепость и злобу; дрались они отчаянно.

Противники сражались на колесницах – пеших среди них было немного. Все они внешне казались более цивилизованными и обладали более изящным сложением. Они искусно пользовались катапультами; по-видимому, ход битвы складывался в их пользу. Я заметил, что все сраженные машиной времени принадлежат к варварскому типу; должно быть, наше появление сочли благоприятным для одной воюющей стороны и враждебным для другой. Катапультисты заметно приободрились, а копье- и меченосцы, напротив, пали духом.

Бой все больше напоминал сокрушительный разгром. Отряды колесниц сомкнули ряды возле сферы и погнали врага перед собой; в пылу битвы на прозрачную оболочку нашей машины дождем сыпались всевозможные необычные снаряды.

Драконы при всей свирепости своего облика не принимали деятельного участия в сражении, – очевидно, они были просто упряжными животными. Бойня была ужасна, и повсюду валялись изуродованные тела. Будь у меня выбор, я бы ни за что не взял на себя роль deus ex machina[6], которую поневоле сыграл в этой чужеземной битве, и оттого почел за благо отправиться дальше во времени.

Я потянул за рычаг, но, к моему величайшему изумлению и замешательству, никакого результата не последовало. Как видно, механизм повредился при падении. Я не смог сразу определить, в чем дело. Позже я выяснил, что нарушилась связь между приборной доской и генераторами, оттого сила и не включилась.

Тем временем Ли Вон пришел в себя. Он сел, потирая голову и словно бы обдумывая происходящее вокруг со всей серьезностью восточного философа. Пассажир наш блестящими сапфировыми глазами рассматривал новую планету, где был таким же чужаком, как и мы с Ли Воном. Похоже, необычные воины и драконьи упряжки вызывали у него лишь отстраненный научный интерес.

Более цивилизованная сторона уже решительно гнала врага с поля боя. Звуконепроницаемая оболочка сферы не пропускала грохот колесниц, лязг оружия и крики, которые, без сомнения, издавали воины.

Так как починить машину мы пока что не могли, я не без тревожного предчувствия смирился с тем, что на этой планете, куда нас занесла фортуна, придется задержаться надолго.

Минут через десять битва закончилась, недобитые варвары обратились в бегство, а победители промчались мимо сметающим все на своем пути потоком, но вскоре вернулись и, держась на почтительном расстоянии, столпились вокруг сферы.

Несколько воинов – по-видимому, высших офицеров – сошли с колесниц и простерлись перед машиной времени в общепонятной позе преклонения.

Тут я наконец смог составить ясное представление о внешности этих существ. Самый высокий воин едва достигал роста в четыре фута. Конечности (в привычном для человека количестве) тонкие, как у эльфа или у лепрекона. Движения быстрые, грациозные, и в них, по-видимому, активную роль играют небольшие крылышки или же подвижные мембраны на покатых плечах.

На лице сильнее всего развиты ноздри и глаза; по сравнению с ними уши и рот как будто едва намечены. Носовой аппарат имеет строение как у некоторых разновидностей летучих мышей, с подвижными розетками ноздрей и расположенным под ними отростком, похожим на лепесток орхидеи. Огромные раскосые глаза снабжены вертикальными веками и способны вращаться, описывая полукруг, а также выступать из орбит и уходить вглубь оных. Как мы узнали позднее, такая способность позволяет по желанию увеличивать и уменьшать зрительные образы и даже изменять или обращать перспективу, в которой видится окружающее.

Тело этих своеобразных существ защищали доспехи из красноватого металла, выделанного в виде овальных чешуек. Смуглые руки и ноги оставались ничем не прикрыты. В целом облик у них был мягкий, совсем не воинственный. Я поражался их боевой отваге.

А сейчас они снова и снова простирались перед машиной времени, словно выполняя некий священный ритуал. Мне пришло в голову, что они сочли машину разумным и, возможно, высшим существом, а нас если и замечают, то принимают за составные части механизма.

Мы с Ли Воном обсудили, не стоит ли открыть дверцу и выйти к нашим фантастическим машинопоклонникам. К сожалению, я не подумал запастись средствами, позволяющими определить химический состав иномирной атмосферы. Что, если здешний воздух непригоден для дыхания человека? Колебался я именно из-за этого; странных кротких воинов я не слишком опасался.

Я решил отложить пока наше явление народу и уже собирался продолжить осмотр повреждений в механизме, как вдруг заметил какую-то суматоху в рядах воинов. По шеренгам словно прошла волна, воины расступились и освободили широкий проход, по которому двигался весьма примечательный экипаж – нечто вроде открытой прямоугольной платформы на многочисленных колесиках.

Экипаж тянули двенадцать драконоподобных созданий, разделенных на группы – в каждой по четыре дракона, запряженных цугом. Мелкие колесики приподнимали платформу над землей едва ли на фут. Сделана она была из неизвестного мне материала цвета меди, напоминающего скорее не чистый выплавленный металл, а кусок руды с большим содержанием металла. На платформе не было ни надстроек, ни сидений, только низенький бортик впереди, а за ним стояли три воина, держа в руках вожжи, и каждый правил своей четверкой чудовищ; да сзади на повозке была установлена странная конструкция наподобие подъемного механизма с изогнутой стрелой из блестящего черного металла, с толстым диском на конце. Возле механизма стоял еще один миниатюрный воин.

Колесничие ловко провели неповоротливую повозку по широкой дуге между машиной времени и окружившим ее войском. Сферопоклонники – все, по-видимому, офицеры высокого ранга – отступили в сторону, и запряженный чудовищами экипаж остановился, развернувшись таким образом, что его задний край почти уперся в сферу, а тяжелый диск на конце стрелы застыл горизонтально прямо у нас над головой.

Существо, стоящее рядом со стрелой, взялось за странной формы подвижный выступ на темной поверхности механизма (должно быть, некий управляющий рычаг). С любопытством наблюдая за ним, я вдруг заметил, что над нами вспыхнул яркий свет. Я посмотрел вверх. Оказалось, что на диске имелась своеобразная крышка, и сейчас она сдвинулась назад, а под ней открылось ослепительно сияющее огненное вещество.

В тот же миг я ощутил себя легким, как будто невесомым. Голова закружилась, я пошатнулся, хотел схватиться за стену и внезапно взмыл в воздух, точно поплавок в воде. Ли Вон и чужеземец беспомощно трепыхались в воздухе среди генераторов.

Озадаченный исчезновением силы тяжести, я не сразу заметил, что и на сферу действует тот же эффект. Затем, перекувырнувшись в воздухе, я увидел, что сфера поднялась над землей и зависла вровень со странной движущейся платформой. Тут я сообразил, что неведомая магнетическая сила исходит из светящегося диска над нами; едва мне пришла эта мысль, как изогнутая стрела повернулась, и машина времени, словно подвешенная на невидимых цепях, повернулась вместе с ней, оставаясь в точности под диском. В следующий миг сферу мягко опустили на платформу. Сияющий диск снова закрыли темной крышкой, словно выключили свет, а я и мои спутники вновь обрели привычный вес.

Погрузку сферы на платформу произвели с замечательной быстротой и сноровкой. Как только с этим было покончено, трое колесничих, слаженно управляя драконьими четверками, вывели повозку из круга и двинулись прочь той же дорогой, какой появились. Мы с немалой скоростью промчались по широкому проходу посреди необычайного войска, сразу же смыкающего ряды позади нас. Оглянувшись, я увидел, как они выстраиваются вновь с колесницами в авангарде. Мы оказались во главе, и все войско строевым маршем двинулось за нами через обширную равнину.

Меня поразил контраст между сверхчеловеческим владением гравитацией у этого своеобразного народца и довольно примитивными способами ведения войны, а также средствами передвижения. Я судил о них по земным стандартам и не мог разрешить противоречия, а истинное объяснение не приходило мне на ум – слишком уж оно было фантастическим.

Драконы влекли нас к неведомой цели неторопливой рысцой, которая, как оказалось, покрывала значительно большее расстояние, чем можно было ожидать. Я наблюдал за окружающей обстановкой и теперь замечал много подробностей, ранее от меня ускользавших.

На равнине, по которой мы двигались, не росло ни единого дерева. Кое-где попадались невысокие пригорки и длинные извилистые гряды холмов; почву сплошь покрывала короткая желтовато-зеленая растительность наподобие лишайников. Одно из двух солнц стояло в зените, другое же то ли едва взошло, то ли собиралось зайти и висело совсем низко над далекой цепью сизых гор. Небо над нами было густо-зеленого оттенка благодаря смешению света обоих солнц, лазурного и почти янтарного.

Через несколько миль мы миновали пересекающий наш путь ряд невысоких холмов, и впереди показался удивительный город с приземистыми куполами-луковицами и перистилями из массивных колонн, сверкающих подобно розовому мрамору среди оранжевой, темно-синей и фиолетовой растительности.

Как выяснилось, в этот-то город мы и направлялись. Улицы его были запружены народом, и мы продвигались по ним, возвышаясь над толпой, словно триумфаторы с военными трофеями. Здания, довольно большие, стояли поодаль друг от друга, и у каждого имелся характерный портик с пузатыми колоннами. Позже мы узнали, что строительным материалом служила окаменелая древесина особого рода гигантских доисторических деревьев; ее добывали в карьерах громадными глыбами.

Проехав несколько улиц, мы оказались, по-видимому, в центре города, перед огромным круглым зданием, представляющим собой купол, который опирался на ряды колоссальных колонн. Вход был достаточно широк, чтобы пропустить наш экипаж. Повозка легко покатила по мощеной площадке под куполом.

Косые лучи заходящего желтого солнца падали в просветы между колоннами, отбрасывая широкие полосы на красноватый пол. У меня осталось впечатление громадного пустого пространства, розовато-золотого света и воздуха. Впереди я увидел возвышение или помост, а на нем, словно языческий идол, стояло некое устройство или механизм из многоцветных металлов. Помост был круглый, как и сам купол, футов шестидесяти в диаметре, а высотой фута четыре-пять. На помост вели ступеньки, рассчитанные на здешний низкорослый народец. Вокруг на немалом расстоянии друг от друга полукружьями стояли низкие столики, каждый на кубической ножке, и при них скамейки, всё из того же материала, что и само здание. На столиках стояли черные горшочки, и глубокие, и мелкие, и всевозможных форм, а в них росли яркие желто-оранжевые и нежные белые, розовые и серебристо-зеленые цветы.

Все эти детали я отмечал наспех и сумбурно, пока повозка продвигалась мимо столиков к центральному помосту. Несколько местных жителей – по-видимому, слуг – бегали между столиками, переставляли на них цветочные горшки или приносили новые. Множество миниатюрных воинов, сойдя с колесниц, следовали за нами.

Вот повозка остановилась, темная стрела с магнитным диском подняла сферу и установила на помост рядом с высоким механизмом из многоцветных металлов. Затем, описав круг, драконы увлекли повозку прочь.

Я не понял, было ли это здание храмом или просто чем-то вроде ратуши. Все происходящее напоминало фантасмагорический сон, и загадка не стала яснее, когда я заметил, что сказочные миниатюрные создания рассаживаются за столиками и склоняются к цветам, раздувая ноздри и как будто наслаждаясь благоуханием. Еще больше меня озадачило, что на столах вовсе не было еды или хотя бы напитков – ничего похожего на пир, какого доблестные воины могли бы ожидать после тяжелой битвы.

Я решил не ломать пока голову над этими загадками и сосредоточился на нашем причудливом механическом соседе. И тут я снова впал в недоумение, не в силах даже предположить, что это за устройство и в чем его назначение. Ничего подобного я не встречал даже среди самых изощренных и гротескных творений земных изобретателей.

Механизм был огромен и весь щетинился устрашающего вида блестящими штырями и поршнями, змеевиками и соплами. За их мешаниной едва проступали очертания приземистого цилиндра на семи или восьми мощных ногах-опорах, оканчивающихся плоскими подошвами, словно лапы гиппопотама.

Над всей этой сложной массой высилось нечто вроде тройной головы – конструкция из трех шаров, укрепленных один над другим на длинной металлической шее. На каждом шаре имелся целый ряд граненых выступов наподобие глаз, сверкавших, словно бриллианты; были также многочисленные антенны и непонятные отростки, местами довольно длинные. Весь механизм производил впечатление живого существа – супермашины, наделенной сознанием и способной мыслить. Казалось, трехъярусная голова смотрит на нас загадочно и злобно, словно металлический Аргус.

В целом устройство было чудом механики; оно мерцало всеми оттенками золота и стали, меди и малахита, серебра, лазурита и киновари, но чем дальше, тем враждебнее казалось мне это неподвижное, но разумное чудовище. На моих глазах массивные передние опоры пришли в движение. Механизм понемногу переступал ими, подбираясь все ближе к нашей машине времени.

Футах в пяти или шести он остановился. Из массы отростков, украшающих верхнюю голову, высунулось длинное и тонкое суставчатое щупальце и несколько раз стегнуло по округлой поверхности сферы, точно хлыст.

Действия механизма не только озадачивали, но и пугали. Они были безусловно враждебными, они были вызовом – так сказать, механическим аналогом пощечины. А когда машина, отхлестав сферу, попятилась и настороженно замерла, это поразительно напоминало движения кулачного бойца, принявшего боевую стойку. Механизм как будто присел на слоновьих металлических ногах и угрожающе наставил на нас свои зловещие антенны и сопла.

Тут нас отвлекли. По всей вероятности, это и спасло нас от смерти, а машину времени – от немедленного уничтожения. На помост поднялась группа местных жителей, числом четыре. Они несли большой сосуд – не то плоский котел, не то глубокую лохань с чем-то вязким и бесцветным, похожим на минеральное масло. За ними еще четверо несли другой сосуд с такой же маслянистой жидкостью.

Обе делегации слаженно опустили свою ношу на помост и, как прежде, пали ниц. Один сосуд поставили перед сферой, а другой – перед воинственным механизмом. Затем пигмеи скромно удалились. Все представление выглядело как священнодействие – жертвоприношение, чтобы умилостивить рассерженные и опасные божества.

Посмеиваясь про себя, я гадал, каким образом, по мнению местных жителей, наша сфера должна употребить этот дар. Повидимому, нас и наше транспортное средство считали единым разумным механизмом, как и странного Робота на помосте.

Роботу между тем подобные приношения явно были не в новинку: он без дальнейших церемоний наклонился над сосудом и окунул в масло несколько металлических шлангов. Они были пустотелыми, как хобот у слона, и уровень жидкости в сосуде начал быстро понижаться, словно машина ее всасывала. Когда сосуд наполовину опустел, чудовище прервалось и при помощи тех же шлангов принялось, на удивление ловко изгибаясь, смазывать бесчисленные суставы и шарниры своего сложного механизма. Несколько раз оно прерывало это занятие и злобно поглядывало на сферу, будто ожидая от нас нападения. Все это выглядело до невероятности смешно – и в то же время жутко.

Тем временем весь огромный зал в круге колонн заполнили миниатюрные воины. Они сидели за столиками и вдыхали цветочные ароматы с таким видом, словно насыщались ими, и я предположил, что они в самом деле питаются запахами, не нуждаясь в другой пище.

Бегло оглядев эту странную сцену, я перевел взгляд на металлического монстра; тот закончил смазывать свой хитроумный механизм и вновь изготовился к бою. Тихонько вращались полускрытые от глаз колесики и шестеренки, чуть заметно ходили туда-сюда отлично смазанные поршни, и несколько шлангов застыли в воздухе, будто занесенное для удара оружие.

Право, не знаю, что было бы дальше при естественном течении событий; вероятнее всего, нас бы уничтожили быстро, незатейливо и бесповоротно. Но случай вновь спас машину времени от ярости ее удивительного противника.

Внезапно полыхнуло, словно в воздухе между помостом и куполом ударила молния. Оглушительный треск сотряс нашу сферу и пробился сквозь звуконепроницаемую оболочку. Все вокруг закачалось, как при сильном землетрясении. Нас всех швырнуло на генераторы, и мне даже показалось на миг, что сфера слетит с помоста. Немного придя в себя, я увидел, что напротив сферы и странного Робота материализовался третий механизм!

Новая машина отличалась от злобного Робота так же сильно, как этот последний – от машины времени. На помосте возник огромный многогранник, причем часть граней были прозрачными – прозрачнее, чем стекло. Сквозь них я с изумлением и ужасом увидел множество существ, в точности похожих на тех, чей летательный аппарат гнался за нами на далекой планете, где мы подобрали своего необычного пассажира, – а возможно, это они и были.

Объяснение могло быть только одно: мстительные создания последовали за нами сквозь космический континуум, очевидно на собственной машине времени. Какими невероятными точностью и дальнодействием должны были обладать их приборы, чтобы повторить наш путь в лабиринте межзвездных бездн и тысячелетий! Наш пассажир, судя по взволнованному виду и бурной жестикуляции, тоже узнал преследователей. Положение было весьма серьезно, ведь я так пока и не починил двигатели. Мы были безоружны: мне даже в голову не пришло захватить с собой револьвер. А получается, следовало запастись в дорогу полным арсеналом американского гангстера!

Однако времени на сожаления не оставалось. События приняли неожиданный и непредсказуемый оборот. Появление чужаков отвлекло грозного Робота; воинственно размахивая металлическими отростками, он развернулся к многограннику. Между тем экипаж многогранника вовсе не обращал внимания на Робота. Несколько граней сдвинулись в сторону, и из-за них высунулись дула трубкообразных орудий, нацеленные на нашу сферу. Судя по всему, мстительные чужаки с фантастическим упорством гнались за нами через миллионы лет, стремясь к одной цели – уничтожить нас любой ценой.

Робот, вероятно, решил, что оружие направлено на него. Или же не захотел делиться законной добычей – нашей сферой – с незнакомым механизмом. Так или иначе, он двинулся вперед, молотя по воздуху всеми своими хоботками и щупальцами и тяжело переступая множеством толстых ног, пока не сошелся вплотную с многогранником. Из клапанов на его цилиндрическом тулове и трубообразном горле повалили клубы сероватого дыма, а из одного хоботоподобного отростка вдруг выметнулся длинный язык ярко-алого пламени и ударил в одну из верхних граней многогранника, мгновенно ее расплавив.

Существа в чужой машине времени тотчас обратили стволы своих орудий на Робота. Из одной трубки вырвался веер фиолетового огня и начисто срезал задранное щупальце чудовища. Тут Робот совсем озверел. Он бросился на многогранник, словно громадный металлический осьминог. Из его хоботков били струи алого огня, и под их напором в гранях многогранника появлялись огромные дыры. Но чужаки не дрогнули. Их трубчатые орудия обрушили на Робота фиолетовые лучи, производя ужасающие разрушения. У верхней головы снесло макушку; с разлома обрывками нервных волокон свисали металлические нити. В гуще суставчатых конечностей торчали обгорелые пеньки, точно после лесного пожара. Шестеренки, антенны, поршни пролились на помост ручейками расплавленного металла. Две передние ноги смялись в бесформенные комья – но чудовище продолжало сражаться, и вот уже искореженный многогранник в перекрестье красных огненных потоков начал разваливаться на куски.

Часть фиолетовых лучей погасла, а канониры превратились в пар и пепел. Но несколько орудий еще действовали; фиолетовый луч, пройдясь по механическим деталям Робота, ударил в центральный цилиндр и, подобно ацетиленовой горелке, проделал в нем отверстие. Должно быть, луч повредил какую-то жизненно важную деталь; внезапно Робота охватило всепожирающее пламя, и громыхнул невероятной силы взрыв. Колонны дрогнули, огромный купол пошатнулся, а помост закачался, точно лодка на бурных волнах. В следующий миг сверху, из тучи пара, посыпался дождь металлических обломков. Они соскальзывали по прозрачной оболочке нашей сферы и вскоре усыпали весь помост. Взрыв зацепил и враждебную машину времени. Ее разнесло в клочья, и от наших преследователей остались только почерневшие угольки. Если не считать взаимно друг друга так удачно истребивших механизмов, больше никто серьезно не пострадал. Только теперь я заметил, что вокруг пусто: пигмеи бросили свой пир ароматов и незаметно отступили – быть может, еще в самом начале битвы. По иронии судьбы, машина времени, хотя и не принимала участия в сражении, осталась на поле боя победительницей.

Фортуна была к нам так благосклонна, что я решился еще раз ее испытать. Я открыл дверцу сферы; оказалось, что атмосфера снаружи вполне пригодна для дыхания, хотя и насыщена странной смесью металлических испарений после взрыва и роскошными цветочными ароматами от растений в горшках.

Мы с Ли Воном и нашим пассажиром осторожно выбрались на помост. Желтое солнце уже зашло, и второе солнце с высоты заливало все вокруг мистическим голубоватым светом. Мы начали было осматривать обломки невероятных машин, и тут из-за колоннады появилась целая делегация миниатюрных воинов. Мы не умели угадать их мыслей и чувств, но мне показалось, что они пали ниц еще почтительнее, чем когда приветствовали нас после победы над армией варваров. Я как будто телепатически ощутил, что нас благодарят за избавление, хотя на самом деле мы были всего лишь зрителями.

Со временем это мое ощущение подтвердилось. Чудовище, как и мы, явилось из просторов вселенной и осталось здесь, среди народца, питающегося ароматами. Они приняли его со всем почтением, поселили в зале собраний и давали ему вволю минеральных смазочных веществ. За это механизм открыл им кое-какие научные и инженерные секреты – такие, как преодоление гравитации при помощи магнитной силы. Впрочем, здешние жители по природе своей не склонны к изобретательству и полученными от Робота знаниями почти не пользовались.

С течением времени металлический монстр стал до крайности требовательным, настоящим тираном; и более того, когда началась война с соседним народом, он наотрез отказался помогать пигмеям. Поэтому они были рады от него избавиться и притом решили, что это мы разделались и с чудовищем, и с чужой машиной времени. Я пока не считаю нужным развеивать их иллюзии.

С тех пор прошло по меньшей мере семь земных месяцев. Спутники мои и я сам все еще живем среди поедателей ароматов, и у нас нет причин жаловаться на судьбу или сожалеть о мирах, оставшихся так далеко позади во времени и пространстве.

Между тем мы узнали много нового, постепенно приноровились к странной фонетике местного языка и теперь можем поддерживать разговор с гостеприимными пигмеями.

Насколько возможно передать в человеческом написании, планета называется Мохаун Лос. Под влиянием двух солнц она движется по довольно причудливой вытянутой орбите, однако климат здесь вполне благотворный, без резких перепадов, хотя для него и характерны своеобычные атмосферные явления, невиданные на Земле.

Народ, среди которого мы поселились, называет себя псаунами. Псауны – весьма достойная раса, пускай и странная с человеческой точки зрения, наподобие тех мифических племен, чьи обычаи и анатомия описаны у Геродота. Они – правящая раса на этой планете, во многих отношениях неизмеримо более развитая, чем можно предположить, если судить по их примитивному оружию и методам ведения войны. В особенности астрономия и математика у них на таком уровне, какой и не снился нашим человеческим ученым.

Питаются они исключительно запахами, и поначалу нелегко было их убедить, что нам требуется более существенная пища. Но как только они усвоили эту мысль, нам стали приносить вдоволь мясистых плодов, которые в изобилии произрастают на Мохаун Лос. При этом местных жителей нисколько не шокировали наши низменные аппетиты, хотя на этой планете фрукты и прочие вещества, не распыленные в воздухе, употребляют в пищу только животные и самые первобытные из племен. До сих пор псауны неизменно относились к нам с большой терпимостью и laissez faire[7].

Это мирный народ, и на всем протяжении своей истории они не испытывали особой нужды в военном искусстве. Но недавно в ходе эволюции выдвинулось одно полузвериное племя – гхолпы. Они научились организованности, научились делать оружие и начали нападать на другие народы. Псаунам пришлось защищать себя.

Для псаунов было большой удачей, когда во время решающей битвы появилась машина времени и упала на врагов. Гхолпы, невежественные дикари, увидели в этом знамение некой то ли божественной, то ли демонической силы, помогающей псаунам, а потому дрогнули и побежали.

Псауны же, кажется, с самого начала склонялись к более реалистичному пониманию нашего транспорта. Возможно, давнее знакомство со странным межзвездным Роботом помогло им избавиться от веры в сверхъестественное происхождение любых механизмов. Устройство нашей машины и наше путешествие через тысячелетия я объяснил им без труда. Но сколько я ни старался рассказать о своей родной планете, ее жителях и обычаях, всякий раз сталкивался с вежливым недоверием, а то и с полным непониманием. Никто никогда не слышал о таком мире, говорили они, а если бы не их неизбывная учтивость, мне ответили бы, наверное, что ни одно разумное существо такого не сможет даже вообразить.

Мы с Ли Воном, и псауны тоже, научились разговаривать с удивительным пассажиром, которого я спас с планеты хищных цветов на полпути между Землей и Мохаун Лос. Это существо называет себя Туокван и отличается великой ученостью. На родной планете его идеи и открытия оказались в противоречии с общепринятыми понятиями, и потому соплеменники стали смотреть на него с подозрением, а потом и с ненавистью; насколько я понял, его подвергли суду и бросили на верную смерть в ужасных джунглях. Он считал, что машина времени, которая последовала за нами на Мохаун Лос, – единственный аппарат подобного рода, изобретенный его соплеменниками. Фанатическая приверженность закону заставила бы их гнаться за нами и за пределы пространственно-временного континуума. К счастью, вероятность, что они отправят в погоню еще одну машину времени, крайне мала: остаточные колебания эфира, позволяющие преследовать нас, как охотничья собака преследует дичь по запаху, затухнут намного раньше, чем будет построена копия погибшего многогранника.

С помощью псаунов, предоставивших нам необходимые металлы, я починил нарушенные контакты в машине времени. Также я изготовил миниатюрную копию нашей сферы; в нее я положу это письмо и отправлю ее в прошлое в призрачной надежде, что она достигнет Земли и попадет в твои руки.

Псаунские астрономы помогли мне проделать необходимые вычисления – сказать по правде, совершенно недоступные ни для моих скромных способностей, ни для математических познаний любого человеческого существа. Мы скомбинировали хронометрические записи сферы с астрономическими таблицами Мохаун Лос за последние семь месяцев, учли остановки и изменения скорости во время путешествия, и таким образом нам удалось проложить невероятно сложный маршрут, которым должен следовать наш аппарат во времени и пространстве. Если эти вычисления точны вплоть до бесконечно малых величин и движение сферы с письмом удастся полностью синхронизировать, она остановится ровно в тот момент времени и в том самом месте, откуда я начал свое путешествие. Но конечно, будет чудом, если она вообще попадет на Землю. Псауны указали мне звезду девятой величины, которая, по их предположениям, и есть солнце моей родной планетной системы.

Если ты все-таки получишь это письмо, нет никаких оснований думать, что ты мне поверишь. И все же я попрошу тебя опубликовать его, пусть даже весь свет сочтет мою историю выдумкой безумца или проделкой шутника. Иронической стороне моей натуры приятно будет знать, что истина откроется тем, кто примет ее за фантастическую ложь. Случай, пожалуй, далеко не первый в истории.

Как я уже говорил, жизнь на Мохаун Лос меня вполне устраивает. Говорят, здесь даже смерть приятна. В старости, устав от жизни, псауны удаляются в потаенную долину и тихо засыпают, сраженные роскошными смертоносными ароматами наркотических цветов.

Впрочем, быть может, тоска по новым эпохам и незнакомым планетам вновь охватит меня и погонит в путь среди будущих тысячелетий. Само собой, Ли Вон будет меня сопровождать, хотя сейчас он весьма доволен жизнью – переводит оды Конфуция и другие произведения классической китайской поэзии (могу добавить, что на Мохаун Лос их принимают значительно лучше, чем мои рассказы о западной цивилизации).

Туокван обучает псаунов изготавливать разрушительное оружие, изобретенное на его родной планете. Быть может, он тоже отправится с нами; в нем очень сильно научное любопытство. Не исключено, что мы так и будем странствовать по векам и эпохам до тех пор, пока не замкнется великий круг времени и прошлое не станет преемником будущего!

Всегда твой,

Домициан

Примечание издателя

Если принять за правду рассказ Домициана Мальграфа и согласиться, что его письмо отправлено из будущего, причем с другой планеты, все же еще остаются неразрешенные загадки. Неизвестно, сколько времени шар с письмом плавал в море Банда, прежде чем его выловили; но чтобы вообще отыскать Землю в невообразимо запутанном хитросплетении пространственно-временны́х траекторий, он должен был оказаться там вскоре после того, как машина времени исчезла из лаборатории Мальграфа. Как указывает в письме сам Мальграф, если бы путь был рассчитан совершенно точно, шар должен был прибыть в лабораторию в тот самый миг, когда они с Ли Воном начали свое путешествие!

Охотники из Запределья

Я нечасто в силах сопротивляться искушению заглянуть в книжную лавку, особенно если туда регулярно поставляют редкие и необычные издания. Поэтому я наведался к Тоулману, чтобы проглядеть новые поступления. То был один из моих кратковременных, раз в два года, приездов в Сан-Франциско, и утром я вышел пораньше, чтобы встретиться с Киприаном Синколом, скульптором, который приходился мне то ли троюродным, то ли четвероюродным братом и с которым мы не виделись несколько лет. Студия его располагалась в двух шагах от лавки Тоулмана, и у меня не было особых причин приходить к нему раньше условленного времени. Киприан хотел показать мне свои последние скульптуры, но, памятуя прилизанную посредственность его предыдущих работ, в числе которых было несколько банальных попыток добиться эффекта ужаса и гротеска, я рассчитывал разве что на пару часов откровенной скуки.

Покупателей в лавке не было. Зная мои склонности, хозяин и его единственный помощник после обычных слов приветствия молча удалились и предоставили мне без помех копаться на полках, заставленных всякой всячиной. Среди других, менее завлекательных названий мне попалось роскошное издание «Притч» Гойи. Начав перелистывать плотные страницы, я вскоре с головой погрузился в дьявольский мир этих офортов, словно навеянных ночными кошмарами.

До сих пор удивляюсь, как не закричал в голос от безумного всепоглощающего ужаса, когда, случайно оторвавшись от книги, увидел существо, скорчившееся прямо передо мной в углу книжного шкафа. Если бы вдруг одно из адских творений Гойи ожило и соскочило со страниц фолианта, вряд ли я бы испугался сильнее.

Моим глазам предстала сгорбленная, мышасто-серая фигура, начисто лишенная не только волос, но даже пуха или щетины; кожу ее, однако, украшал узор в виде бледных размытых колец вроде тех, какие бывают у змей, обитающих в темноте. Голова и лоб человекообразной обезьяны сочетались с песьей пастью, а руки заканчивались корявыми ладонями с черными гиеньими когтями, которые доставали почти до пола. Существо выглядело неописуемо свирепым и в то же время зловещим: пергаментная кожа сморщенная, точно у трупа или мумии, а в глубоких, как у черепа, провалах глазниц мерцали злобой желтоватые, словно горящая сера, щелки зрачков. Полуоткрытый рот истекал слюной, щерился гнилыми клыками, испятнанными как будто ядом или гниением, а поза этого зловещего создания напоминала изготовившееся к прыжку чудовище.

Хотя я много лет писал рассказы, в которых речь часто шла об оккультных явлениях, потусторонних силах и призраках, в то время у меня еще не сложилось четких убеждений в отношении подобных вещей. Я никогда прежде не видел ничего такого, что можно было бы счесть привидением или хотя бы галлюцинацией; и навскидку едва ли ожидал бы увидеть нечто подобное при свете летнего дня в книжной лавке на оживленной улице. Однако представшее моим глазам создание определенно было не из тех, что могли бы существовать в нашем мире. Оно было слишком ужасно, слишком отталкивающе – таким может быть только выходец из иной реальности.

Пока я, полумертвый от страха, оторопело смотрел на него поверх Гойи, привидение двинулось на меня. Я говорю «двинулось», но оно изменило положение мгновенно, без малейшего усилия, без перехода, так что слово это безнадежно не к месту. Еще секунду назад ужасающий призрак стоял футах в пяти-шести от меня – и вот уже склонился прямо над томом, который я все еще держал в руках, и его тошнотворно светящиеся глаза вперяются мне в лицо, а серо-зеленая слюна капает изо рта на страницы. В нос мне ударило невыносимое зловоние, напоминавшее смесь тошнотворного змеиного духа с запахом тлена из древнего склепа и миазмами разлагающегося трупа. В заледеневшем безвременье, которое длилось, наверное, от силы секунду или две, я взирал в это отвратительное лицо, и сердце мое как будто перестало биться. Ахнув, я с грохотом уронил Гойю на пол, и в тот же миг видение исчезло.

Тоулман, лысый коротышка в очках в черепаховой оправе, бросился спасать упавший фолиант, вскричав:

– Что случилось, мистер Хастейн? Вам нехорошо?

По той дотошности, с которой он изучал переплет на предмет возможных повреждений, я понял, что беспокоит его главным образом Гойя. Совершенно ясно было, что ни он, ни его помощник не видели призрака, и ничто в их поведении не наводило на мысль, что они уловили вонь, все еще витавшую в воздухе, точно дыхание разоренной могилы. Также, насколько я мог судить, они не заметили пятно сероватой слюны на развороте открытого тома.

Я не помню, как умудрился выйти из магазина. Вихрь ужасного смятения и острого, до дрожи, отвращения к явившемуся мне потустороннему созданию мешался в моей душе с мрачными опасениями за собственное психическое здоровье и безопасность. Пришел в себя я только на улице за магазином, когда торопливо шагал в направлении студии моего кузена, держа под мышкой аккуратный пакет, в котором был альбом с офортами Гойи. Очевидно, в попытке загладить свою неловкость я под влиянием порыва оплатил и купил книгу, не отдавая себе отчета в том, что делаю.

Я подошел к дому, куда лежал мой путь, но, прежде чем переступить порог, обошел квартал еще несколько раз. Все это время я отчаянно пытался вернуть себе самообладание и душевное равновесие. Я помню, до чего трудно было даже просто замедлить шаг и не кинуться бегом, потому что мне все время казалось, будто я спасаюсь от какого-то незримого преследователя. Я старался уговорить самого себя, убедить рациональную часть своего разума в том, что зловещее видение было всего лишь мимолетной игрой света и тени или временным помутнением зрения. Но, как я ни пытался, вся моя софистика была напрасна, ибо я видел этот уродливый ужас слишком отчетливо, во всей полноте отвратительных деталей.

Что это могло означать? Я никогда не принимал наркотики и не злоупотреблял алкоголем. Нервы мои, насколько я знал, были вполне крепкими. Но я либо стал жертвой зрительной галлюцинации, что могло свидетельствовать о начале какого-то неведомого психического расстройства, либо видел некое оккультное явление, нечто из областей и измерений за пределами человеческого восприятия. Тут нужен был или психиатр, или оккультист.

Все еще чертовски подавленный, я, однако, попытался восстановить хотя бы малую толику самообладания. Кроме того, мне подумалось, что скучные бюсты и пресный символизм скульптурных групп Киприана Синкола могут благотворно повлиять на мои расшатанные нервы. Даже все его потуги на гротескность покажутся милыми и безобидными в сравнении с дьявольской горгульей, пускавшей передо мной слюни в книжной лавке.

Я вошел в здание, где располагалась студия, и зашагал по стоптанным ступеням на второй этаж, где в довольно просторных апартаментах обосновался Киприан. Поднимаясь по лестнице, я не мог отделаться от странного чувства, будто кто-то идет по ступеням прямо передо мной, но я никого не видел и не слышал, а холл наверху был тих и пустынен, как и лестница.

Когда я постучал в дверь, Киприан был в своей мастерской. После паузы, которая показалась мне чрезвычайно долгой, он крикнул в ответ, чтобы я проходил. Когда я вошел, он вытирал руки старой ветошью, из чего я сделал вывод, что он был занят лепкой. Кусок мешковины покрывал, очевидно, амбициозную, но еще не оконченную скульптурную группу, занимавшую весь центр вытянутой комнаты. Все вокруг было заставлено другими скульптурами: из глины, бронзы, мрамора и даже терракоты и стеатита, которые он иногда использовал для менее традиционных работ. У дальней стены виднелась массивная китайская ширма.

С первого же взгляда я понял, что как в самом Киприане, так и в его работах произошла разительная перемена. Я помнил его дружелюбным, слегка вяловатым юношей, всегда одетым с иголочки и ничем не напоминавшим мечтателя и фантазера. Трудно было узнать его в этом худом, суровом, страстном человеке с горящим гордым взглядом, в котором сквозило что-то демоническое. В его густых нечесаных волосах уже змеилась седина, а глаза неестественно блестели огнем нездешнего знания, однако в глубине их затаилось вороватое выражение, словно Киприана постоянно терзал невыносимый и неотступный страх.

Перемена в его работах ошеломляла ничуть не меньше. Респектабельная скука и совершенная заурядность исчезли – эти работы, как бы невероятно это ни прозвучало, были почти гениальными. Еще невероятнее, принимая во внимание вымученную банальную гротескность его прошлого периода, было направление, которое теперь приняло его творчество. Меня окружали неистовые смертоносные демоны, обезумевшие от страсти сатиры, вурдалаки, почуявшие запах склепа, ламии, сладострастно обвившиеся вокруг своих жертв, и еще более ужасающие существа, принадлежавшие диковинным царствам зловещих мифов и страшных преданий.

Грех, ужас, богохульство, черная магия – страсти и злоба обители демонов – все было запечатлено с безукоризненным мастерством. Они казались кошмарно живыми, что отнюдь не помогло мне успокоить расшатанные нервы; внезапно меня одолело острое желание бежать прочь из студии, спастись от этой зловещей толпы застывших исчадий ада и рукотворных химер.

Выражение моего лица, вероятно, отчасти выдало обуревавшие меня чувства.

– Довольно сильные работы, не так ли? – спросил Киприан громким, звучным голосом, в котором звенели неприкрытая гордость и торжество. – Я вижу, ты удивлен – не ожидал, наверное, ничего подобного.

– Откровенно говоря, нет, – признался я. – Господи боже мой, парень, да ты станешь Микеланджело от сатанизма, если будешь продолжать в том же духе. И откуда только ты это взял?

– Да, я зашел довольно далеко, – сказал Киприан, словно не расслышав моего вопроса. – Возможно, даже дальше, чем ты думаешь. Если бы ты знал то, что я знаю, и видел то, что видел я, ты, возможно, сделал бы что-нибудь более-менее стоящее из твоей фантастической писанины, Филипп. Конечно, ты очень умен, и воображение у тебя богатое, зато практического опыта никакого.

Я был крайне удивлен и растерян.

– Практического опыта? Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказал. Ты тщишься описать потустороннее и сверхъестественное, не имея о нем даже элементарных сведений из первых рук. Много лет назад я пытался делать то же самое в скульптуре, ничего не зная, и ты, несомненно, помнишь, какая посредственность у меня выходила. Но с тех пор я навидался таких видов, какие тебе и не снились.

– Звучит так, будто ты заключил, например, пресловутую сделку с дьяволом, – заметил я, неубедительно и принужденно изображая легкомыслие.

Глаза Киприана слегка сузились, и в них промелькнуло странное выражение.

– Что я знаю, то знаю. Не важно, как и откуда. Мир, в котором мы живем, не единственный, и некоторые другие лежат к нам гораздо ближе, чем ты полагаешь. Границы видимого и невидимого иногда пересекаются.

Вспомнив омерзительный призрак, я разволновался необычайно. Еще час назад я счел бы слова Киприана пустым разглагольствованием, но теперь они полнились зловещим и пугающим смыслом.

– С чего ты взял, что у меня нет подобного опыта? – спросил я.

– Ничто в твоих рассказах его не выдает – в них нет никакой фактуры или личного опыта. Все они явно высосаны из пальца. Если бы ты хоть раз поспорил с привидением, увидел гуля за едой, поборолся с инкубом или подставил шею вампиру, ты мог бы достичь подлинного мастерства в искусстве создания образов и придать своим рассказам колорита.

По довольно очевидным, надо полагать, причинам я не собирался никому рассказывать о невероятном событии, которое произошло со мной у Тоулмана. Но сейчас я вдруг принялся описывать этот призрак, хотя желание опровергнуть диатрибу Киприана боролось во мне с ошеломительным леденящим ужасом.

Он слушал меня с непроницаемым видом, как будто мысли его были где-то далеко. Когда я закончил свой рассказ, он произнес:

– А у тебя больше способностей, чем я подозревал. Может быть, твое видение походило на одного из этих?

И он снял дерюгу с закутанных фигур посреди студии.

Пораженный явившимся мне зрелищем, я с криком отшатнулся. Передо мной чудовищным полукругом возвышались семь созданий, точно слепленных с того страшилища, которое предстало моим глазам за альбомом Гойи. Даже в тех, что еще были бесформенными или незавершенными, Киприан с нечеловеческим мастерством смог передать эту своеобразную смесь первобытного бесстыдства и посмертного разложения, печатью которой был отмечен мой призрак. Окружив съежившуюся обнаженную девушку, семеро чудовищ тянули к ней свои омерзительные гиеньи когти. На лице несчастной был написан абсолютный, жуткий, безумный ужас, столь же невыносимый, сколь и голодное предвкушение пускавших слюни чудищ. Скульптура была шедевром в своей совершенной силе и технике, но шедевр этот возбуждал скорее отвращение, нежели восхищение. После моих недавних переживаний она перепугала меня неописуемо. Казалось, из привычного, знакомого мира я забрел в страну омерзительных тайн, чудовищной и неестественной опасности.

Неодолимо завороженный этой гнусной скульптурой, я не мог отвести глаз. Наконец я повернулся к Киприану. Тот разглядывал меня с загадочным выражением, в котором я уловил тень злорадства.

– Как тебе мои милашки? – поинтересовался он. – Я собираюсь назвать композицию «Охотники из Запределья».

Не успел я ответить, как из-за китайской ширмы неожиданно показалась женщина. С нее Киприан и лепил девушку в центре неоконченной группы – это было очевидно. Должно быть, все это время она одевалась и теперь собиралась уходить: на ней был английский костюм и элегантная шляпка без полей. Эта девушка была очень красива смуглой, какой-то немного романской красотой, но губы ее были печально и неприязненно сжаты, а широко расставленные ясные глаза, когда она взглянула на нас с Киприаном и открытую статую, показались мне двумя колодцами странного ужаса.

Меня Киприан не представил. Они негромко беседовали о чем-то минуту или две. Я разобрал не больше половины, однако сделал вывод, что они договариваются о следующем сеансе. В голосе девушки слышались испуганная мольба пополам с почти материнской заботой, а Киприан, казалось, то ли возражал, то ли увещевал ее. Наконец она вышла, бросив на меня странный просящий взгляд, смысл которого я мог предположить, но не мог постичь.

– Это Марта, – спохватился Киприан. – Она наполовину ирландка, наполовину итальянка. Хорошая натурщица, но, кажется, моя новая скульптура немного ее нервирует.

Он отрывисто рассмеялся, и смех его показался мне безрадостным и неприятным, точно кашель колдуна.

– Во имя Господа, чем ты тут занимаешься? – взорвался я. – Что это все значит? Неужели такая гадость действительно существует где-то на земле или в аду?

Он зло и хитро рассмеялся и мгновенно стал уклончивым.

– Все может существовать в бесчисленных измерениях бескрайней вселенной. Все может быть реальным – или нереальным. Кто знает? Не мне судить. Разбирайся сам, если можешь, – здесь раздолье для предположений и даже, может быть, не только предположений.

И он немедленно сменил тему. Я был сбит с толку и озадачен, ум мой мучительно метался в поисках объяснения, нервы совершенно расшатала вся эта мрачная загадочность – и я прекратил расспросы. Желание покинуть студию сделалось почти непреодолимым и превратилось в безумную, всепоглощающую панику, побуждавшую меня сломя голову выскочить из комнаты и броситься вниз по ступеням в безопасную уютную повседневность улицы двадцатого века. Мне казалось, что лучи, проникавшие сквозь стеклянную крышу, исходят не от солнца, но от некоего темного светила; что комната затянута нечистой паутиной тени там, где теней не могло быть физически; и что каменные дьяволы, бронзовые ламии, терракотовые сатиры и глиняные горгульи как будто успели каким-то непонятным образом размножиться и вот-вот наполнятся губительной жизнью.

Едва понимая, что́ говорю, я еще некоторое время продолжал беседовать с Киприаном. Затем, сославшись на выдуманную встречу со знакомым за ланчем и неуверенно пообещав заглянуть еще раз перед отъездом из Сан-Франциско, я ушел.

К удивлению моему, натурщица Киприана стояла в холле на первом этаже, у подножия лестницы. По ее поведению и первым же произнесенным словам стало очевидно, что она поджидала меня.

– Вы же мистер Филипп Хастейн, верно? – спросила она пылко и взволнованно. – Я Марта Фицджеральд. Киприан часто упоминал в разговорах ваше имя, и я думаю, что он очень вас ценит… Возможно, вы примете меня за сумасшедшую, – продолжала она, – но мне нужно с вами поговорить. Я больше не могу вынести того, что здесь происходит, и я бы отказалась появляться в этом доме, если бы не… если бы Киприан не был мне так дорог. Я не знаю, что произошло, но он совершенно переменился. То, что он делает, ужасно – вы не представляете, как это пугает меня. Его скульптуры с каждым разом все кошмарней и отвратительней. Фу! Эти слюнявые, мертвенно-серые чудища в его новой композиции – я едва могу находиться с ними в одной комнате. Не дело это – изображать такие вещи. Разве вам не кажется, что они ужасны, мистер Хастейн? Они как будто вырвались из ада и внушают вам, что этот ад где-то неподалеку. Даже… даже воображать такое – дурно и грешно, и лучше бы Киприан остановился. Я боюсь, что с ним – с его рассудком – что-нибудь случится, если он будет продолжать. И я тоже сойду с ума, если мне придется все время их видеть. Боже мой! Кто угодно свихнулся бы в этой студии.

Она запнулась и как-то замялась. Потом:

– Не могли бы вы что-нибудь сделать, мистер Хастейн? Не могли бы вы поговорить с ним, объяснить, как дурно он поступает и как это опасно для его рассудка? Вы, мне кажется, имеете большое влияние на Киприана – вы ведь родственники, верно? И он считает вас очень умным. Я никогда не стала бы вас просить, если бы мне не довелось увидеть слишком много такого, чего быть не должно. И я не стала бы вас тревожить, если бы могла обратиться к кому-нибудь еще. Весь этот год Киприан безвылазно просидел в этой ужасной мастерской и почти ни с кем не общался. Вы первый, кого он пригласил взглянуть на свои новые скульптуры. Он хочет, чтобы они стали полной неожиданностью для критиков и публики, когда он устроит свою следующую выставку… Вы ведь поговорите с Киприаном, мистер Хастейн? Я никак не могу его остановить. Он, похоже, в восторге от этих его безумных страшилищ. И только смеется надо мной, когда я пытаюсь его предостеречь. Однако мне кажется, что порой эти твари немного действуют ему на нервы, что он начинает бояться… своей собственной болезненной фантазии. Может, он вас послушает.

Если еще что-то и было нужно, чтобы окончательно меня добить, отчаянной мольбы девушки и ее неясных мрачных намеков вполне хватило. Я отчетливо видел, что она любит Киприана, безумно беспокоится за него и панически боится – в противном случае она не бросилась бы с такой просьбой к совершенному незнакомцу.

– Но я не имею никакого влияния на Киприана, – возразил я, как-то странно смутившись. – В любом случае, что я ему скажу? Чем бы он ни занимался, это его дело, не мое. Его скульптуры превосходны: я никогда не видел ничего сильнее – в своем роде. Как я посоветую ему бросить? Я не смогу привести ни одного разумного довода, и он просто выставит меня вон, весело хохоча. Художник имеет право выбирать сюжеты, даже если черпает их из самых нижних кругов чистилища или царства мертвых.

Мне показалось, девушка упрашивала и уговаривала меня в пустынном вестибюле довольно долго. Слушая и пытаясь убедить ее в том, что не способен выполнить ее просьбу, я точно вел беседу в каком-то бессмысленном и скучном кошмаре. Девушка рассказала мне подробности, которые я не хочу приводить в этом повествовании; подробности эти, касавшиеся психической деформации Киприана, предметов его нынешнего творчества и методов работы, были отвратительны и шокировали так, что я ушам своим не верил. Она прямо и косвенно намекала на растущую извращенность моего кузена, но мне почему-то казалось, что еще больше она утаивала и даже в самых устрашающих своих разоблачениях не была со мной полностью откровенна. Наконец, отделавшись расплывчатым обещанием поговорить с Киприаном и повлиять на него, я улизнул и вернулся в гостиницу.

Весь день и затем вечер прошли словно в липкой дымке дурного сна. Я как будто с твердой земли ступил в бурлящую, страшную, сводящую с ума бездну тьмы и утратил всякое ощущение ориентации. Все это было слишком омерзительно – и слишком сомнительно и неправдоподобно. Перемена, произошедшая с самим Киприаном, ошеломляла ничуть не менее и едва ли меньше ужасала, нежели отвратительный призрак из книжной лавки и демонические скульптуры, созданные с нечеловеческим мастерством. Киприаном словно овладела какая-то дьявольская сила или сущность.

Куда бы я ни пошел, я бессилен был отделаться от ощущения, будто меня кто-то неуловимо преследует, чье-то жуткое незримое око неусыпно следит за мной. Мне казалось, что червячье-серое лицо и дьявольские желтые глаза вот-вот могут снова возникнуть предо мною, что песья морда с гнилыми клыками вдруг начнет истекать слюной прямо на столик в ресторане, куда я зашел пообедать, или на мою подушку. Я не осмеливался открыть купленный альбом Гойи, страшась обнаружить, что некоторые страницы все еще осквернены призрачной слюной.

Я вышел на улицу и до ночи слонялся по кафе и театрам – там, где толпились люди и горел яркий свет. Уже далеко за полночь я отважился бросить вызов одиночеству моей гостиничной спальни. Затем потянулись изнурительные часы бессонницы, когда я, дрожащий, покрытый холодной испариной, томительно ожидал неизвестно чего в ярком свете электрической лампы, которую так и не решился погасить. Наконец, почти уже на рассвете, не сознавая этого и не соскользнув прежде в дремоту, я провалился в глухой сон.

Я не помню никаких сновидений – лишь безграничную подавленность, что преследовала меня даже в глубинах забытья, – словно инкуб навалился на меня, дабы всей своей бесформенной неодолимой тяжестью увлечь в бездну, куда нет доступа ни божьему свету, ни человеческому разуму.

Был уже почти полдень, когда я очнулся и обнаружил, что смотрю в гадостное мумифицированное обезьянье лицо и горящие дьявольским огнем глаза страшилища, которое так напугало меня у Тоулмана. Существо маячило в изножье кровати, и позади него прямо у меня на глазах стена, оклеенная обоями в цветочек, исчезла в бескрайнем море серой мглы, кишевшей какими-то мерзкими фигурами, подобно безобразным бесформенным пузырям, что вспухали на равнинах волнующейся грязи и на сводах средь змеившихся дымков. То был совершенно иной мир, и его зловещий водоворот жестоко поколебал само мое чувство равновесия. Казалось, что постель головокружительно взмывает ввысь и в то же самое время медленно, мучительно, как в бреду, соскальзывает в бездну; что мутное море и отвратительное видение колышутся подо мной и я вот-вот рухну на них, и тогда меня безвозвратно затянет в этот мир беспредельного уродства и непристойности.

В полной панике я боролся с головокружением, боролся с чувством, что меня влечет чья-то чуждая воля, что грязное чудовище манит меня посредством каких-то неведомых гипнотических чар, подобно тому как, по рассказам, змея гипнотизирует свою жертву. Я как будто прочел невыразимые намерения в его желтых глазах, в беззвучном подергивании липких, слизких, бугрящихся шанкрами губ, и все мое существо содрогнулось от гадливости и отвращения, когда моих ноздрей коснулась его омерзительная вонь.

Очевидно, простой попытки внутреннего сопротивления оказалось достаточно. Серое море и устрашающее лицо исчезли, растаяв в свете дня; я увидел орнамент из чайных роз на обоях там, где только что клубилась бездна, и кровать подо мной опять стала успокоительно горизонтальной. Я лежал в ледяном поту пережитого ужаса, дрейфуя по волнам кошмарных подозрений, нечеловеческих опасностей и затягивающего меня безумия, пока телефонный звонок не вернул меня мигом в обычный мир.

Я бросился к аппарату. Звонил Киприан, хотя я едва узнал его мертвый безнадежный голос: от гордости и самоуверенности вчерашнего дня не осталось и следа.

– Мне надо немедленно тебя видеть, – произнес он. – Можешь прийти в студию?

Я чуть было не отказался, чуть не ответил, что меня внезапно вызвали домой, я никак не успеваю, я опаздываю на дневной поезд, – что угодно, лишь бы только избежать повторной муки – лишь бы вновь не очутиться в его обиталище миазматического зла, – как вдруг он заговорил снова:

– Ты просто обязан прийти, Филипп. Я не могу рассказать всего по телефону, но случилось страшное: Марта исчезла.

Я согласился, сказал ему, что приду тотчас же, только оденусь. С его последними словами весь кошмар приблизился ко мне вплотную, до предела сгустившись; но лицо запуганной девушки, ее панический страх, ее отчаянная мольба и мое невнятное обещание не позволили мне с чистым сердцем отказать Киприану. Я оделся и вышел на улицу, терзаемый самыми страшными предположениями, жуткими сомнениями и предчувствиями тем более ужасающими, поскольку я не знал наверняка, чего ждать. Я пытался вообразить, что могло произойти, сложить обрывки устрашающих, уклончивых, толком не признанных намеков в четкую логичную схему, но не мог вырваться из хаоса призрачной угрозы.

Даже будь у меня время позавтракать, я не смог бы проглотить ни крошки. Я быстро дошел до студии, где и нашел Киприана: совершенно потерянный, он неподвижно стоял в окружении своих мрачных статуй. Вид у него был такой, будто его оглушило ударом некоего сокрушительного оружия – или, может, он взглянул в глаза Медузы Горгоны. Он безучастно приветствовал меня пустыми невыразительными словами. Затем, как заведенный механизм, как будто говорило только его тело, а не голова, он приступил к своему жуткому повествованию.

– Они ее забрали, – просто сказал он. – Возможно, ты не знал или не был в этом уверен, но все свои работы я создавал с натуры – даже эту последнюю группу. Утром Марта позировала мне – всего лишь час назад, если не меньше. Я надеялся сегодня с ней закончить, чтобы ей больше не нужно было приходить сюда, пока я не доделаю скульптуру. На сей раз я не вызывал этих бестий: я знал, что она боится их все больше. Мне кажется, за меня она боялась сильнее, чем за себя саму… да и меня, признаться, они немного тревожили: иногда они дерзко задерживались, хотя я уже приказал им уйти, а иногда являлись без приглашения… Я был занят, завершал фигуру девушки и даже не смотрел на Марту, и тут вдруг понял, что они уже здесь. Хватило одного запаха – полагаю, ты знаешь этот запах. Я поднял глаза и увидел, что мастерская ими просто кишит, – никогда прежде они не появлялись здесь в таком количестве. Они окружили Марту, теснились вокруг нее, отталкивали друг друга и тянули к ней свои мерзкие когти; и все равно я не думал, что они ее тронут. Они не материальные существа, как мы, и не обладают физической силой за пределами их собственного измерения. Все, на что они способны, – коварный гипноз, и они вечно пытаются при помощи него утащить тебя в свое измерение. Упаси бог к ним попасть, но следовать за ними не обязательно, разве что ты слаб или сам этого хочешь. Я никогда не сомневался в своей способности противостоять им и даже не помышлял, что они могут причинить вред Марте… Однако, увидев их адскую шайку всем скопом, я испугался и довольно резко велел им убираться. Я рассердился и слегка встревожился. Но они лишь гримасничали и пускали слюни, медленно шевеля губами в этой своей манере, как будто беззвучно бормотали. А потом сгрудились над Мартой – в точности так, как я изобразил их в этой проклятой скульптуре. Только их были десятки, а не семеро… Не могу описать, как это случилось, но вдруг их грязные когти простерлись к Марте; они схватили ее, принялись тянуть в разные стороны ее руки, ноги, все тело. Она закричала – надеюсь, что никогда больше мне не доведется слышать крик, настолько исполненный жестокой агонии и душераздирающего страха. И я понял, что она покорилась им, то ли сознательно, то ли в приступе ужаса, и они уносили ее… На краткий миг мастерская исчезла – осталась лишь длинная, серая, вязкая равнина под сводами адских паров, извивавшихся точно миллион призрачных драконов в корчах. Марта тонула в этой трясине, и жуткие создания полностью окружили ее; все новые и новые сотни прибывали отовсюду, борясь друг с другом за место, погружаясь вместе с ней, точно раздутые бесформенные болотные твари, в родную топь. Потом все исчезло, и я остался стоять здесь, в этой студии, один на один с этими чертовыми скульптурами.

Он помолчал, больным взглядом безнадежно уставившись в пол. Затем произнес:

– Это было ужасно, Филипп, и я никогда себе не прощу, что связался с этими тварями. Я, верно, был не в себе, но я всегда мечтал создать что-то действительно стоящее в стиле гротеска, мистики и макабра. В мой нудный период ты этого, вероятно, и не подозревал, но я испытывал подлинную тягу к таким вещам. Я хотел стать в скульптуре тем, кем По, Лавкрафт и Бодлер стали в литературе, а Ропс и Гойя – в изобразительном искусстве… Вот что привело меня к потустороннему, когда я осознал свою ограниченность. Я понял, что, прежде чем изображать обитателей незримых миров, мне необходимо увидеть их своими глазами. Я этого хотел, я жаждал этой силы воображения и воплощения больше всего на свете. И однажды я обнаружил, что обладаю даром вызывать незримое… Магия в обычном смысле этого слова здесь ни при чем – я не использовал ни заклинаний, ни магических кругов, ни пентаграмм и горящей смолы из старинных колдовских книг. В сущности, то была всего лишь сила воли, думается мне, – воли прозревать дьявольское, вызывать неизмеримое зло и потусторонние силы, населяющие иные планы бытия или незримо переплетенные с человеческим миром… Ты и представить себе не можешь, что я видел, Филипп. Эти мои статуи – эти дьяволы, вампиры, ламии, сатиры – все они были изваяны с натуры или, во всяком случае, по свежим воспоминаниям. Я так понимаю, их оригиналы суть то, что оккультисты именуют элементалями. Есть бесконечные миры, соприкасающиеся с нашим или сосуществующие с ним, где обитают такие твари. Там живут все создания из мифов и сказок, все фамильяры, вызываемые колдунами… Я стал их повелителем, я собирал с них дань по воле моей… Затем из измерения, что, должно быть, находится ниже прочих, ниже надира преисподней, я вызвал безымянных тварей, которые позировали мне для этой скульптурной группы… Не знаю, что они собой представляют, но у меня есть кое-какие предположения. Они отвратительны, как черви, пожирающие грешников в аду, злобны, как гарпии, с их клыков сочится ядовитая слюна голода, который невозможно ни описать, ни даже вообразить. Но я был уверен, что вне пределов своего мира они бессильны, и лишь смеялся над ними, когда они пытались заманить меня туда, хотя временами меня бросало в дрожь от этого их змеиного мысленного зова. Словно мягкие, невидимые, зыбкие руки пытаются затянуть тебя с твердого берега в бездонную трясину… Они охотники – в этом я уверен, охотники из Запределья. Один Бог ведает, что они сделают с Мартой теперь, когда она в их власти. Этот бескрайний, вязкий, отравленный миазмами мир, куда они забрали ее, гораздо страшнее всего, что могло бы прийти в голову самому Сатане. Возможно, даже там они не смогут причинить вред ее телу. Но им нужны не тела – не ради человеческой плоти они тянут свои омерзительные когти, разевают ужасные пасти и пускают зловонную слюну. Самый разум и душа – вот что служит им пищей: эти создания терзают потерявших рассудок мужчин и женщин, пожирают бесплотные души, выпавшие из круговорота перевоплощений и лишившиеся возможности родиться заново… Одна мысль о том, что Марта в их власти, хуже всякого сумасшествия. Она любила меня, и я тоже любил ее, хотя мне не хватало ума это понять, ибо я был ослеплен своим низким, гибельным стремлением и нечестивым эгоизмом. Она ужасно боялась за меня, и я полагаю, что она отдалась в руки этих тварей по доброй воле. Наверное, подумала, что они оставят меня в покое, если найдут себе другую добычу.

Киприан умолк и принялся лихорадочно расхаживать по комнате. Его запавшие глаза горели мукой, как будто механический пересказ того, что произошло, вновь воскресил его подавленный разум. Я же, в полном смятении от его чудовищной повести, ничего не мог сказать и только молча стоял и смотрел в его искаженное страданием лицо.

Внезапно в этом лице отразилось потрясение, мгновенно сменившееся радостью. Я проследил за его взглядом и увидел, что посреди комнаты стоит Марта. Она была обнажена, если не считать испанской шали, в которой, видимо, позировала. В чертах ее, напоминавших лик мраморного ангела на надгробии, не осталось ни кровинки, а широко открытые глаза были пусты, точно из нее высосали всю жизнь, все эмоции и воспоминания, и даже печать пережитого ужаса не лежала на этом смертельно бледном челе. То было лицо живого мертвеца, бездушная маска полного идиотизма, и, когда Киприан шагнул к ней, радость в его глазах померкла.

Заключив ее в объятья, он обратился к ней с отчаянной, щемящей нежностью, со словами утешения и успокоения. Она не отвечала, и ничто в ее облике не говорило о том, что она нас узнает или хотя бы слышит: девушка смотрела сквозь Киприана бессмысленными глазами, в которых дневной свет и тьма, пустое место и лицо возлюбленного отныне и навсегда ничем не отличались друг от друга. В этот миг мы оба поняли, что никогда больше она не откликнется ни на человеческий голос, ни на любовь, ни на ужас; что она подобна пустому савану, все еще сохраняющему очертания того, чье тело во мраке склепа сожрали могильные черви. Она ничего не смогла бы нам рассказать о зловонной преисподней, в которой побывала, о беспредельном царстве тьмы, кишащем отвратительными призраками, ибо агония ее завершилась чудовищным милосердием полного забвения.

Наткнувшись на взор ее широко раскрытых невидящих глаз, я замер, словно взглянул в лицо Медузы Горгоны. И вдруг позади нее, где возвышалось полчище высеченных из камня дьяволов и ламий, комната разверзлась, стены и пол как будто растворились в бескрайней бурлящей бездне, дышавшей пагубными испарениями, в которых статуи с омерзительной двусмысленностью мимолетно сплетались с кровожадными лицами и искаженными голодом расплывчатыми тенями, что дьявольским смерчем из Злых Щелей, восьмого круга ада, потянулись к нам из своего чистилища за пределами всех измерений. Силуэт Марты, ледяным изваянием смерти и тишины застывшей в объятиях Киприана, четко вырисовывался на фоне этого бездонного котла губительной бури. Несколько секунд спустя страшное видение померкло, оставив после себя лишь дьявольскую скульптуру.

Я думаю, видел это я один, ибо Киприан не замечал ничего, кроме безжизненного, безмысленного лица Марты. Он прижимал ее к себе, он твердил безнадежные слова нежности и утешения. Потом внезапно выпустил ее из объятий и отчаянно зарыдал. Она по-прежнему стояла и безучастно смотрела, ничего не видя; между тем он схватил со верстака тяжелый молоток и принялся яростно крушить едва вылепленную группу страшилищ, пока от них не осталось ничего, кроме фигурки обезумевшей от страха девушки, скорчившейся над кучей жалких обломков вперемешку с комьями бесформенной, еще не подсохшей глины.

Святой Азедарак

I

– Клянусь Бараном с тысячей овец! Клянусь Хвостом Дагона и Рогами Деркето! – воскликнул Азедарак, указав пальцем на крохотный пузырек с кроваво-алой жидкостью, который стоял перед ним на столе. – Пора заняться этим назойливым братом Амвросием. Теперь я знаю, что аверуанский архиепископ послал его в Ксим, несомненно, ради того, чтобы разузнать все о моих тайных сношениях с Азазелем и Древними. Он видел, как я вызывал духов в склепе, слышал тайные заклятья, лицезрел истинный облик Лилит и даже Йог-Сотота и Содагуи, демонов, которые старше этого мира; тем же утром, не прошло и часа, Амвросий оседлал своего белого осла и отправился в обратный путь. Есть два способа – нет, только один, – который позволит мне избежать неудобств и треволнений суда по обвинению в колдовстве: содержимое этого пузырька должно быть доставлено брату Амвросию до того, как он достигнет конечной цели своего путешествия, – а если нет, придется мне выпить его самому.

Жан Мовессуар посмотрел на склянку, затем на Азедарака. Его ничуть не поразили и не испугали неподобающие сану собеседника проклятия и неканонические высказывания из уст епископа. Жан слишком долго и близко его знал, исполнил немало особенных поручений и потому не удивлялся. На самом деле Жан знал епископа задолго до того, как колдун задумал стать прелатом, во времена, о которых жители Ксима не догадывались; и Азедарак не привык от него таиться.

– Я понял, – сказал Жан. – Можете не сомневаться, содержимое пузырька будет ему доставлено. Едва ли брат Амвросий разовьет приличную скорость на своем не весьма легконогом белом осле; думаю, до места он доберется не раньше завтрашнего полудня. Я успею его перехватить. Конечно, он меня знает – по крайней мере, знает Жана Мовессуара, – однако это легко исправить.

Азедарак довольно улыбнулся:

– Я передаю дело – и склянку – в твои руки, Жан. Каков бы ни был исход, едва ли эти пустоголовые фанатики способны доставить серьезные неприятности мне, обладающему властью над сатанинскими силами, а равно и силами куда более древними. Однако здесь я неплохо устроился; жребий почитаемого христианского праведника, что вдыхает фимиам и тайно поддерживает личные связи с дьяволом, предпочтительнее прозябания, на которое обречен захудалый колдун. Я предпочел бы и дальше жить в мире и довольстве и не хочу потерять такую синекуру, если этого можно избежать… Да поглотит Молох этого лицемерного слюнтяя Амвросия! – продолжал Азедарак. – Должно быть, я изрядно постарел и поглупел, если не усомнился в нем раньше. То, как он в ужасе отводил взгляд, заставило меня заподозрить, что он видел подземный ритуал в замочную скважину. Когда я прослышал, что он уезжает, у меня хватило ума проверить библиотеку, и я обнаружил, что «Книга Эйбона», хранилище древнейших заклинаний и тайных, забытых людьми знаний о Йог-Сототе и Содагуи, исчезла. Как тебе известно, я заменил прежний переплет из человеческой кожи на переплет служебника из кожи овцы и заставил книгу молитвенниками. Амвросий пронес ее на себе под рясой и теперь везет в Вион, чтобы обвинить меня в использовании черной магии. Никто в Аверуани не способен прочесть древние гиперборейские письмена, но, чтобы осудить меня, хватит миниатюр и рисунков, выполненных кровью дракона.

Хозяин и слуга долго смотрели друг на друга в молчании. Жан с почтением разглядывал надменную позу, жесткие черты лица, обрамленную сединой тонзуру, странную алую дугу шрама на бледном лбу и горящие желто-оранжевые огоньки, которые, казалось, прожигали влажную черноту холодных глаз Азедарака. Тот, в свою очередь, с доверием всматривался в лисьи черты и сдержанное выражение лица Жана, который вполне мог сойти – и при необходимости сходил – за кого угодно, от купца до священника.

– Прискорбно, – заключил Азедарак, – что вопросы моей святости и благочестия должны стать предметом обсуждения среди аверуанского духовенства. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться – хотя бы потому, что я служу дьяволу с готовностью и по собственной воле, в то время как они предаются тому же служению с ханжеской слепотой… Однако мы должны сделать все, чтобы отсрочить час публичного скандала и как можно дольше продержаться в этом уютном гнездышке. Сейчас только Амвросий способен мне навредить, поэтому ты, Жан, переместишь его туда, где никто не станет прислушиваться к его благочестивому лепету. А я усилю бдительность. Уверяю тебя, следующий гонец принесет в Вион весть о моей святости и неустанных молитвах.

II

Тяжелые мысли тревожили брата Амвросия, и развеять их были не в силах безмятежные лесные картины Аверуанского леса на пути из Ксима в Вион. Страх угнездился в груди, словно клубок ядовитых змей; зло, содержащееся в «Книге Эйбона», самом древнем труде по колдовству, казалось, прожигало сутану насквозь, точно сатанинские символы. Не в первый раз пожелал брат Амвросий, чтобы архиепископ Клемент послал кого-нибудь другого расследовать эребскую подлость Азедарака. За месяц пребывания при дворе епископа Амвросий узнал слишком много такого, что не могло не встревожить благочестивую душу монаха, увидел вещи, которые, словно тайные кляксы ужаса и стыда, запечатлелись на доселе незапятнанной странице его памяти. Открытие, что христианский прелат служит самым гнусным силам погибели и в уединении предается низостям, которые были старше Асмодея, смутило его набожную натуру; и теперь брат Амвросий везде ощущал мерзкую вонь разложения и надвигающуюся со всех сторон вкрадчивую поступь Антихриста.

Гарцуя между хмурых сосен и зеленеющих буков, брат Амвросий желал также ехать на животном более быстроногом, чем кроткий белоснежный ослик, которым снабдил его архиепископ. В тенях монаху чудились ухмыляющиеся лица горгулий, невидимые копыта преследовали его в зарослях деревьев и вдоль тенистых изгибов дороги. Под косыми лучами умирающего полудня тени удлинились, и казалось, что лес, затаив дыхание, внимает шумному и скрытому от глаз шествию безымянных созданий. Тем не менее на протяжении миль брат Амвросий не встретил посреди летнего леса ни птицы, ни зверя, ни ползучего гада.

Мысли монаха с пугающей настойчивостью возвращались к Азедараку, который представлялся ему в виде громадной фигуры Антихриста, вздымающего черные крыла из пылающей бездны преисподней. И снова он видел перед собою склеп под епископским дворцом, где однажды ночью стал свидетелем омерзительной сцены, узрев епископа в клубах дыма богомерзких курильниц, который мешался с сернистыми и смоляными адскими испарениями; сквозь испарения виднелись похотливо раскачивающиеся конечности, взбухающие и растворяющиеся черты мерзких чудовищных созданий… Вспоминая их, брат Амвросий снова испытывал доадамов трепет при виде похотливой Лилит, содрогался от трансгалактического ужаса, взирая на демона Содагуи и непостижимое уродство твари, известной колдунам Аверуани как Йог-Сотот…

Как сильны и зловредны эти древние демоны, думал монах, что умудрились поместить своего слугу Азедарака в самое сердце церкви, позволив занять положение столь сакральное и священное. Девять лет порочный прелат неоспоримо занимал высокий пост, ни разу никем не заподозренный, и оскорблял епископский сан безбожием, достойным язычников. Затем до архиепископа Клемента кружным путем дошли анонимные слухи, которые даже он не осмеливался повторить вслух; и молодой бенедиктинец Амвросий, племянник архиепископа, был отряжен тайно исследовать гнойную мерзость, угрожавшую единству церкви. И только тогда все вспомнили, как мало им известно о прошлом Азедарака, как незначительны его заслуги – едва ли они позволяли ему претендовать на сан священника, не говоря уже о карьере епископа; и как незаметно и незаслуженно он сумел втереться в доверие. Тогда-то и стало ясно, что тут не обошлось без очень сильного колдовства.

Амвросий с тревогой гадал, обнаружил ли Азедарак отсутствие книги среди служебников, оскверненных нечестивым соседством. Еще большее беспокойство рождала мысль о том, как поступит колдун, узнав о пропаже, и как скоро свяжет ее с отъездом гостя.

Здесь размышления Амвросия были прерваны топотом копыт, приближавшимся сзади. Едва ли появление кентавра из языческих лесных глубин испугало бы монаха сильнее; он тревожно глянул через плечо на приближающегося всадника. На прекрасном черном коне с богатой сбруей Амвросия догонял мужчина с густой бородой – судя по пышности наряда, дворянин или придворный. Вежливо кивнув, он обогнал Амвросия, как будто занятый своими мыслями. Монах облегченно вздохнул, хотя испытал странное чувство, будто уже видел, при обстоятельствах, которых не мог вспомнить, эти узкие глазки и острый профиль, так не вязавшиеся с окладистой бородой. Впрочем, он был более или менее уверен, что в Ксиме этого человека не встречал.

Вскоре всадник исчез за поворотом под раскидистыми лесными кронами, и Амвросий вновь обратился к священному ужасу своих благочестивых размышлений.

И тут ему показалось, что солнце покатилось за горизонт с пугающей быстротой. Непорочность небес не омрачалась ни единым облачком, от земли не поднималось испарений, однако лес внезапно окутало необъяснимым сумраком, который наползал со всех сторон. В сумраке стволы деревьев причудливым образом искажались, а листва принимала неестественные и пугающие формы. Амвросию чудилось, что тишина вокруг подобна хрупкой оболочке, сквозь которую в любое мгновение прорвется грубое бормотание демонов, – так, нарушая гладкость речных вод, на поверхность всплывает омерзительный утопленный предмет.

С большим облегчением Амвросий вспомнил о придорожной таверне неподалеку, именуемой «Отрадой путника». Здесь, поскольку он преодолел чуть более половины пути, монах решил заночевать.

Спустя минуту показались огни. Благодать и золотистое сияние, исходившее от таверны, казалось, прогнали лесную тень, что его преследовала, и Амвросий вступил во двор с таким чувством, будто за ним гналась орда нежити.

Препоручив ослика заботам конюха, Амвросий вошел в таверну, где монаха с должным почтением к его сутане приветствовал обходительный крепыш, хозяин таверны. Получив уверения, что к его услугам все, чего он пожелает, Амвросий уселся за один из столов, где посетители ждали ужина.

Среди них Амвросий узнал бородатого всадника, который час назад обогнал его в лесу. Бородач сидел в стороне от прочих. Остальные посетители – парочка купцов, стряпчий и двое солдат – отнеслись к появлению монаха с должным уважением, но бородатый всадник этим не ограничился: он встал, подошел к Амвросию и принялся всячески его улещивать.

– Не хотите ли составить мне компанию, господин монах? – спросил он хриплым и вкрадчивым голосом, который, как и волчий профиль, показался Амвросию смутно знакомым, хотя и решительно неопознаваемым. – Сеньор де Эмо из Турени, к вашим услугам, – продолжил тот. – Вероятно, мы путешествуем по одной дороге и в одном направлении. Я направляюсь в кафедральный город Вион. А вы?

Несмотря на смутное беспокойство и легкую подозрительность, Амвросий не решился отклонить приглашение. Он ответил, что действительно едет в Вион. Новый знакомец ему не понравился – свет свечей в узких щелках глаз этого бородача отражался коварным блеском, а в манерах было что-то приторное, если не сказать льстивое. Однако это был не повод отказывать ему в любезности, тем более что приглашение, казалось, исходило от чистого сердца. И монах присоединился к новому знакомцу за отдельным столом.

– Я вижу, вы бенедиктинец, – заметил сеньор, разглядывая монаха со странной, скрытой иронией. – Я всегда относился с уважением к вашему славному и почтенному ордену. Могу я спросить, как ваше имя?

Амвросий со странной неохотой ответил на вопрос.

– Итак, брат Амвросий, – сказал сеньор, – пока мы ждем ужина, предлагаю выпить красного аверуанского вина за ваше здоровье и процветание ордена бенедиктинцев. Нет ничего лучше, чем пригубить вина после долгого пути, а равно и перед, а не только после хорошей трапезы.

Амвросий против воли согласился. С каждой минутой его необъяснимая неприязнь к новому знакомцу росла. Ему казалось, он различает в этом приторном урчании скрытую угрозу, а в глазах под полуприкрытыми веками притаилась злоба. Все это время монаха терзали смутные воспоминания. Не встречал ли он своего собеседника все-таки в Ксиме? Не был ли самозваный сеньор приспешником Азедарака?

Тот, пока суд да дело, заказал вино, не погнушавшись встать из-за стола, чтобы переговорить с хозяином таверны, и настояв на том, чтобы самолично спуститься в погреб. Амвросий заметил, какое почтение другие посетители таверны выказывали его собутыльнику, обращаясь к этому последнему по имени, и немного приободрился. А когда трактирщик в сопровождении сеньора де Эмо вернулся с двумя глиняными кувшинами, монаху практически удалось выбросить смутные страхи и подозрения из головы.

На столе появились два больших кубка, и сеньор де Эмо немедленно их наполнил. Амвросию почудилось, что в одном из кубков уже плескалась какая-то алая жидкость, но в смутном свете свечей поручиться он был не готов и решил не поднимать шум.

– Два бесподобных винтажа, – сказал сеньор де Эмо, показывая на кувшины. – Эти вина столь превосходны, что я решительно не способен выбрать между ними, – впрочем, возможно, брат Амвросий, ваш тонкий вкус позволит вам вынести объективное суждение, вино какого урожая следует признать лучшим.

Он подвинул кубок Амвросию:

– Это вино из Френэ. Пейте, и могучее пламя, что дремлет в его глубинах, умчит вас из этого мира.

Взяв кубок, Амвросий поднес его к губам. Сеньор де Эмо склонился над своим кубком, чтобы вдохнуть букет; что-то в его позе показалось Амвросию страшно знакомым. Внезапно он похолодел от ужаса, ибо память подсказала ему, что эти тонкие, заостренные черты, спрятанные под густой бородой, подозрительно напоминают Жана Мовессуара, которого Амвросию доводилось встречать при дворе Азедарака и который, как полагал монах, был причастен к колдовским деяниям епископа. Амвросий гадал, почему не заметил этого раньше и каким чарам обязан таким помутнением памяти. Даже сейчас он не был в себе уверен, но ядовитая змея сомнения подняла голову над столом.

– Пейте, брат Амвросий, – сказал сеньор де Эмо, осушив свой кубок. – За ваше здоровье и здоровье всех добрых бенедиктинцев.

Амвросий медлил. Его собеседник не сводил с него холодного гипнотизирующего взгляда, и монах, несмотря на все опасения, был не в силах ему противостоять. Слегка вздрогнув, ощущая непреодолимое воздействие чужой воли и не сомневаясь, что тут же упадет замертво под действием смертельно опасного яда, он осушил кубок.

И спустя миг понял, что его худшие опасения подтвердились. Вино вскипело на губах и в глотке, словно пламенные воды Флегетона, и, казалось, наполнило его жилы дьявольской, обжигающей ртутью. Вслед за этим невыносимый холод овладел его телом; ревущий ледяной смерч подхватил монаха, стул под ним растаял в воздухе, и Амвросий рухнул в ледяную бездну. Стены таверны рассеялись туманом; огни погасли, будто звезды в мрачной болотной дымке, и лицо сеньора де Эмо растворилось в водовороте теней, как круги, что расходятся на глади полуночных вод.

III

Амвросий не сразу осознал, что все-таки жив. Ему представлялось, что он целую вечность падал в серую ночь, населенную изменчивыми фигурами, мерцающими скоплениями, которые, прежде чем принять окончательную форму, превращались в иные скопления. На миг ему показалось, что вокруг снова выросли стены, затем он принялся перепрыгивать с террасы на террасу мира, состоящего из призрачных деревьев. Иногда ему чудились человеческие лица; но все было смутным, все таяло, обращаясь дымом и колеблющимися тенями.

Внезапно, без всякого толчка или перехода, он обнаружил, что больше не падает. Смутная фантасмагория вокруг оказалась реальностью, но в ней не было ни трактира «Отрада путника», ни сеньора де Эмо.

Амвросий недоверчиво всматривался в непостижимую местность, его окружавшую. Среди бела дня он сидел на большом, грубо обтесанном куске гранита. На некотором отдалении, за гладью травянистой поляны, возвышались мощные сосны и буковая поросль старого леса – их ветвей уже коснулись лучи заходящего солнца. Прямо перед Амвросием стояли какие-то бородатые дикари.

Дикари взирали на Амвросия с огромным и почти религиозным изумлением. Вид у них был свирепый, облачены они были в белое, и таких одеяний Амвросию видеть не доводилось. Их длинные спутанные волосы болтались, словно черные змеи, а в глазах горел фанатичный огонь. И каждый дикарь сжимал в правой руке острый и грубый каменный нож.

«Быть может, я умер?» – спросил себя Амвросий. Тогда эти существа – демоны некоей неучтенной преисподней. В свете того, что произошло, и того, во что Амвросий верил, подобная догадка представлялась не такой уж нелепой. С трепетом вглядываясь в предполагаемых демонов, он забормотал молитвы Господу, который бросил его на растерзание духовным врагам. Затем вспомнил о колдовской силе Азедарака, и в мозгу зародилось подозрение: его, Амвросия, похитили из таверны и отдали в руки досатанинских тварей, которые служат епископу-чародею. Убедившись в том, что он цел, невредим и не похож на бесплотного духа, а лесной пейзаж вокруг ничуть не напоминает преисподнюю, Амвросий решил, что так оно и есть. Он все еще жив, попрежнему на земле, хотя обстоятельства, в которых он оказался, более чем загадочны, а вокруг притаились непостижимые опасности.

Странные существа застыли в молчании, словно были не в силах вымолвить ни слова. Прислушавшись к бормотанию Амвросия, они вышли из оцепенения, и оказалось, что они способны излагать не только связно, но и весьма громогласно. Впрочем, Амвросий ничего не разобрал в их грубом наречии, в котором шипящие, придыхательные и гортанные соединялись странным способом, непривычным для нормального человеческого языка. Впрочем, монах уловил слово «таранит», которое повторялось несколько раз, и заподозрил, что это имя особенно злобного демона.

Речь странных существ обрела грубый ритм и стала напоминать первобытный распев. Двое выступили вперед и схватили Амвросия, а голоса остальных слились в пронзительной литании.

Амвросий не понимал, что происходит, а еще меньше – что его ждет. Его толкнули назад, и один из бородатых мужчин прижал его спиной к камню, а другой поднял острый кремневый нож. Нож завис в воздухе над сердцем Амвросия, и в приступе ужаса монах понял, что еще миг – и нож пронзит его грудь.

Но тут, перекрывая дьявольские завывания, которые теперь напоминали безумный и злобный вой, раздался властный и мягкий женский голос. От страха и смятения Амвросий не понял смысла сказанных слов, однако его преследователи поняли прекрасно и немедленно подчинились. Кремневый нож неохотно опустился, и монаху позволили занять сидячее положение на плоском камне.

Его спасительница стояла на краю поляны в тени раскидистых древних сосен. Она выступила вперед, и бородатые мужчины в белых одеждах почтительно расступились. Очень высокая и осанистая, она была в темно-синем платье, мерцающем, как ночное летнее небо, усеянное звездами. Ее длинная золотисто-каштановая коса была тяжела, точно блестящие кольца восточной змеи. Глаза удивительного янтарного цвета, алые губы, слегка затененные лесной прохладой, алебастровая кожа. Амвросий видел, что его спасительница на диво хороша, но ее красота вызывала в нем почтительный восторг, какой он мог бы испытать в присутствии царственной особы, а еще страх и оцепенение, естественные для благочестивого юного монашка, оказавшегося перед соблазнительным суккубом.

– Ступай за мной, – промолвила дева на языке, который усердные штудии позволили Амвросию отнести к аверуанскому французскому, вышедшему из употребления много веков назад.

Монах послушно встал и последовал за ней, не встретив никакого отпора со стороны распаленных и недовольных преследователей. Дева повела его узкой извилистой тропой вглубь леса. Скоро поляна, гранитный камень и дикари в белых одеждах остались позади, скрытые густой листвой.

– Кто ты такой? – спросила дева, обернувшись к Амвросию. – Ты похож на одного из этих безумных миссионеров, что зачастили в Аверуань. Люди зовут их христианами. Друиды уже стольких перебили, что я поражаюсь твоему безрассудству.

Амвросий с трудом разбирал архаичные фразы, а манера разговора сбивала с толку, и монах сомневался, правильно ли ее понимает.

– Я брат Амвросий, – промолвил он, медленно и неловко выговаривая слова на забытом диалекте. – Разумеется, я христианин. Однако слова твои выходят за пределы моего разумения. Я слыхал о друидах-язычниках, но друиды в Аверуани перевелись много веков назад.

Женщина воззрилась на монаха с изумлением и жалостью. Ее желто-карие глаза были чисты и прозрачны, как выдержанное вино.

– Бедняжка, – сказала она, – боюсь, от потрясения разум твой помутился. Какая удача, что я подоспела вовремя. Я редко вмешиваюсь в дела друидов и их обряды, но, когда ты сидел на алтаре, меня тронули твоя молодость и миловидность.

Амвросий все яснее видел, что стал жертвой особенного колдовства, и все же до сих пор не осознавал истинных масштабов случившегося. Несмотря на страх и смятение, он отдавал себе отчет, что обязан жизнью этой удивительной и прекрасной женщине, и попытался, запинаясь, выразить свою благодарность.

– Тебе не за что меня благодарить, – промолвила она с нежной улыбкой. – Я волшебница Мориамис, и друиды боятся моей магии, коя намного превосходит их магию, хотя я использую ее только во благо людей и никогда не обращаю свои способности ко злу и погибели.

Услыхав, что его прекрасная спасительница – колдунья, пусть и якобы добрая, монах смутился. Положение стало еще ужаснее, однако он почел за лучшее скрыть свои страхи.

– Нет-нет, кого же еще мне благодарить? – возразил он. – А если ты скажешь мне, как добраться до таверны «Отрада путника», откуда я прибыл, я буду у тебя в неоплатном долгу.

Мориамис нахмурила бровки:

– Никогда не слышала о таверне «Отрада путника». Такой таверны нет нигде в окрестностях.

– Но мы же в Аверуанском лесу? – спросил удивленный Амвросий. – И наверняка находимся неподалеку от дороги, что ведет из Ксима в кафедральный город Вион?

– Первый раз о таких слышу, – ответила Мориамис. – Эта местность действительно называется Аверуань, а лес с древних пор именуется Аверуанским. Но здесь никогда не было упомянутых тобою городов. Брат Амвросий, боюсь, ты и впрямь повредился умом.

Амвросий пребывал в совершеннейшем недоумении.

– Меня бессовестным образом обманули, – промолвил он, обращаясь сам к себе. – Все это деяния гнусного колдуна Азедарака.

Женщина вздрогнула, словно укушенная дикой пчелой, и обратила к монаху взор, в котором страсть мешалась с угрозой.

– Азедарака? – переспросила она. – Что ты о нем знаешь? Некогда я знавала одного Азедарака. Возможно, это он и есть? Высокий, седоватый, с пронзительным мрачным взглядом, видом надменный и грозный, а на лбу у него шрам в виде полумесяца?

Еще больше озадаченный и испуганный, Амвросий подтвердил подлинность такого описания. Осознав, что неким непостижимым образом оказался в тайном прошлом чародея, он поведал Мориамис историю своих злоключений в надежде на ответную любезность.

Колдунья слушала его заинтересованно, но ничуть не удивилась.

– Теперь я понимаю, – заключила она, когда Амвросий закончил. – И могу объяснить то, что тебя тревожит. Думаю, я знаю Жана Мовессуара – он давний слуга Азедарака, хотя некогда его звали Мелькир. Эти двое всегда были ничтожными приспешниками зла и служили Древним способами, о которых друиды забыли или никогда не подозревали.

– Я жду не дождусь объяснений, – сказал Амвросий. – Согласись, возмутительно и странно ввечеру выпить глоток вина в таверне и обнаружить себя в сердце древнего леса после полудня в окружении демонов.

– Все куда страннее, чем ты думаешь, – возразила Мориамис. – А скажи-ка мне, брат Амвросий, в каком году ты вошел в таверну «Отрада путника»?

– В году тысяча сто семьдесят пятом от Рождества Христова, в каком же еще?

– У друидов принято другое летоисчисление, – заметила колдунья, – и их подсчеты ничего тебе не скажут. Однако, если считать по тому календарю, которым пользуются миссионеры, сейчас на дворе четыреста семьдесят пятый год. Тебя перенесли на семьсот лет во времена, которые люди твоего века зовут прошлым. Вероятно, друидский алтарь стоит на том месте, где будет построена таверна.

От изумления Амвросий не находил слов. Его разум был не в состоянии постичь слов колдуньи.

– Но так не бывает! – воскликнул он. – Разве можно вернуться назад во времени и оказаться среди людей, которые давно обратились в прах?

– Кто знает; возможно, эту тайну способен раскрыть Азедарак. Впрочем, прошлое и будущее сосуществуют в том, что мы зовем настоящим, они лишь сегменты круга времени. Мы даем им имена относительно того положения, которое занимаем в этом круге.

Амвросий чувствовал, что его обступает некромантия самого нечестивого толка и что он стал жертвой черной магии, неизвестной христианским анналам.

Он молчал, ибо никакие слова, возражения и даже молитвы не могли выразить чудовищности его положения. Монах посмотрел на каменную башню с ромбиками окон, которая виднелась над верхушками сосен.

– Это мой дом, – сказала Мориамис, когда они подошли к небольшому холму, на котором стояла башенка. – Брат Амвросий, будь моим гостем.

Амвросий не решился отклонить приглашение, хоть и понимал, что Мориамис не самая подходящая компания для целомудренного и богобоязненного монаха. Нельзя сказать, однако, что колдунья внушала ему только набожный страх, – одновременно монаха к ней тянуло. И вдобавок, словно потерянный ребенок, Амвросий цеплялся за единственную защиту в этом мире ужасных испытаний и необъяснимых тайн.

Внутри было чисто и уютно, хотя мебель оказалась грубее той, к которой привык Амвросий, и везде висели богатые, но топорно вытканные шпалеры. Служанка, такая же высокая, как Мориамис, только посмуглее, принесла ему огромную кружку молока и ломоть пшеничного хлеба, и наконец-то монах смог утолить голод, чего не успел сделать в таверне.

За этой скромной трапезой он обнаружил, что «Книга Эйбона» до сих пор лежит за пазухой. Он вытащил фолиант и опасливо вручил его Мориамис. Ее глаза расширились, но до конца трапезы колдунья не промолвила ни слова, а затем сказала:

– Эта книга принадлежит Азедараку, который некогда был моим соседом. Я хорошо знала негодяя – сказать по правде, слишком хорошо. – На мгновение она умолкла, и по неясным причинам грудь ее взволнованно затрепетала. – Он был самым умудренным и могущественным из колдунов, к тому же очень скрытным; никто не знал, как он появился в Аверуани, где раздобыл «Книгу Эйбона», чьи рунические письмена не в силах разобрать другие чародеи. Он владел всеми заклинаниями, мог вызвать любого демона, а также славился изготовлением колдовских зелий. Среди них есть снадобья, замешанные на сильных чарах и дарующие тому, кто их принял, уникальные способности, вроде перемещения во времени. Одно из таких снадобий и дал тебе Мелькир, или Жан Мовессуар. Сам Азедарак вместе со слугой выпил другое зелье, – возможно, он проделывал этот фокус не раз – и перенесся из века друидов в век христианства, которому принадлежишь ты. Красный пузырек предназначен для прошлого, зеленый – для будущего. Смотри! У меня есть и тот и другой, хотя Азедарак об этом не подозревает.

Мориамис открыла шкафчик, где лежали амулеты и снадобья, сухие травы и лунные эликсиры, которые она использовала в своем колдовстве, и вытащила две склянки: в одной плескалась кроваво-красная жидкость, в другой – жидкость изумрудно-зеленого цвета.

– Однажды из женского любопытства я выкрала их из тайника его зелий, эликсиров и снадобий, – продолжала Мориамис. – Если бы захотела, я могла бы отправиться вслед за мошенником. Однако мне нравится мое время, и к тому же я не из тех женщин, что преследуют пресытившегося и охладевшего любовника…

– Выходит, – промолвил Амвросий, еще более ошеломленный, но внезапно обретший надежду, – если я выпью содержимое зеленого пузырька, то вернусь в свое время?

– Именно так. А из твоих слов я поняла, что твое возвращение придется Азедараку не по нраву. Как это похоже на него – затесаться среди жирных прелатов! Он своего не упустит, Азедарак всегда ценил удобства и роскошь. Ему не понравится, если ты целым и невредимым доберешься до архиепископа… по натуре я женщина не мстительная… но, с другой стороны…

– Трудно представить, что нашелся мужчина, который к тебе охладел, – галантно промолвил Амвросий, начиная понимать, что происходит.

Мориамис улыбнулась:

– Умеешь ты говорить красиво. И ты, я гляжу, очаровательный юноша, несмотря на эту ужасную сутану. Я рада, что спасла тебя от друидов, – они вырвали бы твое сердце и пожертвовали своему демону Тараниту.

– А теперь ты отправишь меня домой?

Мориамис слегка нахмурилась, затем вновь чарующе улыбнулась:

– Ты спешишь покинуть свою хозяйку? Отныне ты живешь в другом времени, так какая разница, через день, неделю или месяц ты вернешься в свое? Я помню формулу Азедарака и знаю, как отмерить нужное количество зелья, если потребуется. Обычно оно перемещает ровно на семьсот лет, но власть его можно усилить или ослабить.

Солнце закатилось за верхушки сосен, и в башню проникли мягкие сумерки. Служанка вышла из комнаты. Мориамис приблизилась и села на грубую скамью рядом с Амвросием. С улыбкой на устах колдунья посмотрела на него янтарными глазами – влажное пламя в их глубинах, казалось, разгорается тем ярче, чем быстрее опускается темнота. Мориамис принялась молча расплетать тяжелую косу; от ее волос исходил нежный и сладостный аромат, словно от цветущей виноградной лозы.

Амвросий оробел от ее близости.

– Я не уверен, что это правильно. И что подумает архиепископ?

– Мое дорогое дитя, до рождения архиепископа осталось по меньшей мере шестьсот пятьдесят лет. До твоего и того больше. Когда ты вернешься, от того, что ты здесь совершишь, тебя будут отделять семь столетий… неужели этого недостаточно, чтобы отпустить любой грех, сколько бы раз его ни совершали?

Подобно тому, кто запутался в сетях волшебного сновидения и обнаружил, что сон не так уж плох, Амвросий уступил неопровержимым доводам этой женщины. Он понятия не имел, что должно случиться, но в чрезвычайных обстоятельствах, как справедливо заметила Мориамис, отступление от строгого монастырского устава простительно, и можно не бояться, что оно повлечет за собой погибель души или даже серьезное нарушение монашеских обетов.

IV

Спустя месяц Мориамис и Амвросий стояли перед друидским алтарем. Было поздно, горбатая луна висела над пустой поляной, серебря верхушки деревьев. Теплый ветерок летней ночи был нежен, словно дыхание спящей женщины.

– Так ли необходимо возвращаться? – печально спросила Мориамис с ноткой мольбы в голосе.

– Это мой долг. Я должен доставить Клементу «Книгу Эйбона» и другие доказательства, которые собрал против Азедарака.

Собственные слова в ушах монаха прозвучали легковесно; он изо всех сил старался убедить себя в состоятельности своих доводов, но тщетно. Его идиллическая жизнь с Мориамис, которую он при всем желании не мог назвать греховной, бросала на все, что ей предшествовало, тягостный отсвет нереальности. Свободный от условностей и обязательств, погруженный в блаженный сон, Амвросий жил, как счастливый дикарь; а теперь вынужден вернуться в шкуру средневекового монаха и влачить жизнь под гнетом смутного чувства долга.

– Я не стану тебя удерживать, – вздохнула Мориамис. – Но я буду скучать по тебе и вспоминать, каким умелым любовником и добрым компаньоном ты мне был. Держи свое зелье.

Зеленая жидкость казалась прохладной и почти бесцветной при свете луны. Мориамис вылила ее в маленькую чашу и подала Амвросию.

– Ты ручаешься, что отмерила точно? – спросил монах. – Ручаешься, что я сумею вернуться в таверну примерно тогда, когда ее покинул?

– Да, – ответила Мориамис, – зелье надежное. Но постой, я принесла с собой и другую склянку. Возьми ее – кто знает, может быть, ты еще захочешь возвратиться ко мне.

Амвросий взял красную склянку и спрятал под рясу рядом с древним гиперборейским руководством по колдовству. Затем, уместным манером простившись с Мориамис, решительно осушил содержимое пузырька.

Поляна, залитая лунным светом, серый алтарь, Мориамис – все исчезло в вихре пламени и теней. Амвросию показалось, что целую вечность он парил в фантасмагорической бездне, среди подвижных и исчезающих форм, рождающихся и рушащихся непостижимых миров.

В конце концов он оказался в таверне и сидел, как ему показалось, за тем же столом, за которым сиживал с сеньором де Эмо. Стоял ясный день, таверна была полна народу, среди которого Амвросий тщетно искал румяную физиономию владельца или слуг и посетителей, которых видел в прошлый раз. Все лица были ему незнакомы, а мебель выглядела потертой и потемневшей от времени.

Заметив Амвросия, посетители таверны уставились на него с интересом и изумлением. Высокий мужчина с грустным взглядом и впалыми щеками быстро подошел и поклонился в манере, что свидетельствовала скорее о нескрываемом любопытстве, чем об уважении к сану.

– Чего желаете? – спросил он.

– Это таверна «Отрада путника»?

Трактирщик изумленно уставился на монаха:

– Нет, эта таверна называется «Мечта гурмана», и я содержу ее уже тридцать лет. Разве вы не видели вывеску? «Отрадой путника» таверна называлась во времена моего батюшки, но после его смерти название поменяли.

Амвросия охватил ужас.

– Когда я заходил сюда недавно, она называлась иначе, и владел ею другой человек! – вскричал он. – Веселый крепыш, ничуть не похожий на тебя!

– Это описание подходит моему отцу, – сказал трактирщик и посмотрел на монаха еще подозрительнее. – Он умер добрых три десятка лет назад, когда вы еще не родились.

Амвросий начал догадываться. Изумрудное зелье по ошибке или вследствие неправильно отмеренной дозы занесло его куда дальше в будущее, чем он рассчитывал!

– Я должен ехать в Вион, – сказал он потрясенно, еще не вполне осознав, что случилось. – У меня послание к архиепископу Клементу, и я не имею права задерживаться.

– Но Клемент умер еще раньше моего отца, – отвечал трактирщик. – Да откуда вы взялись, что об этом не слышали?

Он уже явно сомневался в здравом разуме собеседника. Посетители таверны, уловив обрывки странного разговора, сгрудились вокруг и принялись осыпать монаха шутливыми, а порой и непристойными вопросами.

– А что с епископом Азедараком? Он тоже умер? – в отчаянии вопросил Амвросий.

– Несомненно, вы говорите о святом Азедараке. Он пережил Клемента, но тоже умер и был канонизирован тридцать два года назад. Некоторые толкуют, что он не умер, но был живым вознесен на небеса, а его тело никогда не покоилось в огромной гробнице, которую возвели в Ксиме. Однако это, вероятно, не более чем легенда.

Амвросия захлестнули безутешная скорбь и смятение. Тем временем толпа вокруг него росла, и, несмотря на его монашескую сутану, посетители стали позволять себе грубые и оскорбительные замечания.

– Добрый брат повредился умом! – кричал кто-то.

– Перебрал аверуанского вина, – говорили другие.

– Какой сейчас год? – спросил монах.

– Тысяча двести тридцатый от Рождества Христова, – отвечал трактирщик, хихикая. – А вы думали какой?

– Я был здесь в тысяча сто семьдесят пятом, – признался Амвросий.

Его слова были встречены новым взрывом смешков и язвительных замечаний.

– Вас, молодой господин, тогда еще и в помине не было, – заметил трактирщик, а затем, словно что-то вспомнив, задумчиво промолвил: – Когда я был ребенком, отец рассказывал мне о молодом монахе примерно ваших лет, который однажды летним вечером тысяча сто семьдесят пятого года зашел в таверну и внезапно исчез после глотка красного вина. Кажется, его звали Амвросием. Наверное, вы и есть тот самый Амвросий, который вернулся из путешествия в никуда. – Он подмигнул монаху, и новая шутка пошла гулять по таверне, передаваясь из уст в уста.

Амвросий пытался осознать всю тяжесть своего положения. Отныне его миссия утратила смысл, ибо Азедарак был мертв или исчез, а в Аверуани не осталось никого, кто узнал бы монаха и поверил в его историю. Он ощущал себя беспомощным и ненужным в чужом времени среди чужих людей.

Внезапно Амвросий вспомнил о красной склянке, которую при расставании вручила ему Мориамис. Выпив алую жидкость, он мог промахнуться во времени, как промахнулся, выпив изумрудную, но все лучше, чем невыносимое смущение и растерянность, которые он испытывал сейчас. Кроме того, он тосковал по Мориамис, как малый ребенок по матери; словно колдовские чары, его не оставляла память о том, каким сладостным было его пребывание в далеком прошлом. Не глядя в ухмыляющиеся лица и не слушая язвительных голосов, монах вытащил из-за пазухи склянку, открыл и проглотил ее содержимое…

V

И снова очутился на лесной поляне перед громадным алтарем, и Мориамис стояла рядом, теплая, дышащая и полная любви; над верхушками сосен по-прежнему вставала луна. Амвросию показалось, что с тех пор, как он попрощался с возлюбленной чаровницей, миновало всего несколько мгновений.

– Я так и подумала, что ты вернешься, – сказал Мориамис. – И решила немного подождать.

Амвросий поведал ей о невероятном происшествии, которое случилось с ним во время его путешествия в будущее.

Мориамис рассудительно кивнула.

– Зеленое зелье оказалось сильнее, чем я думала, – заметила она. – Нам повезло, что алое осталось неизменным и вернуло тебя ко мне через все эти лишние годы. Теперь ты навеки останешься со мной, ибо у меня было только две склянки. Надеюсь, ты об этом не сожалеешь.

Амвросий не преминул доказать ей, пусть и неподобающим для монаха способом, что ее надежды не лишены оснований.

Ни в ту минуту, ни впредь Мориамис не призналась Амвросию, что немного усилила оба зелья с помощью тайной формулы, которую тоже похитила у Азедарака.

Создатель горгулий

I

Средь множества горгулий, дерзко и злобно глядящих с крыши недавно построенного собора в Вионе, две особенно выделялись гротескностью и мастерством исполнения. Эту пару создал камнерез Блез Рейнар, уроженец Виона, не так давно вернувшийся из долгого путешествия по Провансу и нанявшийся на строительство собора, когда трехлетние строительные и отделочные работы были уже практически завершены. Архиепископ Амвросий горько сожалел о том, что не мог нанять этого искусного и опытного мастера прежде и поручить ему создание всех горгулий, хотя многие обладатели более традиционных взглядов выражали противоположное мнение.

Возможно, на это мнение повлияла неприязнь, которую весь Вион питал к Рейнару с его мальчишеских лет и которая с новой силой вспыхнула после его возвращения. Само лицо его, казалось, было создано для того, чтобы возбуждать всеобщую ненависть: очень смуглое, обрамленное иссиня-черными волосами и бородой, с косящими разноцветными глазами, придававшими камнерезу такой вид, будто он тайно задумывает что-то недоброе. Его замкнутость и молчаливость наводили суеверных людей на мысль о том, что он колдун; были и такие, кто тишком обвинял его в сношениях с дьяволом, хотя в отсутствие убедительных доказательств обвинения эти так и остались всего лишь расплывчатыми безымянными слухами.

Впрочем, люди, подозревавшие Рейнара в сношениях с нечистой силой, через некоторое время стали приводить в доказательство созданных им горгулий. Ни один человек, утверждали они, не смог бы изваять столь беспримесное олицетворение злобы и порока, столь зримо воплотить в камне самые гнусные из всех смертных грехов, не направляй его руку сам Сатана.

Две горгульи расположились по углам главной башни собора. Одна – чудовище с кошачьей головой, рычащее, свирепо оскаленное, чьи глаза взирали на мир из-под косматых бровей с яростной ненавистью. Грифоньи когти и крылья растопырены, – казалось, горгулья застыла на краю крыши, готовясь спикировать на Вион, как гарпия на добычу. Вторым был рогатый сатир с крыльями как у нетопыря, обитателя пещер самой преисподней, с острыми загнутыми когтями на ногах, с дьявольски похотливым взглядом, точно пожиравшим беспомощную жертву, которой не посчастливилось стать предметом его гнусной страсти. Обе фигуры камнерез изваял на удивление тщательно и подробно, причем не только с фасада, но и сзади. Мало напоминая обычные украшения церковных крыш, они выглядели так, словно в любой момент могли ожить и сорваться с насиженного места.

Амвросий, большой ценитель искусств, пребывал в откровенном восторге от этих созданий, их совершенного исполнения и правдоподобия. Но остальные горожане, в том числе менее высокопоставленные служители церкви, были возмущены, кто в большей степени, кто в меньшей. Они утверждали, что мастер воплотил в этих фигурах собственные пороки, создал их во славу скорее Велиала, нежели Господа, совершив тем самым своего рода богохульство. Конечно, признавали они, облик горгулий и должен быть причудливым и устрашающим, но в данном случае мастер перешел все допустимые границы самым вопиющим образом.

Однако, когда строительство закончилось, к горгульям Блеза Рейнара, несмотря на потоки ожесточенной критики, постепенно привыкли, как и к облику нового собора в целом, и вскоре почти перестали их замечать. Злословие сошло на нет, а сам камнерез, хоть горожане и продолжали коситься на него недружелюбно, нашел новую работу – не без помощи разбирающихся в искусстве покровителей. Он так и оставался в Вионе, где ухаживал, хотя и без зримого успеха, за дочерью трактирщика, некой Николеттой Вильом, в которую, как говорят, был влюблен еще до отъезда, на свой лад – скрытно и угрюмо.

Но сам Рейнар не забыл горгулий. Часто, проходя мимо величественной громады собора, он поглядывал на них с тайной гордостью, которую и сам вряд ли смог бы объяснить. Казалось, они имеют для него особое, мистическое значение, олицетворяя смутный, но приятный триумф.

Если бы его спросили о причинах этой гордости, он ответил бы, что гордится искусной работой. Он не сказал бы, а может, и сам не подозревал, что в одной из горгулий воплотил всю мучительную злобу и обиду на несправедливость жителей Виона, которые всегда ненавидели его, и водрузил свое творение на крышу собора, откуда оно должно было вечно пугать суетящихся внизу горожан. Вероятно, не догадывался он и о том, что во второй горгулье выразил свою дьявольскую страсть к Николетте – страсть угрюмую и необыкновенно упорную, совершенно отличную в этом отношении от обычных животных порывов личности столь низменной, каковую представлял из себя Рейнар, страсть, которая после многолетних скитаний вновь привела его в ненавистный город его юности.

Камнерезу даже больше, чем его хулителям, горгульи казались одушевленными и разумными существами, живущими собственной жизнью. И более всего они выглядели живыми, когда лето уходило и на Вион надвигались осенние дожди. Сточные желоба на крыше собора переполнялись, и, когда на городские улицы начинали низвергаться потоки дождевой воды, казалось, что из разверстых пастей горгулий ручьями изливается пенная слюна, порождение злобной ярости и нечистой похоти.

II

В то время, в 1138 году от Рождества Христова, Вион был главным городом провинции Аверуань. С двух сторон глухие леса, о которых рассказывали много диковинного, населяя их оборотнями и призраками, подступали так близко к городским стенам, что тень от них на закате достигала городских ворот. С двух других сторон расстилались возделанные поля, неторопливо катили свои воды речки и ручьи, петлявшие меж ив и тополей, а дороги вели через равнины, мимо замков благородных сеньоров, в далекие земли, лежавшие за пределами Аверуани.

Сам город процветал; недобрая слава окрестных лесов никогда не бросала на него свою тень. Его издавна освящало присутствие двух женских и одного мужского монастыря, и теперь, когда строительство долгожданного собора завершилось, горожане считали, что Виону гарантировано заступничество святых, а демоны, вампиры и инкубы будут обходить стороной его пользующиеся покровительством свыше пределы еще усерднее прежнего.

Разумеется, как и во всех средневековых городах, в Вионе время от времени обнаруживались случаи колдовства или одержимости бесами, а пару раз добродетельных жителей города совращали бессовестные суккубы. Впрочем, в мире, где дьявол с его происками никогда не дремал, подобное никого не удивляло. Однако ужасающих событий, которые произошли на излете осени того года, когда было закончено строительство собора, предвидеть не мог никто.

Первое ужасное событие произошло по соседству с собором, в тени, можно сказать, священных стен, что было особенно кощунственно и совсем уж непостижимо.

Двое горожан, почтенный портной по имени Гийом Маспье и столь же уважаемый бондарь Жером Мацаль, возвращались домой поздним ноябрьским вечером, добросовестно перепробовав все красные и белые аверуанские вина в нескольких трактирах. Если верить словам Маспье, который один выжил, чтобы поведать обо всем, они проходили по соборной площади и рассматривали заслоняющую звезды громаду собора, когда летающее чудище, черное, как сажа преисподней, спикировало с неба и набросилось на Жерома. Оно сбило беднягу с ног взмахами могучих крыльев и вцепилось в него зубами и когтями.

Маспье был не в состоянии подробно описать чудовище, ибо мало что разглядел в темноте неосвещенной площади, и к тому же судьба его товарища, повергнутого наземь жуткой тварью, которая с рычанием рвала ему горло, отбила у Маспье всякое желание задержаться на месте происшествия. Он бежал без оглядки со всей прытью, на какую был способен, до самого дома священника за много кварталов от соборной площади, где и поведал о своем приключении, то и дело вздрагивая и заикаясь.

Вооружившись святой водой и кропилом, в сопровождении толпы горожан, несущих факелы, дубины и алебарды, священник последовал за Маспье на место трагедии, где они и нашли растерзанное тело Мацаля. Лицо его было чудовищно обезображено, горло и грудь изодраны когтями. В ту ночь никто больше не видел чудовища, но насмерть перепуганные горожане разошлись по домам в убеждении, что выходец из преисподней посетил их город и, возможно, решил здесь поселиться.

Наутро, когда весть о ночном происшествии облетела весь Вион, сея ужас, священники прошли повсюду с ладаном и святой водой, окропив все пороги домов и все общественные места, но старания их оказались напрасны, ибо злой дух был рядом и на следующую же ночь снова вышел на охоту.

В узком переулке тварь напала на двух достойных горожан, мгновенно умертвив одного и вцепившись в другого сзади, когда тот попытался убежать. Пронзительные крики беспомощных жертв и утробное рычание демона слышали люди в близлежащих домах. Те, у кого хватило храбрости выглянуть в окно, видели, как мерзкая тварь улетала, заслоняя уродливыми черными крыльями осенние звезды, когда грозно парила выше городских крыш.

После этого происшествия очень немногие отваживались выходить на улицу по ночам, да и то лишь в случае крайней и безотлагательной необходимости и вооруженными группами, с факелами в руках, рассчитывая таким образом отпугнуть демона, которого они считали созданием тьмы, в силу природы своей боящимся огня и света. Но чудовище продолжало со сверхъестественной дерзостью нападать на достойных горожан, не обращая на факелы ни малейшего внимания или взмахами широких крыльев поднимая зловонный ветер, который их гасил.

Казалось, им движет смертельная ненависть, ибо люди, на которых оно нападало, были не просто убиты, но чудовищно изувечены или разорваны его зубами и когтями на бесчисленные клочки. Те же, кому посчастливилось остаться в живых, описывали чудище по-разному и довольно неопределенно, сходясь лишь в том, что у него была звериная голова и огромные птичьи крылья. Знатоки демонологии утверждали, что это был Модо, дух убийства; другие полагали, что это кто-то из приближенных Сатаны, быть может, Амаймон или Аластор, озлобленные до безумия непоколебимой верностью Христу в благочестивом Вионе.

Вскоре эти сатанинские налеты и нападения, которые происходили все чаще и чаще, погрузили город в такой ужас, в такую липкую, клубящуюся, всепоглощающую мглу суеверий и предрассудков, что для описания ее в современном языке не найдется подходящих слов. Даже при свете дня обывателям мерещились в небе огромные кожистые крылья кошмарного чудовища; страх проникал повсюду, словно моровое поветрие. Горожане выходили на улицу, дрожа и крестясь, и даже сам архиепископ, как и подчиненные ему священнослужители, признавался в своей неспособности справиться с распоясавшимся злом. В Рим отправили гонца, который должен был привезти воду, специально освященную самим папой. Лишь это средство считалось достаточно могущественным, чтобы спасти Вион от кошмарного гостя.

Тем временем ужас нарастал, приближаясь к своей кульминации. Однажды вечером, примерно в середине ноября, настоятель францисканского монастыря, покинувший келью, чтобы соборовать умирающего друга, был настигнут чудовищем прямо на пороге дома, куда направлялся, и умерщвлен столь же варварски, как и остальные жертвы.

К этому гнусному деянию вскоре прибавилось новое немыслимое кощунство. На следующую же ночь, когда растерзанное тело аббата было выставлено в соборе, шла заупокойная месса, горели свечи, демон ворвался в высокий неф через открытые двери. Затушив свечи взмахами черных, как сажа, крыльев, он поволок прочь троих священников, чтобы зверски растерзать в наступившем мраке.

Каждый теперь ощущал грозный натиск сил Зла, которые задались целью сокрушить христианскую стойкость вионцев. Среди всеобщей растерянности, хаоса и упадка морального духа, которые последовали за этим новым чудовищным зверством, не заставил себя ждать и прискорбный всплеск человеческих злодеяний: убийства, грабежи и воровство уже, казалось, никого не удивляли. Множество новоявленных сатанистов служили черные мессы в окрестных лесах и тайных капищах.

В самый разгар смятения и неразберихи по Виону пошли слухи, что в городе появился второй демон, что первое чудище нашло себе товарища – не менее уродливого и зловещего духа распутства и похоти, который преследовал только женщин. Это создание до истерики напугало нескольких дам, девиц и служанок, подглядывая в окна их спален, а к другим, вынужденным по какой-то надобности в ночное время перемещаться между домами, пыталось подкатить с непристойными гримасами и похотливыми ужимками, преувеличенно громко хлопая перепончатыми крыльями.

Однако, как ни странно, не было ни одного достоверного случая, чтобы этот омерзительный инкуб посягнул на женскую честь. Ко многим женщинам он приближался, пугая их своим обликом и сладострастными гримасами, но ни одну не тронул. Даже в подобные страшные времена кое-кто отпускал непристойные шуточки по поводу странной воздержанности демона. Он кого-то ищет по всему Виону, уверяли эти люди, но пока не нашел.

III

От трактира, который держал Жан Вильом, отец Николетты, скромное жилище Блеза Рейнара было отделено протяженностью длинного и темного извилистого переулка. В этом трактире Рейнар имел обыкновение проводить все вечера, хотя Жан его ухаживаниями за Николеттой был явно недоволен, да и она сама не слишком-то привечала камнереза. Его терпели благодаря туго набитому кошельку вкупе с неудержимым пристрастием к вину. Блез появлялся, едва садилось солнце, и безмолвно просиживал час за часом, пылко и мрачно глядя на Николетту и безрадостно глотая крепкие аверуанские вина. Несмотря на желание сохранить выгодного посетителя, в трактире его побаивались из-за скверной репутации и угрюмого нрава. Ссориться с ним лишний раз не желал никто.

Как и все в Вионе, Рейнар по ночам ощущал гнетущее бремя суеверного ужаса, когда посланник ада реял над городом, высматривая очередную жертву, которой мог оказаться любой незадачливый путник. Одна только полузвериная страсть к Николетте способна была выгнать его после захода солнца в извилистый переулок, длину которого ему необходимо было преодолеть, чтобы добраться до дверей трактира.

Осенние ночи были безлунны. Вечером назавтра после осквернения собора хрупкий, кроваво-красный серпик молодого месяца склонился над крышами домов, когда в обычный час Рейнар вышел из дверей своего жилища. В узком петляющем переулке было темно, и камнерез вздрагивал от страха, пробираясь меж высоких стен во мраке, который не под силу было рассеять робкому свету из немногочисленных окон. На каждом повороте ему мерещилась зловещая тень дьявольских крыльев, и казалось, что в темноте негасимыми адскими углями вот-вот вспыхнут жуткие глаза. Дойдя почти до конца переулка, Рейнар с содроганием увидел, что месяц скрылся за тучей, похожей на непристойно изогнутые заостренные крылья.

Когда он наконец дошел до двери трактира, его охватило невыразимое облегчение: ему уже начало казаться, будто кто-то неслышно и незримо движется за ним по пятам, наполняя сумерки дыханием опасности. Камнерез быстро захлопнул за собою дверь, словно перед носом страшного преследователя.

В тот вечер посетителей в трактире оказалось не слишком много. Николетта подавала вино помощнику купца, некоему Раулю Купену, привлекательному юноше, который лишь недавно перебрался в город. Рауль то и дело отпускал плоские шуточки и сальные остроты, а Николетта весело над ними смеялась, что Рейнар нашел совершенно неприличным. Жан Вильом в дальнем углу вполголоса обсуждал последние происшествия с двумя своими приятелями и пил с ними наравне.

Кипя от ревности к Раулю Купену, которого счел удачливым соперником, Рейнар уселся за стол и злобно уставился на воркующую парочку. Казалось, его появления никто не заметил. Вильом продолжал как ни в чем не бывало беседовать с друзьями, и Николетта со своим кавалером тоже не обращали на камнереза ни малейшего внимания. К ревнивому гневу Рейнара вскоре прибавилась обида: он решил, что его нарочно не замечают, и как следует грохнул тяжелым кулаком по столу, чтобы напомнить о своем присутствии.

Вильом, который сидел к камнерезу спиной, не обернулся, но позвал Николетту и велел ей обслужить посетителя. Через плечо улыбнувшись Купену, она с недовольным видом медленно подошла к столу нежеланного поклонника.

Она была маленькая и пухленькая, с золотисто-рыжими волосами, обрамлявшими прелестное круглое личико. Светло-зеленое тугое платье подчеркивало ее соблазнительные формы. На лице девушки отразилось пренебрежение: Блез ей не нравился, и она не давала себе труда скрывать свою неприязнь. Но Рейнару она показалась как никогда прелестной и желанной; ему хотелось схватить ее в объятия и унести прочь прямо на глазах ее отца и Рауля Купена.

– Подай мне кувшин вина из Френэ, – бросил он отрывисто. Голос выдавал смесь бушевавших в нем обиды и желания.

Девушка небрежно кивнула в ответ и, бросая кокетливые взгляды на Купена, пошла в погреб. Молча поставив перед Рейнаром темное, как кровь, вино, она вернулась за стол к молодому помощнику купца и возобновила беседу.

Рейнар принялся за вино, которое лишь подогревало обиду и страсть. Глаза его загорелись злобой, изгиб губ стал угрожающим, как у изваянной им горгульи на башне городского собора. Тяжелый первобытный гнев, точно угрюмая ярость отвергнутого фавна, медленно разгорался в его душе, но Блез сидел неподвижно, молча пытаясь заглушить чувства, и только снова и снова наполнял свою кружку.

Рауль Купен тоже изрядно выпил, и его ухаживания стали смелее. Теперь он пытался поцеловать руку Николетты, усевшейся на скамью рядом с ним. Рука была игриво отдернута, но после того, как ее хозяйка легонько шлепнула наглеца, снова протянута Раулю манером, который Рейнар счел прямо-таки распутным.

Чувствуя неодолимое желание задушить счастливого соперника голыми руками, Блез вскочил на ноги и с нечленораздельным рыком шагнул к любезничающей парочке. Один из выпивох в дальнем углу приметил это движение и предупредил Вильома. Трактирщик встал, слегка пошатываясь после обильных возлияний, пересек комнату и уставился на Рейнара, готовый немедленно вмешаться.

Камнерез на секунду остановился в нерешительности, а затем двинулся дальше, бледный от помутившей разум ненависти ко всем присутствующим. Он жаждал убить и Купена, и Вильома, и приятелей последнего, пялившихся из дальнего угла, а потом над их задушенными телами истерзать тело Николетты яростными поцелуями и неистовыми ласками.

Завидев приближающегося камнереза, Купен, успевший уже наслушаться о его скверном и ревнивом нраве, также поднялся на ноги и украдкой достал из-под плаща небольшой кинжал. Тем временем Жан Вильом втиснул свое дородное тело между соперниками. Драка, способная бросить тень на доброе имя его трактира, была ему совершенно ни к чему.

– Сядь на место, камнерез, – рявкнул он.

Видя, что противник вооружен и превосходит его численностью, Рейнар остановился, хотя гнев все еще кипел в его душе, точно варево в котле колдуна. Взгляд его узких глаз обжигал всех троих убийственным огнем; за их спинами Рейнар видел частый переплет трактирного окна, в котором смутно отражалась комната с горящими свечами, головы Купена, Вильома и Николетты и его собственное затененное лицо.

Ему вдруг ни с того ни с сего вспомнилась странная туча, которую он видел на фоне молодого месяца, и ощущение, будто кто-то следовал за ним по переулку.

Рейнар нерешительно глядел на остальных и их отражения в окне, но тут неожиданно раздался оглушительный треск, и вся картина вместе со стеклом разлетелась вдребезги. Осколки фонтаном брызнули во все стороны, и не успели они осыпаться на пол, как в зал влетела жуткая темная фигура. Огоньки свечей неистово заплясали от взмахов тяжелых крыльев, и по стенам, точно уродливые демоны на шабаше, заметались дрожащие тени. Тварь взмыла под потолок и на мгновение зависла над головами Рейнара и остальных; глаза у нее горели, точно угли в адской бездне, а губы изгибались в злобной и презрительной ухмылке, открывая клыки, длиннее и острее, чем у змеи.

Следом за ней сквозь разбитое окно в комнату, оглушительно хлопая остроконечными перепончатыми крыльями, проникло еще одно летучее чудовище. Если в полете первого читалась убийственная злоба, то в движениях второго сквозили похоть и сластолюбие. Лицо парящего в воздухе сатира искривляла жуткая застывшая гримаса, желтые глаза были прикованы к Николетте.

Рейнар, как и все остальные, остолбенел от ужаса столь сильного, что на миг забыл обо всем. Застыв и онемев, смотрели они на вторжение демонов, и в душе Рейнара ужас мешался с непередаваемым изумлением и с ужасным чувством, что твари эти ему как будто смутно знакомы. Но тут Николетта, дико завизжав, повернулась и бросилась наутек.

Ее вопль точно подхлестнул обоих демонов. Один ударом когтистой лапы разодрал горло Жану Вильому – тот рухнул, стеная и захлебываясь кровью, – а затем напал на Рауля Купена. Другой тем временем погнался за девушкой и, настигнув ее, схватил и накрыл, словно дьявольскими занавесями, черными перепончатыми крыльями.

Словно стонущий вихрь бушевал в комнате вокруг Рейнара, в этом хаосе диких криков и мечущихся переплетенных теней. Камнерез слышал утробное рычание чудища, заглушенное телом Купена, которое то рвало на части, бесстыдный смех инкуба и крики насмерть перепуганной девушки. Ветер, поднятый взмахами огромных крыльев, затушил свечи. В темноте Рейнар получил сильный удар по голове чем-то тяжелым и твердым – вероятно, крылом – и провалился в беспамятство.

IV

С неимоверным усилием Рейнар приходил в сознание. Он не сразу вспомнил, где он и что произошло. Голову наполняла пульсирующая боль, перед глазами кружились человеческие лица и огни факелов, жужжали возбужденные голоса, но хуже всего было ощущение непоправимой беды и безмерного ужаса, придавившее его, едва он начал приходить в себя.

Память возвращалась, медленно и неохотно, а с ней и осознание произошедшего. Он лежал на полу в трактире, и лицо заливала кровь, струившаяся из раны на раскалывающейся от боли голове. Длинную комнату заполонили соседи с факелами, вооруженные ножами и алебардами. Изувеченные тела Вильома и Купена лежали на полу, заваленном обломками мебели и посуды, в лужах крови пополам с вином.

Николетта слабо стонала, не слыша вопросов обступивших ее женщин. Ее зеленое платье было разорвано в клочья, тело покалечено объятиями демона. Чудовищно обезображенные, двое приятелей Вильома лежали мертвые рядом с перевернутым столом.

Преодолевая дурноту страха и головокружение от удара по голове, Рейнар встал и тут же был окружен взволнованными людьми. Кое-кто смотрел на него подозрительно, так как камнерез пользовался дурной славой и вдобавок единственный из всех уцелел, но его ответы убедили соседей, что в трактир наведались демоны, свирепствовавшие в Вионе уже несколько недель.

Однако Рейнар не смог ни поведать им все, что видел, ни признаться, какова главная причина его ужаса. Тайна эта была надежно заперта в темнице его раздираемой порочными страстями и одержимой демонами души.

Он не помнил, как покинул разоренный трактир, пробравшись сквозь толпу, от ужаса перешедшую на шепот, и как в одиночестве очутился на полуночной улице. Забыв об опасности, едва сознавая, куда идет, он долгие часы бродил по улицам Виона, пока наконец не оказался перед своей мастерской. Плохо понимая, что делает, он вошел и вновь вышел с тяжелым молотом в руках, который уже больше не выпускал из рук. Потом, движимый невыносимой мукой, он снова бродил по городу, пока бледный рассвет не тронул призрачным мерцанием церковные шпили и крыши домов.

Ноги сами собой вынесли его на площадь перед собором. Не обращая внимания на изумленного служку, который едва успел открыть двери, Рейнар вошел и направился к лестнице, что, головокружительно извиваясь, вела на вершину башни.

В холодном сизом свете пасмурного утра он вышел на крышу и, подойдя к самому краю, стал рассматривать каменные фигуры. Он не особенно удивился – лишь убедился, что оправдались его страхи, до того чудовищные, что признаться в них не было никаких сил, – обнаружив, что зубы и когти злобного грифона испачканы кровью, а с когтей похотливого крылатого сатира свисают клочья зеленой ткани.

В тусклом, мертвенном утреннем свете Рейнару показалось, что на лицах его творений застыли неописуемое торжество и глубочайшее злорадство. Болезненно завороженный, он в страхе глядел на свою работу, пока бессильная ярость, отвращение и раскаяние, какое неведомо даже про́клятым, не поднялись в нем удушающей волной. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он занес молот, что было силы обрушил его на рогатую голову сатира, и опомнился, только когда услышал грохот и обнаружил, что балансирует на самом краю крыши, отчаянно пытаясь удержать равновесие.

Яростный удар лишь оставил на лице горгульи небольшую выщербину, но не смог стереть гримасу злобного торжества. Рейнар вновь занес над головой тяжелый молот.

Удар обрушился в пустоту; какая-то сила потянула камнереза назад, вонзаясь в тело десятками ножей. Он беспомощно зашатался, поскользнулся и упал на самом краю крыши, а его голова и плечи зависли над безлюдной площадью.

Теряя сознание от боли, он увидел над собой другую горгулью, вцепившуюся правой лапой ему в плечо. Лапа сжималась, когти впивались все глубже. Чудовище возвышалось над ним, точно сказочный зверь над добычей. Рейнар чувствовал, что сползает по водосточному желобу, а горгулья ерзает, будто хочет вернуться на свое место над бездной. От ее медленного неумолимого движения голова у него кружилась еще сильнее. Башня словно кренилась набок и вращалась под ним самым кошмарным образом.

Смутно, сквозь застилавшую глаза пелену ужаса и боли Рейнар разглядел склонившуюся к нему безжалостную тигриную морду с клыками, яростно оскаленными в гримасе вечной сатанинской ненависти. Каким-то образом камнерез умудрился попрежнему не выпустить из рук молота. И теперь, бессознательно защищаясь, ударил кошмарную фигуру, что надвигалась на него, точно видение кромешного безумия и галлюцинация делирия.

Удар не прекратил вращения башни, и Рейнар ощутил, что висит над пустотой, зажатый в когтистой лапе. Он целился в омерзительную морду, но не смог дотянуться, и молот с глухим лязгом опустился на лапу, вонзившую в его плечо когти, как крюки мясника. Лязг перешел в тошнотворный треск, горгулья скрылась из виду, и Рейнар полетел в пустоту. Больше он не видел ничего, кроме темной громады собора, стремительно уносящейся в пасмурные беззвездные небеса, которые припозднившееся солнце не успело еще озарить своими лучами.

Изувеченное тело Рейнара обнаружил архиепископ Амвросий, спешивший к заутрене. При виде мертвого камнереза его высокопреосвященство в ужасе перекрестился, а заметив некий предмет, все еще цеплявшийся за плечо Рейнара, весьма поспешно повторил этот жест, и трепет его был далеко не благоговейным.

Он наклонился ниже, чтобы рассмотреть находку. Безошибочная память истинного ценителя искусств подсказала ему, что это такое. Затем с той же ясностью он увидел, что каменная лапа, намертво вцепившаяся когтями в тело Рейнара, невероятным образом преобразилась: та, что он помнил, была расслаблена и слегка согнута; теперь же она была напряжена и вытянута, будто лапа живого зверя, который пытается то ли что-то схватить, то ли удержать в когтях тяжелую ношу.

За гранью поющего пламени

Когда я, Филип Хастейн, явил свету дневник моего друга Джайлза Энгарта, я все еще сомневался, считать ли описанные в нем события истиной или же плодом воображения. Приключения Энгарта и Эббонли в ином измерении, город Пламени с его странными обитателями и паломниками, гибель Эббонли и то, что сам рассказчик, сделав последнюю запись в дневнике, возвратился в город с этой же целью, на что он намекал вполне прозрачно, – все это слишком походило на сюжет одного из фантастических романов, которыми так заслуженно прославился Энгарт. Добавьте еще немыслимую и невероятную суть истории – и вы без труда поймете, отчего я колебался, не решаясь признать ее правдивой.

Однако же оставалась неразрешенная и вновь и вновь всплывающая загадка исчезновения сразу двоих людей. Оба были довольно известны, один как писатель, второй как художник; у обоих в жизни все было в полном порядке, никаких серьезных бед и забот; и, принимая во внимание все обстоятельства, объяснить их исчезновение чем-то менее экстраординарным, нежели то, что сказано в дневнике, возможным не представлялось.

Поначалу, как я и намекал в своем предисловии к опубликованному дневнику, я подозревал, что вся история задумывалась как чересчур замысловатый розыгрыш. Но постепенно эта версия делалась все менее убедительной: проходили недели и месяцы, вот уже и год миновал, а предполагаемые шутники так и не вернулись.

И вот наконец я могу утверждать, что все, о чем пишет Энгарт, – правда. И не только это. Потому что теперь я сам побывал в Идме, Городе Поющего Пламени, и постиг все неземное великолепие и восторги Внутреннего Измерения. И о них надлежит мне поведать, пусть и неуклюже, нескладно, обычными человеческими словами, пока видение не растаяло. Ибо все это вещи, коих ни мне, ни кому иному более не узреть: ведь самый Идм ныне лежит в руинах, и храм Пламени взорван и сровнен с землей до скального основания, и источник поющего огня уничтожен, и Внутреннее Измерение исчезло, точно лопнувший мыльный пузырь, в великой войне, что вели против Идма правители Внешних Земель…

Отредактировав и опубликовав дневник Энгарта, я все никак не мог позабыть об исключительных, сводящих с ума проблемах, которые он поднимал. Смутные, однако бесконечно завлекательные виды, которые разворачивала передо мной его повесть, неотвязно преследовали мое воображение, намекая на сокрытые или приоткрывшиеся тайны; меня смущало то, что за всем этим может стоять некий великий мистический смысл, некая космическая реальность, которую рассказчик прозревал лишь сквозь внешние покровы и завесы.

Со временем я поймал себя на том, что размышляю об этом непрестанно, и все более и более овладевало мною головокружительное изумление и уверенность, что такого ни один фантаст не мог бы попросту выдумать, опираясь только на собственное воображение.

И в начале лета 1931 года, закончив новый роман о межпланетных приключениях, я впервые счел, что у меня достаточно досуга, дабы воплотить идею, которая давно уже приходила мне на ум. Я привел в порядок все свои дела, подобрал все торчащие концы своих литературных трудов и переписки на случай, если вдруг и я не вернусь, и уехал из Оберна под предлогом недельного отпуска. На самом же деле я отправился в Саммит, намереваясь как следует исследовать те места, где Энгарт с Эббонли исчезли из поля зрения человечества.

Со сложными чувствами навестил я заброшенную хижину к югу от Кратер-Риджа, где когда-то проживал Энгарт, и увидел грубый самодельный стол из сосновых досок, где мой друг писал свой дневник и оставил адресованный мне запечатанный пакет, который надлежало доставить после его ухода.

Место это дышало жутковатым, угрюмым одиночеством, как будто им уже овладела нечеловеческая беспредельность. Незапертая дверь просела внутрь под натиском зимних сугробов, за порог намело еловых иголок, и неметеный пол был весь ими устлан. И каким-то образом – не знаю почему, – едва я там очутился, странная повесть сделалась для меня более реальной и более достойной доверия, как если бы хижина хранила некую сокровенную причастность всему, что произошло с ее автором.

Эта таинственная связь сделалась еще прочней, когда я отправился на сам Кратер-Ридж разыскивать среди псевдовулканических осыпей, тянущихся на многие мили, те два валуна, столь узнаваемо описанные Энгартом как подобия оснований разрушенных колонн.

Многие из моих читателей, несомненно, помнят его описание Кратер-Риджа, так что нет необходимости вдаваться в ненужные подробности, за исключением тех, что касаются моих собственных похождений.

Я пошел тропой, ведущей на север, которой, очевидно, ходил и Энгарт, покидая хижину, и, пытаясь повторить его блуждания, тщательно прочесал длинный, пустынный склон из конца в конец, из стороны в сторону, поскольку Энгарт не указал точно, где находятся валуны. Проведя подобным образом два утра и так ничего и не достигнув, я уже почти готов был оставить поиски и забыть об этих странных, скользковатых, зеленовато-серых обломках колонн, сочтя все это одной из самых экстравагантных и обманчивых выдумок Энгарта.

Должно быть, то самое неопределенное, но неотвязное наитие, о котором я уже говорил, заставило меня на третье утро продолжить поиски. И на этот раз, снова и снова пройдя вдоль и поперек по вершине и мучительно попетляв туда-сюда среди кишащих цикадами кустов смородины и зарослей горных подсолнухов на пыльных склонах, я наконец наткнулся на открытую круглую, окруженную валунами площадку, которая была мне совершенно незнакома и которую я каким-то образом миновал во время своих предшествующих блужданий. О ней и писал Энгарт; с несказанным трепетом увидел я два округлых, изъеденных временем валуна, что стояли в центре круга.

Подходя ближе к этим занятным камням, чтобы их осмотреть, я, кажется, немного дрожал. Я склонился к ним, однако не рискнул войти в голое каменистое пространство между ними. Я коснулся рукой одного валуна и ощутил сверхъестественную гладкость, а еще прохладу – необъяснимую, поскольку и сами камни, и почва вокруг часами калились на беспощадном августовском солнце.

В эту минуту я окончательно убедился, что повесть Энгарта – не простая побасенка. Отчего я сделался так в этом уверен – не могу сказать, не знаю. Но мне показалось, что я стою на пороге иномирной тайны, на краю неизведанных бездн; и я окинул взглядом знакомые долины и горы Сьерры-Невады, дивясь тому, что они сохраняют свои привычные очертания и до сих пор нимало не изменились от соприкосновения с чуждыми мирами, ничуть не тронуты светоносным великолепием таинственных измерений.

Будучи убежден, что и в самом деле отыскал врата меж мирами, я сподвигся на странные размышления. Что же это за иная сфера, куда попал мой друг, и где она находится? Где-нибудь поблизости, как потайная комната в здании космоса? Или же в реальности она пребывает на астрономическом расстоянии, за миллионы или миллиарды световых лет отсюда, на планете какой-нибудь удаленной галактики? В конце концов, о подлинной природе космического пространства мы не знаем ничего или почти ничего: быть может, бесконечность каким-то образом (каким – мы и вообразить не можем) сгибается и сминается, образуя пространственные складки и сборки, соединенные короткими прямыми путями, где расстояние до Альгениба или Альдебарана – всего один шаг. А может статься, что и сама бесконечность – не одна. Пространственная «брешь», в которую провалился Энгарт, вполне может быть чем-то вроде сверхизмерения, сокращающего космические расстояния и соединяющего вселенную со вселенной.

Однако именно из-за уверенности, что я обрел межпространственный портал и смогу последовать за Энгартом и Эббонли, если пожелаю, я не торопился проводить этот эксперимент, памятуя о таинственной опасности и неодолимом соблазне, который одолел их. Да, меня снедало любопытство, распаленное воображением, алчная, чуть ли не болезненная жажда узреть чудеса того экзотического мира; и тем не менее я вовсе не собирался пасть жертвой дурманящих чар и опиумоподобной власти Поющего Пламени.

Я долго стоял, созерцая странные валуны и голый, усыпанный щебенкой пятачок, через который отворялся доступ в неведомое. И в конце концов удалился, приняв решение отложить путешествие до завтрашнего утра. Если вспомнить странную и жуткую участь, навстречу которой так охотно шагнули остальные, – что ж, сознаюсь, мне было страшно. А с другой стороны, меня подталкивало то роковое искушение, что заманивает исследователя в опасные дали… а быть может, и не только оно.

Я дурно спал в ту ночь; мои нервы и мозг были чересчур возбуждены неопределенными, жгучими предчувствиями, мыслями о полупредвиденных опасностях, красотах и просторах. На следующее утро, в самую раннюю рань, когда солнце еще касалось пиков Сьерры-Невады, я вернулся на Кратер-Ридж.

При мне был большой охотничий нож и револьвер Кольта, патронташ, набитый патронами, а также вещмешок с сэндвичами и термосом с кофе. Прежде чем пуститься в путь, я туго заткнул уши ватой, пропитанной новым анестетиком, мягким, но эффективным, который должен был сделать меня совершенно глухим на много часов. Я решил, что таким образом стану неуязвим для деморализующей музыки огненного фонтана.

Я окинул взглядом гористый пейзаж с его разнообразными видами, гадая, увижу ли его снова. А потом решительно, однако же не без дрожи, внутренне ежась, словно человек, ступающий с обрыва в бездонную пропасть, шагнул в пространство между зеленовато-серыми валунами.

В общем и целом ощущения мои совпадали с тем, что описывал в своем дневнике Энгарт. Казалось, чернота и безграничная пустота сомкнулись вокруг меня головокружительным вихрем, подобно порыву ветра или водовороту; я летел все вниз, вниз, кружась по спирали, и сколько времени прошло в этом падении, я так и не понял. Я задыхался, не в силах толком вдохнуть в ледяном, безвоздушном вакууме, от которого я застыл весь до мозга костей. Я чувствовал, что еще секунда – и я потеряю сознание и рухну в новую пропасть, гибели или забытья.

Но тут что-то остановило мое падение, и я обнаружил, что стою на ногах, хотя некоторое время меня терзали странные сомнения, как именно я стою, вертикально, горизонтально или же под углом к той твердой поверхности, с которой повстречались мои ступни.

Потом чернота развеялась – медленно, как рассеивающееся облако, – и я увидел склон, поросший фиолетовой травой, ряды неправильных монолитов, уходящие вниз оттуда, где я стоял, и зеленовато-серые колонны рядом со мной, и титанический, взмывающий к небу город из красного камня, что нависал над высокой, красочной растительностью равнины.

Все примерно так и было, как описывал Энгарт; но уже тогда я заметил отличия, которые не сразу бросались в глаза и которые трудно было описать четко, – те отличия в деталях пейзажа и погоды, к которым его рассказ меня не готовил. Однако в тот момент я был слишком выведен из равновесия и поглощен увиденным, чтобы хотя бы задуматься о сути этих отличий.

Глядя на город с его громоздящимися ярусами укреплений и множеством нависающих шпилей, я ощутил незримые нити, подспудно влекущие туда; меня охватило неудержимое стремление постичь тайны, сокрытые за массивными стенами, среди мириад зданий. Мгновением позже мой взгляд устремился к далекому горизонту, к противоположному краю равнины, словно бы привлеченный неким соперничающим побуждением, природа и происхождение которого оставались неясны.

Должно быть, именно оттого, что по рассказам моего друга у меня сложилось такое четкое и отчетливое представление о том, как выглядят эти места, я был удивлен и даже слегка встревожен, словно бы произошло нечто неправильное или неуместное, когда увидел вдали сияющие башни того, что казалось еще одним городом – городом, о котором Энгарт не упоминал. Башни громоздились плотными рядами, тянулись на много миль, образуя любопытную структуру, подобную арке, и резко выделялись на фоне чернеющих туч, что восставали позади них и растекались по сияющему янтарному небу угрюмыми паутинами и зловещими расползающимися прядями.

От этих далеких, сверкающих шпилей словно бы исходили смутное беспокойство и отторжение, в то время как к башням ближнего города меня, напротив, влекло. Я видел, как белые шпили трепещут и вспыхивают каким-то злым светом, точно живые, шевелящиеся твари, – я предположил, что это некий обман зрения, связанный с преломлением лучей в атмосфере. И тут вдруг черная туча позади них на миг полыхнула тусклым, яростным багрянцем, всей своей массой, и даже тянущиеся через небо паутины и щупальца обратились в пылающие огненные нити.

Багряный свет потускнел, туча вновь недвижно клубилась, как и прежде. Однако же на многих из стоящих впереди башен взметнулись языки алого и фиолетового пламени, будто вскинутые пики на лоне раскинувшейся внизу равнины, – вознеслись и пылали так не менее минуты, медленно распространяясь вширь, пока не потухли. В пространстве меж башен я видел теперь множество светящихся, мельтешащих частиц, точно воинство сражающихся атомов, и поневоле задался вопросом, не живые ли это существа, часом. Если бы эта идея не казалась столь фантастической, я даже мог бы поклясться, что дальний город уже сдвинулся, направляясь к тому, другому, что стоял на равнине.

Если не считать тучи, полыхающей молниями, да взметнувшихся над башнями огней, да этой дрожи, которую я принял за обман зрения, весь ландшафт передо мной и вокруг меня казался противоестественно недвижным. В странном оранжевом воздухе, над царственно-пурпурными травами, в пышной, обильной листве неведомых дерев висел мертвенный покой, что обычно предвещает могучие тайфуны или сейсмические катаклизмы. Грозовое небо пронизано было предвестием космической катастрофы, смутное, стихийное отчаянье давило и клонило его к земле.

Встревоженный этой зловещей атмосферой, я оглянулся на два столпа, которые, если верить Энгарту, открывали путь обратно в мир людей. На миг я почувствовал искушение вернуться. Но потом я вновь обернулся к ближнему городу, и эти чувства канули в накатившей волне изумленного благоговения. Взирая на величие могучих зданий, я испытывал трепет глубокой, возвышенной экзальтации; самые очертания этих сооружений, гармония величественной архитектурной музыки были неким неодолимым колдовством. И я забыл о своем порыве вернуться на Кратер-Ридж и начал спускаться по склону к городу.

Вскоре ветви пурпурно-желтого леса воздвиглись надо мною, подобно аркам колоннад, выстроенных Титанами. Листья расчерчивали яркое небо причудливыми арабесками. Сквозь них я время от времени мельком видел громоздящиеся укрепления города, куда направлялся; но, озираясь на тот, другой город, возникший на горизонте, я обнаруживал, что пылающие башни теперь исчезли из виду.

Однако же я видел массы обширных, угрюмых туч, мало-помалу наползавшие на небо; и вот они вновь полыхнули темным, злобным багрянцем, подобным некой неземной зарнице; и хотя мои оглохшие уши не слышали ни звука, земля под ногами содрогнулась протяжно, точно от раскатов грома. В вибрациях этих было нечто странное, отчего нервы мои задребезжали и зубы стиснулись от гудящего, пронизывающего диссонанса, болезненного, точно осколки стекла или пытка на дыбе.

Как некогда Энгарт, и я вступил на мощеную циклопическую дорогу. Идя по ней в тишине после неслышимых раскатов грома, я ощущал иную, более тонкую вибрацию и понимал, что это голос Поющего Пламени во храме, что в сердце города. Эти вибрации утешали, и будоражили, и влекли к себе, ласковыми касаниями стирая ноющую боль, что оставалась в нервах после истязующих пульсаций грома.

На дороге я никого не встречал, и меня не обгонял никто из межпространственных пилигримов, которых видел Энгарт. Когда же нагромождения бастионов воздвиглись выше высочайших деревьев и я, выйдя из леса, вступил под сень этих стен, я обнаружил, что гигантские врата города закрыты и в них нет ни единой щели, через которую мог бы просочиться такой пигмей, как я.

В глубоком и неловком замешательстве, как будто видя сон, где все пошло не так, взирал я на угрюмую, неприступную твердыню врат, изготовленных словно из единого громадного листа тусклого, лишенного блеска металла. Я запрокинул голову, проследив всю крутизну стены, что вздымалась надо мною подобно альпийской круче, и увидел, что укрепления как будто бы оставлены.

Неужто обитатели города, хранители Пламени, покинули его? Неужто он отныне закрыт для пилигримов, что являлись из дальних земель поклониться Пламени и предать свое тело огню? Со странной неохотою, простояв там многие минуты в некоем оцепенении, я наконец повернул назад, чтобы отправиться вспять.

За время моего путешествия черные тучи придвинулись намного ближе и теперь уже затмевали половину неба, раскинув зловещие отростки, подобные крыльям. Зрелище было угрюмое и жуткое; туча вновь полыхнула этой грозной, яростной вспышкой, и гром ударил по моим оглохшим ушам волнами разрушительной силы, которые, казалось, терзали самые глубинные струны моего существа.

Я приостановился, страшась, что гроза обрушится прежде, чем я добегу до межпространственного портала. Я видел, что мне предстоит испытать на себе буйство стихий неведомой природы и чудовищной силы.

Тут в небе, на фоне надвигающейся, растущей на глазах тучи, я заметил двух летящих существ, которых могу уподобить только двум огромным бабочкам. Взмахивая яркими крыльями, сияющими на угольно-черном фоне надвигающейся грозы, они приближались ко мне, летя стремительно и ровно, и, несомненно, врезались бы в закрытые ворота, если бы вдруг не остановились в воздухе, внезапно, но непринужденно.

Почти не шевеля крыльями, они опустились на землю и замерли напротив меня, опираясь на странные, изящные лапки, которые в коленных суставах ветвились на парящие усики и колеблющиеся щупальца. Крылья их представляли собой узорчатые перепонки, расцвеченные жемчужным, темно-багряным, опаловым и оранжевым, а головы были усажены рядами выпуклых и вогнутых глазок и окаймлены закрученными, точно рога, органами, с полых концов которых свисали колышущиеся нити.

Я был более чем напуган, более чем изумлен их видом; но каким-то образом, путем некой неясной телепатии, до меня донесли мысль, что намерения их дружественны. Я знал, что они хотели войти в город, и знал также, что они понимают мое затруднительное положение.

Тем не менее к тому, что произошло дальше, я оказался не готов. С немыслимым проворством и грацией одна гигантская бабочка встала по правую руку от меня, вторая по левую. А потом, не успел я сообразить, что они задумали, существа опутали мое тело и конечности своими длинными щупальцами, словно прочными канатами, поднялись в воздух вместе со мною, как если бы я ничего не весил, и взмыли навстречу мощным стенам!

Мы взлетали так легко и стремительно, что стена словно бы утекала вниз, подобно волне расплавленного камня. Я наблюдал, как титанические каменные блоки проносятся мимо один за другим, и голова у меня кружилась. А потом мы поравнялись с широкими зубцами, промчались над никем не охраняемыми стенами и нырнули в пространство, подобное ущелью, навстречу огромным прямоугольным зданиям и бесчисленным квадратным башням.

Не успели мы миновать стены, как новая вспышка громадной тучи озарила здания странным мерцающим светом. Бабочкоподобные существа как будто не обратили на нее внимания и продолжали путь вглубь города, обратя свои странные лики к незримой цели; я же, обернувшись к буре, увидел поразительное и чудовищное зрелище.

У самых стен города, как будто силой черной магии или трудами джиннов, воздвигся иной город, и его высокие башни стремительно двигались вперед под багровеющим куполом пылающей тучи! Я взглянул еще раз – и убедился, что эти башни идентичны тем, что я видел вдали, на равнине. За то время, что я шел через лес, они успели при помощи неведомой движущей силы преодолеть многие мили и вплотную придвинуться к городу Пламени.

Я вгляделся пристальней, чтобы понять, каким образом они передвигаются, и обнаружил, что стоят они не на колесах, но на коротких, массивных ножках, подобных соединенным металлическим колоннам и наделяющих их походкой неуклюжих колоссов. У каждой башни было по шесть или больше таких ног, а ближе к вершинам зияли ряды огромных отверстий, подобных глазам, откуда и вылетали алые и фиолетовые вспышки пламени, о которых я упоминал ранее. Разноцветный лес был выжжен этими вспышками на расстоянии в лигу шириной, вплоть до самых стен, и между передвижными башнями и городом теперь не оставалось ничего, кроме черной, дымящейся пустыни. У меня на глазах эти длинные, мечущиеся лучи вонзились в отвесные стены, и зубцы на парапетах начали плавиться под ними, точно лава.

Зрелище было неимоверно жуткое и величественное; однако в следующий миг оно скрылось за зданиями, меж которых мы теперь летели.

Огромные чешуекрылые, что несли меня с собой, летели вперед со скоростью орлов, мчащих в гнездо. Во время этого изумительного полета я был почти неспособен мыслить или принимать решения: я жил лишь захватывающей, головокружительной свободой движения в воздухе, легким, точно во сне, парением над лабиринтоподобным сплетением дивных каменных громад.

Кроме того, я тогда почти не сознавал всего, что узрел в этом ошеломительном Вавилоне архитектурных измышлений; лишь позднее, в более спокойном свете воспоминаний, я сделался способен придать связную форму и смысл большинству своих впечатлений. Чувства мои были потрясены огромностью и непривычностью всего этого; и я лишь смутно сознавал катастрофические разрушения, что творились у нас за спиной, и страшную участь, от которой мы спасались бегством. Я знал, что эта война ведется неземным оружием и машинами, враждебными силами, которых я даже вообразить не могу, с целями, выходящими за пределы моего восприятия; однако для меня это все превращалось в стихийное смятение и размытый, безликий ужас перед некоей космической катастрофой.

Мы углублялись все дальше и дальше в город. Широкие, подобные платформам крыши и уступчатые ярусы балконов уносились вдаль у меня под ногами, и мостовые струились темными потоками на невероятной глубине. Вокруг нас и над нами громоздились угловатые шпили и квадратные монолиты; и на отдельных крышах виднелись темные, атлантоподобные жители города, двигавшиеся плавно и величаво либо застывшие в позах сокровенного смирения и отчаяния, обратя свои лица к пламенеющей туче. Все были безоружны, и никаких машин, что могли бы быть использованы в целях обороны, я нигде не увидел.

Как ни быстро мы летели, растущая туча надвигалась быстрее. Ее то и дело озаряющийся сполохами черный купол перекинулся через город, паутинчатые нити протянулись дальше через небосклон и грозили вскоре достичь противоположного горизонта. Здания то темнели, то освещались мерцающим пыланием; и я всем своим существом осязал болезненный напор громовых вибраций.

Я тускло и рассеянно осознавал, что несущие меня крылатые создания – пилигримы, торопящиеся в храм Пламени. Все сильнее и сильнее ощущал я влияние, очевидно, распространяемое звездной музыкой, звучавшей из сердца храма. В воздухе чувствовались мягкие, успокаивающие вибрации, которые будто бы поглощали и сводили на нет терзавшие меня диссонансы неслышного грома. Я понимал, что мы входим в зону мистического убежища, сидерической и небесной безопасности; и мои смятенные чувства исполнились одновременно безмятежности и восторга.

Великолепные крылья гигантских чешуекрылых понесли нас вниз. Впереди и внизу, чуть поодаль, я различил титаническое нагромождение, в котором сразу узнал храм Пламени. Все ниже и ниже спускались мы, на пространство расположенной перед ним площади, от которого захватывало дух; а потом меня понесли сквозь высокий, никогда не затворяющийся портал, вдоль высокого чертога с его тысячей колонн.

Он был подобен некоему коридору Карнака в мире, устроенном Титанами. Напоенная неведомыми бальзамами, смутная, таинственная полутьма окутала нас; казалось, мы вступали в царства домирной древности и зазвездной бескрайности, в столпчатую пещеру, ведущую в нутро некой запредельной звезды.

Похоже, что мы были последними и единственными пилигримами и что хранители храма также его покинули; ибо на всем протяжении этого загроможденного колоннами сумрака мы не встретили никого. Мало-помалу тьма начинала рассеиваться, мы нырнули в расширяющийся луч сияния и очутились в просторном центральном зале, где бил фонтан зеленого пламени.

Я помню лишь ощущение сумрачного пространства в мигающих тенях, и сводов, что терялись в лазурной бесконечности, и колоссальных мемноновидных статуй, что взирали с гималайских высот; но прежде всего – ослепительный столп пламени, бивший из отверстия в мощеном полу и вздымавшийся в воздух подобно зримому божественному экстазу.

Однако все это я увидел и осознал лишь на мгновение. Я тут же понял, что существа, несущие меня, летят прямиком в пламя, твердо расправя крылья, ни мгновенья не медля и не колеблясь!

В смятенном, хаотическом бурлении моих чувств не нашлось ни места для страха, ни времени для тревоги. Я был ошеломлен всем, что успел испытать; и более того, дурманящие чары Пламени овладели мною, хотя я и не слышал его рокового пения. Наверное, я немного потрепыхался, пытаясь вырваться из щупалец, которые меня обвивали, – то было чисто машинальное мышечное отторжение. Однако же чешуекрылые не обратили внимания – было очевидно, что они не сознают ничего, кроме бьющего ввысь пламени и его влекущей мелодии.

Я помню, однако, что, когда мы приблизились к огненному столпу, я, вопреки ожиданиям, не почувствовал никакого жара. Вместо этого я испытывал лишь неизъяснимый трепет во всем своем существе, словно бы меня пронизывали волны горней энергии и демиургического экстаза. И вот мы вошли в Пламя.

Я, как и некогда Энгарт, полагал само собой разумеющимся, что судьба всех, кто бросался в Пламя, – стремительное, хотя и блаженное уничтожение. Я ожидал раствориться в ослепительной вспышке, за коей последует ничто, полная аннигиляция. Но то, что произошло на самом деле, выходило за пределы наидерзновеннейших рассуждений, и чтобы дать хоть малейшее представление о том, что я испытал, в языке, быть может, недостанет нужных слов.

Пламя окутало нас зеленой занавесью, сокрыв от глаз просторный зал. Потом мне почудилось, будто меня подхватило и повлекло в запредельные выси, в рушащемся вверх водопаде квинтэссенциальной мощи, небожительного восторга и всеозаряющего света. Казалось, будто я заодно с моими спутниками достиг богоподобного единения с Пламенем; будто каждый атом наших тел трансцендентально вознесся, окрыленный эфирною легкостью; будто мы более не существовали иначе, как единая божественная, нераздельная сущность, воспаряя над оковами вещества, за пределы времени и пространства, дабы обрести иные берега, что и во сне не снились.

Радость была несказанной, и безграничной была свобода этого взлета, в котором мы, казалось, преодолели зенит высочайшей из звезд. А после, как если бы мы вместе с Пламенем достигли кульминации, вознеслись к наивысшей точке, мы вырвались вовне и застыли.

Я чуть было не лишился чувств от восторга; глаза мои ослепило сияние пламени; и мир, на который я взирал ныне, представлялся огромною арабеской, сплетеньем непривычных линий и сводящих с ума цветов иного спектра, нежели тот, к которому привычен наш взгляд. Все кружилось у меня перед глазами, подобно калейдоскопу гигантских самоцветов, с пересекающимися лучами и перемежающимися отблесками; лишь мало-помалу, постепенно сумел я водворить порядок и начать разбирать отдельные подробности в клубящейся сумятице своего восприятия.

Повсюду, куда ни взгляни, тянулись бесконечные, мультиспектральные опалово-яхонтовые галереи, арки и столпы ультрафиолетовых самоцветов, нездешнего сапфира, надмирных рубинов и аметистов, пронизанные сиянием тысячи оттенков. Казалось, будто я ступал по драгоценным каменьям и надо мною раскинулось небо в алмазах.

Вскоре, обретя равновесие и попривыкнув к новому уровню восприятия, я понемногу стал различать отдельные подробности пейзажа. Я вместе с обоими существами, похожими на бабочек, что по-прежнему оставались подле меня, стоял на траве, усеянной миллионами цветов, среди дерев райского сада, чьи плоды, листва, цветы и стволы самой своей формой выходили за пределы представлений существа, привычного к трехмерному миру. Изящество их плакучих ветвей, их шелестящих перистых листьев неизъяснимо на словах, описывающих земные линии и очертания; казалось, они сработаны из чистого, эфирного вещества, полупрозрачного для эмпирейного света, отчего и создавалось это впечатление драгоценных камней, что возникло у меня поначалу.

Я вдыхал воздух, напоенный нектаром; и земля под ногами была немыслимо мягкой и упругой, точно созданной из некоей иной формы вещества, высшей по сравнению с нашей. Физически я был исполнен невероятной жизнерадостности и сил. От моей усталости и нервозности, которых следовало ожидать после всех необычайных, из ряда вон выходящих событий, которые выпали на мою долю, не осталось и следа. Я не чувствовал ни растерянности, ни смущения; и, помимо способности различать недоступные мне прежде цвета и неевклидовы формы, я испытывал также странные перемены и расширение осязательных способностей, благодаря чему я мог теперь касаться отдаленных предметов.

Ослепительное небо заполняли многоцветные солнца, такие, что могли бы сиять над планетой какой-нибудь системы со множеством солнц. Но как ни странно, чем дольше я на них взирал, тем мягче и сдержанней становилось сияние, а блеск деревьев и травы постепенно притухал, словно бы в наступающих сумерках.

Я утратил уже способность изумляться: здесь, среди безграничных чудес и бесконечных загадок, ничто уже не казалось невозможным. Однако если что и могло удивить меня здесь и бросить вызов моей способности верить, то это человеческое лицо, лицо моего пропавшего друга Джайлза Энгарта, который ныне показался среди тускнеющих самоцветных стволов, а вслед за ним и другой человек, которого я знал по фотографиям как Феликса Эббонли.

Они раздвинули роскошные ветви и встали передо мной. Оба были облачены в переливчатые ткани, тоньше любых восточных шелков, не земного узора и покроя. Лица у них были и радостны, и задумчивы и приобрели ту же полупрозрачность, что была свойственна эфирным плодам и цветам.

– Мы искали вас, – сказал мне Энгарт. – Мне пришло в голову, что, прочтя мой дневник, вы, возможно, испытаете искушение повторить те же эксперименты, хотя бы затем, чтобы проверить, правда они или выдумка. А это Феликс Эббонли – вы, кажется, незнакомы.

К изумлению своему, я слышал его голос совершенно ясно и отчетливо; интересно, подумал я, отчего действие тампонов с анестетиком на мои слуховые нервы иссякло так быстро. Однако же все это были слишком тривиальные мелочи по сравнению с тем ошеломительным фактом, что я нашел Энгарта и Эббонли; и что они, как и я, сумели выжить в неземном экстазе Пламени.

– Но где мы? – спросил я, обменявшись приветствиями. – Должен сознаться, я совершенно не в состоянии понять, что произошло.

– Это называется Внутреннее Измерение, – объяснил Энгарт. – Мы в более высокой сфере пространства, энергии и материи по сравнению с той, куда попали из Кратер-Риджа; и единственный вход сюда – сквозь Поющее Пламя в городе Идм. Внутреннее Измерение рождается из огненного фонтана и поддерживается им; а те, кто бросается в Пламя, таким образом возносятся на этот высший план вибраций. Для них внешних миров более не существует. Сама по себе природа Пламени неизвестна, помимо того, что оно есть источник чистой энергии, источаемый центральной скалой в основании Идма и истекающий за пределы разумения смертных силой своего собственного горения.

Он помолчал и, казалось, пристально вгляделся в крылатых существ, что по-прежнему стояли бок о бок со мной. Потом снова заговорил:

– Сам я провел здесь не так много времени и не успел разузнать многого; но кое-что я все-таки выяснил; к тому же мы с Эббонли установили телепатическую связь с иными созданиями, прошедшими сквозь Пламя. Многие из них не владеют устной речью, не имеют и органов речи; и сами методы их мышления в основе своей отличаются от наших за счет принципиально иного пути развития и различных условий обитания в тех мирах, откуда они явились. Однако же мы сумели обменяться кое-какими образами… Те существа, что пришли вместе с вами, пытаются мне что-то сообщить, – прибавил он. – Похоже, что вы с ними – последние пилигримы, которым суждено было войти в Идм и достичь Внутреннего Измерения. Правители Внешних Земель объявили войну Пламени и его хранителям, оттого что столь многие их подданные повиновались манящему зову поющего фонтана и исчезли в высших сферах; ныне их воинства окружили Идм и разрушают укрепления города огненными лучами своих ходячих башен.

Я поведал ему о том, что видел. Теперь мне сделалось ясно многое, что до тех пор оставалось непонятным. Он серьезно выслушал меня, затем сказал:

– Давно уже приходилось опасаться, что рано или поздно подобная война будет начата. Во Внешних Землях бытует немало легенд о Пламени и о судьбе тех, кто подчинится его призыву; однако истина неведома никому, а догадываются о ней лишь немногие. Немало тех, кто, как и я, верит, будто в конце ждет уничтожение; и даже некоторые из тех, кто догадывается о существовании Внутреннего Измерения, ненавидят его за то, что оно манит праздных мечтателей прочь от мирской реальности. Оно рассматривается как смертоносная и вредная химера, либо поэтические грезы, либо нечто вроде опиумного забвения… Нам предстоит поведать вам еще тысячу важных вещей: и о самой внутренней сфере, и о законах и условиях бытия, которым мы подвержены ныне, после того как все составляющие нас атомы и электроны распались и перестроились заново в Пламени. Но пока что говорить об этом нет времени, ибо очень может статься, что всем нам грозит серьезная опасность: существование самого Внутреннего Измерения, а стало быть, и наше собственное, находится под угрозой из-за вражеских сил, уничтожающих Идм. Иные утверждают, что Пламя неуничтожимо, что его чистая сущность устоит перед выстрелами гнусных лучей и источник его вне досягаемости зловещих молний Внешних Владык. Однако же большинство страшатся катастрофы и ожидают, что когда Идм сровняют до скального основания, исчезнет и сам источник… Итак, по причине этой неотвратимой опасности нам не следует медлить долее. Есть путь, которым возможно проникнуть из внутренней сферы в другой, более далекий космос во второй бесконечности – космос, неведомый ни земным астрономам, ни астрономам планет подле Идма. Большинство пилигримов, пробыв тут какое-то время, отправляются затем дальше, в миры этой иной вселенной; чтобы последовать за ними, мы с Эббонли ждали только вашего прихода. Нам надобно спешить и не медлить более, а не то рок настигнет нас.

Пока он говорил, два бабочкоподобных существа, похоже, передоверив меня заботам моих товарищей-людей, взмыли ввысь в алмазном воздухе и ровными, плавными взмахами крыльев поплыли над райскими пейзажами, чьи дали терялись в сиянии. Энгарт и Эббонли встали пообок меня; один подхватил меня под руку справа, другой слева.

– Попытайтесь представить, как будто летите, – сказал Энгарт. – В здешней сфере можно летать и левитировать усилием воли; скоро вы научитесь. Однако мы будем направлять и поддерживать вас, пока вы не привыкнете к новым условиям и не сможете обходиться без помощи.

Я повиновался его наставлению и вообразил, что лечу. Я сам удивился, насколько отчетливой и правдоподобной вышла эта воображаемая картина, и еще более изумился тому факту, что она немедля воплотилась в жизнь! Почти без усилий, с тем именно чувством, какое испытываешь, летая во сне, мы трое взмыли над искрящейся самоцветами землей, легко и стремительно возносясь к небесам в мерцающем воздухе.

Любые попытки описать пережитое мною заведомо тщетны: казалось, мне открылся целый спектр новых ощущений вкупе с соответствующими им мыслесимволами, для коих нет слов в человеческой речи. Я был уже не Филип Хастейн, а нечто иное, нечто большее, более могучее и свободное, и отличался от себя прежнего не менее, чем отличалась бы личность, развившаяся под влиянием гашиша или кавы.

Сильнее всего были безграничная радость и освобождение, сопровождаемые чувством, что нужно торопиться, спешить, дабы вырваться в иные миры, где эта радость пребудет вечной и неуязвимой. Визуальные впечатления от полета над огнистыми, осиянными лесами отмечены были острым эстетическим удовольствием, настолько же сильнее обычного удовольствия, производимого приятными видами, насколько формы и краски этого мира превосходили возможности обычного зрения. Каждый из сменяющихся образов был источником подлинного экстаза; и экстаз нарастал по мере того, как весь ландшафт вновь становился ярче, наливаясь тем же ослепительным, переливчатым сиянием, в котором я узрел его впервые.

Мы вознеслись весьма высоко. Под нами простирались бессчетные мили лесного лабиринта, просторные пышные луга, роскошные изгибы холмов, здания, подобные дворцам, и воды, чистые, точно девственные озера и реки Эдема. Все это как будто трепетало и пульсировало, точно единый, живой, лучезарный, эфирный организм; и волны сияющего восторга передавались от солнца к солнцу в небесах, переполненных светом.

В полете я через некоторое время вновь заметил это частичное притухание света, это сонное, дремотное омрачение цветов, за которым последовал очередной период экстатического воссияния. Медлительный ритм этого процесса, подобный накатывающим волнам прибоя, по-видимому, соответствовал вспышкам и опаданию Пламени, которое Энгарт описывал в своем дневнике. Я немедля заподозрил, что тут есть некая связь.

Не успел я сформулировать эту идею, как обнаружил, что Энгарт заговорил. Я, впрочем, не уверен, говорил ли он на самом деле, или же его мысль, облеченную в слова, я воспринимал иным чувством, нежели телесный слух. Во всяком случае, я осознал его ответ:

– Да, вы правы. Опадание и возрастание источника и его мелодии воспринимаются во Внутреннем Измерении как затемнение и просветление всех зрительных образов.

Полет наш начал ускоряться, и я догадался, что спутники мои прилагают все душевные силы к тому, чтобы удвоить скорость. Проносящиеся под нами земли слились в сплошной водопад красок, в море текучего света; мы мчались вперед сквозь огнистый воздух, точно падающие звезды.

Я не в силах передать ни весь экстаз этого бесконечного парения, ни всю тревогу головокружительного полета прочь от неведомого рока. Но сам я никогда в жизни их не забуду – не забуду этого неизъяснимого единства и взаимопонимания, что возникло меж нами троими. Память о нем хранится в глубочайших, самых живучих клетках моего мозга.

Теперь и другие летели по обе стороны от нас, и над нами, и под нами, в переменчивом сиянии: пилигримы сокрытых миров и тайных измерений, устремившиеся, как и мы сами, к иному космосу, для которого внутренняя сфера была лишь преддверием. Существа эти своими телесными формами и атрибутами были странны и экстравагантны до чрезвычайности; однако же я не задумывался об их странности: они внушали мне те же братские чувства, какие я испытывал к Энгарту и Эббонли.

Надо сказать, что пока мы летели, мне казалось, будто два моих спутника рассказывают мне о том и об этом – передают, не ведаю, каким путем, многое из того, что успели постичь в своем новом бытии. Серьезно и упорно, как если бы времени поделиться этими сведениями оставалось очень мало, они выражали и сообщали мне идеи, каких в земных условиях я бы воспринять попросту не смог; и вещи, которые были непостижимы пятью чувствами или в абстрактных символах философской и математической мысли, делались понятны и просты, как буквы алфавита.

Однако же некоторые из этих сведений пусть грубо и приближенно, но поддаются передаче и переводу на человеческий язык. Мне рассказывали о постепенной инициации и интеграции в жизнь нового измерения, о том, какие способности обретает неофит за время своей адаптации, о разнообразных потаенных эстетических радостях, испытываемых благодаря смешению и умножению всех видов восприятия: о контроле, приобретаемом над силами природы и самой материей, так что становится возможно ткать одеяния и возводить здания единственно усилием воли.

Узнал я также и о законах, которым предстоит управлять нашим переходом в дальнейший космос, и о том, что переход этот труден и опасен для всякого, кто не прожил должного срока во Внутреннем Измерении. Поведали мне и о том, что в здешнее измерение из высшего космоса возвратиться уже невозможно, как нельзя вернуться сквозь Пламя обратно в Идм.

Энгарт и Эббонли, как они мне сказали, провели во Внутреннем Измерении довольно времени и были готовы вступить в запредельные миры; они полагали, что и я тоже сумею вырваться благодаря их помощи, хотя и не успел еще достаточно развить чувство космического равновесия, чтобы в одиночку вступить на межсферический путь, под которым подстерегают ужасные пропасти.

Нам предстояло попасть в безграничные, непровидимые царства, множество планет, множество вселенных, среди порождений и чудес коих мы сможем обитать или скитаться бесконечно. В тех мирах мозг наш приспособится к пониманию или восприятию более высоких и всеобъемлющих научных законов и к образам существования, превосходящим наше текущее пространственное бытие.

Не могу сказать, сколько длился наш полет: мое чувство времени, как и все прочие, полностью изменилось и преобразилось. Относительно говоря, прошло, возможно, несколько часов; однако мне казалось, будто мы пересекли столь огромную часть этого надмирного края, что на это потребовались бы годы, а то и века.

Еще прежде, чем наша цель показалась впереди, перед моим мысленным взором встал ее точный зрительный образ – несомненно, благодаря некой телепатии. Казалось, предо мной предстали колоссальные горы, один вышний хребет за другим, выше летних кучевых облаков, какие бывают на земле; и превыше всего вздымался рог ультрафиолетового пика, чью главу окутывало бесцветное спиральное облако, тронутое ощущением незримых хроматических обертонов, что будто нисходили на него с небес за пределами зенита. И я понял, что в этом-то высоком облаке и таится путь во внешний космос.

Выше, выше парили мы – и вот наконец горная гряда встала вдали на горизонте, и я впрямь узрел вознесшийся над нею ультрафиолетовый пик в ослепительной облачной короне. Мы подлетели еще ближе, странные спирали облака были уже почти что над нами, вздымались до небес и исчезали среди разноцветных солнц. Мы видели лучащиеся фигуры опередивших нас пилигримов, что исчезали меж клубящихся облаков.

В этот миг небеса и весь ландшафт вновь вспыхнули ярчайшим светом тысячи цветов и оттенков – и тем ужасней было внезапное, нежданное затмение, которое за этим последовало.

Прежде чем я успел осознать, что случилось нечто недоброе, я как бы услышал отчаянный вопль своих друзей, которые, видимо, почуяли надвигающуюся беду благодаря тоньше развитым чувствам.

И вот я увидел, как из-за высоких и сияющих гор, куда мы направлялись, восстала стена тьмы, ужасающая, молниеносная, материальная и осязаемая. Она воздвиглась со всех сторон одновременно и подобно волне, накрывающей Атлантиду, обрушилась на радужные солнца и огнистые пейзажи Внутреннего Измерения.

Мы нерешительно зависли в потемневшем небе, лишенные надежды и бессильные перед надвигающейся катастрофой. Мы видели, как тьма окутала весь мир и со всех сторон движется на нас. Тьма пожирала небеса, затмевала внешние солнца; и бескрайние просторы, над которыми мы летели, как будто съеживались и сжимались, подобно тлеющей бумаге. Мы словно бы остались одни в ожидании этого ужасного мига, в кругу тускнеющего света, вокруг которого с ураганной стремительностью сжимался циклон ночи и разрушения.

Вот круг сомкнулся в точку – а потом тьма накрыла нас головокружительным водоворотом, точно с грохотом рушились циклопические стены. Я словно бы сорвался вниз с обломками разлетевшихся вдребезги миров, в ревущее море вихрящихся сил и пространства, в некую инфразвездную бездну, в некую кромешную пропасть, куда выбрасываются осколки забытых солнц и звездных систем. И вот наконец спустя бесконечность я почувствовал мощный удар, как будто приземлился среди этих осколков на дно вселенской ночи.

Прийти в себя стоило мне долгих, чудовищных усилий, как если бы на меня навалилась некая неустранимая тяжесть, нагромождение бессветных и инертных останков галактик. Поднять веки казалось титаническим трудом; а тело и конечности так отяжелели, точно вещество их было плотнее человеческой плоти или на них воздействовала гравитация более тяжелой планеты, чем Земля.

Мои мыслительные процессы были спутанны, мучительны и заторможены до крайности; однако в конце концов я сообразил, что лежу на разбитых, искореженных плитах среди гигантских обвалившихся каменных блоков. Надо мною свет сизо-багрового неба лился вниз среди опрокинутых и неровных стен, что более не поддерживали колоссальный купол. Поблизости я увидел дымящуюся яму, от которой змеилась по полу зазубренная трещина, точно оставленная землетрясением.

Поначалу я не признавал этого места; но наконец, с превеликим трудом собравшись с мыслями, я понял, что лежу в разрушенном храме Идма. А из этой ямы, откуда теперь выползал едкий серый дым, прежде исходил источник поющего пламени.

О, сколь ужасны были царившие вокруг хаос и разорение! Ярость, что обрушилась на Идм, не пощадила ни единой стены или колонны. Я взирал на опаленные небеса из руин, по сравнению с которыми Он и Ангкор-Ват были не более чем грудами щебня.

Геркулесовым усилием я отвернул лицо от дымящего провала – лишь жидкие, медлительные струйки испарений причудливо вились там, где еще недавно стремилось ввысь и пело ярое зеленое Пламя. Только теперь увидел я своих товарищей. Энгарт, по-прежнему без чувств, лежал подле меня: а чуть поодаль я увидел бледное, искаженное лицо Эббонли, чьи ноги и торс придавило грубым обломком рухнувшего столпа.

Пытаясь, точно в каком-то бесконечном кошмаре, сбросить с себя свинцовую тяжесть собственной недвижности и лишь с мучительным трудом и медлительностью заставив себя шевелиться, я кое-как поднялся на ноги и подошел к Эббонли. Что до Энгарта, я с первого взгляда убедился, что он не пострадал и со временем придет в себя; Эббонли же, придавленный каменным монолитом, стремительно умирал. Вызволить его из плена я не смог бы и при помощи дюжины мужчин; и мне нечем было облегчить его агонию.

Я склонился над ним, и он попытался улыбнуться с доблестным и жалостным мужеством.

– Все бесполезно – я ухожу, – прошептал он. – Прощайте, Хастейн, и проститесь за меня с Энгартом.

Его скривившиеся губы расправились, веки опустились, голова откинулась на плиту пола. С ирреальным, как во сне, ужасом, почти без эмоций, я увидел, что он мертв. Все еще не отпускавшее меня изнеможение было слишком глубоким и не давало толком ни думать, ни чувствовать; это походило на первые ощущения, с какими пробуждаешься наутро после сильной дозы наркотиков. Нервы у меня были как перегоревшие провода, мышцы сделались мертвы и неподатливы, точно глина, мозг обуглился и опустел, точно в голове отбушевал сильный пожар.

Неким образом, спустя время – какое именно, наверняка не припомню, – я сумел-таки привести в чувство Энгарта, и он сел с видом разбитым и рассеянным. Когда я сказал ему, что Эббонли мертв, мои слова, казалось, не произвели на него никакого впечатления – я поначалу усомнился даже, что до него дошло. Наконец он с видимым трудом принудил себя очнуться, воззрился на труп нашего друга и, похоже, начал осознавать весь ужас ситуации. Но думаю, он бы так и остался там на много часов, если не насовсем, погрузившись в отчаяние и бессилие, если бы я не взял инициативу на себя.

– Идемте! – сказал я, стараясь быть твердым. – Нужно выбираться отсюда!

– Но куда? – тупо спросил он. – Источник Пламени иссяк; Внутреннего Измерения больше не существует. Лучше бы мне умереть, как Эббонли, – мне и так кажется, что я уже мертв.

– Нужно найти дорогу обратно на Кратер-Ридж, – ответил я. – Мы наверняка можем, если межпространственные порталы не уничтожены.

Энгарт, казалось, не слышал, однако же послушно пошел со мной, когда я взял его под руку и среди обвалившихся залов и рухнувших колонн принялся разыскивать выход из сердца храма.

Мои воспоминания об обратном пути смутны, и бессвязны, и муторны, как нескончаемый бред. Я помню, как оглянулся на Эббонли, что лежал белый и недвижный под массивным столпом, ставшим для него вечным монументом; припоминаю гороподобные руины города, где, похоже, не было никого живого, кроме нас: хаотичное нагромождение камня, оплавленных, похожих на обсидиан блоков, где потоки жидкой лавы все еще струились в мощных расселинах или изливались водопадами в бездонные провалы, разверзшиеся в земле. И помню, как видел среди развалин обугленные тела тех самых темнокожих колоссов, что были народом Идма и хранителями Пламени.

Подобно пигмеям, затерявшимся в некой великаньей крепости, мы ковыляли все дальше, задыхаясь в удушливых испареньях камня и металла, шатаясь от усталости, теряя сознание от жара, что накатывал со всех сторон внезапными волнами. Путь нам преграждали рухнувшие здания, опрокинувшиеся башни и стены, через которые мы вынуждены были перебираться с превеликими трудами и опасностями; зачастую нам приходилось сворачивать с прямого пути из-за громадных трещин, уходивших, казалось, в самые основания мира.

Когда мы наконец-то выбрались за разбитые, бесформенные, опаленные утесы, в которые превратились стены города, движущиеся башни свирепых Внешних Владык удалились прочь и воинства их исчезли на равнине за Идмом. Перед нами простиралось лишь запустение: обугленное, затянутое дымом пространство, где не осталось ни деревца, ни травинки.

Миновав эту пустошь, мы сумели-таки выбраться на склон, поросший фиолетовой травой, ибо огненные стрелы завоевателей миновали его. Перед нами высились указующие путь монолиты, возведенные народом, о котором нам навеки неведомо ничего, даже имени. Монолиты по-прежнему взирали на дымящуюся пустыню и громоздящиеся руины Идма. И так наконец мы вновь вышли к зеленовато-серым колоннам, отмечавшим путь между мирами.

Марсианская поросль

Осенью 1947 года, за три дня до ежегодного матча по американскому футболу между командами Стэнфордского и Калифорнийского университетов, прямо посреди огромного поля на стадионе в Беркли, где матч и должен был проходить, приземлился таинственный гость из космоса.

Сделал он это ничуточки не таясь – явление наблюдали многочисленные свидетели в городах вокруг Залива: в Беркли, Окленде, Аламиде и самом Сан-Франциско. Ярко сияя в солнечных лучах золотом и медью с безоблачного осеннего неба медленно, по спирали, спустился космический корабль. Он нисколько не походил на привычные воздушные суда, а длина его составляла не менее ста футов.

Формой судно напоминало яйцо, но несколько угловатое: поверхность его состояла из множества плоскостей, и на них выделялись многочисленные ромбовидные отверстия, закрытые фиолетовыми панелями из иного материала, нежели корпус. С первого взгляда становилось понятно: конструировал его одаренный и изобретательный разум из чуждого людям мира, где понимание симметрии и законы механики сформировались в отличных от земных эволюционных условиях и через призму восприятия отличных от наших органов чувств.

И все же, когда непостижимое транспортное средство село посреди футбольного поля, у жителей окрестных городов сразу же возникло множество противоречивых гипотез, объясняющих его происхождение и цель. Одни опасались вторжения из другой страны и полагали, что странный корабль предвещает начало атаки, давно замышляемой Русско-Китайским Советским Союзом или даже Германией, чьи намерения все еще казались весьма подозрительными. А многие из тех, кто верил в инопланетное происхождение корабля, боялись, что чудовищные пришельцы настроены враждебно и собираются напасть.

Меж тем загадочный гость стоял посреди стадиона, совершенно недвижный и безмолвный, и в нем не было заметно ни малейшего признака жизни. Вокруг собралась толпа, которую, однако, быстро разогнали по приказу властей, поскольку природа и намерения пришельца все-таки вызывали опасения. Стадион закрыли, но на случай враждебных происков на верхних ярусах выставили морских пехотинцев и водрузили пулеметы, а также отдали приказ держать самолеты наготове, чтобы те по первому же приказу вылетели бомбить сияющий меднобокий корабль смертоносными снарядами.

Самым жгучим интересом воспылало к гостю научное сообщество. Для изучения неведомого объекта собрали большую группу из преподавателей, химиков, металлургов, астрономов, астрофизиков и биологов. На следующий же день после приземления пришла сводка из местных обсерваторий: наблюдатели утверждали, что накануне корабль вылетел из-за Луны, а потом приблизился к Земле. Таким образом в глазах большинства факт его внеземного происхождения подтвердился, но споры разгорелись с новой силой: явился ли он с Венеры, Марса, Меркурия или внешних планет, а может, вообще из другой солнечной системы?

Разумеется, большинство склонялось в пользу внутренних планет, в частности Марса, поскольку почти все наблюдатели подтверждали, что именно до него прослеживалась траектория полета.

Весь день не утихали споры, местные газеты и издания по всему миру поспешно печатали экстренные выпуски с сенсационными и фантастическими заголовками; публика разрывалась между страхом и любопытством; морские пехотинцы и летчики высматривали признаки угрозы; а чудной корабль так и стоял себе, беззвучный и бездвижный.

За ним неотступно наблюдали с окрестных холмов через телескопы и подзорные трубы, но наблюдения эти ровным счетом ничего не дали. Многочисленные ромбовидные иллюминаторы были изготовлены из стеклоподобного прозрачного материала, но за ними ничто не двигалось – можно было разглядеть лишь какие-то странные аппараты, назначение которых оставалось для всех загадкой. Одно отверстие превосходило размером остальные, и все сочли его входным люком, но оттуда так никто и не вышел, а через него проглядывали лишь переплетение странных кабелей да неподвижные рычаги и поршни, которые загораживали интерьер корабля.

Никто не сомневался, что инопланетный экипаж опасается новой для себя среды не меньше, чем опасаются неведомых гостей сами земляне. Быть может, пришельцы боялись предстать перед людьми; а может, их пугало пагубное воздействие незнакомой атмосферы; или же они просто затаились и строили дьявольские планы, готовясь пустить в ход какое-нибудь небывалое оружие и смертоносную технику.

Одни люди испытывали страх, другие удивлялись и гадали, но вскоре возникла и третья точка зрения: вознегодовали студенты и спортивные болельщики, ведь странное судно противоправно оккупировало стадион в преддверии матча. Запустили петицию, призывающую его убрать, и когда она собрала достаточно подписей, ее вручили властям. Откуда бы и зачем ни прилетело огромное металлическое яйцо, оно не имело никакого права мешать такому священнодействию, как соревнование по футболу.

Среди всей этой сумятицы корабль стоял все так же тихо, не сдвинувшись ни на дюйм. Многие заподозрили, что экипаж страдает от последствий космического перелета, а может быть, и вовсе погиб из-за непривычной гравитации или атмосферного давления.

Было решено оставить судно в покое до следующего утра, а затем отправить на стадион следственную комиссию. Весь день и всю ночь в Калифорнию на самолетах и ракетах слетались со всей страны ученые, жаждущие оказаться в нужном месте в нужное время.

Власти сочли, что комиссия должна быть не слишком большой. Среди тех счастливчиков, которых в нее отобрали, оказался Джон Гейллард, младший научный сотрудник из обсерватории Маунт-Уилсон. Гейллард исповедовал науку в радикальном ее изводе, был открыт всему новому и прославился своими теориями об обитаемости внутренних планет Солнечной системы, в частности Марса и Венеры. Он давно уже утверждал, что там, несомненно, процветает разумная и высокоорганизованная жизнь, и даже успел опубликовать несколько соответствующих научных трудов, в которых эти теории излагались обоснованно и подробно. Когда до него дошли вести о загадочном корабле, Гейлларда охватило сильнейшее волнение, ведь он тоже накануне ночью наблюдал в телескоп за сияющим неопознанным объектом и уже тогда догадался, что это не просто астероид. Многие другие в комиссии тоже придерживались широких взглядов и охотно строили гипотезы, но из них всех Гейллард испытывал к происходящему самый жгучий интерес.

Был там и человек из противоположного лагеря, по каковой причине его, вероятно, и выбрали, – Годфри Стилтон, профессор астрономии из Калифорнийского университета, узколобый и нетерпимый догматик, который свято верил лишь в то, что можно измерить линейкой, и высмеивал все, что лежало за пределами строго эмпирического подхода. Ему претила сама мысль о внеземном происхождении корабля, он считал, что за пределами Земли не может существовать органическая жизнь. Схожего мнения придерживались и некоторые его коллеги.

Помимо Гейлларда, Стилтона и остальных ученых, в состав комиссии вошли трое репортеров, местный начальник полиции Уильям Полсон и мэр Беркли Джеймс Грешэм (нужно же было включить туда каких-то официальных лиц). Всего в ней состояло сорок человек, и им в сопровождение выдали команду вооруженных резаками и ацетиленовыми горелками механиков – на случай если корабль придется вскрывать; механики, впрочем, остались в резерве и на стадион не пошли.

Ровно в девять утра комиссия собралась на поле и приблизилась к сияющему многогранному объекту. Многие были охвачены тревогой перед лицом неведомой опасности, но в основном участники испытывали живейшее любопытство и ждали чуда. В предвкушении тайны за гранью повседневности сильнее прочих в восхищении и изумлении трепетал Гейллард: при виде медно-золотого корпуса у него почти закружилась голова, точно он заглянул в бездонную пропасть и узрел таящиеся в глубине неподвластные разуму тайны и диковины чуждых сфер. Гейлларду казалось, что он стоит на границе между привычным и невообразимым, предельным и беспредельным.

Остальные участники комиссии, хоть и в меньшей степени, испытывали те же эмоции. Даже напрочь лишенный воображения закосневший скептик Стилтон смутно встревожился, что в силу своего характера тут же списал на погоду или «шалости печени».

Они подошли ближе, но загадочный корабль по-прежнему хранил молчание. Те, кто опасался коварной ловушки, немного успокоились, а те, кто надеялся увидеть явление дружелюбных пришельцев, слегка огорчились. Комиссия собралась под большим отверстием, ромбовидным, как и прочие. Оно располагалось в нескольких футах над их головами на вертикальной плоскости, и за розовато-лиловым «стеклом», похожим на церковный витраж, различались причудливые механизмы неизвестного назначения.

Никто толком не знал, что делать, но одно было понятно наверняка: обитатели корабля, если они живы и в сознании, не спешат показаться людям на глаза. Делегация решила выждать несколько минут, а потом позвать механиков с их ацетиленовыми горелками. Пока же ученые бродили вокруг корабля и рассматривали металл, из которого был сделан корпус: металл напоминал сплав меди и червонного золота, закаленных до невероятной твердости каким-то способом, совершенно незнакомым земным металлургам. Разнообразные плоскости переходили одна в другую безо всяких швов или стыков, словно весь корабль был изготовлен из цельного листа сплава.

Пока сотоварищи Гейлларда расхаживали вокруг судна и что-то обсуждали между собой, сам он внимательно разглядывал главный люк. Внезапно его охватило предчувствие: вот-вот произойдет нечто поразительное и загадочное. Поэтому, когда медленно, словно сами по себе, разъехались в стороны створки, Гейллард не удивился, но затрепетал от волнения. Не удивился он, и когда из люка к самым его ногам одна за другой спустились узкие металлические ступени, или, скорее, даже перекладины.

Хоть все происходило в совершенной тишине, ничего не лязгало и не скрипело, оказавшиеся неподалеку ученые заметили трап и в великом волнении столпились вокруг.

Вопреки вполне логичным ожиданиям из корабля никто не вышел, а через открытый люк видно было немногим более, чем прежде через закрытый. Все ждали, что по странному трапу вот-вот сойдет какой-нибудь необыкновенный посланец с Марса, великолепный и причудливый гонец с Венеры, однако последовавшая тишина, да еще быстрота и легкость, с которыми распахнулся люк и развернулся инопланетный трап, внушали опасения. Как будто огромный корабль был живым и обладал собственным мозгом и нервной системой, запрятанными где-то в недрах металлического корпуса.

Все это можно было расценить только как приглашение, и после некоторых раздумий ученые решили его принять. Пятеро членов комиссии, опасаясь ловушки, остались снаружи, но остальных слишком сильно разбирали азарт и любопытство, и они по одному вскарабкались по ступеням.

Внутри им открылась еще более поразительная картина: корабль разделялся на несколько просторных отсеков, и в двух центральных стояли низенькие кушетки, обтянутые серой, переливающейся ворсистой тканью. Все остальные помещения, включая то, которое находилось сразу за люком, были заставлены различными приборами, но даже самые крупные знатоки не смогли определить, как эти приборы работают и от чего питаются.

Механизмы эти были изготовлены из редких металлов и непонятных сплавов, отчасти не поддающихся классификации. Рядом с входным люком стояло нечто вроде трехногой панели управления – ее поверхность пестрела рядами кнопок и рычажков, назначение которых было немногим яснее какой-нибудь не поддающейся расшифровке тайнописи. Корабль казался покинутым: ни малейшего признака жизни, ни людей, ни инопланетян.

Участники комиссии разбрелись по отсекам, дивясь на механические чудеса, и совсем не заметили, что широкие створки люка закрылись так же неслышно и неуловимо, как прежде открылись. Не услышали они и криков тех пятерых, кто остался снаружи.

Неладное комиссия заподозрила, только когда корабль вдруг подозрительно дернулся и взлетел. Кинувшись к иллюминаторам, изумленные ученые мужи увидели сквозь прозрачные лиловые панели, как стремительно уходят вниз ряды сидений, опоясывающие стадион Беркли. Инопланетное судно, хотя им вроде бы никто не управлял, быстро поднималось в небеса по спирали и уносило куда-то в неизвестность целую делегацию доблестных ученых, а также мэра Беркли, начальника полиции и троих специально отобранных журналистов, которые так рассчитывали отхватить для своих изданий сенсационный сюжет!

Происходило что-то совершенно небывалое и неслыханное, и потому все участники комиссии изумились и перепугались, хотя чувства свои выказывали по-разному. Многие опешили и никак не могли осмыслить свое положение, другие откровенно пришли в ужас, третьи вознегодовали.

– Безобразие! – завопил Стилтон, едва оправившись от удивления.

Его поддержали еще несколько человек со схожим складом ума – все они понимали, что надлежит срочно что-нибудь предпринять, и за столь наглую выходку жаждали устроить хорошую выволочку кому-нибудь – только вот кому, они, к их глубокому сожалению, пока не понимали.

Гейллард удивился не меньше остальных, но вся душа его до самых глубин восторженно трепетала, предвкушая изумительное неземное приключение, которое вполне могло обернуться настоящим межпланетным путешествием. Необъяснимое предчувствие нашептывало, что впереди ждет загадочный мир, где еще не ступала нога человека, что именно ради этого необычайный корабль прилетел на Землю и гостеприимно распахнул перед ними люк и что малейшее его движение к неведомой цели направляет далекая и непостижимая сила. В голове у астронома вспыхивали образы безграничных космических просторов, великолепных и удивительных межзвездных путей, и эти не поддающиеся живописанию картины затмевали привычную житейскую суету.

Гейллард чувствовал, что скоро исполнится его сокровенное желание проникнуть в тайны далеких сфер, и потому, в отличие от своих товарищей, сразу же смирился с парадоксальным похищением и космическим пленом.

Ученые мужи, на все лады и на все голоса обсуждая свое положение, торопливо переходили от иллюминатора к иллюминатору и смотрели на уплывающий мир. Корабль успел подняться к самым облакам. Внизу огромной рельефной картой раскинулись весь залив Сан-Франциско и побережье Тихого океана; уже показалась и дуга горизонта, что как будто поспешно сворачивалась по мере стремительного подъема.

Это было невероятное и величественное зрелище, но скорость корабля резко возросла и быстро сравнялась со скоростью ракет, на которых обычно совершали межконтинентальные путешествия через стратосферу. Немного погодя стоять уже не было никакой возможности, и всем пришлось прилечь на удобные кушетки. Разговоры смолкли – у всех тела налились свинцом, будто закованные в неподъемные кандалы.

Но когда участники комиссии устроились на ворсистых кушетках, всем загадочным образом мгновенно полегчало, хотя почему – никто не понимал. Как будто из кушеток исходила неведомая сила, которая уменьшала вызванную ускорением непосильную перегрузку, чтобы люди могли вытерпеть страшную скорость, на которой корабль выходил из атмосферы, а потом и из гравитационного поля Земли.

Вскоре члены комиссии выяснили, что снова могут свободно передвигаться. Ощущения в целом были вполне обычные, вот только всесокрушающее давление сменилось необычайной легкостью, и приходилось ступать очень осторожно, чтобы не врезаться в стены и приборы. Сила тяжести оказалась меньше земной, но это не вызывало ни неприятных ощущений, ни тошноты, а, наоборот, бодрило.

Воздух внутри корабля сделался разреженным, словно они очутились на горной вершине, и в нем ощущались незнакомые элементы – какой-то азотный привкус. Это взбодрило путешественников еще больше, и вдобавок у них немного участились пульс и дыхание.

– Просто возмутительно! – вознегодовал Стилтон, как только понял, что снова может привычно передвигаться и дышать. – Попраны все приличия, законы и правила. Правительству США немедленно следует что-нибудь предпринять.

– Боюсь, – заметил Гейллард, – теперь мы вне юрисдикции США и других земных правительств. На такую высоту не взлетит ни один самолет и ни одна ракета, мы вот-вот выйдем в открытый космос. По всей видимости, корабль возвращается на свою родную планету – и мы вместе с ним.

– Вздор! Чепуха! Безобразие! – От разреженного воздуха рев Стилтона звучал несколько глуше и жиже. – Я всегда говорил, что космические полеты – это детские сказочки. Даже земные ученые не смогли изобрести космический корабль – нелепо предполагать, будто на других планетах есть способные на это разумные существа.

– И как же тогда вы объясните то, что с нами происходит?

– Разумеется, этот корабль – дело рук человеческих. Какая-то новая супермощная модель ракеты, разработанная в Советском Союзе и управляемая при помощи автоматики и радиосигналов. Вероятнее всего, мы скоро спустимся из верхних слоев стратосферы куда-нибудь в Сибирь.

Гейллард улыбнулся не без иронии и решил не продолжать бесполезный спор. Пока Стилтон гневно таращился в иллюминатор на исчезающую внизу планету, где уже проступали очертания всей Северной Америки вместе с Аляской и Гавайями, Гейллард присоединился к остальным ученым, исследующим корабль.

Кое-кто из членов комиссии подозревал, что на борту все-таки скрываются живые существа, и путешественники обыскали все отсеки и закутки, но не преуспели. Тогда они переключились на приборы, принцип действия которых по-прежнему оставался загадкой. В полном недоумении разглядывали они панель, на которой время от времени сами собою двигались рычажки и нажимались кнопки, будто рядом стоял невидимый пилот. И всякий раз корабль чуть менял скорость или курс, – возможно, чтобы избежать столкновения с метеоритами.

Им не удалось выяснить ничего конкретного про движущую силу судна, зато был достигнут некий отрицательный результат. Стало ясно, что используется не горючее топливо, – не слышалось рева двигателей, позади корабля не возникал пламенный след. Скользящий полет происходил бесшумно, ничего не тряслось и не вибрировало – и не скажешь, что работает какая-то техника, лишь беззвучно передвигались рычажки на панели, да загадочным синим светом мерцали какие-то поршни и мотки кабеля. Свет этот напоминал холодное сияние арктических айсбергов и явно имел не электрическую, но скорее неведомую радиоактивную природу.

Чуть погодя к столпившимся вокруг панели управления коллегам присоединился Стилтон. Бормоча себе под нос, досадуя и негодуя из-за порочащих закон и научные принципы выходок, он несколько минут наблюдал за клавишами, а затем вцепился в один рычажок и потянул, намереваясь захватить контроль над кораблем.

К изумлению Стилтона и прочих, сдвинуть рычаг не удалось. Стилтон тянул и тянул, пока на руке не вздулись голубые вены и пот не полился ручейками с лысеющего лба. Тогда Стилтон принялся в отчаянии дергать за другие рычажки и нажимать на все клавиши подряд, но тщетно. По всей видимости, панель была заблокирована, и управлять ею мог только неведомый пилот.

Однако Стилтон не унимался и теперь потянулся к большой рукоятке, которая выделялась своей формой и размером. Но, едва дотронувшись до нее, тут же с воплем отдернул руку – вернее, даже не отдернул, а оторвал: рукоять оказалась холодна, будто ее окунули в абсолютный космический ноль по Кельвину. В результате Стилтон обжег пальцы. После этого он бросил попытки вмешаться в управление полетом.

Наблюдавший эту сцену Гейллард вернулся в центральный отсек, уселся на божественно мягкую и упругую кушетку и стал любоваться захватывающим зрелищем, которое открывалось в иллюминаторе. Рядом с кораблем в черном звездчатом пространстве парил огромный, сияющий, разноцветный шар – его родная планета. Его объяли эта лишенная верха и низа бездна, это немыслимое одиночество беспредельной глуби, и от осознания нахлынул ужас, на пару мгновений закружилась голова, к горлу подкатила тошнота, а потом накрыла необоримая паника, безымянная и безграничная.

Как ни странно, ужас быстро отступил, и в груди расцвел восторг перед грядущим путешествием сквозь неизведанные дали к еще не открытым мирам. Позабыв об опасности, отринув страхи человека, грубо вырванного из привычной среды, Гейллард целиком отдался волшебному приключению, которое сулило невероятную, редкостную судьбу.

Однако его товарищи в этих грозных и жутких обстоятельствах справлялись хуже. Побледневшие, перепуганные, смотрели они на уплывающую вдаль Землю, из чьих родных и привычных объятий их так необъяснимо и внезапно выдернули, и ощущали невосполнимую утрату, всеобъемлющую угрозу и головокружительное смятение.

Многие, когда до них со всей очевидностью дошло, что они ничего не могут поделать с пленившей их непознаваемой могучей силой, от ужаса потеряли дар речи.

Кто-то, наоборот, громко и бессвязно болтал, пытаясь скрыть замешательство. Трое журналистов сокрушались, что никак не смогут теперь связаться со своими редакторами. Берклийский мэр Джеймс Грешэм и начальник полиции Уильям Полсон были ошеломлены, подавлены и не знали, куда себя девать, поскольку в нынешних обстоятельствах полностью лишились привычного социального статуса. Ученые же, что логично, разделились на два лагеря: более азартные и решительные готовы были встретить неведомое будущее, ибо оно несло новые знания; остальных же терзали опасения, сомнения и досада разной степени.

Так прошло несколько часов, и вот позади осталась не только Земля, но и Луна – шар ослепительного опустошения в черной космической бездне. Одинокое судно скользило сквозь огромность космоса, и представшая взгляду грандиозная вселенная потрясала даже астрономов, привыкших, казалось бы, наблюдать бессчетные и блистательные звезды, галактики и туманности. Тридцать пять человек, оторванных от родной планеты, мчались через необъятные просторы на скорости, значительно превосходившей скорость любого спутника и объекта Солнечной системы. Ее трудно было рассчитать, но возможно прикинуть по тому, с какой быстротой, словно мячи в руках искусного жонглера, меняли свои позиции в иллюминаторе Солнце и ближайшие к нему планеты – Марс, Меркурий и Венера.

Внутри корабля действовала некая система искусственной гравитации: неизбежной в космосе невесомости путешественники не ощущали. Выяснилось также, что воздух подается из причудливой формы баллонов. Работала и скрытая отопительная система, или же судно защищала какая-то хитрая теплоизоляция, ведь за бортом царил абсолютный ноль, а внутри постоянно поддерживалась температура градусов шестьдесят пять или семьдесят[8].

Сверившись с часами, пассажиры обнаружили, что по земному времени наступил полдень, но делить сутки на день и ночь в этой вечно озаряемой солнцем космической пустоте сочли нелепостью даже самые приземленные.

Многие стали жаловаться на голод и жажду. И вскоре, будто кто-то их услышал, во внутренней металлической переборке бесшумно поднялись до той поры никем не замеченные панели, и перед пассажирами, как в отеле или обеденном зале курорта, предстали длинные столы, уставленные причудливого вида широкогорлыми кувшинами с водой и глубокими, напоминающими соусницы или супницы, мисками с неизвестной пищей.

Потеряв от изумления дар речи, участники комиссии приблизились к столам и стали пробовать предложенные яства и напитки. Наотрез отказался от них только угрюмый и негодующий Стилтон.

Вода была вполне пригодна для питья, хотя слегка отдавала щелочью, словно ее черпали из колодца где-нибудь в пустыне, еда же оказалась красноватой пастой (химики так и не смогли определить ее состав и происхождение), которая не могла похвастаться замечательным вкусом, но достаточно насыщала.

Когда земляне перекусили, панели так же быстро и беззвучно закрылись. Час за часом корабль летел сквозь космические просторы, и в конце концов астрономам стало совершенно очевидно, что он либо направляется к Марсу, либо проследует вблизи Марса куда-то дальше.

И вот медно-багровый шар в иллюминаторах – та самая красная планета, чьи очертания они так часто наблюдали в телескопы и над чьим ландшафтом так долго ломали головы в своих обсерваториях, – стал приближаться с чудодейственной быстротой. Скорость, отметили пассажиры, значительно упала, но судно продолжало лететь к Марсу, как будто там, в лабиринте загадочных пестрых пятен, и скрывалась его цель, и сомневаться относительно места назначения больше не приходилось.

Гейллард и схожие с ним по складу ума коллеги с радостью и трепетом предвкушали посадку. В конце концов внизу медленно поплыл пейзаж, в котором уже без труда различались знаменитые марсианские «моря» и «каналы», вблизи оказавшиеся поистине исполинскими.

Они приблизились к поверхности, снизились по спирали в безоблачной и бестуманной атмосфере и наконец замедлились до скорости раскрытого парашюта. Вокруг тесным кольцом сомкнулся однообразный горизонт, располагавшийся гораздо ближе, чем на Земле, лишенный гор и вообще значительных возвышенностей, и вскоре корабль спустился на высоту около полумили. Здесь спуск прекратился, и корабль замер.

Под ними раскинулась пустыня с желтовато-красными песчаными барханами, которые и пересекал так называемый извилистый «канал», убегающий к горизонту.

Ученые всматривались в эту картину со всевозрастающим изумлением и волнением, ибо им наконец открылась истинная природа марсианского «канала». То был не водный поток, как предполагали столь многие, но побег какого-то бледно-зеленого растения с непомерными зубчатыми листьями или вайями. Диаметр колоссального ползучего стебля телесного цвета составлял несколько сотен футов, а через каждые полмили на нем бугрились огромные узловатые сочленения. И больше никаких следов жизни – ни животной, ни растительной, только эта невероятная циклопическая лоза! Она оплетала все пространство под кораблем и, судя по виду, была всего лишь отростком совершенно гигантского растения; все это ставило под сомнение самые основы земной ботаники.

Глядя через фиолетовые иллюминаторы на исполинский побег, многие ученые от изумления не могли вымолвить ни слова. Журналисты горько сокрушались, что в нынешних обстоятельствах никак не могут порадовать свои издания ошеломительными заголовками. Грешэм и Полсон заявили, что в таком чудовищном растении чувствуется что-то противозаконное, а Стилтон и его ученые соратники вознегодовали во весь голос.

– Неслыханное безобразие! – кипятился Стилтон. – Эта штуковина отрицает самые элементарные законы ботаники. Беспрецедентная наглость.

Гейллард, который стоял подле Стилтона, едва обратил внимание на эти комментарии: созерцание невиданного растения полностью его захватило. Перед ним предстало несомненное и очевидное доказательство того, что впереди, как он и предвкушал с самого начала этого абсурдного и сногсшибательного вояжа, их ждут невероятные приключения. Он не смог бы облечь в слова охватившее его чувство, но явленное взору чудо и обещание новых грандиозных диковин, о которых нашептывала интуиция, поражали его.

В эту минуту мало кто пожелал – или же был в состоянии – высказаться. Все, что приключилось за последние часы, дикая картина, теперь представшая взору, – все это выходило далеко за рамки человеческого разумения, и потому способность путешественников понимать и анализировать притупилась в попытках адаптироваться к невероятным новым условиям.

Несколько минут все наблюдали за чудовищным растением, а потом корабль опять пришел в движение, но на сей раз заскользил горизонтально, медленно и целеустремленно следуя вдоль загадочного растительного побега куда-то на запад. По блеклому, словно выгоревшему небу неторопливо спускалось к горизонту маленькое и хмурое марсианское солнце, заливавшее пустынную равнину тусклым холодным светом.

С новой силой все осознавали, что за их путешествием стоит чья-то разумная воля, и Гейллард острее прочих ощущал этот невидимый и неведомый разум, что их направлял. Совершенно очевидно, что двигались они строго запланированным и рассчитанным курсом, и Гейлларду подумалось, что корабль так медленно летит над гигантским вьюнком неспроста, чтобы ученые успели изучить новую среду и в особенности огромное растение.

Впрочем, тщетно вглядывались путешественники в раскинувшийся вокруг пейзаж в поисках признаков иной органической жизни – человеческой, нечеловеческой, сверхчеловеческой, какая воображалась им на Марсе. Все, разумеется, полагали, что только такого рода разумные существа способны построить и отправить на Землю пленивший их космический корабль.

Не меньше часа летели они, преодолевая милю за милей над необъятными марсианскими просторами, пока наконец песчаные равнины не сменились неким подобием болота. Мергелистую почву паутиной прорезали медленные потоки, а гигантский побег разросся здесь до поистине невероятных размеров, и его громадные листья укрывали топкую землю почти на милю по обе стороны от грандиозного стебля.

Зелень этих листьев сделалась живее и насыщеннее: было видно, что растение пышет жизнью, немыслимо мясистый стебель лоснился на солнце, и почему-то при взгляде на него на ум приходило хорошо откормленное и ухоженное тело. При этом растение ритмично пульсировало, будто дышало, и кое-где на основном побеге встречались странные наросты, непонятно для чего предназначенные.

Гейллард указал Стилтону на странную пульсацию, от которой ощутимо колыхались плюмажи высоченных листьев.

– Да ну! – недоверчиво помотал головой Стилтон, скривившись от отвращения. – Никакой пульсации просто не может быть. Видимо, у нас что-то творится со зрением: может, из-за скорости сместился фокус. Или какой-то эффект в атмосфере, вызывающий преломление, и поэтому нам мерещится движение неподвижных объектов.

Гейллард не стал указывать ему на то, что странный оптический обман или рефракционный эффект затронули исключительно растение, но не окружающий марсианский пейзаж.

Вскоре корабль приблизился к огромной развилке, и земляне увидели, что побег, вдоль которого они летели все это время, был всего лишь отростком основного стебля – он и еще два похожих отходили от главного ствола в разные стороны, пересекали заболоченную местность и исчезали за горизонтом. В месте их соединения образовался гигантский узел, который по некоей причудливой прихоти природы напоминал человеческие бедра. Здесь вибрация усилилась и стала гораздо явственнее, а на бледной поверхности стебля тут и там проступали красноватые прожилки и пятна.

Фантастические характеристики и небывалый размер потрясающего растения очень взволновали ученых мужей. Но впереди их ждали гораздо более невероятные открытия. Корабль на мгновение завис над чудовищным сочленением, а потом поднялся чуть выше, набрал скорость и заскользил над главным стеблем, который убегал куда-то в неведомую даль западного полушария. Время от времени встречались новые разветвления, но основной побег становился все больше и пышнее, разрастаясь над заболоченными областями, которые, вне всяких сомнений, были остатками высохшего когда-то моря.

– Бог мой! Да эта штука, наверное, опутывает всю планету, – потрясенно воскликнул кто-то из журналистов.

– Похоже на то, – серьезно кивнул Гейллард. – Мы, видимо, летим прямо вдоль экватора и уже преодолели не одну сотню миль. Судя по всему, можно заключить, что марсианские каналы – всего-навсего отростки этого гиганта, а то, что астрономы принимали за моря, – попросту зеленые кущи.

– Ничего не понимаю, – проворчал Стилтон. – Этот чертов огурец противоречит самим законам природы и всем научным фактам; в разумной и понятной вселенной он попросту не может существовать.

– Но как видите, существует, – чуть язвительно отозвался Гейллард, – и ничего тут не попишешь. По всей видимости, это единственная растительная форма на всей планете, – по крайней мере, других мы пока не наблюдали. А почему, собственно, не может на Марсе существовать только один ботанический вид? И только один представитель этого вида? Чрезвычайно экономно с точки зрения природы. У нас нет никаких причин полагать, что растительный или даже животный мир на других планетах должен, как и на Земле, делиться на многочисленные формы.

Слушая эти смелые гипотезы, Стилтон смотрел на Гейлларда, словно правоверный мусульманин на заблудшего неверного; от ярости или, быть может, отвращения он лишился дара речи.

Меж тем внимание ученых привлек раскинувшийся на многие мили зеленый остров прямо по курсу корабля. Там от главного стебля отходили бесчисленные отростки, которые укрывали поверхность Марса густым лесом. Это вполне объясняло происхождение марсианских «морей», точно как и предположил Гейллард.

Через сорок или пятьдесят миль после этой рощи им попалась другая, еще больше первой. Корабль поднялся повыше, и ученые увидели гигантский лес: в его центре возвышался, подобно горе, круглый узел диаметром в несколько лиг, и от него во все стороны разбегались отростки. Путешественники потрясенно молчали – их поразили не только устрашающие размеры, но и некоторые отличительные признаки исполинского сочленения. Оно напоминало голову великанской каракатицы, устремившей во все стороны растительные щупальца. И что самое странное, в центре «головы» сияли два огромных круглых озера, которые были заполнены чем-то похожим на чистую прозрачную воду и очень напоминали зрительные органы!

Все растение ходило ходуном, будто поднималась и опускалась грудь живого существа, и при виде этого невольных наблюдателей охватил благоговейный испуг, который невозможно было выразить словами. Всем пришлось признать, что, даже если не брать во внимание невероятные размеры и форму, растение не имеет никакого отношения ни к одному земному ботаническому виду. Некоторым, как и Гейлларду, пришло в голову, что перед ними разумный организм и пульсирующий узел-гора вмещает мозг или центральный отдел неведомой нервной системы.

Огромные глаза, в которых, будто в каплях росы, отражался солнечный свет, казалось, тоже вглядывались в них, и в этом взгляде ощущалось непознаваемое сверхчеловеческое сознание. Гейллард не мог отделаться от чувства, что в зеркальных глубинах сокрыты сверхъестественные знания и мудрость, граничащие со всеведением.

Корабль снизился и вертикально опустился прямо рядом с гигантским сочленением на небольшую прогалину, образуемую двумя расходящимися отростками. Вблизи она походила на лесную поляну: с трех сторон непроходимые заросли, с четвертой – отвесный склон. И вот корабль наконец сел, медленно и плавно, без малейших рывков, и почти сразу же разошлись в стороны створки люка и опустился металлический трап – пассажиров недвусмысленно приглашали наружу.

Они вышли один за другим – кто-то с опаской, кто-то в пылу азарта – и принялись озираться. Выяснилось, что воздух на Марсе практически не отличается от того, которым они дышали внутри корабля. Странную долину освещало клонившееся к западному горизонту солнце, и потому там было в меру тепло.

Их взглядам предстало фантастическое зрелище, ничем не напоминающее земные пейзажи. Под ногами слегка пружинила мягкая почва, похожая на суглинок, на которой не было ни травинки, ни клочка мха или лишайника, ни чего-либо подобного; над поляной трепетали в безветренном воздухе горизонтально отходившие от стебля роскошные, неправильной формы перистые листья, как у высоких первобытных секвой.

Рядом с кораблем возвышалась огромная стена телесного цвета – склон гигантского сочленения, глубоко укорененного в марсианской почве, где-то на вершине которого располагались те самые глаза, увиденные учеными с корабля. Приблизившись, путешественники заметили, что поверхность сочленения испещрена мириадами прожилок и покрыта огромными порами, как увеличенная под микроскопом звериная шкура. В настороженной тишине они оглядывались по сторонам, не решаясь пока озвучить те невероятные выводы, к которым уже пришли многие.

Гейллард испытал почти религиозный экстаз, рассматривая эту поистине исполинскую внеземную форму жизни: ни в одном творении природы никогда еще не доводилось ему встречать ничего, настолько близкого к божественному.

В этом существе идеально сочеталось растительное и животное. Оно было совершенным и самодостаточным, никоим образом не зависело от более примитивных форм жизни и опутывало всю планету. От него веяло неисчислимыми эпохами или даже вечностью. Какие же, наверное, невообразимые, поистине вселенские когнитивные способности оно обрело за столь долгие века! Какими сверхъестественными чувствами и органами обладало! Как далеко за рамки, доступные более ограниченным смертным видам, выходили его возможности! Хоть и в меньшей степени, но многие из товарищей Гейлларда испытывали схожие чувства. В присутствии удивительной и невероятной аномалии отошла на второй план тайна космического корабля и их путешествия через непреодолимые для человека космические просторы. А вот Стилтона и его собратьев-консерваторов необъяснимая природа происходящего вывела из себя; будь они по натуре религиозны, не обошлось бы без воплей: мол, чудовищное растение и все эти невероятные события, в которых им невольно пришлось принять участие, – возмутительная ересь и настоящее богохульство. Однако первым тишину нарушил Грешэм, который с напыщенным и озадаченным видом озирался:

– Интересно, где заседает местное правительство? Да и кто вообще здесь всем заправляет? Мистер Гейллард, астрономам многое известно о Марсе: подскажите, в этой забытой Богом дыре есть американское консульство?

Пришлось Гейлларду сообщить ему, что ни американских, ни каких бы то ни было других консульств на Марсе нет, да и вообще непонятно, имеется ли тут какое-нибудь правительство, и если да, то где.

– Однако не удивлюсь, если окажется, что перед нами как раз и есть единственный и всемогущий правитель Марса.

– Да ну! И кто же это? – проворчал Грешэм и, наморщив лоб, поглядел на подрагивающую листву и гигантскую гору-сочленение. То, на что намекал Гейллард, выходило далеко за пределы умственных способностей мэра.

Сам Гейллард с восхищением и интересом осматривал телесного цвета растительный склон. Чуть в стороне оттуда торчали какие-то рожки-отростки, то ли просто увядшие, то ли отсохшие за ненадобностью. Размером они напоминали человека, но раньше, возможно, были гораздо крупнее. Их как будто отрастили для какой-то неведомой цели, а после ее достижения позволили им увянуть. В их форме чудились человеческие черты – то ли руки, то ли щупальца, будто созданные по образцу неведомого марсианского животного.

Прямо под ними были разбросаны металлические инструменты неизвестного назначения, а также бесформенные болванки и шершавые пластины из того же медно-золотистого материала, из которого был построен корабль.

Все это до странности напоминало заброшенную корабельную верфь, хотя не было никаких лесов, которые обычно используют для строительства. Гейллард глядел на металлические обломки, и в голове у него забрезжила невероятная догадка, но он не стал делиться ею с коллегами, ибо пред лицом явленного ему чуда, а равно своих открытий и гипотез был охвачен сильнейшим изумлением и благоговейно трепетал.

Меж тем его товарищи разбрелись по поляне, площадь которой составляла несколько сотен ярдов. Один из астрономов, Филип Колтон, который в числе прочего увлекался ботаникой, очень внимательно и озадаченно оглядывал тесно сомкнутые листья. Они напоминали что-то вроде перьевых игл, покрытых длинным шелковистым пухом; длина каждой такой иглы, видимо полой, достигала четырех футов, а диаметр – трех-четырех дюймов. Иглы отходили от стеблей ровными рядами, ложились внахлест, и в результате получалось нечто вроде горизонтального леса, который доставал до самой земли.

Колтон вынул из кармана складной нож и хотел было отрезать кусочек иглы-пера, но, едва лезвие коснулось растения, весь стебель резко отпрянул, а потом отвесил астроному такую затрещину, что тот растянулся на земле, выронив нож.

Будь сила тяжести немного больше, Колтон бы серьезно расшибся. А так он просто лежал на земле, хватая ртом воздух, и комично таращил глаза на стебель, который чинно вернулся на свое место рядом с собратьями и теперь лишь легонько подрагивал из-за ритмичных колебаний основного ствола.

Конфуз, который приключился с Колтоном, не прошел незамеченным для его спутников, и все разом вдруг заговорили, будто прорвало плотину. Больше уже никто не сомневался, что растение ведет себя как живое или отчасти живое существо, и даже взбешенный Стилтон, которого до глубины души возмущало попрание священных научных принципов, вынужден был признать, что эту биологическую загадку никак невозможно объяснить с точки зрения традиционной морфологии.

Гейллард не видел особого смысла участвовать в этом разговоре; погрузившись в размышления, он наблюдал за подрагивающим растением. Ученый стоял чуть в стороне от остальных и ближе всех к испещренному по́рами склону огромного сочленения. И вдруг прямо у него на глазах футах в четырех над землей появился выступ – это прорезался новый отросток.

Как будто в ускоренном кино, отросток вытянулся, на конце его образовалась круглая шишка. Она превратилась в нечто большое и перекрученное, и оно мучительно напоминало Гейлларду что-то, но вот что – он, сколько ни силился, никак не мог вспомнить. В отростке угадывались зачатки ручек и ножек, потом они стали более оформленными, и Гейллард с изумлением осознал, что перед ним точное подобие человеческого эмбриона!

Он удивленно вскрикнул, и остальные ученые поспешили к нему. Вскоре все участники делегации, столпившись вокруг и затаив дыхание, наблюдали за невероятной метаморфозой. Отросток выпустил две ноги, которые дотянулись до самой земли и обзавелись пятипалыми ступнями, а по бокам туловища, которое венчала вполне человеческая голова, свесились две руки, хотя все органы были пока маленькими, как у ребенка.

Подобие человека продолжало расти, а тем временем торс, руки и ноги оделись легким пушком. Ладони и шея оставались голыми, а ноги покрылись чем-то похожим на толстую зеленую ткань. Пушок загустел, потемнел, налился стальным цветом, и оказалось, что «человек» наряжен в весьма щегольской костюм под стать самим землянам (возможно, из уважения к человеческой традиции скрывать наготу).

В происходящее просто невозможно было поверить, но более всего удивляло то, что все сразу безошибочно узнали черты растущего человека: Гейллард как будто смотрелся в зеркало – перед ним в мельчайших подробностях предстало его собственное лицо! Растительные одежда и обувь были точными копиями его собственных, а все пропорции его тела вплоть до кончиков пальцев были необычайно точно соблюдены.

И вот наконец перед учеными предстал мужчина, стоявший на двух ногах, с закрытыми глазами и бесстрастным выражением лица, как будто еще не очнувшийся от сна. К исполинскому сочленению он крепился чем-то вроде пуповины – толстым отростком, выходившим из основания черепа.

Существо открыло глаза и вперило в Гейлларда безмятежный загадочный взгляд, повергнув того в еще большие изумление и оцепенение. Ученого охватило дикое чувство: перед ним словно предстало его собственное альтер эго, доппельгангер, обладающий душой и разумом чуждой человеку невообразимой сущности. В непостижимых глазах ощущалась та же невероятная тайна, что светилась в двух сияющих глазах-кристаллах или же глазах-озерах опутавшего планету растения.

Отросток поднял правую руку и как будто поманил Гейлларда. Тот медленно приблизился и встал лицом к лицу со своим необычайным двойником. Странное существо положило руку ему на лоб, и с этого мгновения Гейллард подпал под действие гипноза. Подчиняясь чужой воле, он заговорил, сам пока не понимая зачем, а отросток повторял за ним слово в слово, точно воспроизводя интонацию.

Прошло немало времени, прежде чем Гейллард осознал истинное значение этого необычайного диалога. На него снизошло озарение: да ведь он обучает своего двойника английскому! Из астронома непрерывным потоком изливались слова и грамматические правила, и каким-то образом его собеседник, обладающий сверхчеловеческим интеллектом, мгновенно понимал и запоминал сказанное.

Видимо, минуло много часов: марсианское солнце успело опуститься к верхушкам зубчатых листьев. Ошалевший и утомленный Гейллард внезапно понял, что урок закончился, – существо убрало руку с его лба и обратилось к нему на прекрасном литературном английском:

– Благодарю, я выучило все, что мне нужно было знать, дабы разговаривать с вами при посредстве языка. Если ты и твои спутники готовы меня выслушать, я объясню все, что так вас удивило, а также открою, почему вы оказались так далеко от собственного мира на чужой планете.

Земляне слушали как во сне, едва верили собственным глазам и ушам – и в то же время не могли не верить.

– Существо, посредством которого я разговариваю, нарочно создано по образу одного из вас, но это лишь особый орган, который я отрастило для коммуникации. Во мне самом сочетаются наилучшие качества и свойства тех двух разновидностей жизни, которые вы называете растительным и животным миром, я, подобно божеству, практически всемогуще и бессмертно, а потому до сего момента у меня не было потребности в языке. Но коль скоро во мне заложены все эволюционные возможности, а мои когнитивные способности граничат со всеведением, мне было несложно ему научиться.

Именно я построило космический корабль, который прибыл на вашу планету и затем доставил ко мне с нее делегацию, состоящую, я полагаю, по большей части из величайших ученых. Для постройки корабля я использовало специальные органы, которые отрастило исключительно для этой цели. Что же до того, как именно строилось судно и как оно управляется, скажу лишь, что я повелеваю многими космическими силами, выходящими далеко за пределы того, что доступно земным ученым. Эти силы я способно черпать прямо из воздуха, почвы и космоса и даже из далеких звезд и туманностей.

Металл для корабля я сгенерировало из разрозненных молекул, летающих в атмосфере. С помощью солнечных лучей я добилось необходимой температуры и выплавило цельный лист. Управляется корабль суперэлектрической энергией, но я не буду открывать вам ее природу, упомяну лишь, что она сродни обычной силе тяготения и некоему космическому излучению, которое ваши приборы не в состоянии засечь. На корабле поддерживалась марсианская гравитация, также я снабдило его марсианским воздухом, водой и химически синтезированной пищей, чтобы вы за время путешествия привыкли к местным условиям.

Как многие из вас уже догадались, я – единственный обитатель этой планеты. При необходимости я могло бы репродуцироваться, но пока у меня не было такого желания, а почему – вы сейчас узнаете. Я идеальное и самодостаточное существо и потому не жажду общения с другими; давным-давно ради собственной безопасности и удобства мне пришлось искоренить на Марсе определенные формы растительной, а также животной жизни. Последние кое в чем напоминали людей с Земли, но в ходе своей эволюции сделались досадной помехой и даже начали представлять для меня угрозу.

Даже самым мощным вашим телескопам далеко до моих глаз. По ночам я изучало Землю и другие планеты и немало поняло об их устройстве. Во многом мне ясны ваша жизнь, история и уровень цивилизации. Также я хорошо представляю себе геологические, зоологические и растительные явления вашей планеты. Прекрасно понимаю ваше несовершенство, социальное неравенство, неприспособленность, многообразные болезни и беды, которым вы подвержены из-за того, что разделены на множество негармоничных сущностей и распыляете свой жизненный потенциал.

Мне все эти злосчастья неведомы. Я обладаю практически абсолютным знанием и могуществом, во всей Вселенной мне нечего бояться, кроме разве что естественного процесса, которому, как и другие стареющие планеты, подвергается Марс, – осушения.

Этот процесс я не в состоянии повернуть вспять, но могу лишь немного замедлить. Уже не единожды мне пришлось использовать артезианские воды планеты. Я могло бы питаться одним только воздухом и солнечным светом, но вода нужна мне, чтобы поддерживать питательные свойства атмосферы. Без живительной влаги я со временем лишусь бессмертия, увянут мои гигантские стебли, засохнут исполинские листья.

Ваш мир еще молод, в нем сверх меры морей и рек, а воздух напоен влагой. У вас более чем достаточно того, в чем я так нуждаюсь, и вот я пригласило вас сюда как представителей человечества и хочу сделать исключительно выгодное как для меня самого, так и для вас предложение.

В обмен на малую толику воды вашего мира я открою вам тайну вечной жизни и неисчерпаемой энергии, научу, как преодолеть социальное несовершенство и полностью подчинить себе окружающую среду. Мои огромные стебли и отростки оплетают экватор и доходят до полюсов, а потому я не смогу покинуть родной Марс, но зато расскажу вам, как колонизировать другие планеты и исследовать звезды за пределами Солнечной системы. Я предлагаю заключить межмировой договор о вечном союзе между мною и людьми Земли.

Хорошенько обдумайте мое предложение, ибо такой возможности никому и никогда еще не представлялось. Рядом со мной люди – что букашки рядом с божеством. Невозможно сполна оценить те блага, которые я могу вам дать. В обмен я лишь прошу, чтобы вы, следуя моим инструкциям, установили на Земле передающие станции, которые с помощью сверхмощных волн будут телепортировать на Марс морскую воду, очищенную от нежелательных солей. То количество, которое мне требуется, никак или почти никак не скажется на земном уровне морей и влажности воздуха, зато я смогу обеспечить себе вечную жизнь.

Произнеся эту эффектную речь, двойник Гейлларда умолк, устремив на землян непроницаемый взгляд и вежливо ожидая ответа.

Конечно же, разных участников делегации после этой необычайной тирады обуревали эмоции весьма разнообразного толка. Люди так устали удивляться бесконечным чудесам, которые являли себя одно за другим, что их мыслительные способности слегка притупились и все даже приняли как должное человеческую фигуру, выросшую у них на глазах и наделенную способностью к разумной речи. Однако предложение, высказанное этим человекообразным органом, несомненно, вызвало отклик и совершенно по-разному отозвалось в душах ученых, журналистов, мэра и начальника полиции.

Гейлларду оно сразу же понравилось: он с каждой минутой все отчетливее чувствовал сродство с марсианским растением и готов был немедленно согласиться на все и гарантировать собственную поддержку, а также поддержку своих спутников, чтобы заключить союз и поскорее начать оговоренный обмен. Но астроном был вынужден напомнить марсианину, что даже если вся делегация будет единодушна, у них нет полномочий представлять народы Земли и заключать от их имени подобные сделки; самое большее, что они могут, – пересказать условия правительству Соединенных Штатов и других стран.

После некоторых раздумий примерно половина ученых объявили, что план им нравится и они будут всеми силами способствовать его воплощению. К ним примкнули трое репортеров, которые (возможно, опережая события) пообещали поддержку всего мирового журналистского сообщества.

Стилтон и другие ретрограды были против, вернее, даже категорически против и тут же отмели предложение марсианина. Любое соглашение подобного рода казалось им в высшей степени неуместным и нежелательным. По их словам, народам Земли не следовало связывать себя договором такого сомнительного свойства или же торговать чем-либо с существом, подобным этому чудовищному растению, которое даже не обладало никаким правовым биологическим статусом; ни один ученый в здравом уме просто не мог поддержать столь подозрительный проект. Им во всем мерещился подвох, да и в любом случае происходящее настолько выходило за рамки общепринятого, что заслуживало сурового порицания.

Произошел раскол, и между учеными разгорелся яростный спор, в ходе которого Стилтон прямо назвал Гейлларда и других сторонников предложения предателями человечества, большевиками от науки и распространителями опасных и порочащих человеческое мышление идей. Грешэм и Полсон, будучи по роду своей профессии консерваторами, выступали за закон и порядок во всем, и таким образом комиссия разделилась почти поровну на тех, кому предложение марсианина импонировало, и тех, кто отвергал его с подозрением и неприязнью.

Пока путешественники яростно спорили, солнце скрылось за огромными листьями, небо окутали бледно-розовые сумерки, и воздух мгновенно остыл, ведь они находились на пустынной планете с разреженной атмосферой. Ученые задрожали от холода; все более очевидный физический дискомфорт отвлек их от горячо обсуждаемой проблемы.

И вот в полумраке снова заговорил странный человекообразный отросток:

– Я предложу вам приют на выбор – на эту ночь, а также на все то время, что вы пробудете на Марсе. Космический корабль хорошо обогревается и освещается, там вы найдете все необходимые удобства. Есть и другой вариант: справа за листвой я прямо сейчас обустраиваю не менее удобное пристанище. Переночевав там, вы сможете составить представление о том, на что я способно.

Космический корабль ярко осветился, восхитительным аметистовым цветом засияли его фиолетовые иллюминаторы. И тут же где-то совсем рядом начали фосфоресцировать или излучать какую-то неведомую энергию сами листья.

На ученых повеяло теплом, хотя царило полное безветрие, и, подойдя поближе к странному мерцанию, они увидели, что листва приподнялась, образуя что-то вроде пещеры, внутри которой было тепло, словно весенней ночью где-нибудь в субтропиках. Пол там был устлан неким подобием ковра неярких расцветок, толстым и мягко пружинящим под ногами, будто матрац. На низких столиках ждали кувшины с питьем и тарелки с пищей.

Гейллард и другие ученые, которые симпатизировали марсианину, сразу же согласились воспользоваться чудесным прибежищем, которое вызвало их искреннее изумление и любопытство. Те же, кто занимал антимарсианскую позицию, и слышать ничего не желали, полагая все это дьявольскими происками. Какое-то время они бродили по поляне, стуча зубами от холода, а потом поднялись на борт гостеприимного космического корабля, поскольку, следуя какой-то своей прихотливой логике, сочли это наименьшим из двух зол.

Устроившиеся под сенью листвы сторонники марсианина отведали яств и напитков со столь загадочно появившихся столов и улеглись на мягкий пол. Жидкость из кувшинов прекрасно их освежила – это была не вода, но нечто вроде бодрящего ароматного вина. Еда же (в буквальном смысле манна небесная) оказалась на вкус гораздо лучше той, которую они ели в полете. Из-за пережитого путешественники находились в состоянии сильнейшего возбуждения, нервы их были взвинчены до предела, и потому все думали, что заснуть не удастся. Непривычные воздух и сила тяготения, неведомое излучение, испускаемое марсианской почвой, да и само невероятное путешествие и фантастические открытия прошедшего дня – все это выбивало из равновесия и смущало разум и тело.

Однако едва Гейллард и его товарищи улеглись, их тут же охватил глубокий сон без сновидений. Возможно, тому способствовали еда и напитки, которые они отведали, а может, дурманящее гипнотическое воздействие воздуха, огромных листьев или же самого центрального мозга.

Тем же, кто отправился на корабль, повезло гораздо меньше: спали они плохо, ворочались, то и дело пробуждались. Многие едва прикоснулись к предложенному угощению, а Стилтон так и вовсе отказался есть и пить. Несомненно, из-за их враждебного настроя гипнотическая сила растения (если таковая применялась) воздействовала на них гораздо слабее. Как бы то ни было, тем, кто ночевал на судне, спалось гораздо хуже тех, кто остался снаружи.

Незадолго до рассвета, когда ночной марсианский сумрак еще освещали две небольшие тусклые луны, Фобос и Деймос, Стилтон встал с мягкой кушетки, на которой всю ночь метался без сна, и, ничуть не обескураженный предыдущей неудачной попыткой, снова принялся экспериментировать с рычажками и клавишами на панели управления.

К его удивлению, кнопки причудливой формы поддались. Он мог спокойно нажимать их и двигать переключателями, вскоре выяснил принципы управления и смог поднять корабль в воздух.

На его торжествующий вопль сбежались остальные. Никто уже не спал – все ликовали, надеясь убраться подальше от Марса и юрисдикции чудовищного растения. Надежда мешалась со страхом – ученые опасались, что в любую минуту марсианин снова чудодейственным образом захватит контроль над бортовыми приборами, но судно беспрепятственно поднялось с темной поляны в небеса и устремилось к зеленому шарику Земли, ярко сиявшему среди незнакомых созвездий.

Глядя в иллюминаторы, пассажиры видели, как из темноты за ними наблюдают глаза – два синеватых мерцающих озера. Но вопреки всем страхам, по каким-то своим неведомым соображениям, марсианин отпустил корабль, не чиня ему никаких препятствий. Впрочем, в путешествии не обошлось без неприятностей: пилот из Стилтона получился так себе – не чета полубожественному всеведущему растению. Не единожды они сталкивались с метеоритами, но, к счастью, ни один не пробил обшивку. И вот после многочасового путешествия судно достигло Земли. Стилтон не сумел вовремя сбросить скорость, и корабль рухнул где-то в Южной Атлантике, уцелев лишь потому, что удар смягчила вода. От падения механизмы серьезно повредились, а почти все пассажиры были оглушены и изранены.

Несколько дней они болтались по волнам – изувеченный корабль больше невозможно было поднять в воздух, – а потом медно-золотистый корпус заметили с океанского лайнера, и потерпевших отбуксировали в Лиссабон. Ученые сошли на берег и вернулись в Америку, но перед этим подробно поведали о своих приключениях представителям мировой прессы и зловеще предостерегли население Земли, рассказав о гнусных предложениях и губительных замыслах инопланетного чудовища.

Их возвращение вызвало настоящую сенсацию, в прессе поднялась невообразимая шумиха. Землю захлестнули тревога и паника, отчасти вызванные исконной человеческой неприязнью ко всему неизвестному; в невежественных людских умах, подобно призрачным гидрам, плодились жуткие, смутные и уродливые страхи.

Этому немало способствовали Стилтон со товарищи: им удалось настроить жителей Земли против марсианина и пробудить в них догматическую злобу и слепую неприязнь. На свою сторону консерваторы перетянули столько ученых, сколько смогли, – то есть всех, кто мыслил подобным же образом, а также тех, кто опасался выступать против большинства; вдобавок им удалось собрать под свои знамена политиков со всего света, поэтому и речи уже не шло о том, чтобы принять предложенный марсианином союз.

По всей планете множились враждебные силы, правили бал косность, разобщенность и невежество – и, конечно же, не обошлось без религии. Марсианин утверждал, что обладает божественной мудростью и силой, и эти слова сочли гнусным богохульством представители самых разных вероисповеданий: христиане и мусульмане, буддисты и зороастрийцы, не остались в стороне даже адепты вуду. Священники не могли стерпеть столь нечестивые заявления и боялись, что люди начнут поклоняться неантропоморфному божеству. Халиф и папа римский, лама и имам, пастор и махатма – все единодушно решили дать отпор инопланетному захватчику.

Политиков пугали обещания создать на Земле социальную утопию – в этом им мерещилось что-то большевистское. Финансисты, бизнесмены и промышленники полагали, что подобный союз угрожает их процветанию и стабильности. Короче говоря, в антимарсианском движении были обширно представлены все грани человеческого общества.

Меж тем на Марсе Гейллард и его товарищи пробудились и увидели, что сияние изогнутых листьев померкло, а на небе занимается пламенный золотой рассвет. Они поднялись и вышли из убежища, поскольку воздух на поляне успел прогреться до приятной температуры.

Человекообразный отросток известил их об отлете корабля сразу же – еще прежде, чем они заметили перемену. В отличие от людей отросток не ведал усталости, а потому так и простоял всю ночь рядом с растением, к которому крепился. Вот что он сказал землянам:

– Я не препятствовало вашим спутникам, и на то у меня имелись причины. С таким безрассудным и враждебным отношением здесь от них было бы больше вреда, чем пользы, их присутствие нарушило бы связь, которую до́лжно установить между вами и мною. Они доберутся до родной планеты и настроят земные народы против меня, взрастят в умах ядовитые предубеждения против моего прекрасного плана. Увы, это было бы неизбежно, даже верни я их на Марс или отправь корабль скитаться в вечной межпланетной пустоте. Мне ведомо, что нам придется преодолеть величайшие невежество, косность и безрассудный эгоизм, и лишь после этого озарит повергнутые во тьму земные умы даруемый мною чудодейственный свет… Несколько дней вы пробудете здесь, и я раскрою вам многие божественные тайны, научу повелевать невероятными силами, что докажет народам Земли мое превосходство, а потом отправлю домой в качестве своих послов. Ваши собратья отнесутся к вам враждебно, но в конце концов мы восторжествуем, ибо на моей стороне неизменно выступают наука и правда.

Гейллард и его товарищи слушали эту речь, а также многие последовавшие за ней, с величайшим почтением – почти с благоговением. Они все более убеждались, что марсианское растение, это высшее существо, которое обращается к ним посредством человекообразного посредника, многократно превосходит людей, поистине всеведуще и фактически бессмертно, а также обладает многими качествами, присущими богу.

Хотя почти все ученые по складу характера или в силу образования были агностиками, они чтили своего невероятного марсианского кумира и внимали его речам покорно, едва ли не униженно, впитывая накопленную с годами мудрость и бессмертные тайны космоса, жизни и энергии, которыми делилось с ними великое инопланетное существо.

Знание, что им открылось, было одновременно простым и сверхсложным. Вначале божественное растение подробно разъяснило монистическую природу всего сущего: материи, света, цвета, звука, электричества, силы тяготения и других форм излучения, а также времени и пространства – все это были лишь разные проявления одного и того же единого принципа или субстанции.

Затем их научили порождать и контролировать – при небольшом содействии определенных химических веществ – различные виды энергии, которую невозможно было ощутить человеческими органами чувств или измерить доступными людям инструментами. Земляне выучились управлять страшной силой, генерируемой при помощи определенных сверхчувствительных элементов в процессе рефракции ультрафиолетового и инфракрасного излучения. В концентрированной форме эту силу можно было использовать, чтобы аннигилировать или же воссоздать молекулярную структуру вещества.

Сторонники марсианина узнали, как конструировать двигатели, испускающие разрушительные или трансформирующие материю лучи. С помощью этих доселе не известных человечеству лучей, даже более мощных, чем так называемые космические лучи, можно было обновлять организм и исцеляться от болезней и старости.

Божественное растение учило их, а между тем строило новый космический корабль, на котором ученые должны были вернуться на Землю, чтобы проповедовать там слово марсианское. Крепления и обшивка материализовались из воздуха прямо у них на глазах – то был практический урок по использованию открывшихся перед ними таинственных сил природы. Невидимыми магнитными лучами улавливались в космосе атомы для нужных сплавов, в особых рефракционных слоях атмосферы под воздействием концентрированной солнечной энергии плавились и принимали желаемую форму металлы – корабль послушно обретал форму, словно бутылка, выдуваемая стеклодувом.

Вкусившие невероятных знаний и могущества сторонники марсианина загрузили на борт поразительные механизмы и устройства, созданные для них растением, и отправились наконец к родной Земле.

И вот спустя неделю после похищения тридцати пяти землян со стадиона Беркли в полдень на том же самом месте опустился корабль с марсианскими неофитами. Управляемый сверхискусным божественным растением, он без всяких происшествий легко, словно птичка, коснулся земли. И как только новости о его прибытии распространились, на стадион хлынула толпа. Любопытных и враждебных в ней было поровну.

Стилтон и его товарищи-ретрограды успели выдвинуть множество обвинений, а потому ученых во главе с Гейллардом и троих журналистов заочно объявили по всей Земле преступниками. Их появления ждали, и все правительства, опасаясь происков божественного растения, издали закон, воспрещающий ученым высаживаться где-либо на планете под угрозой заключения под стражу.

Гейллард и его соратники ничего об этом не знали; не ведали они и о том, с какой скоростью распространились по миру предубеждения против них, а потому спокойно открыли люк и приготовились выйти наружу.

Гейллард первым шагнул вперед и замер на верхней ступеньке металлического трапа, глядя вниз на пеструю мозаику лиц. На многих читались злоба, страх, ненависть и подозрительность, кто-то вопросительно пялился на него, раззявив рот, словно на циркового уродца. Грубо распихивая зевак локтями и раздавая тычки и затрещины, к кораблю пробирался небольшой отряд полиции. То тут, то там кто-то выкрикивал насмешки и угрозы, которые постепенно слились в единый хор, и хор этот буквально обрушился на экипаж корабля:

– Проклятые марсиане! Покончить с мерзкими предателями! Повесить тварей!

Большой перезрелый помидор полетел в Гейлларда и шлепнулся у самых его ног на верхней ступеньке. К крикам добавились свист, улюлюканье и шиканье, но сквозь весь этот бедлам отчетливо пробивался тихий голос, вещавший внутри корабля, – голос марсианина, долетавший через невообразимые космические дали:

– Будьте осторожны, не нужно пока выходить наружу. Доверьтесь мне, и все будет хорошо.

Услышав этот грозный голос, Гейллард шагнул обратно, и створки люка быстро закрылись за ним, как раз когда полицейские, спешившие арестовать экипаж, выбрались наконец из давки.

Гейллард и его собратья-ученые смотрели в иллюминаторы на искаженные ненавистью лица, и тут им было явлено удивительное могущество божественного растения. Вокруг корабля воздвиглась, как будто сойдя с небес, стена фиолетового пламени; она отбросила полицейских назад, вышибив из них дух, но не причинив им никакого существенного вреда. Фиолетовое пламя стало синим, зеленым, желтым, алым – долго-долго мерцала северным сиянием таинственная стена вокруг судна, и никто не мог к ней приблизиться. Отступив на безопасное расстояние, перепуганные и встревоженные люди молча наблюдали, а полицейские терпеливо ждали, когда подвернется возможность выполнить свой долг. Через некоторое время пламя побелело и превратилось в туман, и на этом гигантском экране, точно на исподе облака, возникли причудливые, похожие на миражи образы, прекрасно видные и ученым внутри корабля, и толпе снаружи. Перед ними предстал гигантский мозг богоподобного растения на фоне марсианского пейзажа, и собравшиеся в изумлении заглянули в огромные телескопические глаза, полюбовались бесконечными побегами и исполинскими вечнозелеными листьями.

Сменялись картинки. Стараясь поразить воображение толпы, марсианин демонстрировал ей свои чудодейственные силы и потрясающие возможности.

Один за другим мелькали кадры: зрители увидели долгую жизнь марсианина, многочисленные и непостижимые природные силы, которыми он повелевал. Растение показало им, почему жаждет заключить союз с Землей и какие блага воспоследуют от этого для всего человечества. Даже самый недалекий наблюдатель постиг божественное великодушие и мудрость могучего существа, его совершенную органическую природу и значительное превосходство в области наук.

В результате многие из тех, кто пришел поглумиться над сторонниками марсианина и готов был обрушиться на них с ненавистью и кулаками, прониклись инопланетными идеями.

Однако более консервативные ученые, такие же непрошибаемые, как Годфри Стилтон, не были готовы уступить ни на йоту; их поддерживали правительства и блюстители закона, а также священники всех мастей. И вскоре во всем мире произошел чудовищный раскол, который вызвал множество гражданских войн и революций, а в нескольких случаях закончился даже вооруженными столкновениями между отдельными странами.

Не единожды космический корабль пытались задержать и уничтожить, но он, управляемый искусным марсианским пилотом, появлялся то здесь, то там в разных точках планеты, внезапно опускался из стратосферы и на глазах у изумленных толп демонстрировал невероятные чудеса науки. По всей Земле все больше и больше людей, узрев подобные миражам картины, проецируемые на облачный экран, решались примкнуть к сторонникам межпланетного союза.

За медно-золотистым судном неотступно гонялись бомбардировщики, жаждавшие сбросить на него свой смертоносный груз, но тщетно: при первых же признаках опасности вокруг корабля возникала переливчатая пламенная стена, от которой бомбы отлетали прочь, часто задевая сбросившие их самолеты.

Проявляя поистине львиную отвагу, Гейллард и его соратники снова и снова выходили из корабля и демонстрировали перед огромными аудиториями или же избранными учеными химические диковинки и научные чудеса, которым обучил их марсианин. И каждый раз их пытались арестовать, обезумевшие толпы жаждали разорвать их на куски, а вооруженные отряды старались окружить и отрезать от корабля. Но опять и опять с поистине сверхъестественной ловкостью им удавалось ускользнуть, и часто они приводили своих преследователей в замешательство, прибегнув к невероятным и непостижимым силам, – на время парализовывали полицейских невидимыми лучами или генерировали вокруг себя поля невыносимого жара либо холода.

Но, несмотря на великое множество таких демонстраций, сторонникам марсианина далеко не всегда удавалось сокрушить многочисленные оплоты человеческого невежества и скудоумия. Правительства, религиозные деятели и консервативно настроенные ученые, глубоко встревоженные инопланетной угрозой своей стабильности, привлекали все возможные ресурсы и делали все новые героические попытки остановить вторжение. По всему миру мужчин всех возрастов призывали в армии и даже детей и женщин снабжали современнейшим смертоносным оружием, чтобы они могли обороняться от сторонников марсианина, а этих самых сторонников вместе с женами и детьми объявляли гнусными предателями, выслеживали и убивали не церемонясь, будто зверей.

В результате разразилась самая ужасная за всю историю человечества междоусобная война. Раскол прошел по разным классам и семьям. Химики изобретали все новые и все более смертоносные газы, которые гибельными облаками накрывали целые города и области. Где-то кварталы взлетали на воздух от одного заряда сверхмощной взрывчатки. В войне были задействованы самолеты, ракеты, подводные лодки, дредноуты, танки – все до единого сокрушительные приспособления, изобретенные кровожадным человеческим гением.

Поначалу сторонникам марсианина удалось одержать несколько побед, но потом их стремительно задавили числом, и удача от них отвернулась. Они были рассеяны по разным странам и не могли объединить силы – в отличие от тех, кто им противостоял. И хотя Гейллард со своими верными спутниками носился на космическом корабле по всей планете, всячески помогал союзникам и обучал их пользоваться новым оружием и космическими энергиями, из-за чудовищного численного перевеса врагов сторонники марсианина все равно несли огромные потери. Все чаще и чаще они разделялись на маленькие группы, на их жилища нападали, на них самих охотились, и в конце концов им приходилось бежать и искать убежища в необжитых или вовсе необитаемых краях.

В Северной Америке большой группе приверженцев науки удалось привлечь на свою сторону родных и близких, и некоторое время они успешно отбивались от противника. Но в конце концов и их окружили и вот-вот должны были нанести им сокрушительное поражение.

Пролетая на корабле над полем грандиозной битвы, где гремели мощные взрывы и витали черные облака смертоносных газов, Гейллард в первый раз за все это время почувствовал подступающее отчаяние. Ему и его спутникам показалось, что марсианин отвернулся от них – возможно, из отвращения к творившимся зверствам, мерзостному невежеству и фанатичной узколобости людей.

И вдруг с затянутых дымом небес спустился целый флот золотистых судов. Разом открылись тысячи люков, и оттуда донесся голос божественного растения, призывающий всех своих сторонников немедленно взойти на борт.

Вся армия беспрекословно подчинилась приказу, и корабли спасли ее от неминуемого уничтожения: когда все до последнего мужчины, женщины и ребенка оказались внутри, люки закрылись, и корабли, издевательски медленно выписывая изящные спирали над головами опешивших ретроградов, взлетели вслед за судном Гейлларда и растаяли в небесах стаей медно-золотых птиц.

В этот же самый момент по всему миру подле каждой героической группки отважных вольнодумцев, отрезанных, сопротивляющихся перед лицом неминуемой гибели или плена, приземлились точно такие же корабли и унесли в небеса всех до единого сторонников марсианина с семьями. На орбите они собрались в один большой флот и под управлением далекого непостижимого разума на сверхкосмической скорости устремились сквозь звездную пустоту.

Изгнанники думали, что попадут на Марс, но вскоре стало очевидно, что их путь лежит к Венере. И снова раздался в кораблях голос, долетающий с далекой красной планеты сквозь безграничное пространство:

– В бесконечной своей мудрости я прозрело будущее и решило избавить вас от участия в безнадежной битве за свет и правду. Вас одних я сочло достойными; ту же часть человечества, которая отвергла спасение, преисполнилась бесславной ненависти и предпочла свойственные вашему виду болезни, смерть и невежество, неотступно грозящие вам с самого рождения, следует бросить на милость неизбежной судьбы. Вас, моих верных и надежных слуг, я отправлю колонизировать первобытный и процветающий континент на Венере – там под моим мудрым наставничеством вы создадите сверхнаучную цивилизацию.

Вскоре флот приблизился к Венере и полетел вдоль экватора над клубящейся атмосферой. Разглядеть сквозь нее можно было лишь горячий, исходящий па́ром океан, который, казалось, покрывает всю планету. Солнце там никогда не садилось, и потому температуры были невыносимо высокими: оказавшись в этом насыщенным влагой воздухе, человек тут же бы обварился. Страдая от ужасающего жара даже в защищенных космических кораблях, земляне задавались вопросом, как же им удастся выжить в подобном мире.

Но вот наконец впереди показалось их место назначения, и все сомнения развеялись. Возле темной стороны Венеры, которую никогда не освещает солнце, сквозь редеющие пары проступил огромный материк. Он располагался посреди бескрайнего моря на такой широте, где светило всегда висело низко над горизонтом, как в Арктике. Его покрывали роскошные джунгли, а флора и фауна напоминали земные из доледникового периода. Среди пышных хвощей, саговников и папоротников бродили гигантские безмозглые рептилии: мегалозавры, плезиозавры, лабиринтодоны и птеродактили, словно вышедшие из юрского периода.

По приказу марсианина земляне еще перед приземлением сожгли местную живность инфракрасными лучами и уничтожили туши, которые могли бы распространять гнилостный смрад. Когда с этой тлетворной формой жизни было покончено на всем континенте, корабли опустились, колонисты вышли и узрели вокруг необычайно плодородные земли: сама почва под ногами вибрировала от первобытной живительной энергии, а воздух был насыщен озоном, кислородом и азотом.

Климат напоминал субтропический – приятный и не очень жаркий; а марсианин научил своих подопечных изготавливать специальные защитные ткани, и вскоре земляне приспособились к никогда не заходящему солнцу и мощному ультрафиолетовому излучению. С помощью сверхнаучных знаний пришельцы побороли эндемичную венерианскую вредоносную бактерию и со временем даже сумели истребить ее окончательно. Отныне они жили в целебном климате, где сменяли друг друга четыре равномерных, приятных времени года, но при этом царил вечный день, словно на мифических Островах блаженных, где никогда не заходит солнце.

Гейллард, который поддерживал тесную связь с божественным растением и постоянно с ним коммуницировал, возглавил колонистов, и под его руководством тут и там на континенте вырубили деревья и при помощи силовых лучей начали возводить небесной красоты города, просторные и прекрасные, словно какой-нибудь звездный Эдем. Вскоре среди гигантских хвощей и папоротников устремились ввысь изящные башни и великолепные купола, подобные кучевым облакам.

И воздвиглась трудами изгнанных с родной планеты истинная утопия, жители которой хранили верность марсианину и чтили его как опекающее их божество, во главу угла ставили гармонию и прогресс, науку и духовную терпимость, а также свободу. Люди там были счастливы, соблюдали законы, не ведали горестей, болезней и ошибок и жили по тысяче лет.

На берегах огромного венерианского моря они выстроили большие передатчики и с их помощью посылали сквозь межпланетное пространство электронные волны, а вместе с ними и воду, которая напитала иссушенные атмосферу и почву Марса, благодаря чему растение обрело вечную божественную жизнь.

Ни Гейллард, ни его товарищи не предпринимали никаких попыток связаться с покинутой родиной, а там меж тем произошло удивительное событие, которое послужило окончательным доказательством всемогущества и удивительной мудрости марсианина.

В один прекрасный день в Кашмирскую долину на севере Индии с неба свалилось семечко длиной в целую милю. Еще в небесах оно ярко сияло, словно метеор, и суеверные народы Азии, которые стали свидетелями этого падения, ужаснулись и сочли его дурным знаменьем. Семя пустило в долине корни и очень быстро начало давать гигантские ростки, которые стремительно распространились во все стороны и покрылись листьями. Прежде чем люди успели разобраться, что происходит, многочисленные исполинские вьюнки покрыли и южные равнины, и вечные снега Гиндукуша и Гималаев.

Вскоре афганские горцы услышали, как в окрестных ущельях с громкими хлопками лопаются почки, так что эхо громом отдается в скалах. Растение молниеносно устремилось в Центральную Индию. Со скоростью мчащегося поезда его могучие плети опутали всю Азию. Колоссальные листья покрывали долины, горы, холмы, плато, пустыни, города и морские побережья, отростки вторглись в Европу и Африку, пересекли Берингов пролив и добрались до Северной Америки, оттуда, бесконечно ветвясь, устремились на юг, и вот наконец весь континент, а следом и Южная Америка до самой Огненной Земли заросли несокрушимым пышным лесом.

Армии разных стран предпринимали лихорадочные и тщетные попытки справиться с растением – его бомбили и обстреливали, опрыскивали смертоносными жидкостями и травили газами, но все напрасно. Повсюду под огромными, закрывавшими небо листьями люди гибли от удушья, вдохнув всепроникающей отравы, которая одуряла, дурманила и подвергала всех быстрой эвтаназии.

Вскоре растение опутало всю планету, ведь для вымахавших веток и побегов не были помехой ни моря, ни океаны. Наконец рост остановился, но к тому времени все человечество, что выступало против марсианина, постигла участь безмозглых доисторических чудовищ – люди были преданы забвению, как и все отжившие свое виды. Но благодаря божественному милосердию великого растения гибель, настигшая его самых упорных противников, была столь же легкой, сколь и неотвратимой.

Стилтон с несколькими соратниками поначалу сумел избежать всеобщей судьбы, улетев в ракете на Полярное плато. Они как раз поздравляли друг друга с благополучным избавлением, но тут на горизонте показались гигантские ростки. Перед стремительными лиственными побегами льды и снега таяли, обращаясь в бурные потоки, что вскоре слились в некоем подобии Всемирного потопа, в котором и утонули последние ретрограды. Только так и удалось им избежать эвтаназии, которой божественное растение подвергло всех остальных людей.

Склепы Йох-Вомбиса

Пролог

Когда я служил интерном в больнице для землян в Игнархе, на моем попечении находился некий Родни Северн, единственный выживший член экспедиции Октава в склепы Йох-Вомбиса, и я записал эту историю под его диктовку. Северна доставили в больницу марсианские проводники экспедиции. Он страдал от рваных воспаленных ран на лбу и темени, порой впадал в буйное помешательство, и его приходилось силой удерживать в постели во время повторяющихся мощных припадков, сила которых поражала вдвойне, если учесть чрезвычайно ослабленное состояние этого уникального пациента.

Рваные раны, как следовало из его рассказа, он в основном нанес себе сам. Они перемежались круглыми ранками, легко отличимыми от ножевых; эти ранки располагались рядами по кругу, и через них в кожу Северна был впрыснут неизвестный яд. Если отрицать правдивость его рассказа и считать ранки проявлением болезни, их этиология не поддается объяснению. В свете последовавших событий лично я не вижу повода сомневаться в его словах. Странные вещи происходят на красной планете; и я могу только поддержать желание, высказанное обреченным археологом относительно продолжения исследований.

В ночь после того, как он закончил диктовать свою историю, – на дежурстве был другой врач – Северн умудрился сбежать из больницы, несомненно охваченный одним из вышеупомянутых странных припадков: и это удивительно, ибо рассказ об ужасных событиях дался пациенту нелегко и жить ему оставалось несколько часов. Куда удивительнее, что следы его голых ступней обнаружились в пустыне; следы вели к Йох-Вомбису, пока их не стерла небольшая песчаная буря; сам же Северн исчез безвозвратно.

Рассказ родни Северна

Если верить прогнозам врачей, жить мне осталось несколько марсианских часов. В эти часы я попытаюсь рассказать – чтобы предупредить тех, кто решит последовать по нашим стопам, – об уникальных и пугающих событиях, которые прервали наши исследования руин Йох-Вомбиса. Учитывая мое состояние, не ждите от меня многого, но больше рассказывать некому. Рассказ будет утомительным и несвязным, а после того, как я закончу, я снова впаду в безумие; потребуется несколько человек, чтобы удержать меня, принуждаемого зловредным вирусом в мозге, от непреодолимого желания пройти по пустыне много бесплодных лиг к отвратительным склепам. Возможно, смерть избавит меня от того, что велит мне спуститься в подземные прибежища бездонного ужаса, которым нет аналогов на планетах Солнечной системы. Возможно… однако, учитывая сказанное ранее, я не уверен, что смерть снимет с меня эти оковы…

Нас было восемь, профессиональные археологи, каждый с тем или иным послужным списком исследований на Земле и других планетах. В компании местных проводников мы вышли из Игнарха, торговой столицы Марса, чтобы исследовать древний, веками забытый город. Аллан Октав заслужил честь стать нашим руководителем тем, что знал о марсианской археологии больше любого землянина на Марсе; остальные, вроде Уильяма Харпера и Йонаса Хальгрена, нередко сопровождали его в предыдущих экспедициях. Я, Родни Северн, был скорее новичком; всего несколько месяцев провел на Марсе, до этого копал по большей части на Венере.

Я много слышал о Йох-Вомбисе, все больше выдумки и недомолвки, и никогда из первых уст. Даже вездесущий Октав там не бывал. Склепы, построенные вымершим народом, история которого терялась в веках планетарного угасания, оставались мрачной и захватывающей тайной, к разгадке которой никто не приблизился… и, полагаю, тайной для человечества они и останутся. Я надеюсь, что никто и никогда не последует по нашим стопам…

Вопреки впечатлению от рассказов марсиан, мы обнаружили, что путь от Игнарха с его колонией и консульствами землян до склепов не так уж долог. Обнаженные губчатогрудые аборигены со страхом твердили о бескрайних пустынях, где бушуют песчаные бури, и, несмотря на обещания щедрой оплаты, найти проводников оказалось нелегко. Мы основательно запаслись провизией, приготовились к любым неожиданностям, которые сулило долгое путешествие. И были немало удивлены и обрадованы, когда спустя семь часов блужданий по плоской, лишенной деревьев оранжево-желтой пустоши к юго-западу от Игнарха набрели на склепы. Из-за менее сильной гравитации путешествие было не таким утомительным, каким может показаться тем, кто никогда не бывал на Марсе. Впрочем, боясь перегрузить сердце из-за разреженного воздуха, какой бывает в Гималаях, мы осторожничали и не спешили.

Наше прибытие в Йох-Вомбис было внезапным и впечатляющим. Карабкаясь по крошащемуся низкому склону в лигу длиной, мы увидели впереди разрушенные стены города. На фоне приглушенного песчаной взвесью алого сияния далекого солнца щетинились зубцы самой высокой башни. Поначалу мы сочли, что лишенный куполов город с трехгранными цитаделями и рухнувшими монолитами – не тот, который мы ищем, что это другой город, не описанный в легендах. Однако расположение руин, лежавших дугой во всю ширину низкого гнейсового плато, а также их архитектура убедили нас, что мы у цели. На Марсе просто не было других городов, разбитых таким образом; странные террасы, на которые опирались мощные стены, напоминавшие лестницы забытых Енакимов, были характерны для доисторической расы, построившей Йох-Вомбис. Кроме того, Йох-Вомбис был единственным образцом подобной архитектуры, за исключением уже исследованных фрагментов в окрестностях Игнарха.

Мне приходилось видеть вековые стены Мачу-Пикчу, пронзающие небеса в обезлюдевших Андах, и теокали, скрытые в мексиканских джунглях. Я видел построенные великанами замерзшие зубчатые стены Уогама в ледяных тундрах ночного полушария Венеры. Однако в сравнении с явленной нам устрашающей и смертоносной древностью, с этой вековой обреченностью окаменевшей стерильности те развалины казались заброшенными в прошлом году и еще сохраняли хотя бы намек на то, что некогда внутри теплилась жизнь. Эта местность располагалась вдали от животворных марсианских каналов, вне которых даже ядовитая флора и фауна были редкостью; за все время пути от Игнарха нам не встретилось ничего живого. Казалось, что в этом краю вечного уединения никогда не было жизни, а из суровых, изъеденных эрозией камней мертвые строили дома для злобных гулей и демонов первобытного запустения.

Думаю, мы все испытывали одинаковые чувства, наблюдая в молчании, как бледный, сукровичный закат опускается на мрачные мегалитические руины. Я помню, что слегка задыхался, – казалось, в воздухе висит удушливый смертный холод; и слышал короткие, тяжелые вдохи моих коллег.

– Это место мертвее египетского морга, – заметил Харпер.

– Нет никаких сомнений, что оно гораздо древнее, – кивнул Октав. – Согласно заслуживающим доверия местным легендам, йорхи, построившие Йох-Вомбис, были вытеснены нынешней господствующей расой по меньшей мере сорок тысячелетий назад.

– Говорят, – сказал Харпер, – что последние йорхи были уничтожены некоей силой, столь грозной, что о ней не упоминается даже в легендах?

– Разумеется, мне об этом известно, – ответил Октав. – Возможно, в руинах мы отыщем подтверждение этому или, напротив, опровержение. Йорхи могли стать жертвами ужасной эпидемии вроде яштинского мора, при котором зеленая плесень поедает кости, начиная с зубов и ногтей. Однако нам не грозит опасность подхватить болезнь – если в Йох-Вомбисе и остались мумии, после стольких циклов планетарного высыхания бактерия давно мертва, как и ее носители. В любом случае там есть что исследовать. Айхаи всегда боялись этого места. Мало кто из них его посещал, и никто, насколько мне известно, не входил внутрь.

Солнце закатилось с пугающей быстротой, словно закат был делом рук фокусника, а не природным явлением. Мы сразу ощутили прохладу сине-зеленых сумерек; небеса над нами напоминали громадный прозрачный купол из льда, на котором холодно мерцали миллионы звезд. Мы натянули куртки и шлемы из марсианского меха, без которых нечего было и думать пережить эту ночь. Лагерь разбили к западу от руин, с подветренной стороны, чтобы защититься от джаара – немилосердного ветра пустыни, который всегда приходит с востока и дует до самого рассвета. После чего зажгли спиртовые лампы и сгрудились вокруг них, пока готовили и ели.

Сразу после ужина, больше для того, чтобы согреться, чем от усталости, мы забрались в спальные мешки; двое айхаев, наши толстокожие проводники, завернулись в полости из серой ткани басса, напоминавшие саваны, – единственная защита, которую они признают, даже при минусовых температурах.

Даже в моем толстом спальном мешке с двойной подкладкой я чувствовал стылый холод ночи; во многом из-за холода я долго не мог уснуть, а когда уснул, спал тревожно и все время просыпался. Разумеется, играла свою роль непривычная обстановка и близость вековых стен. Однако в любом случае я не испытывал ни малейшей тревоги или страха; я рассмеялся бы, если бы мне сказали, что зло притаилось в Йох-Вомбисе, где среди непостижимой и невообразимой древности даже призраки давно обратились в ничто.

Впрочем, я мало что запомнил, за исключением чувства, будто время тянется бесконечно, – чувства, которое часто свидетельствует о неглубоком и прерывистом сне. Помню пронизывающий до кости ветер, что завывал над нами около полуночи, и песок, перемещавшийся из пустыни в вечную пустыню и впивавшийся в лицо, словно мелкие градины; помню неподвижные звезды, порой мутневшие от древних песчинок, разносимых ветром. Затем ветер стих, и я снова задремал, периодически почти, но не до конца просыпаясь. Наконец, в одном из таких полусонных состояний я смутно почувствовал, что взошли две маленькие луны, Фобос и Деймос. Громадные призрачные тени протянулись от руин, а фигуры моих товарищей, словно закутанные в саваны, залил пепельный свет.

Вероятно, мне удалось забыться тревожным сном, ибо память о том, что я видел, смутна. Из-под полуприкрытых век я наблюдал за крохотными лунами над трехгранной башней без купола и видел, как от руин, почти касаясь тел спящих археологов, наползают тени.

Все вокруг источало каменную неподвижность, ни один из спящих не шевелился. Мои веки почти закрылись, но тут я уловил в мерзлой тьме какое-то движение; мне показалось, что ближайшая тень отделилась от общей массы и крадется к Октаву, который лежал ближе всех к руинам.

Даже несмотря на свою тяжелую летаргию, я встревожился: происходило что-то неестественное и, вероятно, зловещее. Я попробовал приподняться и сесть, но стоило мне пошевелиться, как тень, чем бы она ни была, отпрянула и смешалась с остальными. Ее отступление окончательно меня разбудило, хотя я не был уверен, что все это мне не померещилось. На миг мне почудилось, будто тень напоминает какой-то круглый предмет, тряпку или кусок кожи, темный и мятый, диаметром дюймов двенадцать-четырнадцать, который передвигался по земле, словно личинка землемера, то складываясь, то снова растягиваясь.

После этого я около часа не мог уснуть; не будь так отчаянно холодно, я непременно отправился бы на поиски этого странного предмета, дабы убедиться, что он мне не приснился. Я не сводил глаз с черного как смоль скопления теней, в котором предмет исчез, а в голове на манер античной процессии сменяли друг друга самые причудливые предположения. Даже тогда я, хоть и был встревожен, не испытывал ни настоящего страха, ни предчувствия неминуемой беды. Напротив, все больше убеждал себя, что увиденное мною слишком невероятно и фантастично и не может быть правдой. Наконец мне удалось задремать.

Меня разбудили леденящие душу демонические завывания джаара над зазубренными стенами, и я увидел, как слабое лунное сияние выцветает на небе, уступая место надвигающемуся рассвету. Мы встали и приготовили завтрак, еле шевеля онемевшими, несмотря на тепло спиртовки, пальцами. Затем поели, дрожа от холода, пока Солнце не перемахнуло через горизонт, словно шар фокусника. Громадные, растянутые по плато руины нависали над нами в рассветном мареве, лишенные света и теней, словно мавзолеи первобытных великанов, приветствуя из тьмы давно минувших веков последний восход угасающей сферы.

То, что я видел ночью, не укладывалось даже в самую фантасмагорическую реальность, поэтому я решил поменьше об этом думать и ничего не сказал остальным. Однако призрачные, искаженные тени из сна способны омрачить дневные часы и повлияли на мое настроение, которое трудно описать словами: на меня невыносимо давило ощущение чуждого, нечеловеческого присутствия и мрачная, непостижимая древность руин. Это чувство было соткано из миллиона невидимых, но ощутимых теней, которые источала эта великая неземная архитектура; оно давило на меня, как рожденные в могиле инкубы, лишенное формы и смысла, доступных человеческому разуму. Я как будто передвигался не на открытом воздухе, а в глухом сумраке запечатанных погребальных подвалов, вдыхал воздух, напоенный смертью и миазмами векового разложения.

Мои товарищи горели энтузиазмом; и я боялся даже заикнуться о странных и необъяснимых тенях, что омрачали мой разум. Человеческие создания, попадая в иные миры, часто испытывают подобные нервные и психические симптомы, возбуждаемые непривычными физическими силами и неведомым излучением окружающей среды. Однако, когда мы выступили в путь с намерением предварительно исследовать руины, мне пришлось отстать от остальных археологов – меня парализовал панический страх, и несколько мгновений я не мог дышать. Казалось, некая темная, ледяная субстанция склеила мозг и мышцы, не давая им функционировать. Затем меня отпустило, и я последовал за остальными археологами.

Как ни странно, оба наших проводника отказались нас сопровождать. Бесстрастные и немногословные, они не дали вразумительных объяснений, но было очевидно, что нет такой силы, которая заставила бы этих марсиан войти в Йох-Вомбис. Страшились ли они руин? Ответа на этот вопрос мы не знали. На их загадочных лицах с маленькими раскосыми глазами и огромными раздувающимися ноздрями не отражалось эмоций, которые способен прочесть человек. В ответ на наши расспросы марсиане отвечали, что нога айхаев не ступала в Йох-Вомбис веками. Вероятно, речь шла о некоем таинственном табу.

Поскольку мы намеревались совершить лишь предварительный осмотр, с собой взяли только лом и две кирки. Остальные инструменты и взрывчатку оставили в лагере, – возможно, после того как мы исследуем место раскопок, они еще пригодятся. У одного-двух археологов было оружие, но его они тоже не стали брать – мысль о том, что среди руин притаилась какая-то форма жизни, казалась абсурдной.

Октава возбуждала предстоящая экспедиция, и на пути к руинам он не закрывал рта, время от времени отпуская восторженные замечания. Остальные были молчаливы и несколько подавлены, – вероятно, мои коллеги-археологи до некоторой степени разделяли мои чувства. Было трудно стряхнуть с себя мрачное оцепенение, которое нагоняли на нас древние мегалиты.

Не стану описывать их подробно, лучше продолжу свой рассказ. В любом случае разглядел я не так уж много, ибо по большей части древнему городу суждено было остаться неисследованным.

Некоторое время мы двигались между трехгранными террасными зданиями, следуя зигзагам улиц, вполне подходящих этой своеобразной архитектуре. Большинство башен были в той или иной степени разрушены, и везде бросалась в глаза глубокая эрозия от ветра и песка, которая кое-где совершенно скруглила острые углы массивных стен. В некоторые строения мы заходили через высокие и узкие дверные проемы, но внутри была пустота. Что бы там ни стояло раньше, все давно обратилось в пыль, а пыль унесли пронизывающие ветра песчаных бурь. Кое-где снаружи виднелись остатки резьбы и надписей, но время стерло их, и теперь разобрать можно было лишь отдельные, лишенные смысла линии.

В конце концов мы вышли на главную городскую дорогу, упиравшуюся в широкую террасу длиной в несколько сотен ярдов и около сорока ярдов высотой, на которой цитаделью или акрополем возвышались главные городские строения. На террасу, вырубленную, вероятно, прямо на плато, вел полуразвалившийся лестничный марш, предназначенный для ног длиннее человечьих и даже длиннее, чем конечности долговязых современных марсиан.

Здесь мы остановились, решив пока не исследовать верхние строения, которые из-за своей открытости всем ветрам находились в куда более разрушенном состоянии. Едва ли мы сумеем отыскать там что-то ценное. Октав уже начал выражать недовольство тем, что мы так и не нашли артефактов или надписей, которые позволили бы пролить свет на историю Йох-Вомбиса.

И тогда справа от лестницы мы заметили проход в главной стене, наполовину заваленный древними обломками. Позади кучи обломков обнаружилась лестница вниз. Тьма сочилась оттуда потоком, зловонная, источавшая миазмы первобытного разложения; мы различали только первые ступени лестницы, словно подвешенные над бездонной пропастью.

Октав, я и некоторые другие на всякий случай захватили с собой электрические фонари. Мы полагали, что в Йох-Вомбисе могут быть подземные помещения или катакомбы, которые даже в поздних марсианских городах зачастую обширнее, чем наземная часть; именно там следовало искать остатки цивилизации йорхов.

Направив луч фонаря в бездну, Октав начал спуск. Его бодрый голос призвал нас последовать его примеру.

И тут меня снова одолел внезапный приступ паники, лишив возможности двигаться и рассуждать; я замер, остальные археологи столпились за моей спиной. Затем, как в прошлый раз, напряжение спало, и мне оставалось только удивляться внезапно охватившему меня абсурдному и беспочвенному страху. Я зашагал вслед за Октавом, а мои товарищи – вслед за мной.

У подножия высоких, неудобных ступеней начинался длинный просторный подвал, своего рода подземный коридор. Пол покрывали слои древней пыли; кое-где виднелись кучи крупнозернистого серого порошка, – вероятно, следы разложившейся плесени, что росла под каналами в марсианских катакомбах. Та же плесень, предположительно, существовала во времена Йох-Вомбиса; впрочем, наверняка под влиянием длительного и избыточного обезвоживания она давно обратилась в прах. Разумеется, в этих сухих подвалах не выжила бы даже плесень.

Дышать тут было тяжелее, чем наверху, словно древний марсианский воздух, менее разреженный, чем в наше время, застоялся в темноте. Воздух заполняли неведомые миазмы; песчинки поднимались при каждом шаге, рассеивая следы древнего распада, словно пыль от обратившихся в прах мумий.

В конце коридора перед узким и высоким дверным проемом наши фонари выхватили из темноты неглубокую урну или таз на коротких кубических ножках из тусклого, зеленоватого материала, какого-то причудливого сплава металла с фарфором. Примерно четыре фута в диаметре, по широкому ободу змеились неясные фигуры, словно выжженные кислотой. На дне урны мы обнаружили остатки каких-то угольков, издававших слабый, но неприятный запах – тень древнего, куда более насыщенного аромата. Октав, наклонившийся над урной, принялся чихать и кашлять.

– Этот состав, чем бы он ни был, довольно сильный инсектицид, – заключил он. – Вероятно, жители Йох-Вомбиса использовали его для обеззараживания склепов.

За дверью оказалось просторное помещение, где на полу почти не было пыли. Мы обнаружили, что темные плиты под нашими ногами покрыты всевозможными геометрическими фигурами, нанесенными охрой; подобно египетским картушам, они содержали иероглифы и сильно стилизованные картинки. Мы мало что понимали, однако некоторые фигуры явно изображали самих йорхов. Как и айхаи, те были высокими и нескладными, с выпуклыми, словно кузнечные мехи, грудными клетками; из груди торчала дополнительная третья рука – иногда этот рудиментарный орган и сегодня встречается у айхаев. Уши и ноздри, насколько можно судить по картинкам, были менее выражены, чем у нынешних марсиан. Все йорхи были обнажены, однако на одном из картушей, выполненном явно в спешке, чего нельзя было сказать об остальных рисунках, мы нашли две фигуры с высокими коническими черепами, обернутыми в некие тюрбаны, которые они явно пытались поправить или с себя стянуть. Художник с особым тщанием изобразил этот жест: узловатые пальцы в четыре сустава щупают эти головные уборы, и в целом позы фигур нелепо искажены.

Из второго склепа коридоры начинали ветвиться, образуя настоящие катакомбы. Здесь громадные урны с крышками из того же материала, что курильница, но выше человеческого роста, тянулись вдоль стен строгими рядами, оставляя проход только для двоих. С трудом откинув огромную крышку одной из урн, мы увидели, что емкость до самого обода заполняет пепел и обугленные фрагменты костей. Несомненно, йорхи (как и нынешние марсиане) хранили в одной урне кремированные останки целых семейств.

Даже Октав наконец замолчал; его прежнее возбуждение сменилось благоговейной задумчивостью. Остальных, мне кажется, тяготила эта не поддающаяся осмыслению древность, в которую мы углублялись с каждым шагом.

Перед нами, словно чудовищные бесформенные крылья призрачных летучих мышей, трепетали тени. Здесь не было ничего, кроме атомов вековой пыли и урн с прахом давно умерших марсиан. Впрочем, в одном из склепов я заметил на высоком потолке какой-то темный, сморщенный комок, похожий на высохший мох. Дотянуться до него было невозможно, поэтому мы проследовали мимо, строя пустые гипотезы относительно его происхождения. Удивительно, но странные скомканные тени, которые наяву или во сне я видел прошлой ночью, в эту минуту не пришли мне на ум.

Когда мы вступили в последний склеп, я понятия не имел, насколько далеко мы от выхода, однако, судя по ощущениям, мы бродили по этому забытому подземелью уже много веков. Дышать становилось все труднее, воздух стал влажным и удушливым, словно здесь скопились отложения какой-то сгнившей субстанции; и мы уже приготовились повернуть назад, когда в конце длинного, уставленного урнами подземелья внезапно уперлись в стену.

И здесь нас ждала самая странная и таинственная из наших находок – мумифицированная и донельзя иссохшая фигура у стены. Ростом более семи футов, цвета бурой смолы, фигура была полностью обнажена, и только голову покрывал какой-то широкий черный капюшон, спадавший морщинистыми складками. Общее строение фигуры, а также три руки указывали на то, что перед нами йорх – вероятно, последний представитель расы, тело которого сохранилось до наших дней.

Мы ощущали невыразимый восторг, думая о возрасте этой мумии, которая в сухом воздухе склепа вынесла все исторические и геологические превратности, что выпали на долю планеты, и являла собой зримую связь с забытыми эпохами.

Затем, подобравшись ближе и осветив мумию фонарями, мы поняли, почему она сохраняет вертикальное положение, – ее лодыжки, колени, плечи и шея были прикованы к стене тяжелыми металлическими кольцами, так сильно изъеденными ржавчиной, что сразу мы их не разглядели. Странный капюшон при ближайшем рассмотрении оказался еще страннее. Сверху его покрывал тонкий слой какой-то плесени, напоминавший отвратительную древнюю паутину. Не знаю почему, но эта картина производила отвратительное и отталкивающее впечатление.

– Боже, вот так находка! – воскликнул Октав, ткнув фонарем в лицо мумии, и тени, как живые, задвигались в глубоких впадинах глаз, громадных тройных ноздрях и широких ушах, что виднелись из-под капюшона.

Все еще указывая лучом фонаря на мумию, свободной рукой Октав ее коснулся, но, каким бы легким ни было его прикосновение, мумифицированная нижняя часть бочкообразного торса, ноги, ладони и предплечья мгновенно обратились в прах, оставив верхнюю часть тела висеть на металлических путах. То, как стремительно разрушилась нижняя часть мумии, было очень странно, ибо верхняя часть осталась нетронутой.

Октав недовольно вскрикнул и принялся кашлять и чихать, поскольку бурое облако поглотило его целиком. Мы отступили назад, чтобы не наглотаться пыли. Когда же пыль начала рассеиваться, я увидел нечто совершенно необъяснимое. Рябь пробежала по черному капюшону мумии, он задергался, рывком приподнялся по краям, отвратительно сморщился, отлепился от высохшего черепа, даже в воздухе продолжая конвульсивно сжиматься и разжиматься, и упал на голову Октава, который, горюя о разрушении мумии, все еще стоял рядом. Охваченный невыносимым ужасом, я вспомнил существо, что кралось в тени Йох-Вомбиса при свете двух лун и ретировалось, словно ночной кошмар, стоило мне пробудиться ото сна.

Плотно, как натянутая ткань, существо облепило волосы, лоб и глаза Октава, и он жутко заорал, бессвязно умоляя о помощи и пальцами пытаясь содрать с головы капюшон, но тщетно. Крики становились все нестерпимее, Октав агонизировал, подвергаемый изощренной пытке; он принялся вслепую прыгать и пританцовывать, искусно уворачиваясь от нас, ибо мы бросились к нему, намереваясь избавить его от странной помехи. И хотя все происходящее выглядело ночным кошмаром, существо, что упало ему на голову, очевидно, было представителем ранее не изученной формы марсианской жизни, которая, вопреки всем законам науки, выжила в этих древних катакомбах. И мы должны были вырвать нашего руководителя из ее лап.

Мы попытались к нему приблизиться, что представлялось несложным, ибо дело происходило в тесном углу между стеной и последними урнами, но, метнувшись в другую сторону, – что было вдвойне удивительно, ведь фактически он был слеп, – Октав обогнул нас и исчез меж урн, бросившись к выходу из катакомб.

– Господи, что с ним такое?! – воскликнул Харпер. – Он ведет себя как одержимый!

Времени, чтобы обсудить странное поведение Октава, не было, и мы последовали за ним со всей быстротой, какую позволяло наше изумление. Во тьме мы скоро потеряли его из виду и, добежав до перекрестка, постояли там, не зная, какое направление выбрать, пока не услышали слева его пронзительный вопль, повторившийся несколько раз. В этом вопле слышалось что-то жуткое и неземное, – вероятно, это объяснялось застоявшимся воздухом и акустическими эффектами, возникающими в разветвленных пещерах. Мне трудно представить, что такой звук слетает с человеческих губ, – по крайней мере, с губ живого человека. Бездушный, механический вопль исходил словно из одержимого дьяволом трупа.

Выставив фонари навстречу мечущимся теням, мы бежали вдоль рядов величественных урн. Вопль затих, сменившись замогильной тишиной, однако где-то вдали мы слышали приглушенный торопливый топот. Мы продолжили преследование, но, задыхаясь в почти лишенной кислорода и наполненной миазмами атмосфере, вскоре были вынуждены сбавить темп, тем более что Октава и след простыл. Его удалявшиеся шаги, словно поглощенная гробницей поступь призрака, теперь были едва слышны. Наконец мы остановились; в тишине раздавалось только наше прерывистое дыхание да кровь стучала в висках, точно барабаны выбивали сигнал тревоги.

Дойдя до тройной развилки, мы разделились. Харперу, Хальгрену и мне достался средний коридор. Проплутав целую вечность, но так и не встретив ни следа Октава, обойдя помещения, до потолка уставленные колоссальными урнами, где, вероятно, хранились останки сотен поколений, мы вернулись в громадную пещеру с геометрическими узорами на полу, а вскоре к нам присоединились и другие археологи, чьи поиски также не увенчались успехом.

Бессмысленно описывать наши многочасовые блуждания в мириадах склепов, во многие из которых мы вступали впервые. Везде было пусто, не говоря об отсутствии какой бы то ни было жизни. Помню, проходя в очередной раз через склеп, где раньше заметил на потолке темное круглое пятно, я вздрогнул: пятна не было. Чудо, что мы не потерялись в этих подземных катакомбах, но в конце концов мы вернулись в последнюю пещеру с прикованной к стене мумией.

Подойдя к пещере, мы услышали ровный, ритмичный звон – в сложившихся обстоятельствах звук немало испугал нас и озадачил. Словно кладбищенские воры пробивали стену забытого мавзолея. Когда мы приблизились, наши фонари осветили зрелище столь же необъяснимое, сколь и неожиданное. Человек, чья голова была скрыта под раздутой черной массой, размером и формой напоминавшей диванную подушку, стоя к нам спиной, долбил стену ломом. Как долго Октав здесь находился и где нашел лом, мы не знали, но стена уже успела поддаться его неистовому напору: пол был усеян горой осколков, а в стене показалась узкая дверца из того же странного материала, из которого были сделаны погребальные урны и курильница.

Потрясенные, удивленные, несказанно растерянные, стояли мы, не в силах сдвинуться с места. Происходящее было слишком пугающим и невероятным, и к тому же было очевидно, что Октав впал в безумие. Я ощутил сильный рвотный позыв, когда узнал отвратительное разбухшее существо, которое вцепилось в голову Октава и постепенно сползало на шею. Мне было страшно подумать, за счет чего оно успело так раздуться.

Прежде чем мы пришли в себя, Октав уронил лом и принялся шарить по стене, вероятно в поисках скрытой пружины. Откуда он мог знать, что она там есть? У нас не было разумного ответа на этот вопрос. С низким омерзительным скрежетом дверь отворилась, массивная и громоздкая, как плита мавзолея, оставив отверстие, откуда погребенным в веках потоком скверны изливалась непроглядная тьма. Почему-то именно в это мгновение наши фонари замигали и потускнели и мы вдохнули удушающее зловоние, надутое сквозняком из самого сердца древней гнили.

Октав обернулся к нам и теперь стоял в расслабленной позе, как тот, кто исполнил задуманное. Я был первым, кто сбросил с себя оцепенение. Вытащив складной нож – единственное подобие оружия, которое с собой захватил, – я кинулся к нему. Октав отпрянул, но увернуться не успел, и я вонзил четырехдюймовое лезвие в раздувшуюся черную массу, поглотившую верхнюю часть его головы и свисавшую на глаза.

И воображать не хочу, что именно пронзил своим ножиком; да оно и не поддается воображению. Существо было бесформенным, как гигантский слизняк, и у него отсутствовали выраженная голова, хвост и другие органы – мерзкая раздутая тварь, чью кожу покрывал густой, похожий на плесень мех, о котором я уже упоминал. Нож вошел глубоко, точно в гнилой пергамент, и тварь тут же сдулась, как проткнутый мочевой пузырь. Из отверстия хлынул поток человеческой крови, смешанный с темной массой – вероятно, недопереваренными волосами, студенистыми комками размягченных костей и ошметками какой-то белой творожистой субстанции. Одновременно Октав пошатнулся и рухнул на пол как подрубленный. Пыль, потревоженная его падением, заклубилась вокруг неподвижного тела.

Пересилив отвращение и давясь прахом, я склонился над Октавом и оторвал обмякшую тварь от его головы. Тварь поддалась легко, словно тряпка, но, видит Бог, лучше бы я этого не делал. Под ней оказалось то, что уже нельзя было назвать человеческим черепом, ибо череп был выеден подчистую, до самых бровей, – остался только голый полупереваренный мозг. Я выпустил тварь из внезапно онемевших пальцев, и, падая, она перевернулась, обнаружив на обратной стороне розоватые присоски, расположенные кругами, а в центре бледный диск, покрытый сплетенными нитями, похожими на нервные волокна.

Коллеги напирали сзади, однако довольно долго никто не мог вымолвить ни слова.

– Как думаете, сколько времени он мертв? – шепотом озвучил Хальгрен ужасный вопрос, который про себя задавали мы все.

Никто не захотел или не смог ответить; нам оставалось лишь с ужасом таращиться на Октава.

Спустя некоторое время я с усилием отвел взгляд; краем глаза заметив остатки прикованной мумии, я впервые с механическим, ирреальным ужасом осознал, что у нее также отъедена половина головы. Затем мой взгляд скользнул вбок, к недавно обнаруженной двери в стене. Я даже не сразу понял, что привлекло мое внимание. Изумленный, я направил фонарь вниз, в бездну, где, словно черви, копошились тени, которым не было числа. Казалось, что тьма вскипела, и наконец омерзительный авангард неисчислимой армии хлынул через широкий порог: явились такие же безобразные отвратительные кровопийцы, как тот, которого я оторвал от недоеденной головы Октава. Одни были по-змеиному тонкими, плоскими и напоминали круглые тряпки или куски кожи; другие, толстобрюхие, двигались с ленивой медлительностью. Я не представлял, чем они питались в этом запечатанном вечном мраке, и молюсь о том, чтобы никогда этого не узнать.

Я отпрянул, передернувшись от ужаса и отвращения, а черная армия со скоростью ночного кошмара продолжала извергаться из бездонной пропасти, словно тошнотворная блевотина перекормленной преисподней. Когда эта армия двинулась на нас, перекатываясь через распростертое тело Октава, я заметил, что якобы мертвая тварь, которую я оторвал от его головы, шевельнулась и задергалась, отчаянно желая перевернуться и присоединиться к остальным.

Впрочем, ни я, ни мои товарищи не стали смотреть дальше. Мы развернулись, бросились к выходу между рядами урн – ползучая масса демонических пиявок устремилась за нами – и в слепом ужасе домчались до первого перекрестка. Забыв друг о друге, обо всем на свете и думая только о погоне, мы разбежались в разные стороны по разветвляющимся коридорам. Я слышал, как позади меня кто-то споткнулся, упал и чертыхнулся. Проклятие перешло в безумный вопль, но я знал, что, повернув назад, навлеку на себя неминуемую погибель, уже настигшую того из моих товарищей, кто бежал последним.

Сжимая фонарь и складной нож, я мчался по одному из боковых коридоров, который, если я правильно запомнил, рано или поздно должен был привести меня в большой внутренний склеп с расписным полом. Здесь я оказался в одиночестве. Остальные предпочли держаться главных катакомб, и я слышал вдали приглушенную какофонию безумных воплей: похоже, до нескольких археологов добрались их преследователи.

Кажется, я ошибся направлением; коридор петлял и кружил, ветвясь и поворачивая под незнакомыми углами, и вскоре я затерялся в черном лабиринте, где бессчетные поколения ничья нога не тревожила пыль веков. Хранилище пепла снова затихло; я слышал только собственное учащенное дыхание, тяжелое и хриплое, словно дыхание Титана.

Внезапно мой фонарь выхватил из темноты человеческую фигуру. Не успел я совладать с испугом, фигура проследовала мимо меня размашистым, механическим шагом в направлении внутренних катакомб. Судя по росту и телосложению, это был Харпер, но точнее сказать я не мог, ибо глаза и верхняя часть его головы были скрыты раздутым капюшоном, а бледные губы сжаты, словно он пребывал в столбняке – или в объятиях смерти. Кем бы он ни был, человек уронил фонарь и вслепую бросился в кромешную тьму, побуждаемый неземным кровососом искать источник высвобожденного ужаса. Я знал, что Харперу уже не помочь, и я даже помыслить не мог о том, чтобы его остановить.

Сотрясаемый крупной дрожью, я продолжил свой путь, встретив еще двоих, шагавших мне навстречу и с той же механической скоростью и самоуверенностью пожираемых заживо сатанинскими пиявками. Вероятно, остальные археологи вернулись по главному коридору, ибо их я не встретил и никогда больше не видел.

Остаток пути я проделал в мареве адского ужаса. И снова, думая, что скоро выйду во внешнюю пещеру, я обнаружил, что заблудился, и снова побежал вдоль бесконечных рядов урн в незнакомых склепах, тянувшихся без конца и края. Мне уже начинало казаться, что миновали годы; я задыхался от спертого древнего воздуха, ноги заплетались, но тут впереди показался благословенный проблеск дневного света. И я рванулся к нему, оставляя позади кошмары чужеродной тьмы, что преследовали меня, и проклятые тени, что роились вокруг, и увидел, что из склепа наружу ведет низкий проход, заваленный обломками, откуда струится жидкий поток солнечного света.

Это был другой выход, не тот, через который мы проникли в сей смертоносный подземный мир. Мне оставалось пройти футов десять, когда без звука и предупреждения что-то упало мне на голову, мгновенно ослепив меня и сомкнувшись, словно натянутая сеть. Лоб и череп одновременно пронзили миллионы игл, боль разрасталась, проникая до самой кости и со всех сторон стекаясь к мозгу.

С ужасом и страданиями этого мига не сравниться всем преисподним земного безумства и исступления. Я ощущал омерзительную хватку неминуемой смерти и того, что еще хуже смерти.

Кажется, я уронил фонарь, но пальцы правой руки все еще сжимали нож. Инстинктивно – ибо действовать сознательно я больше не мог – я поднял его и принялся вслепую кромсать тварь, сжимавшую меня в смертоносном объятии. Вероятно, лезвие, пронзая извивающуюся плоть твари, наносило мне множество ран, но что значила боль от них в сравнении с этой пульсирующей мукой!

Наконец я увидел свет и черную ленту, что сползла с моих глаз по щеке, сочась моей собственной кровью. Даже сползая, она продолжала извиваться, и я ее отодрал, а затем отодрал кровавые лохмотья со лба и головы. После чего, пошатываясь, побрел к выходу; когда я рванулся вперед и выпал из пещеры, тусклый свет сменился танцующим и угасающим пламенем – пламенем, что исчезло, точно последняя звезда творения над зияющим движущимся хаосом и забвением, в которое я провалился…

Мне сказали, что обморок длился недолго. Я пришел в себя и увидел склонившиеся надо мной загадочные лица наших марсианских проводников. Голову пронизывала боль, а полузабытые ужасы терзали мой мозг, словно тени гарпий. Я перевернулся и поглядел на вход в пещеру, от которого марсиане меня оттащили. Вход в склепы располагался под углом террасы в виду нашего лагеря.

Чудовищным образом завороженный, я всмотрелся в черную дыру и различил мельтешение теней во мраке – мерзкие твари, словно черви, извивались во тьме, но не смели выйти наружу. Несомненно, они не выносили света, эти создания запредельной ночи, обреченные веками гнить взаперти.

И тогда меня объял невыразимый ужас, признак подступающего безумия. Наряду с крепнущим отвращением и сильным, до тошноты побуждением бежать от этой пещеры со всех ног, на меня накатило противоположное желание – проделать обратный путь вглубь катакомб, как до меня поступили остальные; спуститься туда, куда, кроме них, приговоренных и проклятых, еще никто не спускался; искать, повинуясь чудовищному принуждению, нижний мир, который человек вообразить не способен. То был черный свет, безмолвный вопль из пещер моего разума: вживленный в меня зов Твари, подобный всепроникающему колдовскому яду. Он манил меня войти в подземную дверь за стеной, которую воздвигли умирающие жители Йох-Вомбиса, чтобы навеки замуровать этих адских бессмертных пиявок, этих мрачных паразитов, что продлевают свои мерзкие жизни, питаясь мозгами мертвецов. Этот зов увлекал меня во тьму, где бродят зловонные, промышляющие некромантией Сущности, для которых эти дьявольские кровососущие пиявки лишь мелкие приспешники…

Только марсианские проводники удержали меня от возвращения в склепы. Я бился до последнего, я сражался с ними, когда они хватали меня своими губчатыми руками, но я был слишком измучен невероятными событиями прошедшего дня и не смог их побороть; и я снова потерял сознание, провалившись в бездонное ничто, из которого периодически пробуждался, сознавая, что меня несут через пустыню в направлении Игнарха.

Вот моя история. Я старался ничего не упустить и не утратить связность, а это непросто для безумца… успеть все рассказать до того, как меня снова охватит помешательство, а это случится совсем скоро, это уже началось… Итак, я поведал вам свою историю… а вы все записали, правда? И теперь мне пришла пора вернуться в Йох-Вомбис, через пустыню, вниз через катакомбы к просторным склепам под ними. Что-то в моем мозгу отдает приказы и управляет мною… говорю вам, мне пора…

Вечный мир

Кристофер Чандон подошел к окну лаборатории, чтобы бросить последний взгляд на пустынный горный пейзаж, который ему, вероятно, больше никогда не доведется увидеть. Не без сожалений смотрел он на изрезанное ущелье и прошитые серебряной нитью говорливого ручейка готические тени елей, но сожаления эти не могли поколебать его решимости. За ущельем виднелся закованный в гранит склон, а дальше – ближайшие два пика Сьерра-Невады, серо-голубые, припорошенные первым осенним снегом. Седловина лежала как раз прямо по курсу: предполагаемый маршрут Чандона через пространственно-временной континуум пройдет через нее.

Он повернулся к большому цилиндру, который стоял на возвышении в центре комнаты. В создание этого необыкновенного, походившего на водолазный колокол агрегата было вложено так много лет, столько экспериментов и кропотливого труда. Дно и нижняя часть были изготовлены из металла, а купол – из сверхпрочного стекла. Внутри под углом в сорок градусов висел гамак. Чандон намеревался улечься в него и надежно пристегнуться, обеспечив тем самым все возможные меры безопасности в полете, который будет происходить на неведомой ему скорости. Лежа в удобном гамаке, он сможет любоваться сквозь прозрачное стекло на те дива, что повстречаются в пути.

Прямо за цилиндром стоял серебристый диск десяти футов в диаметре, испещренный сотней крохотных отверстий. Позади него располагались многочисленные генераторы – они будут вырабатывать некую энергию, которую Чандон за неимением лучших идей окрестил отрицательной время-силой. Много труда он положил на то, чтобы отделить время-силу от позитивной энергии времени – гравитации четвертого измерения, которая порождает и контролирует цепочки событий. Отрицательная время-сила, тысячекратно увеличенная генераторами, должна переместить любой попавший под ее воздействие объект на неисчислимое расстояние в текущих пространстве и времени. С помощью такой штуки нельзя отправиться в прошлое или будущее, зато можно совершить мгновенный прыжок через временной поток, равномерно пронизывающий весь космос.

К несчастью, сконструировать мобильное средство передвижения, управляемое как ракета, на котором удалось бы вернуться потом назад, Чандону не удалось. Ему предстояло отважно ринуться прямо в неизвестность. Зато он встроил в цилиндр дыхательный аппарат, снабдил цилиндр электрическим освещением и обогревателем, да еще прихватил месячный запас еды и воды. Даже если его выкинет в открытый космос или в какой-нибудь мир, где человек выжить не в состоянии, он, по крайней мере, проживет достаточно долго и успеет осмотреться.

Вообще, Чандон надеялся, что цилиндр не зависнет в пустоте: согласно его теории, космические тела являлись ядрами притяжения для временно́й гравитации. Тогда выходило, что, если ослабить движущую силу, цилиндр непременно притянется к одному из таких тел.

Предстоящее путешествие сулило бесчисленное множество непредсказуемых опасностей, но Чандон предпочитал подвергнуться им, нежели проживать обычную земную жизнь со всей ее монотонной неизбежностью. Его всегда тяготили любые ограничения, и он страстно мечтал вырваться на неизведанные просторы. Если уж горизонт – то только такой, за который еще не ступала нога человека.

Когда Чандон отвернулся от горного пейзажа, сердце его сжалось от несказанного восторга. Путешественник забрался в цилиндр и пристегнулся. Аппарат был настроен таким образом, чтобы автоматически запустить генераторы в заданное время.

Пристегнутый кожаными ремнями за талию, лодыжки и плечи Чандон лежал в гамаке и ждал – до запуска оставалось около минуты. Впервые на него мощной волной нахлынул ужас пред опасностями, которые таил в себе эксперимент, и он едва не поддался искушению отстегнуться и выпрыгнуть из цилиндра, пока еще не поздно. Нечто подобное мог бы испытывать человек, которым вот-вот выстрелят из пушки.

Мир погрузился в неестественную и зловещую тишину (стенки цилиндра не пропускали звуков), и Чандон решил отдаться на милость неизвестности, хотя перед лицом возможного будущего его и одолевали противоречивые чувства. Быть может, ему суждено погибнуть: придется ведь пролететь через неведомые измерения на такой скорости, в сравнении с которой скорость света – детский лепет. Но если он все-таки уцелеет, то одним махом переместится к далеким галактикам.

Страхи и размышления Чандона прервались, когда его внезапно охватило некое подобие сна… или смерти. Все вокруг растворилось, исчезло в яркой вспышке, а потом перед ним в искаженной мельтешащей перспективе предстала круговерть из образов, бесчисленных и неописуемых. У него словно раскрылась тысяча глаз, и этими глазами он в одно мгновение воспринял течение целых эпох, мелькание неисчислимых миров.

Цилиндр будто растворился, а сам Чандон застыл на месте. Мимо него проносились всевозможные временны́е системы, обрывки миллионов сцен: предметы, лица, формы, линии, цвета – позже он вспоминал об этом, как вспоминают сверхъяркие и искаженные образы, что являются под воздействием определенных наркотиков.

Перед ним мелькали исполинские вечнозеленые лишайники, континенты, заросшие великанскими травами; планеты, более отдаленные, нежели созвездие Геркулеса. Живой архитектурной картиной разворачивались города высотой в милю, воздушные, великолепные, пестрящие розовым, изумрудным и пурпурным, залитые лучами сразу трех солнц. Чандону виделись безымянные явления из неоткрытых астрономами сфер, ужасное и безграничное эволюционное разнообразие зазвездной жизни, циклорама роящихся форм.

Границы сознания раздвинулись и вмещали теперь весь необъятный космический поток, мысль паутиной, выплетаемой гигантским божественным пауком, растянулась от мира к миру, от галактики к галактике, преодолевая жуткие провалы бесконечного континуума.

А потом видение закончилось внезапно, как и началось, а вместо него возникло нечто совершенно иное.

Лишь много позже Чандон догадался, что именно произошло, и вывел законы среды, куда его забросило. Но в то время (если слово «время» здесь вообще уместно) он был абсолютно не способен ничего предпринять и ни о чем подумать – его целиком захватило единственное визуальное впечатление: за прозрачной стенкой цилиндра застыл странный мир, походивший на бесконечный сон спятившего геометра.

Чандон угодил во временной ледник планетарных масштабов, породивший гротескные, расположившиеся в четком порядке формы, залитый белым матовым светом, подчиняющийся иным, отличным от земных законам перспективы. Пространство перед ним в буквальном смысле было беспредельным: никакого горизонта, и при этом сколь угодно далекое нисколько не уменьшалось в размерах и оставалось отчетливо различимым. Этот мир будто изогнулся навстречу самому себе, напоминая внутренность полой сферы. Бесцветные формы, пропадая из виду, появлялись над головой.

Совсем рядом с цилиндром, приблизительно на том же расстоянии, что и в лаборатории, виднелся большой, обшитый досками круглый фрагмент – кусок стены, который попался на пути отрицательной время-силы. Теперь он неподвижно завис в пустоте, будто вмороженный в невидимый лед.

За ним застыли бесчисленные ряды объектов, похожих одновременно на статуи и на циклопические друзы, белесых, словно изготовленных из мрамора или алебастра. Каждый представлял собой сочетание лаконичных изгибов и симметричных углов, в которых каким-то образом угадывался потенциал почти бесконечных геометрических форм. Поистине гигантские объекты с условно намеченными очертаниями голов, рук и ног, тел – будто у живых существ. За ними на некоем неопределимом расстоянии виднелись другие формы, напоминавшие почки или застывшие соцветия неизвестных растений.

Чандон наблюдал и не ощущал течения времени. Он ни о чем не помнил, ничего не мог вообразить. Не чувствовал ни своего тела, ни гамака, в котором лежал, – только различал его краешком глаза на границе зрения.

Оцепеневший в загадочном акте созерцания Чандон ощущал в окружавших формах неподвижную динамику: беззвучный гром и остекленевшие молнии, порождаемые впавшими в каталептический сон богами; застывшие на уровне атомов тепло и плазму, выделяемые незажегшимися солнцами, – вся эта чудовищно статичная непостижимость раскинулась перед Чандоном, как делала это уже целую вечность и будет делать всегда. В этом мире ничто не менялось и не случалось: все вещи сохраняли одно положение и одно состояние.

Уже много позже Чандон понял, что его собственная попытка изменить позицию во временном потоке привела к непредвиденному результату: он зашвырнул сам себя за пределы времени в некий настолько дальний космос, где сама среда, видимо, не проводила время-силу и где, соответственно, невозможна была временна́я последовательность.

Полет проходил с такой скоростью, что цилиндр закинуло на самый край этого вечного мира и Чандон застрял, подобно арктическому исследователю, увязнувшему в бескрайних льдах. И там, в соответствии с законами безвременья, он обречен был остаться. Жизнь, как мы ее понимаем, стала для него невозможна, но и умереть он никак не мог, поскольку смерть тоже подразумевает временную последовательность. Чандон застыл в том положении, в каком приземлился; замер на вдохе, который сделал в миг столкновения с вечностью. Его чувства погрузились в каталептический сон, в яркую созерцательную нирвану.

Логично было бы предположить, что спастись он никак не мог. И тем не менее я поведаю вам наистраннейшую вещь: произошло то, что кажется немыслимым и отрицает очевидные законы сферического безвременья.

В оцепеневшем поле зрения Чандона перпендикулярно к рядам неизменных статуй, расположившимся в лишенном горизонта пространстве, возник загадочный объект. Он словно протискивался сквозь тысячелетия и постепенно увеличивался, подобно невероятно медленно нараставшему в кристаллическом море коралловому рифу.

С самого своего появления объект казался совершенно инородным, – очевидно, как цилиндр Чандона и кусок стены, он не принадлежал вечному миру. Черный и матовый, чернее инфразвездного пространства, чернее металлов, укрытых от света в недрах планет, ультраматериальный и плотный, он пролезал все дальше в безвременье, одновременно каким-то образом отталкивая кристальный белый свет и отграничивая себя от застывшего неизменного великолепия.

Острым клином объект вторгался в алмазную неизменность, постепенно рос и с такой же неуклонностью формировал в парализованном сознании Чандона новый образ: вопреки действовавшим в этом мире законам у путешественника зародилась идея движения и продолжительности.

В конце концов объект стало видно целиком – он оказался большим веретенообразным судном, рядом с которым цилиндр Чандона выглядел маленькой шлюпочкой под бортом у океанского лайнера. Чуждый корабль существовал отдельно от безвременья – гладкая, словно выточенная из черного дерева громада расширялась к середине и сужалась, заострялась позади и спереди. Конструкция будто специально была создана для того, чтобы проникать в сверхплотную среду.

Чандон так и не узнал, из чего сделан корабль и за счет чего он движется. Возможно, его толкала вперед невероятно сконцентрированная время-сила, с которой сам Чандон так неуклюже и невежественно игрался у себя в лаборатории.

Вторгшийся в безвременье корабль завис над ближайшими к Чандону статуями. В корабельном брюхе постепенно, бесконечно медленно начало формироваться круглое отверстие, а оттуда появилась механическая рука из того же черного материала, обросшая бахромой отростков, чем-то напоминавших гибкие пальцы.

Мириады этих отростков опустились на голову одной из загадочных геометрических форм; медленные, но невероятно подвижные, они растянулись, изогнулись и обхватили кристаллическое тело стальной сетью. А потом неимоверным усилием потащили его вверх, и оно мало-помалу исчезло в люке вместе с укоротившейся механической рукой.

Рука появилась снова, и немыслимое похищение повторилось – вторая загадочная фигура покинула свое место в неизменной вечности. Потом настал черед третьей – еще одно мраморное божество умыкнули из мраморного рая.

Все происходило в совершеннейшей тишине, неимоверно медленно, ведь любое движение заглушалось неподатливой средой и не порождало ни единого звука, который могло бы воспринять ухо Чандона.

В четвертый раз вернулась рука – теперь она вытянулась диагонально и еще дальше, а черные пальцы цепко сомкнулись вокруг стеклянного цилиндра.

Чандон едва ли ощущал движение, но ряды белых фигур и навечно застывший, лишенный горизонта простор начали медленно-медленно тонуть, покидая его поле зрения, Атлантидой уходя на дно. Рука укорачивалась и тянула цилиндр вверх, черный массивный бок корабля нарастал перед глазами, пока наконец не заполонил собою все. Цилиндр втащили в непроницаемо-черное отверстие, куда не в силах был пробиться белый свет.

Чандон ничего не видел и ничего не ощущал, помимо кромешной тьмы, что целиком окутала цилиндр, как раньше его окутывал белесый свет безвременья. Еще Чандон воспринимал мощнейшую медленную вибрацию: беззвучная волна пульсации, исходившая от некоего эпицентра, распространялась кругами и, преодолевая миллиарды лет, проходила сквозь Чандона и дальше. Это биение противилось застывшей вечности.

Он вдруг осознал, что и его сердце снова бьется, вторя неведомому титаническому движителю. Чандон вдохнул и выдохнул в унисон с вибрацией. В оцепеневшем мозгу зародилось зачаточное изумление – предвестник естественной цепочки мыслей. Тело и разум опять функционировали под воздействием силы, которая сумела вторгнуться в безвременную вселенную и выдернуть его из окаменевшей, парализующей среды.

Вибрация ускорилась, расходясь во все стороны могучими волнами. Ухо восприняло оглушительный грохот, и в голове Чандона кое-как сформировалась мысль: наверное, где-то в подземной темнице вращается и пульсирует сотворенный гигантами механизм, а корабль неустанно пробивается сквозь плотный барьер, пытаясь, видимо, вырваться из застывшего измерения обратно в обычный временной поток.

Сначала вокруг цилиндра царила та же тьма – не просто отсутствие света, но застывшее излучение. Потом она постепенно сменилась красноватым светом, в котором все было превосходно видно. И в то же время громкая вибрация стихла до приглушенного урчания. Возможно, тьма свидетельствовала о том, что неведомую силу, которая продвигала и питала корабль в сверхвременной среде, запустили на полную мощность. А потом, после возвращения в обычные условия, мощность уменьшили, и тьма развеялась.

На Чандона разом обрушилась способность мыслить, чувствовать, познавать и двигаться – будто прорвало плотину. Он смог сопоставить увиденное и проанализировать свой уникальный опыт. Все более и более изумляясь, оглядывался он по сторонам.

Цилиндр и три загадочные кристаллические фигуры находились в огромном помещении – возможно, главном корабельном трюме. Формой оно напоминало сферу, и повсюду – наверху и с боков – теснились огромные невиданные механизмы. Неподалеку Чандон заметил давешнюю искусственную руку. По всей видимости, внутри корабля действовали особые законы гравитации, потому что мимо Чандона – вниз головами, с проворством мух, прямо вверх по стенам, а потом и по потолку – бегали удивительные существа.

Их было около дюжины. Рожденный на Земле человек вряд ли мог бы запросто вообразить такое: тела этих существ напоминали формой шары, верхнее полушарие расширялось, и его венчали две конические, лишенные шей головы; нижнее же заканчивалось многочисленными конечностями – одни использовались для ходьбы, другие исключительно для хватания.

Головы были лишены характерных черт, но между ними сияющей паутинкой тянулась мембрана, и эта мембрана неустанно вибрировала. Некоторые конечности изгибались, подобно щупальцам, и были снабжены органами, возможно выполнявшими функции глаз, ушей, ноздрей или ртов.

Существа сияли серебристым светом и казались почти прозрачными. Внутри конических голов пульсировали алым угольки, и в такт пульсации шарообразное тело то темнело, то снова озарялось, и проступали тени, похожие на ребра. Чандону показалось, что обитатели корабля состоят не из протоплазмы, но из какого-то минерала, который образовывал живые клетки. Двигались существа весьма проворно, с нечеловеческой быстротой и ловкостью, и делали одновременно множество разных жестов.

Землянин снова застыл, на сей раз пораженный этим зрелищем. Пока мозг пытался его осмыслить, в голове крутились нелепые фантастические догадки: кто эти существа? Зачем они проникли в безвременье? Почему похитили троих его обитателей и самого Чандона? Куда направляется корабль? Возвращается ли он в исходную точку в пространстве-времени – на их родную планету?

Наверняка не скажешь, но Чандон понимал одно: существа, к которым он угодил, владеют сверхнаучными технологиями и умеют искусно ориентироваться в пространстве-времени. Им удалось построить корабль, о каком он и мечтать не мог; возможно, они разведали и нанесли на карты все темпоральные закоулки и тщательно спланировали свою вылазку в застывший мир.

Не приди эти существа Чандону на помощь, он никогда не выбрался бы из безвременья, куда угодил из-за своей неуклюжей попытки пересечь временной поток.

Размышляя об этом, Чандон повернулся к стоявшим рядом гигантам. В красном мерцании корабля он их едва узнал: бледные грани и углы чуть сместились, игравшие на них кроваво-красные отблески создавали необычайное ощущение теплоты, как будто фигуры готовы были вот-вот пробудиться к жизни. Теперь от них еще больше веяло подспудной силой и заторможенной динамикой.

И вдруг одна из фигур совершенно явно двинулась – и начала меняться! Холодная мраморная субстанция потекла, будто ртуть. Верхняя, похожая на голову часть приняла четкую форму с явными отличительными чертами – теперь гигант напоминал полубога из далекого чуждого мира. Удлинились конечности, прорезались новые органы неведомого назначения. Лаконичные изгибы и углы приумножались, складывались в таинственный и сложный образ. На лице раскрылся сияющий голубой глаз в форме ромба, потом еще один и еще. За несколько мгновений гигант словно прошел полный эволюционный цикл, доселе приостановленный.

Чандон видел, что и остальные двое тоже меняются, хотя каждый развивался сугубо индивидуально. Симметричные плоскости набухали, как расцветающие бутоны, складывались в черты, преисполненные небесной красоты и великолепия. Ледяная белизна сменилась неземным радужным сиянием, по которому, дрожа, пробегали живые опаловые узоры, опоясывая гигантов пестрыми арабесками и цветными иероглифами.

Наблюдая за всем этим, землянин уловил в этих невероятных созданиях ослепительную вспышку сверхзвездного разума. Электрическим разрядом его прошил трепетный ужас. Грандиозность того, чему он стал свидетелем, невозможно было описать. Кто или что могло сдержать пробужденных от дремы вечных гигантов, подобных богам, демонам или сказочным джиннам? У него на глазах будто открывались поднятые со дна морского кувшины, запечатанные царем Соломоном.

Чудесную трансформацию заметил не только Чандон: хозяева корабля сбежались отовсюду и толпились теперь вокруг обитателей безвременья. Судя по резким механическим движениям, по тому, как поднимались и наклонялись конечности с подобием глаз на конце, двухголовых обуяли нечеловеческие волнение и любопытство. Они неотрывно наблюдали за процессом, словно биологи, которые долго готовились к важному событию и сполна вознаграждены за терпение.

По-видимому, у гостей из безвременья их похитители тоже вызывали любопытство: пылающие очи вперились в перископические щупальца, а похожие на рога отростки, сплетавшиеся на головах гигантов в величавые короны, задергались, воспринимая неведомые сигналы. Внезапно все трое выбросили вперед лишенную суставов руку, и на конце каждой руки веером раскрылись семь длинных фиолетовых лучей, напоминающих пальцы.

Несомненно, лучи эти могли воспринимать и передавать тактильную информацию. Медленно и целеустремленно они продвигались вперед, словно ощупывая территорию вокруг. Любознательные лучи изгибались, соприкасаясь с вогнутой поверхностью, и ритмично вспыхивали, задевая двухголовых, которые стояли ближе всего.

Те в тревоге или в испуге отпрянули. Фиолетовые пальцы удлинились, кольцом охватили нескольких и забегали туда-сюда, расширяя захват, словно в попытке изучить незнакомую анатомию: пойманных, беспомощных обитателей корабля от макушек до круглых, напоминающих ступни ножных пластин опутали световые ленты и кольца.

Те члены экипажа, которых таинственные лучи не коснулись, отбежали на безопасное расстояние. Один взмахнул конечностью, подавая знак. Насколько видел Чандон, никаких механизмов двухголовый не трогал, но, словно в ответ на жест, наверху на массивных креплениях начало вращаться огромное круглое устройство, похожее на зеркало.

Изготовлено оно было из светлого прозрачного материала – не стекла и не металла. Вот оно остановилось, будто настроившись и сфокусировавшись, и из огромной линзы вырвался бесцветный луч, который чем-то напомнил Чандону прохладное неподвижное сияние вечного мира. Луч упал на гигантов из безвременья и тут же их остановил. Мгновенно погасли фиолетовые пальцы, втянулись обратно длинные руки, закрылись драгоценные самоцветы глаз, потускнели и померкли опаловые узоры, сгладились сложные углы, и загадочные полубожественные великаны вновь сделались пассивными и неподвижными, вернулись в кристаллическое состояние. Тем не менее они были живы и сохраняли характерные черты давешнего сверхъестественного расцвета.

Наблюдавший за чудесным явлением Чандон, охваченный тревогой и любопытством, успел, сам того не осознав, отстегнуть кожаные ремни, выбраться из гамака и теперь стоял, прижавшись носом к прозрачной стенке цилиндра. Это не прошло незамеченным: снабженные глазами щупальца хозяев корабля отвернулись от застывающих гигантов и обратились к нему.

Еще кто-то из членов экипажа взмахнул конечностью, и огромная линза чуть повернулась, леденящий луч сдвинулся, расширился и, помимо гигантов, захватил еще и цилиндр.

Землянин словно угодил в неимоверно густой поток. Тело окоченело, мысли чудовищно замедлились, мозг будто затопило тягучее неподатливое вещество. Все жизненные процессы не то чтобы прекратились совсем, как это случилось в безвременье, но сильно затормозились и шли теперь в унисон с неким невероятно медленным пространственно-временным ритмом.

Между ударами сердца успевали пройти года. Чтобы двинуть мизинцем, понадобились бы целые десятилетия. Медленно-медленно в мозгу сформировалась одна-единственная мысль: двухголовые встревожились из-за того, что он переменил положение, и испугались, что он, как и гиганты, прибегнет к силе. Еще через несколько десятилетий зародилась следующая мысль: возможно, его приняли за одно из божеств. Путешественники во времени обнаружили Чандона в вечном мире среди бесчисленных гигантов – откуда им было знать, что он, подобно им самим, происходит из обычного временного потока.

Сколько длилось путешествие через пространство-время, землянин в своем застывшем состоянии не ведал. Для него минула еще одна вечность, раз в несколько лет пронизываемая гудящей вибрацией корабельных механизмов. Перед его оцепеневшим взглядом члены экипажа передвигались страшно медленно, малейшее движение разбивалось на множество неуловимых этапов. Холодный луч удерживал Чандона и его странных собратьев по несчастью в застывшем узилище, а меж тем корабль преодолевал безбрежные просторы.

В конце концов путешествие завершилось. Красное освещение внутри корабля медленно, неуловимо померкло и так же медленно и неуловимо сменилось всепроникающим ярко-белым светом. Стены, а с ними и все механизмы посветлели и сделались совершенно прозрачными, и Чандон понял, что свет исходит откуда-то снаружи. С неторопливостью зарождающейся вселенной перед ним предстали во всем своем великолепии гигантские образы, сложные и исполненные различных форм. А затем (видимо, чтобы пленников можно было переместить) замедляющий луч выключился, и к Чандону вернулась способность нормально двигаться и мыслить.

Поскольку стена стала прозрачной (возможно, потому, что отключилась двигавшая кораблем сила), Чандон наблюдал прямо сквозь нее поразительную картину: они приземлились посреди ромбовидной площади, окруженной такими грандиозными сооружениями, что самый их вид невыносимо давил на все чувства.

Высоко в огненно-оранжевое небо возносились титанические грушевидные колонны с платформами вместо капителей, скопления загадочных крестообразных башен, противоестественные купола, напоминавшие перевернутые пирамиды; хрупкие с виду спиральные пинакли служили поддержкой массивным террасам; поверх наклонных стен, будто выточенных из бороздчатой горной породы, покоились невероятные скопления архитектурных элементов. Все в этом городе было выстроено из блестящего черного камня – зловещего мрамора, добытого в каком-нибудь сверхкосмическом Аиде. Мучительно тяжелые, мрачные строения закрывали от Чандона солнце, которое, видимо, многократно превосходило яркостью земное.

Ослепленный блеском, ошеломленный колоссальными формами, Чандон чувствовал непонятную тяжесть во всем теле: наверное, сила гравитации в этом мире тоже превосходила земную. Он сосредоточился на том, что творилось прямо перед ним. Теперь стало видно, что ромбовидную площадь заполонили существа, похожие на членов экипажа. Шарообразные насекомоподобные создания со всех сторон спешили к кораблю по темным мостовым. Кольцом вокруг корабля выстроились гигантские зеркала, похожие на замедляющий излучатель. Вновь прибывшие останавливались поодаль, так что между кораблем и зеркалами оставалось свободное пространство, – видимо, туда собирались высадиться члены экипажа вместе с пленниками.

И вот запустился некий скрытый механизм: в сплошной стене открылось огромное круглое отверстие, знакомая искусственная рука выдвинулась вперед и обхватила щупальцами одного из вечных гигантов. Тот не шевелился и не оказывал сопротивления. Его подняли, вытащили наружу и поставили перед кораблем.

Рука втянулась обратно, и все повторилось. Второй гигант успел сообразить, что замедляющий луч не действует, и вел себя не так покорно, как его товарищ. Он вяло сопротивлялся и, когда щупальца обхватили его, разросся, выпустил ложноножки и лучевые пальцы и принялся осторожно ощупывать опутавшую его сеть. Через несколько мгновений он уже стоял снаружи подле первого.

И в это же самое время с третьим начали происходить невероятные метаморфозы. Чандон словно присутствовал при явлении некоего божества, которое мириады лет пребывало в уединении, а теперь наконец открыло свою истинную суть, проклюнувшись из бесформенного материального кокона. Застывший сталагмит молниеносно преобразился в многоликую форму, составленную из пламени и облаков. В один миг грянуло светопреставление: гигант раздался вширь и ввысь, изменил самую свою суть, отрастил органы, какие могли возникнуть лишь на сверхматериальной стадии эволюции. В одно это мгновение уместились миллиарды лет звездной и планетарной жизни, медлительной алхимии атомов.

Осмыслить происходящее Чандон не мог. Такую трансформацию обычные человеческие органы чувств воспринять не в состоянии. Он увидел, как над ним воздвигся некто, как этот некто заполнил собой корабль, уперся в прозрачный изогнутый потолок, а потом под действием неимоверной силы судно раскололось на тысячу сверкающих, будто стеклянных, осколков, которые разлетелись во все стороны с пронзительным визгом живых тварей в агонии.

Не успели последние осколки упасть на ромбовидную площадь, как цилиндр Чандона, подхваченный невидимой могучей рукой, вознесся из-под обломков. Может, гигант поднял его одной из своих нечеловеческих конечностей, а может, цилиндр подкинуло под воздействием магнитного поля – этого Чандон так никогда и не узнал. Потом он помнил лишь обрывки: яркий свет, ощущение, будто он парит в воздухе, и внезапно нахлынувшую легкость, когда на него перестала действовать сила гравитации неведомой планеты. Цилиндр взмыл на непонятную высоту (среди чуждого пейзажа определить расстояние было трудно) и надежно пристроился на облакоподобном плече гиганта из безвременья, словно причалив к далекому, безопасно парившему в вышине островку.

Чандон уже не в силах был ни дивиться, ни пугаться. Взирая на происходящий катаклизм, как во сне, он отдался на волю творившегося у него на глазах чуда. Сидя на своем небесном наблюдательном посту, он видел высоко над собой голову, похожую на верхушку огромного облака, и сияющие штормовыми солнцами глаза гиганта, который расколол транстемпоральный корабль и непокорным джинном воспарил над его обломками.

Далеко внизу на черной ромбовидной площади суетились серебристые шарообразные существа. А потом оттуда, стремительно набухая облаками чудовищных взрывов и оглушительными жуткими вихрями, рванули вверх еще два гиганта и встали плечом к плечу с первым. И однако, окружающие строения оказались выше непокорной троицы: пламенеющее небо застили спиральные зубцы с массивными террасами, темными стражами трансгалактического ада высились вокруг перевернутые пирамиды и крестообразные башни.

На Чандона обрушились тысячи ощущений: он чувствовал безграничную божественную энергию, что пробудилась от вечного сна и с неимоверной мощью расцвела в обычном временном потоке. Чувствовал, как сопротивляются ей, как стремятся ее подчинить силы чужого мира, дисгармоничные и зловещие. Сам огненный пульсирующий свет здесь был деспотичным и враждебным, давили чернотой огромные купола и колонны – будто мрачные и злобные Енакимы беззвучно лупили по сознанию тысячью тупых молотов. Стоявшие внизу машины закрутились и устремили в небеса сияющие циклопические взоры, вперив в облачных гигантов ледяные лучи. Через равные промежутки времени небо вспыхивало белым, будто горизонт освещали отсветы миллионов раскаленных наковален, и Чандон ощущал сверхнизкое вибрирующее громыхание, похожее на лязг колоколов, грохот сталкивающихся миров – эти мрачные звуки обрушились на него отовсюду.

Строения вокруг потемнели – они вбирали в себя еще больше злобной черноты, а потом направляли ее на гигантов, чтобы притупить их чувства. А за всем этим, за всеми физическими ощущениями Чандон улавливал гипнотическую волю, что беспрестанно накатывала черными волнами, билась о барьеры его собственной, пыталась подчинить разум, поработить и чудовищно исказить самые его мысли. Онемевший землянин, захваченный потоком чуждых кошмарных образов, уловил транслируемые ему нечеловеческие ненависть, межзвездную злобу. Даже камни, из которых были воздвигнуты циклопические строения, вторили разумам шарообразных существ, стараясь сломить Чандона и гигантов из безвременья!

Смутно, постепенно пришло понимание: Чандон должен не просто покориться серебристым существам, но стать их рабом и выполнять любую их волю. Его и троих гигантов вытащили из безвременья не просто так: они должны помочь своим пленителям в чудовищной войне, бушевавшей в этом самом мире. Как человечество использует в качестве оружия смертоносной силы взрывчатые вещества, точно так и двухголовые хотели использовать энергию вечных гигантов против своих соотечественников – врагов, которые в остальном были равны им по силе! Двухголовые вызнали тайный путь через далекие измерения и, проявив поистине демоническую дерзость, пробрались в вечный мир, чтобы совершить невиданное похищение. Существа полагали, что Чандон тоже принадлежит тому миру и обладает волшебной энергией божественных великанов.

Волны злобы всколыхнулись еще выше. Чандон почувствовал, как они захлестывают его, затопляют. Четкой телевизионной картинкой возник в мозгу образ врага, на которого его пытались натравить. Землянин видел раскинувшиеся вдалеке долины, неописуемые ландшафты, громадины густонаселенных нечеловеческих городов в лучах раскаленного солнца больше альфы Скорпиона. На мгновение он ощутил ненависть к этим просторам и городам, холодную и невообразимую в своей нечеловечности злобу.

А потом его будто подняли над черными волнами чужой воли. Он высвободился из цепкой гипнотической хватки и больше не чувствовал инородных эмоций; исчезли образы, которые насильно пихали ему в голову, пришло чудесное облегчение. Теперь ему не было страшно; он как будто оказался в сердцевине непроницаемой сферы, куда ничто не могло вторгнуться.

Со своего горнего престола Чандон наблюдал, как троица демиургов, с презрением взирая на суетящихся внизу пигмеев, еще больше выросла, превзойдя самые высокие шпили. Через мгновение перед ним как на ладони предстал весь многоярусный чернокаменный Вавилон, чьи улицы были запружены серебристыми существами, – гигантский мегаполис, опоясанный дорогами, за которым раскинулись необъятные просторы чуждой планеты.

Чандону каким-то образом стали ведомы мысли гигантов: те оглядывали незнакомый мир, чьи нечестивые обитатели возомнили, будто смогут подчинить себе их безграничную мощь, и мгновенно осмысливали то, что видят. Чандон почувствовал мимолетный приступ любопытства, быстро сменившийся беспредельным гневом, и почувствовал, как гиганты приняли окончательное решение.

Осторожно, неспешно, будто пробуя неведомые пока им самим силы, троица начала разрушать город. Из головы белого богоподобного существа, на плече которого стоял цилиндр, вылетел алый огненный диск – он раскрутился, расширился, превратился в огромное пламенное колесо и рухнул на шпиль одного из самых высоких строений. Очертания аномальных куполов и перевернутых пирамид задрожали и развеялись подобием черного дыма. Контуры зданий поплыли, засияли, посыпались струйками песка, и эти струйки, дрожа, взлетели ввысь, ритмично расходясь ужасающим исполинским куполом, побелели и сгинули в невыносимо яркой вспышке.

Рядом двое гигантов тоже испускали видимые и невидимые смертоносные средства, сперва неторопливо, потом быстрее, будто впадая во все больший гнев или же все более увлекаясь грозной божественной игрой.

С облакоподобных тел, точно с высоких скал, низвергались живые реки и яростные водопады энергии; белые и разноцветные огненные разряды, шары и эллипсы свирепым метеоритным дождем рушились на обреченный город. Под этим пылающим ураганом нагромождения зданий растекались расплавленным шлаком, а колонны и террасы обращались в призрачный пар. Город уплывал в потоках лавы, рассеивался пылевыми вихрями, улетал ввысь черными языками пламени, марал небо зловещей темной зарей.

А по руинам, расчищая себе путь, шагали вечные гиганты. Позади них оставалась ровная черная полоса и открывались разрушительные провалы: самые почва и камень растворялись в ширившихся воронках, что впивались в поверхность планеты и устремлялись к самому ее ядру. А гиганты росли, будто вбирая в себя молекулы и электроны разрушаемого им пространства.

За всем этим Чандон наблюдал из своего фантастического убежища, преисполнившись нечеловеческой отстраненности. Укрывшись на безопасном недосягаемом островке, он двигался сквозь разрушение и хаос и видел, как галактический Содом заливает огненным дождем, как все шире и шире расходятся губительные круги. С его наблюдательного пункта были видны необъятные просторы и горизонт, который словно в ужасе убегал, спасаясь от страшных гигантов.

Все быстрее, быстрее вспыхивали смертоносные сферы и лучи. Они множились прямо в воздухе и разлетались вдоль линий меридианов к полюсам – брошенные щедрой рукой сеятеля зубы мифического дракона. Вот и остался позади разрушенный город; теперь гиганты шагали по чудовищным морям и пустыням, по широким равнинам и горным хребтам, мимо городов, что сияли тут и там маленькими самоцветами.

Волны ядерного огня катились перед великанами, смывая громадины гор. Страшные сферы мгновенно обращали моря в пар, а пустыни – в расплавленные бушующие океаны. Росли и росли гибельные дуги, круги, прямоугольники, сеяли уничтожение, прожигали планету до основания.

Огненно-яркий день сменился мятущимся сумраком. Могучее солнце – этот кроваво-красный циклоп, алый Лаокоон, что бился в объятиях сдавивших его змеями облаков и теней, – зависло посреди небосвода, дергаясь туда-сюда, пока внизу мир содрогался от невыносимо тяжкой поступи космических титанов. Землю окутал зловонный дым, его завеса время от времени приоткрывалась, обнажая вздыбившиеся тонущие континенты.

Сама обреченная планета выпускала на волю скрытые доселе стихии, преумножая невообразимый хаос. Следом за гигантами ползли окаймленные молниями облачные горы. Земная кора трескалась, выпуская нутряной огонь вулканических гейзеров и извергая в небо пылающие потоки. Моря отхлынули, обнажив угрюмые горные цепи и руины давно затонувших городов, и морские воды с ревом утекали вниз, в разверзшиеся трещины, и кипели там в страшных подземных котлах.

Вокруг все сотрясалось от безумного грома, словно сам Тифон вырвался из подземного заточения. В осыпающихся адских провалах с ревом расцветали огненные языки, раздавались оглушительные стоны, будто вопили джинны, придавленные упавшими горами в глубочайших пропастях, и ревели ошалевшие демоны, что выбрались из первозданных могил.

Надо всем этим смятением Чандон возносился все выше и выше, и вот наконец он уже взирал из безмятежной стратосферы, а потом и вовсе, уподобившись солнцу и встав с ним вровень, воспарил над этой кипящей, расколотой планетой. Гибельный вой, безумный гром – все стихло. Гиганты из безвременья выросли так, что разрушительные океаны плескались у самых их ног нестрашными лужицами, а неистовые губительные вихри напоминали невесомые облачка пыли, поднятые шагами случайного прохожего.

Потом скрылись из виду и смутные очертания гибнущего мира. Чандон сидел на плече существа, крошечным атомом уцепившись за край вселенской махины. Это существо шествовало сквозь космическую пустоту, с презрением бросив на произвол судьбы погибающий шарик, и тот рушился куда-то в пропасть вслед за меркнущим солнцем, вокруг которого он когда-то обращался со всеми своими сгинувшими неземными тайнами и цивилизациями.

Словно в тумане виделись землянину непознаваемые громады вечных гигантов: сияющие очертания, исполинские силуэты, сквозь которые, как сквозь мерцающие хвосты комет, просвечивали звезды. Несшее его существо превосходило размерами орбиты планет и двигалось быстрее скорости света, шагая через неведомые галактики и никому не известные измерения пространства и времени. Чандон ощущал невыразимые космические завихрения, видел кружение звездных скоплений, абрисы которых меркли и столь же быстро сменялись новыми сияющими лабиринтами. Погрузившись в совершенное, небывалое спокойствие внутри своей надежной сферы, Чандон летел вперед, не ведая, зачем и куда. Он словно пребывал во сне и даже мысленно не задавался никакими вопросами.

Вечность за вечностью струился вокруг свет, крутилась пустота, мелькали бесчисленные небосводы, проносились мимо бессчетные звездные системы, и вот внезапно возникла заминка. На мгновение перед зависшим в звездной пропасти Чандоном появилось крошечное солнце в окружении девяти планет. Эта картина показалась ему смутно знакомой.

Потом с неописуемой легкостью и быстротой он рухнул на ближайшую планету. Ее окутанная туманом поверхность ширилась, надвигалась – мчались навстречу моря и континенты, Чандон метеором летел вниз к острым горным пикам, присыпанным снегом, заросшим у подножия величавыми темными елями.

Цилиндр водрузила на место чья-то всемогущая рука, и Чандон, преисполнившись настороженного изумления, какое иногда наступает, когда человек пробуждается ото сна, узрел вокруг себя свою лабораторию в Сьерра-Неваде! Всеведущие гиганты из безвременья по какой-то милостивой прихоти вернули путешественника в его собственные время и пространство, а сами отправились дальше – может, покорять другие вселенные, а может, разыскивать тот вечный белый мир, откуда они явились и в котором смогут вновь погрузиться в бесцветную нирвану неизменного созерцания.

Цветочный дьявол

В порфировой чаше, на вершине серпентиновой колонны, в королевском саду на экваторе планеты Сатурн с незапамятных времен живет оно. Его черные, тонкие, прихотливо изрезанные листья подобны паутине гигантского паука, лепестки свинцово-розовы и пурпурны, словно загнивающая плоть, а из луковицы столь древней, так плотно покрытой коркой веков, что она напоминает каменную урну, смуглой волосатой рукой тянется вверх стебель, что держит чудовищный цветок, царящий над всем садом. В том цветке, если верить древней легенде, жил злой демон – демон, чье имя и род ведомы только верховным магам и мистериархам, но никому более. Над полуодушевленными цветами, змеистыми орхидеями, что свиваются в кольца и жалят, над лилиями-нетопырями, что ночами раскрывают ребристые лепестки и вонзают крохотные желтые зубы в спящих стрекоз, над плотоядными кактусами, что зевают зелеными ртами под бородой ядовитых желтых колючек, над растениями, что пульсируют, как сердца, и цветами, что дышат ядовитым ароматом, – над ними всеми царит Цветок-Дьявол; в своем пагубном бессмертии и злобном извращенном разуме подстрекает он их к странным шалостям и пагубным проказам, порой даже к бунту против садовников, которые выполняют свои обязанности с опаской и трепетом, ведь не один и не двое из них были искусаны, иногда и до смерти, яростным ядоносным цветком. Местами сад одичал, заброшенный напуганными садовниками, и превратился в монструозные заросли змеистых побегов и гидроголовых растений, что извиваются и корчатся в смертельной ненависти или ядовитой любви и ужасны, как клубок шипящих гадюк и питонов.

Как и бесчисленные предки, король не смеет уничтожить Цветок из страха, что дьявол, лишившись обиталища, пойдет искать новый дом и проникнет в разум или тело одного из королевских подданных – а то и в сердце его прекраснейшей, его нежнейшей, его любимой, его королевы!

Цветочный демон

Однажды летней ночью, лежа под звездами, когда Млечный Путь раскинулся в сапфировом зените, а ветер спал в высоких темных соснах, я услышал эту историю, занесенную из странных миров за созвездием Скорпиона.

Цветы планеты Лофаи не похожи на земную флору, мирно растущую под простым солнцем. Они сворачиваются и разворачиваются при свете двойных зорь, яростно взмывают навстречу гигантским солнцам – нефритово-зеленому и шпинельно-оранжевому, – качаются и колыхаются в густых сумерках, напоминая поля вросших в землю прислужников, вечно танцующих под потустороннюю музыку.

Многие из них невелики и скрытны и ползают внизу, по земле, словно гадюки. Другие высоки и, как питоны, гордо вздымаются к драгоценному свету, подобно величественным жрецам. Иные похожи на пузатых виверн с длинными тонкими шеями и венцами спиралевидных усиков. А есть такие, что отдаленно напоминают карликовых драконов с высокими карминовыми гребнями.

Цветы, растущие на одиночном или двойном стебле, множатся, как головы гидры, а тройные и четверные стебли соединяются в единственный цветок. Их украшают рюши и фестоны разноцветных листьев, подобные крыльям летучих ящериц, вымпелам на волшебных копьях фей, инсигниям инопланетных теократов. Они расцветают, и лепестки языками пламени высовываются из эбеновых ртов, или свиваются алыми гребнями диких драконов, волшебством обращенных в растения, или развеваются в воздухе, словно мясистые рубиновые и розовые тенета, или висят в вышине, как круглые щиты неведомой войны.

Они вооружены ядовитыми дротиками, смертоносными клыками, а многие способны задушить до смерти. Все они до жути живые и разумные, все зловредные, неугомонные и бдительные – всегда, кроме нечастых, нерегулярных зим, когда планета Лофаи прозябает в двойном афелии. Тогда они прерывают свою вечную пляску, впадая в краткое оцепенение, и закрывают монструозные лепестки под тусклыми лучами, что дотягиваются с отдаленных полюсов.

Цветы – хозяева Лофаи, вся остальная жизнь существует лишь с их дозволения. Люди этого мира с незапамятных времен у них в услужении, и даже в древнейших мифах нет никаких указаний, что когда-то было иначе. А сами растения вкупе с фауной и человечеством Лофаи испокон века почитают самый главный и ужасный цветок по имени Воорквал – поверье гласит, что это бессмертное воплощение демона-хранителя, более древнего, чем оба солнца.

Воорквалу служат жрецы – люди, избранные из числа королевской семьи и аристократии Лофаи. В сердце столицы, называемой Лоспар, близ экватора, с древних времен растет он на вершине высокой, ступенчатой черной пирамиды, террасы которой нависли над городом подобно садам Вавилона, только больше. Его обступают меньшие размером, но смертоносные цветы. В центре широкой площадки Воорквал растет один в чаше, утопленной в площадку из черного камня. Чаша наполнена компостом, коего главная составляющая – прах королевских мумий.

Высокий демонический цветок растет из луковицы столь древней, так плотно покрытой коркой веков, что она напоминает каменную урну. Выше вздымается мощный кривой стебель – некогда он раздваивался, как мандрагора, но теперь обе половины срослись в чешуйчатое, бороздчатое целое, похожее на хвост мифического морского чудища. Стебель пестрит оттенками зеленеющей бронзы и древней меди, увядшей желтизной и обугленной краснотой тропической осени, свинцово-синими и мертвенно-фиолетовыми цветами разлагающейся плоти. Увенчан он короной жестких черноватых листьев, исполосованных и испятнанных ядовитой металлической белизной и окаймленных острыми зазубринами, словно дикарское оружие. Из-под короны тянется длинная извилистая ветвь, чешуйчатая, как и стебель, она змеится вниз и в сторону и завершается гигантской, запрокинутой к небу чашей невиданного цветка – словно рука сардонически протягивает адскую плошку для подаяния.

Омерзителен и чудовищен этот цветок; по легенде, он, как и листва, обновляется каждую тысячу лет. Он тлеет у основания глухим рубиновым огнем, тонущим в могильной тени, он светится раскаленной драконьей кровью, розовыми полосами инфернального заката на желобчатых пухнущих боках, а венчик его пылает желтым и карминно-красным, словно ихор дьявольских саламандр. Тот, кто отважится заглянуть внутрь, увидит глубокую чашу, выстеленную траурным фиолетом, что чернеет ко дну, усеянную мириадами пор и исчерченную набухшими венами цвета сернистой зелени.

Медленно покачиваясь в жутком, убийственном, гипнотическом ритме с низким и печальным шелестом, Воорквал царит над городом Лоспаром и планетой Лофаи. Ниже, на ярусах пирамиды, несметные полчища змееподобных растений раскачиваются и шипят, следуя этому ритму. И далеко за пределами Лоспара, до самых полюсов планеты и на всех ее долготах поля живых цветов повинуются царственному темпу, что задает Воорквал.

Безгранична власть этого существа над народом, который я, за неимением лучшего имени, назвал человечеством Лофаи. Многочисленны и ужасны легенды о Воорквале, дошедшие до нас сквозь эоны. И лютой жертвы требует демон ежегодно в день летнего солнцестояния – его протянутую чашу следует наполнить кровью жреца или жрицы из числа его служителей: они проходят перед Воорквалом, пока нависшая чаша, перевернутая и пустая, не ляжет, словно дьявольская митра, на злосчастную голову одного из них.

Лунити, король земель вокруг Лоспара и верховный жрец Воорквала, был последним, а может быть, и первым из людей, восставшим против этой безграничной, бесовской власти. Есть сомнительные мифы о некоем первобытном правителе, который осмелился отказать в требуемой жертве, за чем последовала гибель каждого десятого из его народа в жестокой войне со змееподобными растениями, которые, повинуясь разгневанному демону, выкорчевались повсюду из земли и пошли на города Лофаи, убивая и пожирая всех на своем пути. Лунити с детства беспрекословно и не задавая вопросов слушался воли цветочного владыки; он поклонялся демону, он отправлял необходимые обряды. Воздержаться от этого было бы святотатством. Лунити и не думал бунтовать, пока во время ежегодного выбора жертвы – и за тридцать восходов до его свадьбы с Налой, жрицей Воорквала, он не увидел, как перевернутый грааль покрыл смертным багрянцем прекрасную голову его суженой.

Немое и скорбное оцепенение, мрачное упрямое недовольство, которое он попытался задушить даже в собственном сердце, постигло Лунити. Нала, отрешенная и покорная, в мистическом ступоре отчаяния приняла свою судьбу безропотно, но в душе короля тайно зрело богохульное сомнение. Он едва отваживался допустить эту мысль в сознание, чтобы демон не узнал о ней с помощью телепатической силы и не обрушил на него какое-нибудь страшное возмездие.

Трепеща от собственной нечестивости, Лунити спрашивал себя, нет ли способа спасти Налу от жертвенного ножа, оставить демона без его ужасной дани. Король точно знал: чтобы такое сошло с рук ему и его подданным, необходимо лишить жизни чудовище, которое считалось бессмертным и неуязвимым. Казалось безбожным даже раздумывать о правдивости этого всеобщего убеждения, которое давно приобрело среди народов Лофаи силу религиозной веры.

Думая об этом и о многом другом, Лунити вспомнил древний миф о том, что существует нейтральное и независимое существо по имени Окклит: тоже демон, ровесник Воорквала, не союзник ни людям, ни растениям. Говорили, что оно обитает за пустыней Афом, в горах белого камня, где больше никто не живет и где никогда не бывает снега. Змеевидные цветы на такой высоте уже не растут. Ни один человек не видел Окклита – по крайней мере, в последние века, потому что пересечь пустыню Афом непросто. Но существо это считалось бессмертным, жило далеко и уединенно, обо всем размышляя и ни во что не вмешиваясь. Однако рассказывали, что в незапамятные времена оно давало ценные советы, касающиеся государственных дел, одному королю, который проделал путь от Лоспара до логова демона среди белых утесов.

В горе и отчаянии Лунити решился отыскать Окклита и спросить его, возможно ли победить Воорквала. Если был хоть какой-то способ его уничтожить, Лунити избавил бы Лофаи от многовековой тирании, тень которой падала с черной пирамиды на все сущее.

Необходимо было действовать с крайней осторожностью, никому не говорить ни слова и даже мысли постоянно прятать от пристального взгляда Воорквала. Безумный план следовало воплотить в жизнь за пять дней, что отделяли выбор жертвы от самого жертвоприношения.

Без спутников, одетый простым пастухом, Лунити покинул дворец краткой ночью, когда всё кругом на три часа погрузилось в сон, и стал пробираться к пустыне, держась полей, относительно бедных змееподобными зарослями. На восходе шпинельного солнца он достиг нехоженой пустоши и отправился в мучительный поход по темным, острым, как ножи, камням, что походили на застывшие в одночасье волны штормового океана.

Вскоре лучи другого, зеленого солнца смешались с лучами первого, и Афом предстал раскрашенным адом, сквозь который Лунити тащился, переползая с одного зеркально-гладкого откоса на другой и отдыхая время от времени в разноцветной тени. Воды нигде не было, только вспыхивали и гасли быстрые миражи и пересыпающиеся пески как будто ручьями бежали по дну глубоких пламенеющих долин.

На закате первого солнца Лунити увидел бледные горы на границе Афома. Они высились, точно дворцы из заледеневшей пены над темным морем пустыни, чуть тронутые тающими лазурными, нефритовыми и оранжевыми отсветами заходящего красного солнца и косых лучей его близнеца. Затем цвета слились в турмалин и берилл, и надо всем воцарилось зеленое солнце, но потом и оно скрылось, оставив после себя сумерки цвета морской воды на отмели. В полумраке Лунити дошел до подножия первых утесов. Там он, обессиленный, проспал до второй зари.

Проснувшись, он начал подниматься по белым горам, что вырастали перед ним, холодные и мрачные в отсветах скрытых солнц, по утесам, гладким, словно террасы Титанов. Подобно королю из древнего мифа, который побывал тут до него, Лунити нашел хитроумный путь наверх по узким извилистым расселинам. Наконец он добрался до более широкого ущелья, рассекшего сердце белого хребта, – по ущелью этому можно было добраться до мифического логова Окклита.

Нависающие стены вздымались все выше и выше, закрывая двойной свет дня, но их белизна бросала тусклый мертвенный отблеск, освещая путь во мраке. Ущелье это словно прорублено было ударом меча макрокосмического великана. Оно все круче и круче вело вниз, точно пронзая сердце Лофаи.

Лунити, как и вся его раса, был способен подолгу существовать, питаясь лишь солнечным светом и водой. Он нес с собой металлическую флягу, наполненную влагой, питающей жизнь на Лофаи, и, спускаясь в расселину, изредка к ней прикладывался: белые горы, как и Афом, были безводны, а касаться ручьев и озер неизвестной жидкости, которые время от времени попадались ему в темноте, Лунити опасался. Кроваво-красные родники били из стен и пропадали в бездонных разломах, медлительные ртутно-металлические потоки – зеленые, синие, янтарные – вились то справа, то слева, словно жидкие змеи, а затем таинственно исчезали в темных кавернах. Из трещин на дне ущелья поднимались едкие металлические испарения, и Лунити казалось, что он попал в алхимическую лабораторию природы. В этом фантастическом каменном мире, который никогда не захватят растения Лофаи, он как будто освободился от сатанинской тирании Воорквала.

Наконец он подошел к прозрачному бесцветному водоему, что раскинулся поперек ущелья от стены до стены, оставив лишь узкий ненадежный уступ, по которому Лунити и пришлось ползти. Кусок мрамора покатился из-под ноги и упал в водоем, когда Лунити добрался до противоположного края, и прозрачная жидкость вспенилась и зашипела, словно тысяча гадюк. Испугавшись шипения, которое утихло отнюдь не сразу, и гадая, что же это за жидкость, Лунити поспешил дальше и спустя время дошел до конца расселины.

Очутился он в огромной яме, скорее даже кратере, где и обитал Окклит. Стены, изрезанные желобами и покрытые выступами, со всех сторон поднимались на головокружительную высоту, и шпинельное солнце, стоявшее сейчас в зените, лило с небес водопад великолепных огней и теней.

Прижавшись спиной к дальней стене ямы, Лунити созерцал сказочное существо, называемое Окклитом и походившее на высокий крестообразный столб синего минерала, испускавший собственное таинственное сияние. Выйдя вперед, король простерся перед этим столбом, а затем отважился дрожащим от благоговения голосом задать свой заветный вопрос.

Некоторое время Окклит хранил свое вековое молчание. Несмело взирая на него, король видел два мистических серебряных огня, что медленно пульсировали, разгораясь и затухая, на перекладине синего креста. Затем от высокого сияющего объекта, без посредства какого-либо видимого органа, раздался голос, что был подобен звону легкого соприкосновения неких минеральных элементов, но каким-то образом складывался в четкие слова.

– Есть способ, – промолвил Окклит, – убить растение, называемое Воорквалом, обиталище древнего демона. Хотя цветок прожил тысячу лет, он не обязательно бессмертен: у всего на свете есть срок жизни и угасания, и во всех творениях заложена способность к смерти… Я не советую тебе убивать растение… но я могу снабдить тебя знанием, коего ты жаждешь. В горном ущелье, которым ты шел, когда искал меня, бьет источник бесцветного минерального яда, смертельного для всей змееподобной растительности этого мира…

И затем Окклит поведал Лунити, как приготовить и применить яд. Холодный, бесцветный, звенящий голос заключил:

– Я ответил на твой вопрос. Если хочешь узнать что-нибудь еще, спроси об этом сейчас.

Снова простершись ниц, Лунити возблагодарил Окклита и, полагая, что узнал все необходимое касаемо Воорквала, не использовал возможность продолжить расспросы странного существа из живого камня. А Окклит, загадочный и неприступный в своих нескончаемых, непроницаемых думах, очевидно, не счел необходимым удостаивать его ничем, кроме ответа на заданный вопрос.

Покинув беломраморную бездну, Лунити спешно возвращался по узкой расселине. Дойдя до прозрачного водоема, о котором говорил Окклит, он остановился, опорожнил флягу для воды и наполнил ее злобно шипящей жидкостью. Затем снова пустился в путь.

По прошествии двух дней, до крайности усталый и измученный, пройдя сквозь пылающий ад пустыни Афом, он добрался до Лоспара в тот же час, когда уходил, в час тьмы и дремоты. Поскольку он не объявлял об отлучке, все решили, что он, по обыкновению, удалился в подземное святилище под пирамидой Воорквала для долгой медитации.

Со страхом, надеждой и трепетом, боясь, что план провалится, и все еще обмирая от своей нечестивой дерзости, Лунити ждал ночи, предшествующей двойной заре солнцестояния, когда в тайном зале черной пирамиды будет приготовлено чудовищное приношение. Налу должен зарезать другой жрец или жрица, выбранные по жребию, а кровь Налы – стечь по желобу в алтаре в большую чашу; затем чашу с торжественными песнопениями понесут Воорквалу, и ее содержимое вольют в зловеще разверстую раковину кровожаждущего цветка.

В этот краткий промежуток король мало виделся с Налой. Она совершенно отрешилась от всего и, казалось, полностью предалась надвигающемуся року. Никому – и в первую очередь возлюбленной – Лунити не посмел намекнуть, что жертва, возможно, не состоится.

Настал канун, которого страшился Лунити; стремительно меняющиеся сумерки переливались драгоценными оттенками, а во тьме повисли сияющие сполохи. Лунити прокрался сквозь спящий город и вошел в пирамиду, темной громадой высившуюся над непрочными открытыми строениями немногим солиднее простых навесов и решеток из камня. С бесконечными предосторожностями, пряча свои истинные намерения в самых укромных тайниках разума, король приготовил все, как предписал Окклит. В большую жертвенную чашу черного металла, в комнате, вечно освещенной сохраненным солнечным светом, он вылил клокочущий, шипучий яд, принесенный с белых гор. Затем, с ловкостью хирурга отворив вену у себя на руке, он добавил к смертоносному зелью своей крови. Кровь, казалось, успокоила сердитую отраву и лежала поверх ее пенящегося хрусталя, словно волшебное масло, не смешиваясь, и вся чаша с виду была наполнена жидкостью, весьма приятной сатанинскому цветку.

Сжимая в руках черный грааль, Лунити взобрался по винтовой лестнице, ведущей к Воорквалу. С замирающим сердцем, в полуобмороке от суеверного ужаса, он вышел на высокую черную платформу над погруженным во мрак городом.

В мерцающем лазурном сумраке, в причудливых радужных отсветах, предвестниках двойной зари, он увидел, как чудовищный цветок дремотно покачивается и сонно шипит – и ему тихо вторят бесчисленные растения с нижних террас. Давящий кошмар, черный и осязаемый, казалось, стекал с пирамиды и ложился неподвижной тенью на все земли Лофаи.

Ошеломленный собственной дерзостью, опасаясь, что его тайные мысли прочтут, стоит подойти ближе, или что Воорквалу покажется подозрительным подношение, сделанное раньше обычного часа, Лунити поклонился своему цветочному владыке. Воорквал не удостоил его никаким знаком внимания, однако огромная чаша цветка, чей полыхающий багрянец в сумерках потух до граната и пурпура, была протянута и готова принять омерзительный дар.

Не дыша и едва не лишаясь чувств от религиозного страха, за секунду, показавшуюся вечностью, Лунити вылил замаскированный под кровь яд в раззявленную чашу. Яд бурлил и шипел, словно колдовское варево, пока цветок жадно пил, и Лунити увидел, как извивающаяся ветвь-рука вдруг отпрянула в сомнении и поспешно наклонила свой демонический грааль, словно отвергая жертвенное возлияние.

Но было поздно: яд уже впитался в пористые лепестки. Покачивание мгновенно сменилось корчами агонизирующей змееподобной ветви, а затем огромный чешуйчатый ствол Воорквала и зубчатая лиственная корона заметались в исступленной пляске смерти, заколыхались темным силуэтом на фоне разгорающегося занавеса зари. Низкое, грозное шипение заострилось до нестерпимо пронзительной ноты, исполненной боли умирающего демона, и Лунити, посмотрев вниз с площадки, на краю которой съежился, спасаясь от раскачивающихся стеблей, увидел, что меньшие растения на всех черных террасах заметались в безумном унисоне со своим господином. Их исполненный муки хоровой шелест походил на звуки из ночного кошмара.

Лунити не осмеливался взглянуть на Воорквала, пока не понял, что наступила непривычная, неестественная тишина, и не увидел, что цветы внизу перестали извиваться и безжизненно поникли на стеблях. Тогда, не веря самому себе, он понял, что Воорквал мертв.

Обернувшись со смесью ужаса и триумфа, он увидел вялый стебель, плашмя упавший на свое ложе скверны. Увидел внезапное увядание жестких листьев-мечей, отвратительного адского цветка. Даже окаменевшая луковица как будто разрушалась и крошилась у него на глазах. Весь ствол, стремительно теряя свои зловещие краски, съеживался и опадал, словно пустая высохшая змеиная кожа.

В то же время Лунити каким-то неясным образом ощущал некое присутствие, нависшее над пирамидой. Даже по смерти Воорквала ему казалось, что он не один. Он стоял, ждал, страшась сам не зная чего, и вдруг почувствовал, как в лазурном сумраке шевельнулось нечто холодное и невидимое – оно проструилось по его телу, словно кольца огромного питона, беззвучно скользнув по нему темными и холодными объятиями. Еще миг – и оно исчезло, а Лунити больше не чувствовал давящего присутствия.

Он двинулся к выходу. Казалось, умирающая ночь грозит непостижимым ужасом – он сгущался впереди, когда Лунити сходил по длинным завиткам темной лестницы. Король медленно спустился, придавленный странным отчаянием. Он сразил Воорквала, видел его смертные судороги – значит, Нала спасена, ее не принесут в жертву. И все же он сам не верил в то, что сделал, – древнее заклятие должно быть снято, но, похоже, это не больше чем праздный миф.

Сумерки начали светлеть, когда Лунити шел спящим городом. По обычаю Лофаи, еще час никто не покинет дома. Затем жрецы Воорквала соберутся на ежегодный обряд кровавого приношения.

На полпути между пирамидой и своим дворцом Лунити, к великому своему удивлению, повстречал деву Налу. Бледная, как призрак, она скользила мимо него стремительно, раскачиваясь почти по-змеиному, – это так не походило на ее обычную томность. Увидев ее закрытые, невидящие глаза сомнамбулы, Лунити не посмел подойти. Его встревожили змеиная легкость и неестественная уверенность ее движений. Они напоминали ему то, что он боялся вспомнить. Обуреваемый дурными предчувствиями и сомнениями, он последовал за ней.

Пробравшись по экзотическому лабиринту Лоспара, проскользив проворно, словно змея, что устремилась к себе в нору, Нала вошла в священную пирамиду. Лунити, не такой быстрый, как девушка, отстал и не увидел, в какую из мириад палат и внутренних покоев она вошла, но странное и пугающее озарение немедленно направило его стопы к площадке на вершине.

Он не знал, что́ найдет, но сердце опьянело от эзотерической безнадежности, и он не почувствовал ни малейшего удивления, когда на многоцветной заре вышел наверх и увидел то, что его там ждало.

Дева Нала – или то, что когда-то было Налой, – стояла в чаше на зловещей почве над увядшими останками Воорквала. С ней произошли – все еще происходили – чудовищные, дьявольские перемены. Ее хрупкое изящное тело вытянулось, словно драконий хребет, а нежную кожу испещрили зарождающиеся чешуи, на которых стремительно проступала мозаика мертвенных оттенков. То, что было головой, изменилось до неузнаваемости, и черты человеческого лица сложились в странный полукруг остроконечных почек. Нижние конечности срослись и укоренились в земле. Одна рука сливалась со змеевидным стволом, другая удлинялась, становясь чешуйчатым стеблем, несущим темно-красный бутон зловещего цветка.

Чудовище все больше и больше походило на Воорквала, и Лунити, раздавленный древним страхом и темной, ужасной верой предков, больше не мог сомневаться в его истинной природе. Скоро в существе, что предстало ему, ничего не осталось от Налы. Оно закачалось в сонном ритме, словно питон; оно низко, размеренно зашелестело, и растения с других ярусов ответили ему. И понял Лунити, что Воорквал вернулся за своей жертвой и будет царить над городом Лоспаром и планетой Лофаи вечно.

Безымянное отродье

Многочисленны и многообразны сумрачные ужасы Земли, населившие ее в начале времен. Они спят под лежачим камнем, они вздымаются от корней вместе с древом, они скользят в морской пучине и в подземных глубинах, они обитают, непотревоженные, в сокровеннейших святилищах, они восстают в урочное время из закрытых саркофагов надменной бронзы и низменных могил, покрытых глиной. Одни давно известны человеку, другие явят себя в гибельном ужасе последних дней. И самые пагубные, самые невообразимые из них еще ждут своего часа. Но среди тех, что уже успели открыться миру и явили себя, есть один, чье имя не до́лжно произносить открыто по причине его чрезмерной гнусности. Он – то самое отродье, которое тайный обитатель склепов произвел на свет на горе смертным.

Из «Некрономикона» Абдула Альхазреда

В некотором смысле удачно, что история, к которой я приступаю, состоит в основном из неопределенных теней, полунамеков и запретных предположений. Иначе ее никогда не написала бы человеческая рука и не прочли человеческие глаза. Моя скромная роль в ужасном спектакле ограничена последним актом; первые же сцены его были для меня лишь далекой и страшной легендой. И однако, раздробленное отражение его противоестественных ужасов в перспективе потеснило события обычной жизни: ныне они представляются всего лишь тонкими паутинками, сотканными на темном, ветреном краю некой разверстой бездны, глубокого полуоткрытого склепа, где скрываются и гноятся самые низменные из земных напастей.

Легенда, о которой я веду речь, знакома мне с детства как предмет семейных перешептываний, сопровождаемых многозначительными кивками, поскольку сэр Джон Тремот был однокашником моего отца. Но я не встречался с сэром Джоном и не бывал в Тремот-холле вплоть до событий, из которых сложилась финальная трагедия. Отец перевез меня в раннем детстве из Англии в Канаду, осел в Манитобе и завел пасеку, а после его смерти эта пасека и связанные с нею хлопоты много лет не давали мне исполнить давнюю мечту – посетить родную землю и изучить ее деревенские проселки.

Когда я наконец собрался ехать, легенда почти изгладилась из моей памяти, и, отправляясь в мотоциклетный тур по английским графствам, я и не думал включать Тремот-холл в свой маршрут. Так или иначе, в его окрестности меня привело не болезненное любопытство, которое жуткая история, возможно, будила в других людях. Так вышло, что мой визит стал чистой случайностью. Я позабыл, где именно расположена усадьба, и даже не подозревал, что оказался поблизости. Знай я об этом, наверное, свернул бы в сторону, несмотря на обстоятельства, вынуждавшие меня искать ночлег, и не стал бы тревожить хозяина в его почти сверхъестественных страданиях.

В Тремот-холл я прибыл ранней осенью, проездив весь день по сельской местности с ее неторопливыми, извилистыми тропинками и проселками. День был ясный, и небеса бледной лазури висели над благородными парками, чуть тронутыми янтарными и алыми красками тающего года. Но к вечеру от невидимого океана, из-за низких холмов пришел туман и сомкнулся вокруг меня зыбким призрачным кругом. И в этой обманчивой дымке я умудрился сбиться с пути, пропустив мильный столб, указывавший дорогу в город, где я планировал провести ночь.

Некоторое время я ехал наугад, думая, что вскоре будет другой перекресток. Дорога немногим шире грунтовой тропы была совершенно пуста. Туман сгустился и приблизился, закрыв кругозор, но, насколько я мог видеть, местность была покрыта вереском и валунами, без признаков земледелия. Я въехал на невысокий гребень и стал спускаться по длинному ровному склону, а туман сгущался вместе с сумерками. Я думал, что еду на запад, но впереди, в белесых сумерках, зашедшее солнце не выдавало себя ни единым проблеском или сполохом. Появился запах сырости с привкусом соли, как на приморских болотах.

Дорога свернула под острым углом, и теперь я ехал между меловыми холмами и болотом. Ночь наступила с почти неестественной быстротой, словно торопилась меня застать, а я смутно забеспокоился, занервничал, будто заблудился не в английской глубинке, а в краях гораздо более сомнительных. Казалось, что за туманом и сумерками скрывается безмолвный пейзаж, таящий тревожную, гнетущую, гибельную тайну.

Затем слева от дороги и чуть впереди я увидел свет, который почему-то вызвал в воображении скорбный, затуманенный слезами глаз. Он сиял среди нечетких, размытых силуэтов, похожих на деревья призрачного леса. Подъехав, я разглядел, что ближайший силуэт – небольшая сторожка, какая могла бы стоять у ворот поместья. Она была темна и, судя по всему, необитаема. Притормозив и приглядевшись, я увидел очертания кованых ворот в разросшейся тисовой изгороди.

Все это имело заброшенный и неприветливый вид, и гнетущий холод, принесенный зловещим, змеящимся туманом от невидимого морского болота, пронимал меня до мозга костей. Но свет обещал присутствие людей на этих одиноких холмах: мне, возможно, дадут ночлег или по крайней мере укажут дорогу к городу или гостинице.

К некоторому моему удивлению, ворота были не заперты. Они распахнулись внутрь со ржавым скрежетом, словно их долгое время не открывали, и я, толкая мотоцикл, двинулся к свету по заросшей сорняками дорожке. Среди деревьев и кустов, чьи искусственные формы, как и лохматая тисовая изгородь, были гораздо причудливее, чем в тот день, когда они вышли из-под руки садовника, показался нечеткий силуэт большого господского дома.

Туман превратился в унылую морось. Почти вслепую я нашел темную дверь на некотором расстоянии от окна – единственного источника света. Я постучал трижды и наконец услышал в ответ глухое и медленное шарканье. Дверь открывали постепенно – то ли с опаской, то ли с неохотой, – и передо мной предстал старик с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от болезни или дряхлости, а за его спиной по сумрачному коридору метались чудовищные тени, будто касаясь его морщинистого лица взмахами зловещих нетопырьих крыльев.

– Что вам угодно, сэр? – спросил он.

Голос дрожал и звучал неуверенно, но отнюдь не грубо и не выказывал подозрительности и негостеприимства, которых я ожидал. Однако я уловил в нем некоторую нерешительность и сомнение, и пока старик выслушивал рассказ об обстоятельствах, приведших меня к этой одинокой двери, я видел, что он изучает меня с дотошностью, противоречащей первому впечатлению крайнего старческого слабоумия.

– Я сразу понял, что вы не из этих мест, – заметил он, когда я закончил. – Но позволите ли спросить, как вас зовут, сэр?

– Я Генри Челдейн.

– Не сын ли мистера Артура Челдейна?

Озадаченный, я подтвердил наше родство.

– Вы похожи на отца, сэр. Мистер Челдейн и сэр Джон Тремот были большими друзьями до отъезда вашего отца в Канаду. Заходите, сэр. Это Тремот-холл. Сэр Джон уже давно не имеет обыкновения принимать гостей, но я скажу ему, что вы приехали, и он, возможно, пожелает вас видеть.

Встревоженный и не совсем приятно удивленный таким открытием, я проследовал за ним в забитый книгами кабинет, обстановка которого свидетельствовала о роскоши и запущенности. Там старик зажег антикварного вида масляную лампу с пыльным раскрашенным абажуром и оставил меня в компании еще более пыльных томов и мебели.

В странном смущении, как будто я куда-то вторгся, я ждал при тусклом свете лампы, вспоминая подробности дикой, пугающей, полузабытой истории – однажды в детстве я подслушал, как отец кому-то ее рассказывал.

Леди Агата Тремот, жена сэра Джона, в первый год их брака стала страдать каталептическими припадками. Третий припадок, очевидно, привел к смерти, поскольку она не ожила через некоторое время, как бывало раньше, и проявила известные признаки трупного окоченения. Тело леди Агаты было помещено в семейную усыпальницу, вырытую в холме за господским домом, сказочно древнюю и обширную. На следующий день после погребения сэр Джон, терзаемый странным неотвязным сомнением в верности врачебного вердикта, вернулся в усыпальницу и сразу услышал дикий крик и узрел сидящую в гробу леди Агату. Крышка с выдранными гвоздями лежала на каменном полу – казалось невозможным, что ее сумела столкнуть хрупкая женщина. Однако другого убедительного объяснения не было, хотя сама леди Агата не могла пролить свет на обстоятельства своего странного воскрешения.

Оглушенная, почти в бреду и в состоянии полного ужаса, что было легко объяснимо, она бессвязно рассказала о пережитом. Похоже, она не помнила, как пыталась высвободиться из гроба. Главным образом ее беспокоило воспоминание о бледном, уродливом, нечеловеческом лице, которое она увидела во мраке, очнувшись от долгого, подобного смерти сна. От вида этого лица, склонившегося над ней, лежащей в открытом гробу, она и закричала так ужасно. Существо исчезло до появления сэра Джона, скрывшись в глубине усыпальницы, и у леди Агаты осталось лишь смутное представление о том, как оно выглядело. Она полагала, что оно было большое и белое и бегало, как зверь, на четырех ногах, хотя конечности были наполовину человеческие.

Разумеется, к ее рассказу отнеслись как к разновидности сна, порождению бреда, вызванного шоком от пережитого, который стер всю память об истинном ужасе. Но воспоминание о страшном лице и фигуре преследовало ее постоянно и было отчетливо сопряжено со сводящим с ума страхом. Она не оправилась от своей болезни, была надломлена и душевно, и физически, а девять месяцев спустя умерла, родив первенца.

Ее смерть была милосердным исходом, так как ребенок оказался отвратительным чудовищем из тех, что иногда рождаются в человеческих семьях. В чем именно состояло уродство, неизвестно, но от прислуги, доктора и медсестер, которые его видели, исходили противоречивые и ужасные слухи. Некоторые слуги, только взглянув на чудище, покинули Тремот-холл и отказались возвращаться.

После смерти леди Агаты сэр Джон удалился от общества, и о его делах, как и о судьбе кошмарного младенца, не было известно почти ничего. Говорили, однако, что ребенка держат в запертой комнате с железными решетками на окнах, куда не заходит никто, кроме самого сэра Джона. Трагедия омрачила всю его жизнь, он превратился в отшельника и жил один с парой верных слуг, не мешая поместью приходить в упадок и запустение.

Впустивший меня старик, подумал я, – несомненно, один из оставшихся слуг. Я все еще вспоминал страшную легенду, пытаясь воскресить в памяти некоторые почти позабытые подробности, и тут раздались шаги, медленные и неуверенные. Я решил, что это вернулся слуга.

Однако я ошибся, ибо вошедший был не кто иной, как сам сэр Джон Тремот. Высокая, слегка сутулая фигура и лицо, покрытое морщинами так, словно его разъела кислота, были отмечены достоинством, которое, казалось, торжествовало над разрушениями, причиненными смертной скорбью и болезнью. Почему-то (хотя можно было вычислить его возраст) я ждал, что он окажется стариком, но он едва ли перевалил за границу средних лет. Трупная бледность и слабая, неверная походка объяснялись каким-то смертельным недугом.

Он обратился ко мне чрезвычайно вежливо и даже учтиво. Но голос выдавал человека, для которого человеческое общение и обычаи давно стали бессмысленной формальностью.

– Харпер сказал, что вы сын моего старого школьного друга Артура Челдейна, – сказал он. – Прошу вас, не пренебрегайте тем скудным гостеприимством, которое я в силах вам оказать. Я много лет не принимал гостей, и, боюсь, вы найдете поместье унылым, мрачным и решите, что я равнодушный хозяин. Тем не менее вы должны остаться хотя бы на ночь. Харпер ушел готовить нам с вами ужин.

– Вы очень добры, – отвечал я. – Однако я боюсь, что помешаю вам. Если…

– Вовсе нет, – твердо возразил он. – Вы должны остаться у меня в гостях. До ближайшей гостиницы многие мили, а туман превращается в проливной дождь. На самом деле я рад принять вас. За ужином вы расскажете мне все о вашем отце и о себе самом. А пока что я попробую найти для вас комнату. Прошу, идемте со мной.

Мы поднялись на второй этаж, и он повел меня по длинному коридору с потолочными балками и панелями старого дуба. Мы миновали несколько дверей, – несомненно, они вели в спальни. Все были закрыты, а одна укреплена железной решеткой, толстой и зловещей, как в тюремной камере. Я, разумеется, предположил, что там и держали чудовищного ребенка, и задумался, жив ли еще уродец, ведь прошло лет тридцать. Как, надо полагать, безмерно, ужасающе далек от человеческого образа он был, раз его понадобилось срочно укрывать от посторонних взглядов! И какие особенности его дальнейшего развития могли потребовать массивных решеток на дубовой двери, которая сама по себе способна выдержать атаку любого обычного человека или зверя?

Даже не взглянув на дверь, мой хозяин прошел дальше; свеча в его слабых пальцах почти не дрожала. Я двигался за ним, и тут мои размышления внезапно прервал душераздирающий громкий крик, шедший, судя по всему, из-за зарешеченной двери. Долгий, нарастающий вопль, вначале очень низкий, будто заглушенный могилой голос демона; затем, пройдя несколько отвратительных стадий, он поднялся до пронзительной ненасытной ярости, словно демон выбрался из подземелья на поверхность. То не был ни человеческий, ни звериный вопль – он звучал абсолютно противоестественно, адски, макабрически, и я содрогнулся от нестерпимого ужаса, который не исчез, когда голос демона, достигнув кульминации, стал постепенно стихать и вернулся к глубокой гробовой тишине.

Сэр Джон с виду не обратил никакого внимания на этот ужасный звук, но продолжил путь, пошатываясь не больше обычного. Он дошел до конца коридора и теперь медлил перед второй комнатой после заколоченной двери.

– Я предоставлю вам эту комнату, – сказал он. – Она рядом с той, что занимаю я.

Говоря это, он не повернул ко мне лица, а его голос был неестественно ровным и сдержанным. Снова содрогнувшись, я сообразил, что комната, которую он обозначил как свою, соседствует с той, откуда доносились страшные завывания.

Покои, куда он меня привел, несомненно, пустовали годами. Воздух был стылым, спертым, нездоровым, все было пропитано затхлостью, а на древней мебели осели неизбежные украшения в виде пыли и паутины. Сэр Джон принялся извиняться:

– Я не знал, что комната в таком состоянии. После ужина пришлю Харпера, он тут приберется, вытрет пыль и постелет свежее белье.

Я стал возражать, довольно вяло, что извиняться ему нет нужды. Сиротливое одиночество и обветшание старого особняка, годы и десятилетия прозябающего в запустении, и такая же заброшенность его хозяина произвели на меня удручающее впечатление. И я не осмелился сверх меры размышлять о страшной тайне зарешеченной комнаты и адского воя, который до сих пор эхом отдавался в моих взвинченных нервах. Я уже сожалел, что необыкновенный случай привел меня в этот дом, полнящийся злом и пагубными тенями. Мне нестерпимо хотелось уйти и продолжить путь, пусть даже под холодным осенним дождем, на ветру и в темноте. Но я не смог придумать убедительного и уважительного предлога. Было ясно, что я вынужден буду остаться.

Старик, которого сэр Джон назвал Харпером, накрыл нам ужин в мрачной, но величественной комнате. Еда была простая, но сытная и хорошо приготовленная, а обслуживание безупречно. Я уже догадывался, что Харпер здесь единственный слуга – камердинер, дворецкий, эконом и повар в одном лице.

Хотя я был голоден, а хозяин прилагал все усилия, чтобы я чувствовал себя непринужденно, трапеза получилась церемонной и едва ли не траурной. Из головы не шел отцовский рассказ, и уж тем более не мог я забыть зарешеченную дверь и зловещие завывания. Каково бы ни было чудовище, оно выжило, и я смотрел на осунувшееся и мужественное лицо сэра Джона Тремота со сложной смесью восхищения, жалости и ужаса, размышляя о том, в каком прижизненном аду он обречен существовать, и о том, с какой стойкостью он несет свои вериги.

Принесли бутылку великолепного хереса. За ней мы просидели больше часа. Сэр Джон пространно говорил о моем отце, о чьей смерти он до того не слышал, и вывел меня на рассказ о моих собственных делах с ненавязчивой ловкостью опытного светского человека. О себе он сказал немного и ни намеком, ни полусловом не коснулся трагической истории, которую я вам пересказал.

Я почти не пью и не так уж часто осушал свой бокал. По этой причине бо́льшая часть хереса досталась хозяину дома. К концу ужина это пробудило в нем тягу к доверительной беседе, и он впервые заговорил о болезни, совершенно явно заметной по его внешности. Я узнал, что он страдает весьма болезненным сердечным недугом, грудной жабой, и только что оправился от необычайно сильного приступа.

– Следующий меня прикончит, – сказал он. – А случиться он может когда угодно, хоть бы и сегодня.

Он объявил об этом очень просто, словно сообщал какую-то банальность или пытался предсказать погоду. Затем, немного помолчав, он продолжил веско и с нажимом:

– Возможно, вы решите, что я чудак, но я чрезвычайно предубежден против захоронения или погребения в усыпальнице. Я желаю, чтобы мои останки тщательно кремировали, и оставил на этот счет подробные указания. Харпер позаботится, чтобы их выполнили. Огонь – чистейшая из стихий, он сокращает ужасный путь от смерти до полного исчезновения. Мне невыносима мысль о затхлой, кишащей червями могиле.

Он еще некоторое время рассуждал на эту тему, причем так увлеченно и подробно, что было ясно – он много думает на эту тему, если не сказать одержим ею. Судя по всему, предмет этот обладал для него нездоровым очарованием: в его запавших глазах появился болезненный блеск, а в голосе – оттенок тщательно подавляемой истерики. Я припомнил подробности погребения леди Агаты, ее трагического воскрешения, а также самую необъяснимую и тревожащую часть всей истории – горячечное упоминание о темном ужасе, обитающем в усыпальнице. Было нетрудно понять неприязнь сэра Джона к погребению, но я и близко не представлял себе, какой ужас, какая мерзость лежат в основе этой неприязни.

Принеся нам херес, Харпер исчез – я предположил, что ему было велено привести в порядок мою комнату. Мы осушили по последнему бокалу, и хозяин закончил свои речи. Вино, ненадолго оживившее его, как будто выветрилось, и он выглядел еще более нездоровым и изнуренным, чем раньше. Сославшись на собственную усталость, я выразил желание удалиться, а он с неизменной обходительностью настоял на том, чтобы проводить меня и убедиться, что мне комфортно, прежде чем самому лечь в постель.

Наверху мы встретили Харпера, спускавшегося по лестнице, которая вела, вероятно, на чердак или на третий этаж. Он нес тяжелую чугунную сковороду, на которой оставались несколько кусков мяса, и я уловил от нее отчетливый запах дичины, если не попросту падали. Я подумал, что он, возможно, кормил неведомое чудовище через люк в потолке зарешеченной комнаты. Это предположение было вполне разумным, но запах объедков вызвал отдаленную литературную ассоциацию и заставил меня предположить нечто, лежащее далеко за пределами разумного и возможного. Слабоуловимые, бессвязные намеки вдруг стали складываться в отвратительное гнусное целое. Я кое-как убедил себя, что твари, которую я вообразил, с научной точки зрения не существует, что это лишь порождение чернокнижных суеверий. Нет, этого не может быть… Да еще не где-нибудь, а в Англии… Трупоядный демон из арабских сказок… гуль.

Вопреки моим страхам, проходя мимо тайной комнаты, мы не услышали повторения зверского воя. Но мне почудилось мерное чавканье, какое могло бы издавать во время еды большое животное.

Моя комната осталась тоскливой и неприглядной, однако лишилась вековой пыли и зарослей паутины. Самолично произведя осмотр, сэр Джон оставил меня и удалился в собственные покои. Он был смертельно бледен и слаб, и я виновато сообразил, что принимать и развлекать гостя стоило ему таких усилий, что это могло ухудшить течение болезни. За тщательно соблюдаемым фасадом учтивости мне почудились настоящие боль и страдание, и я задумался – не слишком ли высокой ценой дается поддержание фасада?

Усталость от долгого путешествия вкупе с выпитым крепким вином должны были тут же меня усыпить. Но хотя я лежал в темноте, плотно закрыв глаза, мне не удавалось отогнать злые тени, черных могильных червей, которых напустил на меня этот старый дом. Невообразимые и отвратительные создания нацеливались на меня грязными когтями, оплетали зловонными кольцами, а я бессчетными часами лежал, уставившись на серый квадрат окна, за которым бушевал ветер. Стук дождя, вздохи и стенания ветра сливались в тоскливое бормотание полувнятных голосов, плетущих заговор против моего покоя и злобно вышептывающих безымянные секреты на демонском языке.

Наконец, когда ночь длилась как будто уже годы, буря замерла, и я перестал слышать неясные голоса. На фоне черной стены слабо светилось окно, и ужасы моей всенощной бессонницы вроде бы отчасти отступили, но благодати сна это не принесло. Я понял, что воцарилась полная тишина, а затем в этой тишине услышал странный и страшный тихий звук, чей источник и причина много минут оставались для меня загадкой.

Порой звук был далеким и приглушенным, затем он, казалось, приближался, раздаваясь словно бы из соседней комнаты. Он стал напоминать мне царапанье, словно когти зверя скребли по твердому дереву. Сев в постели и внимательно прислушавшись, я с новым витком ужаса осознал, что звук доносится со стороны зарешеченной комнаты. Его сопровождало странное эхо, затем он стал почти неслышным и вдруг на какое-то время прекратился. В этом промежутке я услышал стон – так мог застонать человек от сильной боли или страха. Ошибки быть не могло: стон шел из покоев сэра Джона Тремота, и насчет источника царапанья я тоже больше не сомневался.

Стон не повторялся, но проклятые когти заскребли снова, и это продолжалось до рассвета. Затем, словно существо, издававшее звук, вело строго ночную жизнь, тихий скрежет стих и больше не возобновился. В тоскливом предвкушении, свойственном ночным кошмарам, одурев от усталости и недосыпа, я вслушивался, до предела напрягая уши. С прекращением звука, на бледной сизой заре, я соскользнул в глубокий сон, которому больше не могли помешать невнятные бесформенные призраки старого дома.

Меня разбудил громкий стук в дверь – стук, который я даже спросонья опознал как требовательный и торопливый. Должно быть, близился полдень, и, охваченный чувством вины за то, что так беззастенчиво проспал, я ринулся открывать дверь. За ней стоял старый слуга Харпер, и по его дрожи и убитому горем виду я еще прежде, чем он заговорил, понял, что произошло нечто ужасное.

– С прискорбием сообщаю вам, – продребезжал он, – что сэр Джон скончался. Он не ответил на мой стук, и я осмелился войти к нему в комнату. Должно быть, он умер рано утром.

Невыразимо пораженный этим объявлением, я вспомнил единственный стон, который услышал в серый предутренний час. Вероятно, в тот самый миг хозяин дома умирал. Я вспомнил и мерзостное кошмарное царапанье. Я неизбежно задумался, не был ли стон вызван страхом наряду с физической болью. Быть может, напряжение и тревога, с которыми сэр Джон прислушивался к этому гнусному звуку, приблизили последний пароксизм его болезни? Я не мог быть ни в чем уверен, но мой ум кишел жуткими догадками.

С бесполезной учтивостью, принятой в таких случаях, я постарался выразить престарелому слуге соболезнования и предложил посильную помощь в организации формальностей, касающихся останков его хозяина. В доме не было телефона, и я вызвался найти доктора, который осмотрит тело и подпишет свидетельство о смерти. Старик явно почувствовал огромное облегчение и благодарность.

– Спасибо вам, сэр, – горячо ответил он и добавил, словно объясняясь: – Я не хочу оставлять сэра Джона, я обещал неотрывно следить за его телом.

И он заговорил о том, что сэр Джон желал подвергнуться кремации. Судя по всему, баронет оставил четкие инструкции: на холме за домом следует сложить костер из плавника, сжечь в этом костре его останки, а пепел развеять на полях имения. Выполнить эти указания слуге было велено как можно скорее после смерти сэра Джона. На церемонии не должно быть никого, кроме Харпера и тех, кого наймут нести гроб, а ближайших родственников сэра Джона (ни один из которых не жил поблизости) не следует извещать о его кончине, пока все не будет завершено.

Я отказался от предложения Харпера приготовить мне завтрак, сказав, что поем в соседней деревне. В его поведении сквозила странная неловкость, и с мыслями и чувствами, которым нет места в этом повествовании, я понял, что начинать обещанное бдение над телом сэра Джона он опасается.

Подробный рассказ о вечере похорон был бы утомительным и ненужным. С моря снова накатил густой туман, и ближайший городок я искал, пробираясь почти на ощупь сквозь отсыревший, но ирреальный мир. Я успешно нашел доктора, а также людей, которые согласились сложить костер и нести гроб. Везде меня встречали странным безмолвием: никто, казалось, не хотел ни комментировать смерть сэра Джона, ни говорить о мрачной легенде, окружавшей Тремот-холл.

Харпер, к моему удивлению, предложил провести кремацию немедленно. Это, однако, оказалось невыполнимым. К тому времени, как формальности были завершены и обо всем договорено, туман превратился в ровный нескончаемый ливень, и зажечь костер стало невозможно. Церемонию пришлось отложить. Я обещал Харперу, что останусь в Тремот-холле, пока все не закончится. Вот как вышло, что я провел вторую ночь под одной крышей с гнусными гибельными тайнами.

В положенный час стемнело. В последний раз съездив в деревню за сэндвичами, заменившими нам с Харпером ужин, я вернулся в одинокий дом. Харпер встретил меня на лестнице, ведущей на второй этаж к комнате покойника. Он был возбужден, точно с ним произошло что-то пугающее.

– Не могли бы вы составить мне компанию этой ночью, мистер Челдейн? – сказал он. – Я прошу вас разделить со мной малоприятную и, возможно, даже опасную обязанность. Но уверен – сэр Джон был бы вам благодарен. Если у вас есть оружие, будет лучше, если вы возьмете его с собой.

Отказать в такой просьбе невозможно, и я тут же согласился. Оружия у меня не было, и Харпер настоял на том, чтобы снабдить меня древним револьвером, таким же, как у него самого.

– Послушайте, Харпер, – прямо спросил я, пока мы шли по коридору в покои сэра Джона. – Чего вы боитесь?

Он заметно дернулся, услышав вопрос. Отвечать ему явно не хотелось. Но, поколебавшись, он, судя по всему, понял, что здесь необходима откровенность.

– Твари в зарешеченной комнате, – объяснил он. – Вы, должно быть, слышали ее, сэр. Мы с сэром Джоном ходили за ней все эти двадцать восемь лет и всегда боялись, что она вырвется. С ней не было особых хлопот… главное – хорошо кормить. Но в последние три ночи она принялась скрести толстую дубовую стену комнаты сэра Джона, чего раньше никогда не делала. Сэр Джон считал, она знала, что он умирает, и хотела добраться до его тела, мечтая о другой пище, кроме той, что мы ей давали. Потому мы и должны бдительно его стеречь, мистер Челдейн. Я молю Бога, чтобы стена выдержала, но тварь все скребет и скребет, словно демон, и мне не нравится, что звук стал гулким, будто дерево истончилось.

Придя в смятение оттого, что мое самое ужасающее подозрение подтвердилось, я не смог придумать никакого ответа – любые слова были бы бесполезны. Открытое признание Харпера облекло подразумеваемую угрозу темной плотью, придало ей силы, сделало опаснее. Как охотно я отказался бы от обещания… Но это, разумеется, было невозможно.

Когда мы проходили мимо зарешеченной комнаты, до моих ушей донеслось зверское, дьявольское царапанье, громче и яростнее прежнего. Мне стал более чем понятен безымянный страх, заставивший старика просить меня составить ему компанию. Звук был невыразимо тревожный и действовал на нервы своим угрюмым зловещим постоянством, намекающим на сатанинский голод. Когда мы вошли в покои мертвеца, скрежет стал еще откровеннее, обогатившись жуткими, рвущими душу обертонами.

Весь этот долгий траурный день я воздерживался от посещения этой комнаты, поскольку лишен болезненного любопытства, принуждающего многих глазеть на мертвецов. Посему в тот миг я увидел своего хозяина во второй и последний раз. Полностью одетый и готовый к кремации, он лежал на холодной белой кровати с раздернутым тяжелым гобеленовым пологом. Комнату освещали несколько высоких восковых свечей, стоявших на столике в причудливых бронзовых канделябрах, позеленевших от времени, но их свет был лишь неверным мертвенным мерцанием посреди огромного тоскливого пространства и смертных теней.

Словно против воли, я бросил взгляд на лицо покойника и поспешно отвел глаза. Я ожидал увидеть мраморную бледность и окоченение, но не был готов к тому, что в этом лице предательски проступят чудовищное отвращение, нечеловеческий страх и ужас, которые на протяжении многих адских лет, должно быть, разъедали его сердце и которые он скрывал при жизни от глаз посторонних с почти сверхчеловеческим самообладанием. Открытие было невыносимо болезненным, и взглянуть на покойного второй раз я не смог. Казалось даже, что он не мертв, что он все еще с мучительным вниманием прислушивается к жутким звукам, которые, скорее всего, и вызвали последний приступ его болезни.

В комнате стояли несколько стульев, сделанных, как и кровать, вероятно, веке в семнадцатом. Мы с Харпером уселись возле столика, между смертным одром и обшитой черными деревянными панелями стеной, за которой неустанно скреблось неведомое существо. В полном молчании, со взведенными револьверами в руках, мы заступили на мрачную вахту.

Мы сидели, ждали, и я с отвращением, но неотступно представлял себе неназванное чудовище. В моем воображении проносились, хаотически гоняясь друг за другом, бесформенные или недооформленные образы этого замогильного кошмара. Скверного рода любопытство, обычно мне несвойственное, подталкивало меня задать вопрос Харперу, но я так и не решился. Старик, со своей стороны, не спешил делиться никакими сведениями, но смотрел в стену блестящими от страха глазами, не отводя взгляда, хотя голова его старчески тряслась.

Невозможно передать неестественное напряжение и зловещую тревогу последующих часов, наполненных худшими ожиданиями. Дерево, судя по всему, было очень толстым, твердым и выстояло бы под напором любого нормального существа, вооруженного лишь когтями и зубами, но, несмотря на эти убедительные доводы, я каждую минуту ждал, что стена обрушится. Царапанье не утихало, в моем взбудораженном воображении становясь с каждым мгновением громче и ближе. Через определенные промежутки мне слышалось тихое, нетерпеливое, как будто бы собачье подвывание, какое могло бы издавать голодное животное, роющее ход, чтобы добраться до добычи.

Ни один из нас не произнес вслух, что нам следует делать в случае, если чудовище достигнет своей цели, но между нами, кажется, было молчаливое согласие. Однако с суеверием, на которое я не считал себя способным, я уже гадал, достаточно ли неведомое оно похоже на человека – уязвимо ли оно для простых револьверных пуль. До какой степени оно сохраняет черты своего неведомого мифического родителя? Я старался убедить себя, что подобные вопросы и гадания попросту абсурдны, но они тянули меня к себе снова и снова, будто некая запретная бездна.

Ночь текла, словно темный, медлительный ручей, высокие погребальные свечи прогорели – до покрытых патиной гнезд оставалось не более дюйма. Лишь это обстоятельство наводило на мысль, что время идет, – мне казалось, я тону в черной вечности, недвижно погружаясь в толщу ползучих и клокочущих слепых ужасов. Я настолько привык к царапанью, раздававшемуся уже очень долго, что решил, будто его нарастающая громкость и гулкость мне попросту мерещатся. Вот как вышло, что конец нашего бдения наступил неожиданно.

Оцепенело уставившись в стену и прислушиваясь, я внезапно различил резкий треск и увидел, что с панели свисает узкая отломившаяся щепа. Затем, не успел я опомниться или прийти в чувство, большой полукруглый участок стены разлетелся в щепки под напором какого-то массивного тела.

Позже я не смог – возможно, к счастью, – сколь-нибудь четко вспомнить адскую тварь, вылезшую из пролома. Зрительный шок, зашкаливающий ужас почти начисто стер из памяти подробности. Впрочем, сохранился смутный образ огромного белесого, безволосого, получетвероногого существа со звериными зубами, получеловеческим лицом и длинными когтями гиены на передних лапах, которые походили одновременно на руки и на ноги. Его появлению предшествовал страшный смрад, какой мог бы идти из логова животного, питающегося падалью. А затем одним кошмарным прыжком тварь напала на нас.

Я услышал отрывистые выстрелы Харперова револьвера, звучавшего в закрытой комнате резко и мстительно, но мой собственный издал только ржавый щелчок. Возможно, патрон был старый – как бы там ни было, оружие дало осечку. Я не успел второй раз нажать на спуск – меня свирепо швырнуло на пол, и я ударился головой о массивное основание столика. Черная занавесь, испещренная бесчисленными огнями, как будто упала сверху и закрыла от меня комнату. Затем все огни погасли, и осталась одна темнота.

Медленно приходя в себя, я вновь увидел огонь и тени, но теперь огонь ярко полыхал и, казалось, разгорался все сильнее. До меня донесся едкий запах горящей ткани – он мгновенно обострил мои притупившиеся чувства. Я сфокусировал зрение и понял, что лежу, скорчившись, возле опрокинутого стола лицом к смертному одру. Оплывшие свечи были разбросаны по полу. Одна из них медленно проедала круглую дыру в ковре, другая, откатившись, подожгла полог кровати, который уже вспыхнул и грозил запалить огромный балдахин. Пока я лежал и глядел на все это, на кровать падали большие красные лохмотья горящей ткани; они подожгли постель в десятке мест, и тело сэра Джона оказалось в кругу занимающихся огней.

Шатаясь, я поднялся. Голова кружилась после падения и обморока. Комната была пуста, только старый слуга лежал у двери и невнятно стонал. Дверь была распахнута, словно, пока я был без сознания, кто-то – или что-то – вышло наружу.

Я снова обернулся к кровати в инстинктивном, полуосознанном порыве потушить пламя. Огонь распространялся быстро, поднимаясь все выше, однако не настолько быстро, чтобы скрыть от моих глаз тошнотворное зрелище: руки и лицо (если его еще можно было так назвать) того, что недавно было сэром Джоном Тремотом. Я воздержусь от прямого описания последнего из настигших его кошмаров; прискорбно, что я не могу воздержаться от воспоминаний… Огонь отпугнул чудовище, но слишком поздно.

Дальше рассказывать почти нечего. Выбираясь из задымленной комнаты с Харпером на руках, я еще раз обернулся и увидел, что кровать и балдахин охвачены буйным огнем. Несчастный баронет на своем смертном одре обрел погребальный костер, которого так страшно и страстно жаждал.

Из обреченного дома мы выбрались почти на рассвете. Дождь перестал, небо выстлали высокие, мертвенно-серые тучи. Холодный воздух, казалось, оживил старого слугу, и тот, пошатываясь, стоял подле меня; он не проронил ни слова, глядя, как сквозь темную крышу Тремот-холла прорвался язык пламени и устремился ввысь, бросая зловещий отблеск на запущенные изгороди и косматые деревья.

В смешанном свете тусклой зари и зловещего пожара мы увидели на земле чудовищные следы, отчасти похожие на человеческие, с отметинами от длинных звериных когтей: они глубоко впечатались в раскисшую землю. Следы эти вели от главного дома к поросшему вереском холму, что стоял на задах.

Так и не произнеся ни слова, мы пошли по следам. Они почти не прерываясь вели ко входу в древние фамильные склепы, к тяжелой железной двери в склоне холма, которая целое поколение стояла запертой по приказу сэра Джона Тремота. Дверь была распахнута настежь, а замок и ржавая цепь разбиты вдребезги с силой, превосходящей и человеческую, и звериную. Вглядевшись, мы увидели на каменных ступенях грязные отпечатки ног, что вели вниз, во тьму гробницы.

Мы оба бросили револьверы в комнате покойника и были безоружны, но не стали долго колебаться. У Харпера был солидный запас спичек, а я, оглядевшись, нашел тяжелое, размокшее полено, которое вполне могло послужить дубиной. В угрюмой тишине, с молчаливой решимостью, мы принялись тщательно обыскивать почти бесконечные подземелья, зажигая спичку за спичкой и уходя в пахнущий плесенью мрак.

Жуткие отпечатки были видны все хуже по мере того, как мы углублялись в черные подземелья, и мы не нашли ничего, кроме зловонной сырости, нетронутой паутины и бессчетных гробов. Существо, которое мы искали, пропало бесследно, как будто его поглотили подземные стены.

Наконец мы вернулись ко входу. Там мы и стояли с серыми измученными лицами, моргая при ярком свете дня, и Харпер впервые заговорил. Медленно, дрожащим голосом он сказал:

– Много лет назад – вскоре после смерти леди Агаты – мы с сэром Джоном обыскали подземелья от и до, но не нашли и следа того, о чем подозревали. Теперь, как и тогда, искать бесполезно. Есть тайны, которые, с божьей помощью, никогда не постичь. Мы знаем лишь, что отродье подземелий вернулось в подземелья. Да пребудет оно там.

Молча, в глубине потрясенной души, я повторил его последние слова и его желание.

Вино из Атлантиды

Благодарствую, приятель, но я не беру в рот вина – ни редчайшей канарской мальвазии, не выдержанного амонтильядо. Вино – глумливо, сикера – буйна… и у меня имеется причина не забывать об этих словах царя Соломона – больше, чем у кого бы то ни было. Ежели хочешь послушать, вот тебе моя история, от которой самый распоследний пьянчуга застынет, не донеся до рта наполовину опорожненную чарку.

Было нас в команде тридцать семь буканьеров, и бороздили мы Испанский Мэйн под предводительством Барнаби Дуэйла по прозвищу Красный Барнаби, а прозвище это он получил потому, что кровь лилась повсюду, где бы он ни появлялся. «Черный сокол», наш корабль, мог обогнать и побить любое другое судно, ходившее под Веселым Роджером. Время от времени капитан Дуэйл наведывался на отдаленный островок к востоку от Вест-Индии и разгружал там корабль, низко сидевший в воде под тяжестью дублонов и золотых слитков.

Островок тот располагался вдали от судоходных путей, не было его и на морских картах, а посему он прекрасно подходил для наших нужд. Песчаные пляжи, скалы, пальмы и небольшая бухта, укрытая двумя изогнутыми рифовыми гребнями – темные океанские валы обрушивали на них свои белопенные клыки, тогда как в самой бухте воды оставались тихими и спокойными. Даже не знаю, сколько раз бывали мы на том острове, но под многими тамошними кокосами были зарыты наши сокровища – золото с захваченных кораблей, тяжелые блюда и украшения из городских соборов.

Ничто на свете не вечно, пришел конец и нашим вылазкам на остров. Раз, награбив уже порядочно добычи, мы подстерегали в открытом море проходящих мимо испанцев, но внезапно разразился шторм. А вышло так, что, когда небеса почернели, оказались мы как раз неподалеку от тайного острова, и потому «Черный сокол», грузно переваливаясь на волнах, устремился в нашу тихую гавань и добрался туда ровнехонько к ночи. На рассвете ураган унесся дальше и солнце взошло в ясных янтарно-голубых небесах. Мы высадились на берег, зарыли сундуки с монетами, слитками и самоцветами (а дело это, надо сказать, было небыстрое) и пополнили запасы пресной воды в прохладном ручейке, что сбегал с заросшего пальмами холма неподалеку от побережья.

Миновал полдень. Капитан Дуэйл собирался вскоре поднять якорь и отправиться вслед за вечерним солнцем в сторону Карибов. Под присмотром Красного Барнаби девятеро из нас грузили остатки воды в шлюпку. Мы перебрасывали друг другу бочонки, стоя по колено в теплой ленивой воде, а он поносил нас за медлительность на чем свет стоит, обзывая неуклюжими черепахами. И вдруг капитан внезапно умолк и отвернулся. Позабыв про нас и свое сквернословие, он склонился над необычайным предметом, который, должно быть, вынесло на остров приливом после шторма, – наполовину в песке, наполовину на мелководье лежала огромная, заросшая водорослями и ракушками штуковина. Так вышло, что никто из нас ее не приметил.

Молчал Красный Барнаби недолго:

– Эй, вы, тухлые морские огурцы, подите-ка сюда.

Мы охотно подчинились и столпились вокруг выброшенной морем вещи, которую в великом замешательстве рассматривал наш капитан. Признаться, мы и сами порядком поразились, когда пригляделись получше: никто не мог с ходу понять, что же это такое.

Штуковина имела форму огромного пузатого кувшина с конусообразным горлышком и вся заросла ракушками, кораллами и морскими анемонами, будто долгие века пролежала на дне морском; ее опутывали невиданные водоросли, и было совершенно неясно, из чего же она сделана.

По приказу капитана мы выволокли таинственную находку из воды и откатили подальше от линии прибоя в тенек под ближайшими пальмами. Катить пришлось вчетвером, потому как штуковина оказалась необыкновенно тяжелой и громоздкой. Мы водрузили ее стоймя – верхний край доходил почти до плеча самому высокому из нас. Переворачивая это подобие кувшина, мы услыхали странный звук – будто внутри плескалась жидкость.

По счастью, капитан Барнаби был джентльменом образованным.

– Клянусь сатанинским потиром! Зваться мне умалишенным, если это не древний кувшин для вина. В таких вот сосудах, хоть и не столь огромных, римляне хранили драгоценные фалернские и цекубские вина. Да и в наши дни некоторые испанские вина, скажем, из Вальдепеньяса, тоже разливают в глиняные кувшины. Но этот сосуд, если я не ошибаюсь, изготовлен не в Испании и не в Древнем Риме. Судя по виду, он весьма древний и, возможно, происходит с давным-давно ушедшего под воду острова Атлантида, описанного еще Платоном. Несомненно, внутри находится редчайшее вино, что созревало еще на заре мира до основания Рима и Афин, и с годами оно стало лишь крепче. Йо-хо-хо! Морские мои мерзавчики! Мы не двинемся с этого острова, пока не испробуем это вино. А если оно окажется пригодным для питья, мы нынче же вечером закатим на здешних песках пир.

– А может статься, это погребальная урна, набитая золой от чумных покойников, – проворчал первый помощник Роджер Эглоун, отличавшийся мрачным складом ума.

Вытащив из ножен абордажную саблю, Красный Барнаби деловито принялся счищать с горлышка кувшина ракушки и невиданной красоты кораллы. Они сходили слой за слоем, обнажая череду позабытых лет, а капитан костерил их на все корки. Наконец обнажилась огромная глиняная затычка, запечатанная воском, который за столько столетий сделался тверже янтаря, и на ней отчетливо виднелись вырезанные на неведомом языке таинственные знаки. Воск саблей отколоть не удалось, и тогда капитан, потеряв всякое терпение, ухватил тяжеленный булыжник, который человек менее могучий и вовсе не смог бы поднять, и отбил горлышко.

Даже в те далекие дни я, Стивен Магбейн, единственный пуританин в команде безбожников, никогда не брал в рот ни вина, ни иных крепких напитков и в любых обстоятельствах оставался истовым рехабитом. А посему я отошел, не испытывая интереса к древнему вину, но скорее преисполнившись неодобрения, а вот мои товарищи приблизились, жадно принюхиваясь. Хоть я и стоял поодаль, в ноздри мне тут же с необычайной силой ударил густой и странный запах богопротивных специй; едва лишь вдохнув его, я почувствовал что-то вроде головокружения и на всякий случай сделал еще шаг назад. Остальные же моряки налетели на кувшин, словно мошки на бродильный чан по осени.

Капитан обмакнул указательный палец в вино и слизнул пурпурные капли.

– Господи Исусе! Да это королевский напиток! – проревел он. – Отставить, ненасытные вы канальи! Бочки с питьевой водой – на борт, команду – на берег, на «Соколе» остаются только вахтенные. Устроим ночью роскошное пиршество, а уж потом опять возьмемся за испанцев.

Мы выполнили приказ. Услыхав новости о находке капитана и откладывающемся отплытии, команда «Черного сокола» весьма обрадовалась. В этой тишайшей гавани можно было и вовсе обойтись без вахтенных, но на борту тем не менее оставили троих, и они обиженно ворчали, сетуя на то, что пропустят все веселье. Остальные вернулись на берег, прихватив с собой жестяные кружки и провизию. На пляже мы собрали плавник, сложили из него огромный костер, а потом отловили нескольких огромных черепах и раскопали их кладки, чтобы разнообразить праздничное угощение черепашатиной и яйцами.

Я принимал участие во всех этих хлопотах без особого рвенья. Капитан Дуэйл был прекрасно осведомлен о том, что я в рот не беру спиртного, и, обладая злобным и язвительным нравом, особо указал, что я должен присутствовать на пиру. Рассчитывая получить обычную при подобных обстоятельствах порцию подначек, я не испытывал такого уж отвращения к своей будущей роли свидетеля вакханалии, так как был лаком до свежего черепашьего мяса.

Кутеж начался с наступлением ночи. Сумеречные небеса озарил ярко вспыхнувший костер, мерцавший необычайными, колдовскими переливами – синими, зелеными, белыми. На горизонте над лиловым морем дотлевал красным закат.

Странным было вино, которое пили из своих жестяных кружек капитан и его матросы. Я видел, что было оно густым и темным, будто замешенным на крови, а в воздухе разливался аромат давешних языческих специй, острых, насыщенных и поистине дьявольских – так могло повеять из вскрытой гробницы древних императоров. Еще более странным было опьянение этим вином: те, кто пил его, становились мрачны и задумчивы, не было ни обычных непристойных песен, ни обезьяньих ужимок.

Красный Барнаби выпил более остальных, ведь он начал прикладываться к вину, еще когда матросы только готовились к пиршеству. К нашему изумлению, после первой же кружки он перестал раздавать приказы и распекать нас, да и вообще больше не обращал на команду внимания – просто сидел, уставившись на закат, а взгляд его туманили неведомые грезы. После начала попойки и на остальных, одного за другим, напала необычайная, поразившая меня задумчивость. Никогда еще не видал я, чтобы на людей так действовало горячительное, ибо они не беседовали, не ели и вообще не шевелились, только время от времени поднимались и подходили к огромному кувшину, чтобы заново наполнить кружки.

Совсем стемнело, наш костер ослепительно сиял на фоне безлунного фиолетового неба, затмевая свет звезд. И вдруг пирующие начали подниматься на ноги, уставившись на невидимое во тьме море. Они стояли, беспокойно подавшись вперед; изо всех сил они вглядывались в даль, словно там им открылось нечто необычайное, и бормотали друг другу непонятные слова. Я не мог уразуметь, почему они, вперившись в горизонт, бубнят какую-то абракадабру, и заподозрил, что из-за вина их поразило безумие, ведь в темноте не было видно ни зги, и тих был берег, только прибой с едва слышным шорохом накатывался на песок.

Бормотание становилось все громче, кто-то из моряков поднял руку, указывая в море и восклицая, словно в горячечном бреду. Не ведая, во что может вылиться это нарастающее сумасшествие, я решил на всякий случай ретироваться. Но стоило мне двинуться с места, как ближайшие матросы, будто пробудившись ото сна, вмиг грубо скрутили меня, а потом, в своем пьяном угаре бормоча слова, которых я никак не мог разобрать, держали, пока один силой вливал в меня из жестяной кружки пурпурное вино.

Я отбивался как мог, теперь уж тем более не испытывая ни малейшего желания пробовать зловещий напиток, и потому немало его пролилось на песок. На вкус вино оказалось сладким, но обжигало горло не хуже адского пламени. Закружилась голова, чувства мои – слух, зрение, осязание – спутывались, как бывает при тропической лихорадке.

Вокруг все посветлело, повсюду разливалось призрачное кроваво-красное марево, что исходило не от костра и не от ночных небес. Я уже различал лица и силуэты пирующих, которые не отбрасывали теней; их всех окутывал розоватый ореол. А дальше – там, куда они глядели с такой тревогой и трепетом, – тьму озарял таинственный свет.

Безумным и богомерзким было видение, представшее моим глазам: волны больше не накатывали на прибрежный песок, море, а вместе с ним и «Черный сокол» исчезли вовсе, а на месте рифовых гребней уходили ввысь мраморные стены, словно подсвеченные давно минувшими рубиново-красными закатами. За стенами горделиво взмывали купола идолопоклоннических храмов и шпили языческих дворцов, виднелись широкие улицы и мощеные дорожки, по которым непрестанно сновали люди. Подумалось мне, что глазам моим предстал некий древний город – один из тех, какие процветали на заре времен. Я видел террасы с садами, красой превосходившими сады Эдема; прислушиваясь, различал и звуки цимбал, чарующие, будто женские стоны, и песни рогов, трубивших о давно забытых победах, и сладкозвучное пение прохожих, что спешили на некое невидимое мне священнодейство.

Свет, зарождавшийся на улицах и в домах, изливался вверх от городских стен. Он слепил небеса, скрывая горизонт за сияющей дымкой. Высоко над остальными вознеслось одно здание – храм, от которого свет поднимался густым красным потоком. Из-за распахнутых храмовых врат доносилась музыка, завораживающая и соблазнительная, будто далекие голоса ушедших лет. И люди радостно входили в эти врата, навсегда скрываясь с глаз, и никто из них не выходил обратно. Таинственная музыка словно звала, влекла меня, и мне уже не терпелось ступить на улицы чуждого города, слиться с толпой и войти в сияющий храм.

Воистину теперь я понимал, на что смотрели испившие вина моряки, о чем восхищенно перешептывались они друг с другом. Они тоже жаждали спуститься в город. Прямо у них под ногами начиналась широкая, мощенная мрамором дорога, которая, переливаясь красным, бежала через заросшие неведомыми цветами луга прямо к городским стенам.

Пока я смотрел и слушал, пение становилось все сладкозвучней, а музыка все таинственней, все ярче сияло розовое марево, наливаясь светом потерянных солнц, будто вызванных к жизни из вечной ночи искусством некроманта. И вот капитан Дуэйл, ни разу не обернувшись, ничего не сказав и даже не махнув рукой своим людям, медленно, как сомнамбула, двинулся вперед и ступил на мраморную дорогу. А за ним к городу так же медленно последовали Роджер Эглоун и остальные моряки.

Вероятно, и я должен был уподобиться им, повинуясь зову колдовской музыки. Ибо казалось мне тогда, что в прошлом я уже ходил по мостовым этого города и хорошо понимал, о чем поют цимбалы и хор. Я помнил, почему люди неустанно входили в храм и не выходили потом обратно. Казалось, там я должен встретить знакомые дорогие лица, причаститься к таинствам давно канувших на дно времен.

На мгновение я увидел и постиг все то, о чем помнило вино, погруженное в сон на дне океана. К счастью, я выпил этого чудовищного, богомерзкого напитка меньше, чем остальные, и он не так вскружил мне голову своими соблазнительными виденьями. Капитан Дуэйл и его команда шагали к городу, а мне вдруг показалось, что розоватое сияние чуть померкло. Высокие стены будто истончились, пошли рябью, купола сделались прозрачными. Розовый ореол сменился бледным могильным отсветом, призраками бродили по улицам прохожие, тоненько завывали иллюзорные рога и голоса. Над растянувшейся внизу дорогой снова заплескались смутные волны – Красный Барнаби и его матросы шествовали прямо под водой. Море над угасающими шпилями и стенами налилось темнотой, океан вновь окутала черная полночь, и город пропал, улетучившись, словно пузырек в кубке с вином.

Когда я понял, какая судьба постигла остальных, меня охватил ужас. Спотыкаясь в темноте, я бросился к заросшему пальмами холму в центре острова. Теперь уж не осталось ни малейшего следа розового света, а в небо вернулись звезды. Вскарабкавшись на холм, я обернулся к океану и разглядел огонек фонаря на корме «Черного сокола» и мерцающие угли костра на песке. На этом холме, испуганно и исступленно молясь, я и дождался рассвета.

Судьба Авузла Вутоккуана

I

– О великодушный и щедрый господин бедняков, умоляю о милости! – вскричал нищий.

Авузлу Вутоккуану, самому богатому и жадному ростовщику в Коммориоме, да и во всей Гиперборее, пришлось прервать нить размышлений, ибо его отвлек этот крик, зловещий и резкий, словно стрекот цикады. Он кисло уставился на нищего, просящего подаяние. В этот вечер мысли Авузла Вутоккуана на пути домой полны были восхитительных картин: сияя и дробясь разноцветными оттенками, благородные металлы, монеты, слитки, золотые и серебряные украшения, а также драгоценные каменья ручейками, реками и бурными каскадами устремлялись в сундуки Авузла Вутоккуана. Видение исчезло; остался назойливый и неприятный голос, умолявший о милостыне.

– Всего два пазура, о наищедрейший, и ты получишь от меня предсказание!

Авузл Вутоккуан снова взглянул на попрошайку. Никогда еще во время прогулок по Коммориому ему не доводилось встречать такого презренного представителя нищенского сословия. Попрошайка был на удивление дряхл, и его коричневую, как у мумии, кожу покрывала сетка морщин, будто сплетенная в джунглях гигантским пауком. Его лохмотья выглядели прямо-таки неправдоподобными; седая борода опускалась на грудь, теряясь среди лохмотьев и напоминая белый мох первобытных можжевельников.

– Мне не нужны твои пророчества.

– Один пазур.

– Нет.

Глаза нищего в запавших глазницах полыхнули злобой – они были словно головы двух ядовитых гремучих змей в норе.

– Тогда, о Авузл Вутоккуан, – прошипел нищий, – ты получишь свое предсказание даром. Слушай же, что уготовила тебе судьба: безбожная и безмерная любовь, которую ты питаешь к вещам, заведет тебя в странное место, где ты встретишь свой конец, какого не видали и не увидят ни солнце, ни звезды. Тайное сокровище, сокрытое под землей, заманит тебя в ловушку, и сама земля поглотит тебя.

– Пошел прочь! – сказал Авузл Вутоккуан. – Поначалу слова твои звучали более чем загадочно, однако закончилось все банальностью. Мне не нужен нищий попрошайка, чтобы узнать судьбу, которая и без того суждена всему живому.

II

Это случилось спустя много месяцев, в год, который историкам доледникового периода известен как год Черного тигра. Авузл Вутоккуан был в своем доме, в комнате на первом этаже, где обычно вел дела. Косой луч алого заката на краткий миг проник в окно, зажег радужными искрами змеящийся узор лампы на медных цепях, украшенной самоцветами, вдохнул огонь в крученые серебряные и золотистые нити на потемневших шпалерах. Авузл Вутоккуан, сидевший в охристой тени за пределами круга света, вперил суровый и насмешливый взор в клиента, чье смуглое лицо и темный плащ позолотило гаснущее светило.

Клиент был чужестранцем, вероятно купцом из дальних стран, рассуждал ростовщик, или представителем более сомнительной профессии. Узкие, косящие глаза цвета зеленого берилла, растрепанная борода с синим отливом и странный покрой прискорбного одеяния свидетельствовали о чужеземном происхождении.

– Три сотни джалов немалая сумма, – задумчиво промолвил ростовщик. – К тому же я совсем тебя не знаю. Как я могу тебе доверять?

Гость вытащил из-за пазухи мешочек из шкуры тигра, перевязанный сухожилием, ловко раскрыл его и выложил на стол перед Авузлом Вутоккуаном два неограненных изумруда невероятного размера и безупречной чистоты. Поймав косой солнечный луч, сердцевины изумрудов вспыхнули холодным льдистым огнем; и алчные огоньки зажглись в глазах ростовщика. Однако его голос остался спокойным и равнодушным.

– Возможно, я соглашусь ссудить тебе сто пятьдесят джалов. Изумруды трудно пристроить; и, если ты не вернешься их выкупить, мне придется раскаяться в собственной щедрости. Однако я готов рискнуть.

– Ссуда, о которой я прошу, лишь десятая часть их истинной цены, – возразил клиент. – Давай двести пятьдесят? Мне говорили, в Коммориоме есть и другие ростовщики.

– Готов дать разве что две сотни. Камни и впрямь хороши. Но ты же мог их украсть, почем мне знать? Не в моих привычках задавать нескромные вопросы.

– Бери, – поспешно промолвил чужестранец и безропотно принял серебряные монеты, которые отсчитал ему Авузл Вутоккуан.

Ростовщик с сардонической ухмылкой смотрел ему вслед и размышлял. Он был уверен, что камни украдены, но это ничуть его не заботило. Не важно, кому они принадлежали раньше и какова их история; отныне эти драгоценности станут ценным пополнением сундуков Авузла Вутоккуана. Даже меньший из изумрудов был гораздо дороже трехсот джалов, но что-то подсказывало ростовщику, что чужестранец едва ли вернется за своими камнями… Не было никаких сомнений, что этот человек – вор и рад избавиться от доказательств своего преступления. А что до их настоящего владельца, то разве должно это заботить ростовщика? Теперь изумруды – его законная собственность, и по молчаливому согласию между ним и чужестранцем сумма серебром была скорее платой за камни, чем займом.

Закатный свет быстро померк, и в сизых сумерках погасли металлические нити в оконных занавесях и цветные глаза самоцветов. Авузл Вутоккуан зажег резную лампу, отпер медный сундучок и высыпал на стол к изумрудам сверкающий ручеек из камней. Тут были бледные ледышки топазов из Мху Тулана и царственные кристаллы турмалина из Чо Вулпаноми; холодные и неуловимые сапфиры с севера, и арктические сердолики, похожие на замерзшую кровь; и южные алмазы, сверкавшие изнутри белыми звездами. Горки алых, немигающих рубинов и переливчатые, словно тигриный глаз, самоцветы; гранаты и алаброндины сияли мрачным пламенем в свете лампы рядом с беспокойным блеском опалов. Были здесь и изумруды, но ни один не мог сравниться чистотой и размером с теми, которые ростовщик приобрел нынче вечером.

Авузл Вутоккуан разложил камни сияющими рядами и кругами, как делал много раз, а все изумруды отложил в сторону вместе с новыми приобретениями, капитанами в шеренге. Он был весьма доволен сделкой, доволен своими ломящимися от сокровищ шкатулками. Ростовщик разглядывал камни с алчной любовью и скупым самодовольством; его глазки напоминали бусинки яшмы, вдавленные в морщинистую кожу, как в потемневшую от времени пергаментную обложку старинного сборника сомнительных магических ритуалов. Деньги и драгоценные камни – лишь они неизменны и неразрушимы в мире вечных перемен и случайностей, рассуждал ростовщик.

Его размышления были внезапно прерваны удивительным происшествием – два самых крупных изумруда без предупреждения, ибо он не касался их и никак не тревожил, откатились в сторону от своих сородичей по гладкому ровному столу из черного дерева огга; и не успел изумленный ростовщик преградить им путь рукой, камни исчезли за краем стола и с мягким стуком ударились об ковер.

Подобное поведение было неслыханным и весьма необычным, если не сказать непостижимым, но ростовщик не задумываясь вскочил, думая только о том, как вернуть свои драгоценные камни. Едва успев обогнуть стол, он заметил, как они, продолжив свое таинственное передвижение, юркнули за дверь, которую чужестранец, уходя, не закрыл. Дверь вела во двор, а двор выходил на улицы Коммориума.

Авузл Вутоккуан был встревожен, но скорее тем, что может потерять свои драгоценные камни, чем их загадочным побегом. Он продолжил погоню с живостью, какой мало кто мог от него ожидать, и, распахнув дверь, увидел, что хитрые камни с необъяснимым проворством скользят по неровным плитам двора. Сумерки сменились ночной синевой, но камни как будто иронически подмигивали Авузлу Вутоккуану странным фосфоресцирующим блеском. Ясно различимые во тьме, они выкатились через незапертые ворота на главную улицу и пропали из виду.

Авузл Вутоккуан уже заподозрил, что камни заколдованы, но даже перед лицом неведомого чародейства не желал отказаться от того, за что заплатил немалую сумму в двести джалов. Он выскочил на улицу и остановился, только чтобы понять, в какую сторону покатились камни.

Полутемная улица была почти пуста, ибо достойные жители Коммориома в этот час вкушали вечернюю трапезу. Набирая обороты и легко скользя по земле, камни свернули влево – в ту сторону, где находились пригороды, не отличавшиеся почтенной репутацией, а за ними расстилались дремучие джунгли. Авузл Вутоккуан понимал, что, если хочет догнать свои камни, должен поднажать.

Пыхтя и сопя от непривычных усилий, ростовщик снова бросился в погоню, однако расстояние между ним и камнями не уменьшалось; изумруды катились с умопомрачительной легкостью, почти порхали, порой позвякивая о камни мостовой. Их яростный и изумленный преследователь задыхался, и, несмотря на страх потерять камни из виду, ему пришлось сбросить скорость, но, странное дело, камни тоже замедлились, словно приноравливаясь к нему и сохраняя между ним и собой ту же дистанцию.

Ростовщик пригорюнился. Свет изумрудов вел его в удаленные кварталы Коммориома, где обитали одни воры, убийцы и нищие. По пути встречались типы подозрительной наружности – они потрясенно взирали на скользившие по земле камни, но не делали попыток их остановить. Вскоре смрадные лачуги, мимо которых бежал Авузл Вутоккуан, стали ниже, а пустыри между ними увеличились; затем лачуги перестали попадаться вовсе, и только опасные огоньки сверкали в полной темноте под опахалами высоких пальм.

Все еще прекрасно различимые во мраке, насмешливо фосфоресцируя, изумруды катились перед ним по темной дороге. Ростовщику показалось, что он сумел немного нагнать своевольные камни. Его вялые ноги и тучное тело изнемогали от усталости, дышать было решительно нечем, но возродившаяся надежда гнала вперед, и он бежал, задыхаясь от алчности. Полная луна, словно крупный янтарь, встала над джунглями и осветила дорогу.

Теперь Коммориом остался далеко позади, и больше ростовщику не попадалось ни хижин, ни прохожих. Его слегка потряхивало то ли от страха, то ли от холодного ночного воздуха, но он не останавливался, а медленно, но верно приближался к изумрудам, чувствуя, что скоро их настигнет. И был так поглощен этим странным преследованием, стараясь не отводить взгляда от камней, что не заметил, как сошел с главной дороги. Сам того не ведая, ростовщик ступил на узкую тропу, которая петляла между высокими деревьями, чья листва шелестела над головой, дробя лунный свет, и серебристые вспышки чередовались с глубокой, словно древесина черного дерева, тьмой. Нелепо и злобно скорчившись, точно гигантские ретиарии, деревья обступали его со всех сторон, но ростовщик не думал об их туманных угрозах, и ему не было дела ни до зловещей одинокой тропы, ни до запаха сырости под деревьями, словно исходившего от невидимых водоемов.

Все ближе и ближе подступал он к камням, что катились, издевательски подмигивая, почти в пределах досягаемости, иногда как будто оглядываясь на него, чтобы одарить обольщающим и насмешливым взором зеленых глаз. Затем, когда он совершил последний и решающий рывок, камни внезапно исчезли, как будто их поглотили лесные тени, черными питонами разлегшиеся поперек залитой лунным светом тропы.

Смущенный и обескураженный, Авузл Вутоккуан растерянно разглядывал то место, куда они исчезли. Тропа заканчивалась входом в пещеру, молчаливо зиявшую перед ним и ведущую в неведомые подземные глубины. Пещера выглядела подозрительно, вход зарос неведомыми травами и щетинился острыми камнями. Будь Авузл Вутоккуан не в таком возбуждении, он сто раз подумал бы, прежде чем войти, но сейчас им двигали азарт погони и алчность.

Пещера, столь коварно поглотившая его изумруды, круто уходила вниз во тьму. Низкая и узкая, она сочилась по стенам зловонной жидкостью, но ростовщика вдохновляло сияние камней, которые, казалось, парили перед ним в воздухе, освещая ему путь. Спуск заканчивался извилистым коридором, в котором Авузл Вутоккуан снова начал догонять свою неуловимую собственность, и надежда вспыхнула в его вздымающейся груди.

Он почти схватил свои изумруды, но, воспользовавшись резким поворотом, они ловко выскользнули из его рук. Завернув за угол вслед за ними, ростовщик застыл в изумлении, будто остановленный невидимой рукой. На несколько мгновений он почти ослеп от голубоватого сияния, исходящего от стен и потолка громадной пещеры, в которую вступил; но еще больше он изумился при виде разноцветного великолепия, что блистало, сияло, сверкало у самых его ног.

Авузл Вутоккуан стоял на узком каменном выступе, а все пространство перед ним и под ним было заполнено драгоценными камнями, как амбар зернами! Словно все рубины, опалы, бериллы, алмазы, аметисты, изумруды, хризолиты и сапфиры на свете собрали и сбросили в бездонную пропасть. Ростовщику показалось, что его собственные изумруды спокойно возлежат на вершине ближайшей насыпи, но вокруг было столько камней такого же размера и чистоты, что он засомневался.

Разглядывая это неописуемое богатство, он не мог поверить глазам. Затем, издав крик восторга, спрыгнул с выступа, почти по колено увязнув в перекатывающихся звенящих самоцветах. Зачерпнув полные пригоршни мерцающих камней, он с ленивым сладострастием позволил им медленно просочиться между пальцами и с легким звоном упасть в громадную кучу. Моргая от удовольствия, ростовщик любовался свечением и царственными оттенками сходящихся и расходящихся волн; наблюдал, как камни ровно горят, подобно углям или тайным звездам, и ярко вспыхивают, воспламеняясь блеском друг от друга.

В самых смелых мечтах Авузл Вутоккуан не воображал такого богатства. Играясь с неисчислимыми самоцветами, он восторженно лопотал, не замечая, что все глубже погружается в бездонную яму. Камни успели поглотить его ноги до пухлых ляжек, прежде чем алчный восторг сменился легкой тревогой.

Осознав, что погружается в свое новообретенное богатство как в предательские зыбучие пески, ростовщик попытался выбраться за уступ, но лишь беспомощно барахтался в самоцветах, которые расходились, засасывая его еще глубже, до тех пор пока сияющая зыбкая насыпь не дошла ему до пояса.

Безумный ужас перед невыносимой иронией создавшегося положения охватил Авузла Вутоккуана. Он закричал, и словно в ответ на его призыв сзади раздался злобный и вкрадчивый смешок. С болезненным усилием повернув толстую шею, ростовщик увидел за спиной странную тварь, примостившуюся на уступе над самоцветной бездной. В этой твари решительно не было ничего человеческого, и в то же время ее нельзя было сравнить ни с одним из животных, ни с одним из известных божеств или демонов Гипербореи. Это обстоятельство нисколько не уняло ужаса и тревоги ростовщика, ибо тварь была огромной, белесой и приземистой, с жабьим лицом и раздутым телом кальмара, а также бесчисленными конечностями и отростками, точно у каракатицы. Тварь распласталась на уступе; ее голова, лишенная подбородка и с длинной щелью рта, нависала над бездной, а глаза без век косились на Авузла Вутоккуана. Ростовщику совсем подурнело, когда тварь заговорила голосом густым и тошнотворным, как расплавленный трупный жир, капающий из колдовского котла.

– Эй, кто у нас тут? Клянусь черным алтарем Цатоггуа, это толстый ростовщик, увязший в моих драгоценностях, как заблудшая свинья в трясине!

– Помоги мне! – вскричал Авузл Вутоккуан. – Разве не видишь, что я тону?

Тварь издала маслянистый смешок.

– Да, разумеется, я вижу твои затруднения… Что ты здесь делаешь?

– Я пришел за своими изумрудами, прекрасными и безупречными камнями, за которые заплатил двести джалов.

– Говоришь, твоими? Боюсь, мне придется возразить. Эти камни мои. Не так давно они были украдены из этой пещеры, где много веков я собираю и охраняю мои подземные сокровища. Увидев меня, вор в страхе сбежал… скатертью дорога. Он взял только два изумруда, которые все равно ко мне вернутся, – мои камни всегда ко мне возвращаются, стоит мне их позвать. Вор был тощим и костистым, не жалко было его отпустить, чтобы заполучить взамен пухлого и откормленного ростовщика.

В нарастающем ужасе Авузл Вутоккуан не понимал ни слов, ни намерений твари. Драгоценная куча медленно, но верно оседала под ним, зеленые, желтые, алые и фиолетовые камни ярко вспыхивали на уровне его груди и с легким звоном расходились под мышками.

– Спасите! – завопил он. – Меня засасывает!

Сардонически ухмыльнувшись и показав при этом раздвоенный кончик толстого белого языка, невиданная тварь соскользнула с уступа, словно в теле у нее не было костей, и, распластав плоское тело – едва ли ей грозила опасность утонуть, – заструилась туда, откуда могла дотянуться своими осьминожьими конечностями до обезумевшего ростовщика. Одним точным и быстрым движением она выдернула его из трясины и, не тратя слов и времени, принялась лениво и методично поглощать.

Невидимый город

– Да чтоб тебя, – просипел Лэнгли, с трудом разомкнув распухшие и запекшиеся от жары губы. – Ты выхлебал в два раза больше положенного, а мы ведь посреди Лобнора, и воды больше нет.

Он потряс флягу, которую ему только что вернул Фёрнэм. Во фляге едва булькало, и Лэнгли грозно нахмурился.

Двое оставшихся в живых членов археологической экспедиции посмотрели друг на друга с неприязнью, которая зародилась совсем недавно, но чем дальше, тем больше крепла. Обгоревшее на солнце лицо Фёрнэма, начальника экспедиции, так и вспыхнуло от гнева под слоем пыли: Лэнгли был несправедлив – Фёрнэм едва смочил губы и распухший язык. Его собственная фляга, из которой они оба перед тем пили по очереди, недавно опустела.

До сегодняшнего дня этих двоих связывала теснейшая дружба, и они прониклись еще большим взаимным уважением после многомесячных скитаний по пустыне в безнадежных поисках мифического разрушенного города Кобар. Нынешняя ссора была результатом помутнения рассудка, жесточайшей усталости и напряжения, вызванного их отчаянной ситуацией. Они уже очень долго брели по Лобнору, где не было ни единого колодца, а солнце расплавленным свинцом изливало им на головы свои раскаленные лучи, и время от времени на Лэнгли находило.

– Скоро должны выйти к реке Тарим, – сухо отозвался Фёрнэм, пропустив мимо ушей несправедливое обвинение. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не высказать в весьма язвительной форме все, что он думает о товарище.

– А если не выйдем, то исключительно по твоей вине, – отрезал тот. – С самого начала экспедицию как будто сглазили, и я ничуточки не удивлюсь, если все дело в тебе. Тебе же взбрело в голову разыскивать этот чертов Кобар. Я в него никогда не верил.

Фёрнэм мрачно поглядел на Лэнгли. Он и сам уже был готов сорваться, и у него не осталось сил терпеть выходки друга, но он взял себя в руки и молча отвернулся. Путники снова побрели вперед, демонстративно глядя в разные стороны.

В экспедицию, спонсируемую одним нью-йоркским музеем, поехали пятеро американцев. Они выдвинулись два месяца назад из Хотана, намереваясь тщательно изучить древности в восточном Туркестане. На каждом шагу их преследовали неудачи, а главная цель – развалины Кобара, города, якобы построенного в здешних местах древними уйгурами, – постоянно ускользала, будто неуловимый мираж. Члены экспедиции обнаружили руины других поселений, откопали несколько греческих и византийских монет и парочку разбитых статуй Будды, но не нашли ничего уникального или ценного с музейной точки зрения.

Еще в самом начале путешествия, сразу после оазиса Черчен, один археолог умер от гангрены, вызванной укусом злобного двугорбого верблюда. Второй отправился поплавать на мелководье в Тариме рядом с тростниковыми болотами Лобнора, у него свело судорогой ногу, и он утонул – спасти его не успели. Третьего сгубила неведомая хворь. И наконец, двоих уцелевших, Фёрнэма и Лэнгли, во время упорных, но безуспешных поисков затерянного города где-то посреди Лобнора, этого загадочного высохшего внутреннего моря к югу от Тарима, бросили монгольские проводники. Дезертиры увели верблюдов и унесли почти весь провиант, оставив американцам лишь винтовки, фляги, пару банок с консервами, личные вещи да те древности, которые успела собрать экспедиция.

Поступок этот был совершенно необъясним, ведь до того монголы выполняли свои обязанности добросовестно. Однако за день до описываемых событий они почему-то заупрямились, не желая идти дальше в бесконечные каменистые холмы.

Фёрнэм разбирал их язык лучше Лэнгли и понял: они чего-то боятся. С этой областью Лобнора были связаны какие-то суеверия и сказки, но проводники упорно отказывались объяснить, что именно их пугает, и Фёрнэм так ничего толком и не разузнал.

И вот теперь, бросив в песках все, кроме еды, воды и винтовок, двое американцев шли на север в сторону Тарима, от которого их отделяло около семидесяти миль. Если удастся добраться до реки, можно будет попросить о помощи в одном из немногочисленных рыбацких поселений, а там и вернуться к цивилизации.

Уже второй день они блуждали под испепеляющим солнцем по унылой сверкающей пустыне. Лэнгли мучился больше Фёрнэма: он чуть прихрамывал, а винчестер постепенно налился такой невыносимой тяжестью, что, несмотря на все увещевания Фёрнэма, Лэнгли его бросил – теперь у них осталась только одна винтовка на двоих.

Солнце чуть опустилось к горизонту, но продолжало нещадно палить, превращая все вокруг в жгучее пекло, настоящий раскаленный ад. Ветра не было, лишь иногда непонятно откуда налетевший яростный порыв бросал мелкий песок в лица путников, а потом так же внезапно стихал. Отраженные солнечные лучи и тепло поднимались от земли слепящим маревом.

Лэнгли и Фёрнэм вскарабкались на очередную невысокую каменистую гряду и остановились, изнемогая от усталости и жары. Перед ними раскинулась неглубокая широкая долина, и в самой ее середине измученные путешественники с удивлением различили совершенно ровную квадратную выемку, явно рукотворную, шириной где-то в треть мили. Внутри этой выемки не было ничего – ни развалин, ни строений, – зато имелись многочисленные ямы, чье расположение наводило на мысль о плане некоего города.

Путники поморгали, вгляделись в колеблющийся от жара воздух, и им обоим захотелось протереть глаза: на мгновение выемка заискрилась светом, а внизу воздвиглись бесчисленные сияющие шпили и колонны, которые, впрочем, тут же растаяли, словно мираж.

Фёрнэм и Лэнгли начали спускаться по пологому откосу к загадочной выемке. Воспоминание о недавней ссоре все еще было свежо в их памяти, но обоих занимала одна и та же невысказанная мысль: если на этом месте когда-то находился древний город, возможно, там остался колодец или источник.

Приблизившись к краю, они поразились, до чего он ровный. Природа такого создать не могла: котлован как будто выкопали только вчера, и его гладкие стены не успел испортить ветер, а на удивительно чистом дне темнели многочисленные квадратные ямы, выстроившиеся прямыми, пересекающимися между собой рядами, – словно подвалы еще не построенных или уже разрушенных домов. От таинственного зрелища исследователям делалось все больше не по себе; к тому же время от времени их ослепляли вспышки неуловимого света, и в котловане снова на мгновение проявлялись призрачные башни и колонны.

Пораженные и испуганные путники остановились. Каждый спрашивал себя, не солнечный ли это удар. У них как будто начинался бред. От нагретой земли волнами шел невыносимый жар, но от широкой выемки тянуло промозглой прохладой, словно от холодного камня в летний день. От этой прохлады обоим немного полегчало, но, с другой стороны, новая необъяснимая загадка встревожила их еще больше.

Когда они подошли к самому краю, холод стал ощутимее. Отсюда было видно, что ровные стены уходят вниз под прямым углом, а глубина выемки составляет футов двадцать, а то и больше. Вокруг зиявших на дне загадочных ям не было ни песка, ни камней, ни мусора.

– Господи, что это такое? – пробормотал Фёрнэм, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Лэнгли.

Он склонился над котлованом и уставился вниз, лихорадочно соображая. Сталкиваться с таким явлением ему еще не приходилось, и ни о чем подобном он никогда не читал. Однако непостижимая загадка меркла перед более насущной проблемой: им с Лэнгли нужно как-то спуститься по гладким отвесным стенам. Некогда разгадывать природу необычайного явления – сейчас гораздо важнее найти колодец и утолить жажду.

Неожиданно у Фёрнэма случился приступ головокружения, земля под ногами качнулась, он оступился и упал.

Едва не потеряв сознание, он зажмурился, понимая, что сейчас рухнет с высоты в двадцать футов. Но падение, против ожиданий, оказалось недолгим. Изумленный Фёрнэм открыл глаза и увидел, что растянулся в полный рост и лежит животом на воздухе, вернее, на какой-то жесткой и плоской невидимой поверхности прямо над котлованом. Раскинутые руки ощущали под собой что-то ледяное и гладкое, похожее на мрамор, и холод, исходивший от этого чего-то, проникал даже под одежду. Вылетевшая из рук винтовка висела тут же.

Раздался изумленный крик Лэнгли, а потом Фёрнэм почувствовал, как товарищ тянет его за ноги назад к краю. Он скользил по невидимой поверхности, ровной, словно асфальт, и гладкой, будто стекло. Лэнгли помог ему подняться. Взаимные разногласия были на время позабыты.

– Я что, спятил?! – поразился Лэнгли. – Думал, тебе крышка. Куда это мы угодили?

– «Угодили» – хорошо сказано, – задумчиво отозвался Фёрнэм, пытаясь прийти в себя. – Там в этой яме какая-то осязаемая, но совершенно прозрачная поверхность – неведомое явление химии или геологии. Черт его знает, что это такое, откуда взялось и кто это устроил. Мы обнаружили тайну, рядом с которой меркнет даже Кобар. Предлагаю отправиться на разведку.

Он сделал шаг вперед, очень осторожно, все еще опасаясь свалиться, и встал в воздухе прямо у края.

– Раз у тебя получилось, то и я смогу. – И Лэнгли последовал его примеру.

Они отправились по невидимой дороге к центру котлована – Фёрнэм впереди, Лэнгли позади, – но двигались очень медленно и осторожно. При взгляде под ноги их охватывало совершенно дикое ощущение.

Путники шли между двумя рядами загадочных темных ям, которые разделяло около пятидесяти футов. Это очень походило на улицу. Немного по ней продвинувшись, Фёрнэм решил свернуть влево и заглянуть в яму, но дойти до нее не смог: помешала невидимая ровная стена, как будто он уперся в здание.

– Вероятно, мы обнаружили город, – объявил он и ощупью двинулся вдоль прозрачной и абсолютно гладкой стены.

Вскоре ему попался проем шириной футов пять. Шаря руками, подобно слепцу, Фёрнэм определил, что толщина стены составляет около шести дюймов, но дотянуться до верха проема так и не сумел. Они с Лэнгли беспрепятственно вошли внутрь; под ногами по-прежнему была ровная поверхность.

На мгновение над головой вспыхнул свет, засияли огромные арки и галереи, что переливались неуловимыми цветами, словно радуги в фонтанных брызгах. Потом все исчезло и вновь осталось лишь палящее солнце в пустынных небесах. От невидимых строений еще явственнее веяло холодом – Лэнгли с Фёрнэмом уже едва не дрожали. Впрочем, по сравнению со зноем пустыни это было очень приятно, и жажда перестала так сильно их терзать.

Теперь им удалось заглянуть в квадратную яму. Дело близилось к вечеру, и различить дно в косых солнечных лучах они так и не сумели, зато увидели нечто загадочное и непонятное, неподвижно зависшее в устье ямы. Обоих путешественников пробрал озноб, гораздо сильнее, чем от странного холода.

– У меня, похоже, начались галлюцинации, – признался Лэнгли.

– Да и у меня тоже, – кивнул Фёрнэм.

В яме горизонтально зависло длинное безволосое тело светло-серого цвета – словно покойник в невидимом саркофаге или гробнице. Рост существа составлял ни много ни мало девять футов. Фигура отчасти человекообразная: две ноги, две руки, вот только голова была совершенно ни на что не похожа – две пары огромных изогнутых ушей, испещренные по краю дырочками, вместо носа, рта и подбородка – чудовищный хобот, змеиными кольцами ложившийся на грудь. Глаза – если это, конечно, были глаза – прикрыты кожистыми, жутко сморщенными, лишенными ресниц веками.

Существо лежало неподвижно и наводило на мысль о хорошо сохранившемся трупе или мумии. Наполовину на солнце, наполовину в тени, оно зависло над бездонной ямой, а под ним, когда глаза привыкли к полумраку, Фёрнэм и Лэнгли различили еще одно такое же.

Ни один из них не решился высказать очевидно безумные догадки. Тайна, с которой они столкнулись, была слишком невозможной, слишком дикой, слишком ошеломительной.

– Думаешь, они все мертвы? – наконец выдавил Лэнгли.

Но Фёрнэм не успел ответить: где-то неподалеку раздался тихий пронзительный свист, будто какое-то неземное создание вдруг заиграло на флейте музыку, едва уловимую для человеческого уха. Невозможно было определить, откуда она доносится, – свист долетал то с одной стороны, то с другой, слышался то ближе, то дальше. Он не прерывался и тянулся на высокой ноте, будоража и ужасая отголосками неведомых миров и далеких измерений. Вот звук чуть затих, уходя куда-то в запределье, а потом усилился, стал еще отчетливей, приблизился.

Путешественников охватил несказанный испуг, и они озирались, пытаясь определить источник. Но не могли. Вокруг ничего не двигалось, незыблемо стояли каменистые склоны котлована, лишь слегка переливался от жары воздух.

Свист смолк, и наступила зловещая мертвая тишина. Но Фёрнэм и Лэнгли чувствовали, как кто-то или что-то подкралось к ним и тайком подбирается все ближе, и оба уже готовы были в страхе закричать. Они словно очутились в иной реальности, в бредовом видении, в мираже, где обитал неуловимый и неведомый ужас.

Путешественники вглядывались и вслушивались, но тщетно. Вдруг Лэнгли вскрикнул и рухнул на невидимый пол: что-то холодное, но вполне осязаемое повалило его на спину и стиснуло, точно в объятиях анаконды. Он беспомощно лежал, не в силах даже дернуться, а неведомый демон всей своей тяжестью прижал его к земле, сдавил руки и ноги, парализовал ледяным холодом, словно пришедшим из космоса. Что-то прикоснулось к горлу, сначала легонько, потом сильнее, и наконец его прошила невыносимая боль, как будто в кожу вонзили сосульку.

В глазах у Лэнгли потемнело, но боль ослабла, будто нервные окончания, доставлявшие весть о ней в мозг, растянулись тонкой паутинкой поверх зияющей бездны бесчувственности.

Услышав крик товарища, Фёрнэм на мгновение замер: у него на глазах Лэнгли упал, вяло дернулся и застыл – веки опущены, лицо побледнело. Не понимая, что происходит, Фёрнэм ошалело отметил про себя, что одежду Лэнгли странным образом придавило к телу невидимым весом. Вот из шеи тонкой струйкой брызнула кровь – красный ручеек вытянулся на несколько дюймов вверх и расцвел венчиком розового тумана.

В голове у Фёрнэма ворочались бессвязные дикие мысли. Все это было слишком невероятно, слишком нереально. Наверное, у него помутился рассудок, он сходит с ума… но на Лэнгли напал какой-то невидимый вампир, затаившийся в невидимом городе.

Фёрнэм схватился за винтовку и шагнул к товарищу. Пошарив рукой в воздухе, он нащупал что-то холодное, склизкое, напряженное и изогнутое, похожее на согбенную спину. Кончики пальцев мгновенно онемели. А потом как будто невидимая рука с силой оттолкнула его.

Путешественник покачнулся, сделал несколько шагов назад, но удержал равновесие и опять осторожно приблизился. Тонкая кровяная струйка все еще била из горла Лэнгли и исчезала в воздухе. Прикинув положение нападающего, Фёрнэм поднял винтовку и тщательно прицелился.

Раздался оглушительный выстрел, за которым последовало долгое эхо, точно звук многократно отразился от стен лабиринта. Кровь перестала бить фонтанчиком и просто потекла из ранки. Нападавший не издал ни звука и никак себя не проявил. Фёрнэм с сомнением огляделся, гадая, достиг ли выстрел цели. Может, тварь удалось напугать, а может, она до сих пор бродит поблизости и вот-вот прыгнет на него или снова набросится на Лэнгли.

Тот был бледен и не двигался. Кровь остановилась. Фёрнэм нагнулся, собираясь растолкать товарища, но застыл. Над лицом и грудью Лэнгли сгустился серый туман; вот он уплотнился, сложился в осязаемые черты, стремительно потемнел и превратился в чудовищное создание, лежавшее подле Лэнгли и отчасти на нем. В боку у неподвижной твари чернело пулевое отверстие, откуда медленно сочилась вязкая лиловая субстанция, – по всей видимости, существо было мертво.

В его облике не было ничего земного: вытянутое тело беспозвоночного напоминало удлиненную морскую звезду, ее лучи заканчивались мощными щупальцами, а круглую бесформенную голову венчал изогнутый клювик с концом-иголочкой, словно у гигантского насекомого. Этот пришелец с далеких планет или из иных измерений совершенно не походил на мумии из ямы. Фёрнэму подумалось, что это нечто вроде неразумного животного. Его неведомая органика, вероятно, становилась видимой только после смерти существа.

В мозгу крутились безумные догадки. На что же они с Лэнгли наткнулись? Может, это поселение, где обитают представители неизвестных человечеству миров? Из какого материала воздвигнуты эти здания? И кто их строил? Откуда явились эти строители? С какой целью? Давно ли стоит этот город? А может, это руины, сами жители мертвы и лежат в склепах, а по улицам бродил лишь этот чудовищный вампир, покусавший Лэнгли?

Содрогаясь от отвращения перед дохлым монстром, Фёрнэм поволок из-под него бесчувственного Лэнгли. К мерзкой полупрозрачной твари он старался не прикасаться; она клюнула носом, колыхнувшись как желе.

Теперь ссора в пустыне вспоминалась как нечто очень далекое и нелепое, а собственная злость на Лэнгли казалась Фёрнэму каким-то смутным сном, который совершенно вытеснила из головы нечеловеческая зловещая тайна. Он нагнулся над другом, с опаской вгляделся в его лицо и увидел, что на щеки возвращается румянец, а веки слегка трепещут. Кровь на крошечной ранке запеклась. Фёрнэм взял флягу, просунул горлышко Лэнгли между зубами и влил ему в рот остатки воды.

Через несколько секунд Лэнгли смог сесть. Фёрнэм помог ему подняться на ноги, и они вдвоем принялись ощупью выбираться из прозрачного лабиринта.

Они прошли через давешний проем, и Фёрнэм, все еще поддерживая товарища, решил отступать по той же улице, которая их сюда привела. Но не успели они преодолеть и нескольких шагов, как услышали тихое, едва различимое шуршание и какой-то загадочный скрежет. Шуршало со всех сторон, словно вокруг собралась невидимая толпа, но скрежет вскоре стих.

Путники осторожно побрели дальше, чувствуя нависшую над ними неизъяснимую угрозу. Лэнгли уже достаточно оправился и мог идти сам, и Фёрнэм держал винчестер на изготовку. Приглушенное шуршание стало еще тише, но по-прежнему доносилось со всех сторон.

Плечом к плечу Фёрнэм и Лэнгли шагали между рядами темнеющих ям. Но шагов через десять холодная ровная поверхность под ногами вдруг оборвалась, они провалились в пустоту и, пролетев несколько футов, на что-то грохнулись. Наверное, они попали на вершину гигантской лестницы: оба потеряли равновесие, упали, покатились по каким-то, похоже, ступеням и рухнули внизу, оглушенные.

От удара Лэнгли отключился, но Фёрнэм смутно что-то различал, как будто в причудливом сне: ему послышался приглушенный призрачный шелест, потом до лица легонько дотронулось что-то холодное и влажное, его окутал, беспредельной волной захлестнул удушливый сладкий запах. Шелест сменился гулкой тишиной, тьма сомкнулась над Фёрнэмом, и он стремительно соскользнул в небытие.

Очнулся он уже ночью. Глаза слепила полная луна, но потом Фёрнэм понял, что она не круглая, а какая-то перекореженная, будто на картине художника-кубиста. Сбоку и сверху сияли хрустальные углы, пересечения и переплетения – прозрачное архитектурное буйство, громоздившиеся друг на друга купола и стены. Фёрнэм повернул голову, и в глаза на мгновение плеснуло призрачной радугой – лунно-желтой, зеленой и фиолетовой; потом она исчезла.

Фёрнэм понял, что лежит как будто на стеклянном полу, в котором искрится отраженный свет, а рядом Лэнгли, но все еще без сознания. Они оба, несомненно, по-прежнему находились в том загадочном каменном мешке, куда упали, споткнувшись на невидимых ступенях. Где-то далеко справа сквозь многочисленные прозрачные перегородки виднелись смутные очертания Лобнора, такие же искаженные и преломленные, как и луна.

Почему, интересно, город стал видимым? Быть может, материал, из которого он построен, частично проявился в неизвестном лунном излучении? Подобное объяснение нельзя было назвать научным, но ничего другого Фёрнэм пока что придумать не смог.

Приподнявшись на локте, он разглядел блестящие очертания исполинской лестницы, с которой они с Лэнгли скатились. По ней спускалось полупрозрачное существо – призрачная версия того мумифицированного трупа в яме. Нечеловечески быстрыми и широкими шагами существо приблизилось к Фёрнэму и склонилось над ним; хобот вопросительно двинулся туда-сюда и застыл в паре дюймов от лица пленника. Над основанием хобота фосфоресцировали два круглых глаза-фонаря, испускавших яркие лучи.

Под этим неземным взглядом Фёрнэм застыл. Исходивший от существа свет бесконечным потоком заливал его собственные глаза, проникая прямо в мозг. Из света складывались образы, поначалу бесформенные и непонятные, но с каждым мгновением все более ясные и четкие. Потом они обросли подобием слов, которые непостижимым образом, словно во сне, Фёрнэм понимал.

– Мы не хотим причинять вам вред, – говорил загадочный голос. – Но вы нашли наш город, и вас нельзя отпускать. Люди не должны узнать о нас. Мы живем тут уже много лет. Когда мы только обосновались здесь, Лобнор был плодородным краем. Мы бежали в ваш мир с большой планеты, что раньше обращалась вокруг Солнца и целиком состояла из ультрафиолетовой субстанции, но погибла от ужасной катастрофы. Зная, что катастрофа неминуема, мы построили огромный космический корабль и улетели на Землю. Этот город воздвигнут из материалов, которые составляли наш корабль, а также из того, что мы привезли с собой. Город называется Циис, если произносить его название на человеческий лад. Благодаря нашим замечательным способностям мы видим в вашем мире все – даже то, что недоступно вам. Нам не требуется искусственное освещение. Но почти сразу по прибытии выяснилось, что мы и наши строения не видны людям. Из-за одного странного феномена после смерти в наших телах распадается определенная субстанция, и они проявляются в инфрафиолетовом спектре. Мертвыми вы можете нас видеть.

Голос затих, и только тут Фёрнэм осознал, что звучал он только в его голове – это была телепатия. Он мысленно сформулировал вопрос:

– Что вы собираетесь с нами делать?

– Мы хотим, чтобы вы остались здесь навсегда. – Голос был ровным и невыразительным. – Вы провалились в нашу ловушку, и мы применили обезболивающие средства, после чего вы много часов пролежали без сознания. В это время мы вкололи вам специальный препарат. Он уже начал менять твое зрение – ты ведь теперь до определенного предела различаешь ультрафиолетовое вещество вокруг. Нужно ввести этот препарат еще несколько раз, очень медленно, и тогда наш город станет для тебя таким же видимым, как и объекты твоего собственного мира. Мы собираемся подвергнуть вас и другим процедурам… они помогут приспособиться к новым условиям.

Позади странного собеседника по ступеням сошли еще несколько призрачных существ. Одно из них склонилось над Лэнгли, который как раз зашевелился и уже приходил в себя. Фёрнэм принялся мысленно формулировать другие вопросы и сразу получил ответ:

– На твоего товарища напало наше домашнее животное. Мы были заняты в лабораториях и не знали, что вы забрались в город, пока не услышали выстрел. А те вспышки света, которые вы видели, – результат любопытного явления, связанного с рефракцией. Падающие под определенным углом солнечные лучи преломляются и усиливаются молекулярным строением невидимого для вас вещества.

Тут Лэнгли очнулся, сел и затравленно огляделся.

– Что это, черт подери, такое? И где мы вообще? – спросил он, переводя взгляд с Фёрнэма на обитателей загадочного города.

Фёрнэм пустился в объяснения и поведал все, что ему только что передали телепатически. К концу рассказа Лэнгли уже поглядывал на призрачного собеседника Фёрнэма со смесью удивления и понимания: по всей видимости, до него тоже начали доходить успокаивающие мысленные сигналы.

И снова в голове раздался безмолвный сверхзвуковой голос, но теперь он приказывал:

– Пойдемте с нами. Вас немедленно следует адаптировать к нашей жизни. Если вам надо как-то мысленно ко мне обращаться, можете называть меня Аисфа. Мы сами коммуницируем без посредства языка, поэтому никаких имен не используем – только в исключительных формальных случаях. Наш народ зовется тиисины.

Фёрнэм и Лэнгли встали и последовали за Аисфой, беспрекословно подчинившись приказу (такую свою исполнительность они потом и сами не могли толком объяснить). Их словно загипнотизировали. Фёрнэм на автомате отметил про себя, что винтовка исчезла. Ее, конечно же, забрали тиисины, пока он валялся без сознания.

Они с некоторым трудом вскарабкались по высоким ступеням из каменного мешка. Несмотря на недавнее падение, путешественники, как ни странно, не ощущали боли от ушибов, но их это не удивило – будто под воздействием дурмана, они покорно принимали любые чудеса и загадки.

Фёрнэм и Лэнгли вышли на улицу и оказались среди поразительных светящихся зданий: над их головами пересекались бесчисленные хрустальные изгибы и плоскости. Аисфа уверенно шагал по направлению к фантастической волнообразной арке, открывавшей вход в самое высокое строение, чьи прозрачные невесомые купола и шпили устремляли свое кристальное великолепие прямо к стоявшей в зените луне.

У идущего впереди Аисфы никакого оружия при себе не было, но у четверых его сородичей, замыкавших ряды, имелось что-то вроде стеклянных или хрустальных серпов с широкими лезвиями и тупыми концами. По улице и в дверях неземной красоты строений сновали другие представители невероятного ультрафиолетового народа, занятые своими загадочными делами. В городе кипела тихая призрачная жизнь.

Перед самой аркой Фёрнэм и Лэнгли разглядели вдалеке усыпанный камнями склон Лобнора, который в лунном свете казался до странности прозрачным и нереальным. Потрясенный Фёрнэм сообразил, что под влиянием того самого препарата, о котором рассказывал Аисфа, земные объекты тоже теперь видятся не так, как раньше.

Они вошли в огромное здание, заставленное разнообразными приспособлениями – искривленными сферами, асимметричными дисками и кубами, очертания которых постоянно менялись, сбивая путников с толку. Некоторые вбирали в себя лунный свет, подобно сверхмощным линзам, и переливались ослепительным огнем. Ни Фёрнэм, ни Лэнгли не могли даже вообразить, для чего нужны подобные устройства, а Аисфа и его спутники не снизошли до телепатических объяснений.

Внутри здания ощущалась назойливая вибрация, от которой обоим путешественникам сделалось не по себе. Непонятно было, откуда она исходит; возможно, она просто-напросто им мерещилась или же воспринималась не осязанием, а каким-то другим органом чувств. Как бы то ни было, неприятная дрожь внушала тревогу и словно одуряла, а Фёрнэм с Лэнгли инстинктивно противились ее воздействию.

Весь первый этаж занимал один огромный зал. Причудливые приспособления становились все выше, уходя наверх концентрическими ярусами. В грандиозном куполе пересекались под всевозможными углами живые лучи загадочного света, сплетаясь в яркую и постоянно меняющуюся паутину, от которой слепило глаза.

Аисфа вывел их на пятачок в самом центре. Там стояла тонкая колонна футов пяти высотой, вокруг которой кольцом выстроилось с десяток тиисинов. На верхушке колонны в небольшом углублении лежал светящийся эллипсоид, крупный, как яйцо гигантской ископаемой птицы. От этого предмета во все стороны, как спицы от ступицы, горизонтально расходились лучи – они пронзали головы и тела застывших вокруг колонны тиисинов. Фёрнэм и Лэнгли ощутили испускаемое яйцом пронзительное гудение, которое каким-то образом было неразрывно связано с лучами, словно само сияние звучало.

Аисфа остановился, повернулся к ним, и в голове снова раздался его голос:

– Этот светящийся предмет называется Дōир. Сейчас вы все равно не способны осмыслить его истинную природу и происхождение. Скажу только, что он имеет некоторое отношение к тому, что вы называете минералами; и в том мире, откуда мы явились, существовали и другие подобные ему. Дōир генерирует мощную энергию, неразрывно связанную с нашим жизненным циклом, а его лучи заменяют нам пищу. Если мы потеряем Дōир, последствия будут весьма плачевными. Сейчас мы живем многие тысячи лет, но без него наша жизнь значительно укоротится из-за недостатка питательных и восстанавливающих лучей.

Фёрнэм с Лэнгли как зачарованные смотрели на сияющее яйцо. Оно загудело громче, количество лучей увеличилось, и они вытянулись еще дальше. Именно от Дōира, догадались путешественники, и исходит вибрация, которая так тревожила их и угнетала. Она как будто исподтишка давила и гипнотизировала, словно эллипсоид обладал собственным сознанием и хотел противоестественным образом смять их волю и поработить чувства и разум.

В голове раздался мысленный приказ Аисфы:

– Идите туда – к тем, кто вкушает свет Дōира. Мы полагаем, что с его помощью вы сможете с течением времени очиститься от земного несовершенства, а ваши тела постепенно трансформируются и станут схожи с нашими, и тогда вы будете воспринимать то, что воспринимаем мы.

Неохотно, словно по принуждению, Фёрнэм и Лэнгли шагнули вперед.

– Не нравится мне это, – прошептал Фёрнэм. – Слишком уж все странно.

Призвав на помощь последние остатки воли, он застыл, не дойдя до мерцающих лучей, и за плечо удержал Лэнгли.

Ослепленные сиянием, они стояли и глядели на Дōир. В его сердцевине пульсировал холодный неугомонный огонь, в котором ощущалось некое безымянное зло, отличное от зла земного. Длинные, чуть подрагивающие лучи копьями пронзали полупрозрачные тела стоявших вокруг колонны тиисинов.

– Поспешите! – велел Аисфа. – Сила Дōира убывает и прибывает через равные промежутки времени, еще несколько мгновений – и она постепенно уйдет внутрь. Лучи исчезнут, и вам придется ждать много-много минут, пока излучение не вернется.

В голове у Фёрнэма зародилась отчаянная идея. Он пригляделся к Дōиру: с виду тот был необычайно хрупким и никак не крепился к колонне. Если швырнуть его об пол или даже просто уронить, он, скорее всего, разобьется. Фёрнэм побыстрее задвинул мысль подальше на задворки сознания, опасаясь, что ее услышат Аисфа и его ультрафиолетовые собратья, и попытался сформулировать вопрос как можно безобиднее:

– Что будет, если Дōир разобьется?

Тут же его обдало чужими злостью, смятением, испугом. Однако вопрос остался без ответа, – очевидно, Аисфа не желал отвечать, предпочел скрыть нечто очень опасное и страшное. Еще Фёрнэм почувствовал, что Аисфа все-таки уловил краешек затаенной мысли и что-то заподозрил.

Если действовать, то прямо сейчас и быстро. Призвав на помощь всю свою храбрость, Фёрнэм прыгнул в круг тиисинов. Лучи Дōира успели укоротиться, но ему все равно показалось, что он бросается прямо на острые копья. Ощущение было неописуемым: как будто тело пронзило нечто одновременно горячее и холодное, но эти жар и холод вполне можно было стерпеть. И вот Фёрнэм уже стоит у колонны, воздев руки со светящимся яйцом, и с вызовом смотрит на своих пленителей.

Дōир оказался невероятно легким, а пальцы жгло одновременно и жаром, и холодом. Накатило странное головокружение, все смешалось, но Фёрнэм сумел овладеть собой. Вполне вероятно, воздействие Дōира гораздо разрушительнее для человеческого организма, чем радиация. Но тут уж придется рискнуть. Как бы то ни было, сразу он не погибнет – нужно воспользоваться преимуществом и проявить храбрость и смекалку, тогда если не он сам, так хотя бы Лэнгли успеет ускользнуть.

Тиисины вокруг колонны застыли, пораженные дерзкой выходкой. Расходящиеся кругом лучи медленно втягивались в жуткое яйцо, проходя сквозь ладони Фёрнэма. Пальцы Фёрнэма на оболочке яйца стали прозрачными.

Фёрнэм посмотрел прямо в светящиеся глаза Аисфы и уловил взволнованные мысли – не только его, но всех присутствующих тиисинов: они расточали страшные нечеловеческие угрозы, отчаянно призывали вернуть Дōир на место. Сосредоточившись, Фёрнэм решительно воспротивился им.

– Отпустите нас, – мысленно обратился он к Аисфе. – Верните мое оружие и дайте нам с товарищем выйти из города. Мы не хотим причинять вам вреда, но не можем навсегда остаться здесь. Отпустите нас, или я швырну Дōир об пол и разобью его.

При этой его разрушительной мысли по толпе полупрозрачных существ прошла дрожь, и от всех отчетливо повеяло страхом. Да, догадка Фёрнэма оказалась верна: Дōир действительно очень хрупок, а если его разбить, случится какая-то непоправимая катастрофа, природу которой он не постигал.

Ступая очень медленно и оглядываясь на каждом шагу, чтобы никто не подобрался к нему со спины, Фёрнэм подошел к Лэнгли. Тиисины при его приближении в ужасе отшатывались.

– Быстро принесите сюда винтовку… оружие, которое вы отобрали, – на ходу командовал Фёрнэм. – Отдайте ее моему товарищу. Отпустите нас и не чините никаких препятствий, или я разобью Дōир. Когда мы выйдем за пределы города, один из вас, но только один, последует за нами, и мы вернем Дōир ему.

Один из тиисинов куда-то вышел и почти сразу же вернулся с винчестером. Лэнгли тщательно осмотрел винтовку и удостоверился, что она цела и невредима. Потом они начали отступление, а за ними по пятам шли охваченные смятением ультрафиолетовые существа. На улице Лэнгли достал компас и приблизительно прикинул, где находится Тарим.

Путешественники пробирались между фантастическими хрустальными башнями, а толпа тиисинов позади постепенно росла: жители города, словно повинуясь безмолвной команде, всё выходили и выходили из зданий. Они не выказывали враждебности открыто, но с каждым шагом сильнее ощущались их ярость и страх: похищение Дōира здесь, похоже, расценивали как настоящее кощунство. Ненависть почти материальными волнами обрушивалась на сознание путешественников – темная, гнетущая, отупляющая и дурманящая. Она туманила мозг и мешала двигаться, словно путники брели в кошмарном сне, увязая в липкой патоке. Переставлять ноги удавалось с большим трудом и очень медленно.

Из какого-то здания впереди выползло похожее на морскую звезду чудище с щупальцами – точь-в-точь как то, которое в самом начале набросилось на Лэнгли. Оно припало к земле посреди улицы, вознамерившись не пропустить их, подняло страшный клюв, сверкнуло переливчатыми глазами, но потом вдруг отползло, видимо получив от своих хозяев мысленный приказ.

Проходя мимо этой твари, Фёрнэм и Лэнгли невольно содрогнулись. В воздухе разлилась нечеловеческая, невыразимая угроза. Время от времени на друзей накатывала необычайная сонливость. Их волю пыталась сломить и убаюкать беззвучная усыпляющая музыка.

Пальцы Фёрнэма онемели, а рука сделалась прозрачной и походила теперь на кисть скелета: кости просвечивали сквозь кожу. Острые лучи совсем втянулись внутрь яйца, и теперь его нутро лишь туманно светилось бесформенным облачком. В сердцевине Дōира затаилось что-то живое и невероятно могучее.

Обернувшись, Фёрнэм увидел, что за ними неотступно следует Аисфа, а остальные тиисины подотстали. Мысли ультрафиолетового существа не читались: Аисфа будто окружил себя темной непроницаемой стеной. И еще появилось ощущение злобного намерения – замышляемого предательства и угрозы, но уловить или вообразить их суть Фёрнэм никак не мог.

Они добрались до конца улицы, где полупрозрачная дорога соединялась с песчаным холмом, и медленно зашагали вверх по склону. Стало очевидно, что под влиянием тиисинского препарата обычное человеческое зрение действительно изменилось: земля под ногами чуть светилась, а камни стали походить на дымчатые кристаллы, чья структура смутно просвечивала изнутри.

Как и было условлено, тиисины остались на границе ультрафиолетового города и инфрафиолетовой пустыни, и только Аисфа последовал за путешественниками на холм.

Когда они преодолели ярдов пятьдесят, Фёрнэм остановился, дождался Аисфу и протянул ему загадочное яйцо. Возможно, возвращать Дōир было неразумно, но Фёрнэм намеревался сдержать слово, поскольку жители Цииса пока держали свое.

Аисфа забрал Дōир, но мысли свои так и не открыл. Излучая непонятную угрозу, он зашагал вниз по склону, а сияющий эллипсоид просвечивал сквозь его прозрачное тело, сияя большим недреманным оком. Из сердцевины яйца снова прорезались лучи.

Лэнгли и Фёрнэм пошли дальше, поминутно оглядываясь через плечо. Внизу в долине мерцал в лунном свете подобный миражу Циис. На его краю столпились ультрафиолетовые жители, поджидавшие Аисфу.

Когда тот приблизился, из основания крайней стеклянной башни вырвались два холодных огненных луча. Змеясь и извиваясь, они смертоносными питонами с огромной скоростью поползли вверх по склону вдогонку за путешественниками.

– Вздумали надуть нас! – воскликнул Фёрнэм.

Он выхватил из рук Лэнгли винчестер, упал на одно колено и тщательно прицелился, взяв на мушку сияющий Дōир, просвечивавший сквозь прозрачное тело Аисфы. Тот уже успел дойти до города и готов был смешаться с толпой.

– Беги! – крикнул Фёрнэм. – Они у меня пожалеют о подлом предательстве, а ты попробуй ускользнуть.

Он нажал на спуск, но не попал в Аисфу, хотя на землю рухнули как минимум двое тиисинов, стоявших ближе всех к Дōиру. Фёрнэм снова тщательно прицелился. Меж тем смертоносные лучи, извиваясь, ползли вперед, длинные и бледные, и были уже совсем близко. Аисфа поспешил спрятаться за спины сородичей, но сияние Дōира все равно пробивалось сквозь их прозрачные тела.

На этот раз пуля достигла цели, по пути наверняка убив нескольких ультрафиолетовых существ.

Фёрнэм едва ли предполагал, к какому результату это приведет, хотя еще в высоком здании заподозрил, что за разрушением Дōира последует настоящая катастрофа. То, что произошло затем, почти невозможно описать словами.

Дōир не успел выпасть из рук сраженного Аисфы – яйцо превратилось в огромное огненное колесо, которое стремительно вращалось и росло, затмевая силуэты тиисинов. С ужасающей силой это колесо обрушилось на ближайшие строения, и те взмыли в небеса и исчезли молниеносно, будто развеявшийся мираж. Не было слышно взрыва – вообще ничего: в полнейшей тишине крутящийся световой диск постепенно охватывал весь город.

Фёрнэм стоял и глядел на разворачивающуюся перед ним картину как громом пораженный, едва не позабыв про коварные лучи. Один из них бросился к Фёрнэму; тот отпрыгнул, но было поздно: полоска света анакондой обвилась вокруг туловища и спеленала руки и ноги, тело сковало ледяным холодом, и беспомощного Фёрнэма потащило вниз по склону обратно к Циису. Второй луч гнался за Лэнгли.

Тем временем огненный диск добрался до испустившей лучи башни, и Фёрнэм внезапно почувствовал, что вновь свободен: змееподобный преследователь исчез. Путешественник поднялся на ноги и застыл, пригвожденный к месту, онемевший от изумления. Подоспевший на помощь Лэнгли тоже замер, глядя, как котлован под ними заполняет разрушительная сияющая воронка.

– Боже мой! – наконец воскликнул Фёрнэм. – Смотри, что творится с Лобнором.

Световой взрыв выбрался за пределы Цииса и пошел дальше: перед надвигающейся белоснежной волной взмывали в воздух булыжники и комья земли, и все это неторопливо и неслышно летело по направлению к путешественникам.

Фёрнэм и Лэнгли бросились бежать; они карабкались вверх по склону, но волна нагнала их, неотвратимо и мягко подняла, и вместе с ней нахлынуло странное ощущение совершенной невесомости, будто они превратились в гонимые ветром листья или перышки. Где-то далеко внизу перетекала верхушка холма, песок и булыжники, а люди воспаряли все выше и выше, плыли вперед в лунном свете, преодолевая лигу за лигой над темной пустыней. Оба чувствовали безмерное головокружение, легкое подобие морской болезни, и где-то во время этого невероятного полета сознание медленно покинуло их.

Когда Фёрнэм очнулся, луна успела спуститься почти к самому горизонту и светила прямо в глаза. Сначала его охватило полнейшее смятение: где он, что с ним? Оказалось, они с Лэнгли лежат на песчаном склоне среди чахлых, одиноко торчащих кустов. Фёрнэм чуть приподнялся и различил внизу у подножия холма светлые воды реки и прибрежный тростник. Это, несомненно, был Тарим. Фёрнэм не поверил собственным глазам: очевидно, силой странного взрыва его и Лэнгли забросило за много миль от погибшего города и они в целости и сохранности попали именно туда, куда так стремились, блуждая по пустыне!

Фёрнэм поднялся. Тело ощущалось необычайно легким и неустойчивым. Он на пробу сделал шаг – и перелетел сразу на пять или шесть футов, как будто сила притяжения уменьшилась для него вдвое. Обычное зрение, к счастью, постепенно восстанавливалось: камни и земля вокруг, а также его собственная рука уже не казались чудовищно прозрачными, утешительно сгустились и только источали едва заметный свет. Лэнгли очнулся и сидел теперь на песке.

– Боже мой, вот это был взрыв, – сказал Фёрнэм, осторожно подбираясь к нему поближе. – Из разбитого Дōира высвободилась энергия, которая, надо полагать, сделала все окружающие объекты невесомыми. Наверное, Циис и его жители улетели прямо в космос, и даже для инфрафиолетовой пустыни вокруг изменилась сила тяготения. Но видимо, эффект сходит на нет, раз мы с тобой приземлились, а не болтаемся в небесах.

Лэнгли поднялся на ноги, сделал шаг, и его тоже пронесло на несколько футов над землей. После пары попыток он кое-как справился с руками и ногами, обрел равновесие и пожаловался:

– До сих пор чувствую себя дирижаблем. Думаю, в отчете для музея мы все это описывать не будем. Невидимый город посреди Лобнора и его ультрафиолетовые обитатели – не очень-то это научно.

– Согласен, – отозвался Фёрнэм, – слишком уж нереально – как в каком-нибудь научно-фантастическом рассказе. – И не без ехидства добавил: – Я бы сказал, это даже меньше похоже на правду, чем истории о развалинах древнего Кобара.

Примечания

Кларк Эштон Смит. Биографическая справка

Кларк Эштон Смит родился 13 января 1893 года в Лонг-Вэлли в калифорнийском округе Пласер, в семье Фанни и Тимеуса Смит. Почти всю жизнь КЭС провел в родительском доме в Оберне (Калифорния). После восьми классов школы он получал образование самостоятельно, чему способствовала в том числе его эйдетическая память; помимо прочего, он выучил французский и испанский языки и впоследствии переводил поэзию с обоих (включая «Цветы зла» Бодлера почти целиком).

Писать начал с детства и в 17 лет продал несколько рассказов в журнал The Black Cat; с детства же писал стихи – занятие, которому он оставался верен всю жизнь, полагая себя в первую очередь поэтом. Основным наставником КЭС на ранних этапах стал сан-францисский поэт и драматург Джордж Стерлинг (1869–1926), который помог ему впервые опубликоваться, – в 1912 году вышел сборник «Шагающий меж звезд и другие стихи» («The Star-Treader and Other Poems», A. M. Robertson), принесший КЭС успех, хотя и мимолетный. До середины 1920-х он продолжал писать преимущественно стихи или стихи в прозе.

В 1922 году КЭС за свой счет опубликовал сборник «Черное дерево и хрусталь: стихи в рифму и в прозе» («Ebony and Crystal: Poems in Verse and Prose», 1922), куда вошла в том числе поэма «Гашишист, или Апокалипсис зла» («The Hashish Eater, or The Apocalypse of Evil»). После этой публикации он получил восторженное письмо от Говарда Филлипса Лавкрафта (1890–1937), и с этого началась их пятнадцатилетняя дружба и постоянная плотная переписка. КЭС был одной из ключевых фигур в том, что называли «Кругом Лавкрафта», куда входили также Август Уильям Дерлет (1909–1971), Роберт Ирвин Говард (1906–1936), Дональд Уондри (1908–1987) и многие другие писатели, авторы «странной фантастики» (weird fiction), которые в своих работах заимствовали друг у друга и развивали элементы изобретаемых совместно или самостоятельно мифологий. По жанровым причинам публиковались они тоже более или менее в одних и тех же периодических изданиях; Лавкрафт, КЭС и Говард составили «великую троицу», которую связывают с расцветом журнала Weird Tales в конце 1920-х – первой половине 1930-х годов.

В 1929 году, с началом Великой депрессии, КЭС вернулся к прозе как способу зарабатывать (он жил со стареющими и нездоровыми родителями, а постоянной работы не имел, хотя временами занимался физическим трудом – например, был сборщиком фруктов или подрабатывал журналистом, колумнистом либо ночным редактором The Auburn Journal и т. д.). За период 1929–1934 годов КЭС написал более сотни рассказов, которые выходили в Weird Tales, Strange Tales of Mystery and Terror, Wonder Stories и других журналах, публиковавших фантастику, «странную фантастику» и хорроры. Все это время его морально поддерживали другие члены «Круга Лавкрафта», в первую очередь сам Лавкрафт, Дерлет и Говард. За эти годы сложился весь корпус прозаического наследия КЭС.

Во второй половине 1930-х у КЭС случился целый ряд личных трагедий: в 1935-м умерла его мать, в 1936-м покончил с собой Говард, в марте 1937-го от рака скончался Лавкрафт, затем в декабре – Тимеус Смит. К этому времени КЭС практически перестал писать прозу; в последней трети жизни он рисовал, занимался скульптурой и живописью, а также писал стихи.

В 1954 году, в 61 год, КЭС женился на Кэрол Джонс Дорман и поселился вместе с ней и ее тремя детьми в Пасифик-Гроув (Калифорния). В эти последние годы КЭС продолжал писать стихи, занимался скульптурой и живописью, но, несмотря на уговоры Дерлета, писать прозу отказывался. Периодически КЭС работал садовником. В 1961 году он пережил несколько инсультов и скончался во сне 14 августа 1961 года. Его пепел похоронили и развеяли в окрестностях того места, где прежде стоял сгоревший в 1957 году родительский дом.

В 1939 году Август Дерлет и Дональд Уондри основали издательство Arkham House, где планировали издавать наследие Г. Ф. Лавкрафта и «Круга Лавкрафта». В этом издательстве выходило несколько сборников рассказов КЭС («Out of Space and Time», 1942; «Lost Worlds», 1944; «Genius Loci and Other Tales», 1948; «The Abominations of Yondo», 1960; «Tales of Science and Sorcery», 1964; «Other Dimensions», 1970; «A Rendezvous in Averoigne», 1988), сборники стихов («The Dark Chateau», 1951; «Spells and Philtres», 1958; «Poems in Prose», 1965; «Selected Poems», 1971), записная книжка КЭС («The Black Book of Clark Ashton Smith», 1979) и сборник избранных писем («Selected Letters of Clark Ashton Smith», 2003). КЭС по сей день считается одним из столпов «странной фантастики» и последним поэтом-романтиком; его влияние на позднейшую фантастику и хоррор, от Рэя Брэдбери до Стивена Кинга и Клайва Баркера, огромно.

Пояснение к настоящему изданию

В это издание – первую из двух книг собрания рассказов Кларка Эштона Смита – вошли тексты, написанные в 1925–1931 годах. Оригинальное пятитомное издание The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith, по которому осуществлялись переводы, включенные в эту книгу, было составлено редакторами и комментаторами Скоттом Коннорсом и Роном Хилджером, и невозможно переоценить ту фантастическую (во многих смыслах) работу, которую эти двое проделали, сличая рукописи с разными версиями опубликованных рассказов КЭС и пытаясь привести эти тексты к наиболее полному и гипотетически наиболее желательному для автора виду (сами они также отдают должное невероятной работе того же рода, ранее проделанной редактором и издателем КЭС Стивом Берендсом). Автор нижеследующих примечаний опиралась, среди прочего, на их комментарии; огромное спасибо им – а равно Бойду Пирсону, создателю веб-сайта eldritchdark.com, – за собранную ими литературоведческую и библиографическую информацию и весь их выдающийся труд.

Часть рассказов КЭС традиционно принято делить на циклы: «Аверуань» (где действие происходит в вымышленной области средневековой Франции), «Посейдонис» (рассказы о последнем острове Атлантиды), «Гиперборея» (рассказы об одноименном доисторическом континенте), «Зотик» (рассказы о последнем земном континенте в сумерках времен), «Марс/Айхаи» и т. д. В нашем издании мы рискнули дополнить эту классификацию циклом «Восток» (рассказы, действие которых происходит в странах более или менее условного Востока, написанные отчасти с расчетом на публикацию в тематическом журнале The Magic Carpet) и циклом «Северная Калифорния» – к нему мы относим рассказы, действие которых происходит более или менее в окрестностях дома КЭС, и объединяем их по аналогии с другими циклами, обладающими некой географической общностью (вымышленной или реальной – вопрос другой и для целей классификации иррелевантный). В этот условный цикл не вошли рассказы, в которых события в горах Сьерра-Невада или Сан-Франциско выступают рамочными по отношению к основному действию.

Демону. To the Daemon

Стихотворение в прозе было написано 16 декабря 1929 года и впервые опубликовано в фэнзине The Acolyte (осень 1943), а затем в посмертном сборнике Кларка Эштона Смита «Стихотворения в прозе» (1965).

С. 5 …со времен, когда континент Му видел солнце… – Континент Му (Пацифида) – гипотетический затонувший континент в Тихом океане, обильно фигурирует в трудах различных мистиков. В «Мифах Ктулху» Му – затонувший континент, где зародилось человечество, и фигурирует, помимо прочего, у Г. Ф. Лавкрафта и Лина Картера.

Мерзостные порождения Йондо. The Abominations of Yondo

Рукопись «Мерзостных порождений Йондо», первого рассказа КЭС в жанре «странной фантастики», датируется 5 февраля (по другим данным, 3 февраля) 1925 года. По признанию самого КЭС, этот рассказ (а также «Садастор») он написал, поддавшись на уговоры Г. Ф. Лавкрафта. Тот отослал «Йондо» редактору Weird Tales Фарнсуорту Райту (1888–1940), который, впрочем, рассказ не принял, сочтя его скорее стихотворением в прозе. Ментор КЭС, поэт Джордж Стерлинг, хотя и полагал, что «странные» тексты у публики не востребованы, «времена демонического прошли», а его протеже распыляется на незначительное, все же отослал «Йондо» в Overland Monthly, для которого писал колонку, и рассказ, невзирая на некоторое сопротивление редакции, был опубликован в апрельском номере этого журнала за 1926 год.

С. 11 …куда нежеланный фамильяр не сможет войти… – Фамильяр – согласно средневековым поверьям, дух, как правило принимающий образ животного и служащий колдуну или ведьме.

Садастор. Sadastor

Относительно даты написания «Садастора» ясности нет: из переписки КЭС с Г. Ф. Лавкрафтом известно только, что к 20 марта 1925 года рассказ был уже в работе, хотя и не закончен. По всей видимости, КЭС закончил его лишь несколько лет спустя; публикация состоялась в июльском номере Weird Tales 1930 года.

С. 13 …некоей прекрасной ламии… – Изначально Ламия – персонаж древнегреческой мифологии, дочь Посейдона, родившая Герофила от Зевса (жена последнего Гера, узнав об этом, превратила Ламию в змею), либо царица Ливии, также возлюбленная Зевса и жертва Геры (та вынудила Ламию убить собственных детей и затем пожирать чужих). В Средневековье ламии стали целым классом существ, олицетворением нечестивого соблазна; ламия обладает лицом прекрасной женщины и обычно связана со змеями, пауками или рыбами; она соблазняет мужчин и затем их пожирает; нередко с ней ассоциируется сильный дурной запах. В Вульгате, латинской версии Библии, словом «lamia» обозначается то, что в синодальном переводе названо ночным привидением: «…Там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (Ис. 34: 14). В том или ином виде фигурирует у Диодора Сицилийского, Аристофана, Апулея и т. д.; образ сохраняется в литературе до XX века.

…и витал над Тартаром и безднами Пифона… – Тартар в древнегреческой мифологии – бездна под царством Аида (Гадеса), куда Зевс низвергнул Кроноса и титанов, то самое Запределье в надире преисподней, которое не раз возникает в творчестве КЭС. Пифон (он же Питон) – персонаж древнегреческих мифов, змей, охранявший вход в Дельфийское прорицалище (либо собственно прорицатель), давший имя Пифии.

Я читал сквозь наледь итифаллические руны… – Итифаллические руны связаны с изображениями фаллоса как мужского созидательного начала; в египетской, греко-римской, индийской, кельтской традиции итифаллические изображения могли обозначать плодовитость, жизнь и обновление, а также защищать от зла.

Девятый скелет. The Ninth Skeleton (цикл «Северная Калифорния»)

Рассказ был написан не раньше апреля и не позже августа 1928 года и опубликован в Weird Tales в сентябре 1928-го. Предшествовал этому туристический поход КЭС в окрестности озера Доннер на восточных склонах гор Сьерра-Невада в северо-восточной Калифорнии, куда он в июле 1927 года отправился с друзьями – Женевьевой К. Салли (1880–1970) и ее дочерьми (одна из которых, Хелен, была также корреспонденткой Лавкрафта). Финансовое положение КЭС в тот период было катастрофическим; пользуясь моментом, на Кратер-Ридже, который спустя несколько лет появится у КЭС в рассказах о Городе Поющего Пламени, Салли и убедила писателя зарабатывать, регулярно сочиняя рассказы для журналов.

С. 17 …домом ее родителей в Ньюкасле и моей хижиной на северовосточной оконечности хребта, возле Оберна. – И Ньюкасл, и Оберн расположены в предгорьях Сьерра-Невады, в округе Пласер, штат Калифорния, где родился КЭС, и относятся к агломерации Сакраменто.

…ледниковая морена, местами в соответствии со своим названием заваленная камнями… – Морена – ледниковые геологические отложения (камни, глины, суглинки); термин происходит от французского слова «moraine», пришедшего из вульгарной латыни и обозначающего бугор или холм.

Последнее заклинание. The Last Incantation (цикл «Посейдонис»)

КЭС начал работу над «Последним заклинанием» в августе 1928 года, закончил 23 сентября 1929-го и тотчас отослал его Фарнсуорту Райту, который сразу согласился опубликовать рассказ в Weird Tales. Публикация состоялась в июньском номере 1930 года. «Последнее заклинание» – первый рассказ КЭС из цикла о Посейдонисе, последнем острове Атлантиды.

С. 22 …великий волшебник Малигрис. – Можно предположить, что имя великого некроманта образовано от французских слов «mal» («зло») и, по всей видимости, «gris» («серый»).

…изготовленные из костей и клыков кокодрилов кроталы… – Кроталы – древнегреческий музыкальный инструмент, предшественник кастаньет, либо кимвалы.

С. 25 …с замка́ми из… электрума… – Электрум – разновидность самородного золота, сплав золота с серебром.

Конец рассказа. The End of the Story (цикл «Аверуань»)

Сохранившаяся рукопись рассказа, первого в цикле «Аверуань», датируется 1 октября 1929 года. Он появился в Weird Tales (май 1930) и по результатам читательского голосования был признан лучшим рассказом номера.

С. 28 …Перигонское аббатство… – Перигонское аббатство (Périgon) в Аверуани не соотносится ни с каким другим топонимом, однако «perigon» (без аксана) в математике обозначает угол в 360°, полный круг, что, возможно, дает нам некоторое представление о подходе монахов к жизни и служению Господу.

С. 30 …три оды Катулла… рукопись Сапфо – полная копия поэмы, которая доступна всему остальному человечеству лишь в виде разрозненных отрывков… 〈…〉 два утерянных предания из Милета, письмо Перикла к Аспасии… – Гай Валерий Катулл (ок. 87 до н. э. – ок. 54 до н. э.) – один из крупнейших поэтов Древнего Рима, современник Цицерона и Цезаря; по большей части его произведения были утеряны, но в XIII веке в Вероне обнаружился сборник «Книга Катулла Веронского» («Catulli veronensis liber»), составленный посмертно и включающий 116 стихотворений. Сапфо (ок. 630 до н. э. – 572/570 до н. э.) – древнегреческая поэтесса и музыкант, автор песенной лирики, одна из Девяти лириков; из всех ее произведений целиком сохранилось только стихотворение «Гимн Афродите», три стихотворения дошли до нас почти целиком, а остальное известно лишь во фрагментах. Древнегреческий город Милет был расположен в Карии, на западном побережье Малой Азии; существовал с X века до н. э., был цветущим торговым портом в архаический и классический период, затем находился в зависимости от персов и окончательно лишился влияния в IV веке до н. э., будучи разрушен Александром Македонским, а в 129 году до н. э. вошел в сферу влияния Рима; помимо прочего – родина философов Милетской школы первой половины VI века до н. э. (Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена). Перикл (ок. 494–429 до н. э.) – древнегреческий политик, оратор и полководец, один из основоположников афинской демократии; уроженка Милета гетера Аспасия была его возлюбленной, и считалось, что она немало влияла на политические решения Перикла (некоторые полагали ее в том числе виновницей Пелопоннесской войны).

С. 35 …развалины замка Фоссфлам… – Название замка (Faussesflammes) по-французски буквально означает «Ложные огни».

С. 41. Я – Никея… – Имя ламии (Nycea) – по всей видимости, слегка видоизмененное название древнего и средневекового города в Малой Азии, столицы Вифинии; Никеей его назвал фракийский военачальник Лисимах в 301 году до н. э. в честь своей жены Никеи Македонской.

С. 43 …ее пытался изгнать еще Аполлоний Тианский… – Аполлоний Тианский (ок. 15 – ок. 100) – философ-неопифагореец, чья биография – «Жизнь Аполлония Тианского» (ок. 217), написанная Филостратом Старшим, – полна описаний совершенных им чудес и прочих подвигов, которые отчасти роднят эту фигуру с Иисусом Христом.

Огненные призраки. The Phantoms of the Fire (цикл «Северная Калифорния»)

Рукопись рассказа датируется 7 октября 1929 года, а публикация состоялась в сентябрьском номере Weird Tales за 1930 год. Сам КЭС писал Лавкрафту, что этот текст «не то чтобы любимый – я предпочитаю ему практически все остальные свои рассказы».

С. 45 …дорога на Джорджтаун… – Джорджтаун – маленький город в калифорнийском округе Эль-Дорадо, расположенном в горах Сьерра-Невада и на севере граничащем с упомянутым выше округом Пласер.

Ночь в Мальнеане. A Night in Malnéant (цикл «Аверуань»)

Рассказ был завершен 15 октября 1929 года. Фарнсуорт Райт не принял его для публикации в Weird Tales на том основании, что «читатели не оценят» (в целом Райт, как он нередко прямо признавался в письмах, в своей редакционной политике руководствовался принципом «если сомневаешься – не печатай»). КЭС отредактировал текст, вычеркнув некоторые подробности, но публикации это не способствовало (в пятитомное издание под редакцией Коннорса и Хилджера вошла полная версия, и перевод выполнен по ней). Впоследствии КЭС предлагал рассказ и в другие журналы, в том числе Trend, но в итоге текст впервые появился только в сборнике «Двойная тень и другие вымыслы» («The Double Shadow and Other Fantasies», 1939), который КЭС издал за свой счет. Лавкрафт «Ночью в Мальнеане» восхищался, обнаруживая в ней «тонкую субстанцию а-ля По и Дансейни, какую я чаще всего втуне ищу в „странной“ литературе», и у самого автора этот рассказ был одним из любимых.

«Ночь в Мальнеане» можно отнести к циклу «Аверуань» лишь до некоторой степени: хотя действие, по всей видимости, происходит во Франции, что, скорее всего, подразумевает Аверуань, география в рассказе сновидческая, а потому с физической, пусть и вымышленной земной географией соотносится условно.

С. 50. Ночь в Мальнеане… – Название города образовано, со всей очевидностью, от французских слов «mal» («зло») и «néant» («небытие», «пустота»).

…подобно Стиксу и Ахерону. – Стикс и Ахерон – две из пяти рек, протекающих в царстве Аида. Согласно «Илиаде», Стикс опоясывает Аид; согласно «Божественной комедии» Данте, напротив, первый круг Ада опоясан Ахероном, и из него текут, наливаясь кровью, ручьи, что к пятому кругу впадают в Стигийское болото (болото Стикса), где казнят гневных. По разным версиям, паромщик Харон перевозит души умерших через Стикс либо через Ахерон.

Воскрешение гремучей змеи. The Resurrection of the Rattlesnake (цикл «Северная Калифорния»)

Работа над рассказом завершилась 9–10 октября 1929 года. В письме Лавкрафту КЭС утверждал, что этот текст – отчасти оммаж Аброзу Бирсу, вероятно имея в виду рассказ последнего «Человек и змея» («The Man and the Snake», 1890). Финал, в котором погибший Годфри и после смерти сжимает в кулаке выдранные с кровью змеиные погремушки, подсказала автору Женевьева К. Салли. Рассказ был опубликован в Weird Tales в октябре 1931 года.

С. 56 …часто сравнивали с творениями По, Бирса и Мейчена. – Все трое – американские писатели Эдгар Аллан По (1809–1849) и Амброз Бирс (1842–1913/1914), а также валлийский писатель Артур Мейчен (1863–1947) – ключевые фигуры для мистической и хоррор-литературы, неизмеримо влиятельные провозвестники и основоположники жанра.

Тринадцать призраков. Thirteen Phantasms

Сохранился только поздний рукописный вариант рассказа от 11 октября 1929 года, а первая публикация, по имеющимся данным, состоялась в марте 1936 года, в Fantasy Magazine (первоначально The Time Traveller, 1932–1937), фэнзине, который основали будущие великие американские комиксисты и редакторы DC Comics Джулиус Шварц (1915–2004) и Морт Уайзингер (1915–1978), будущий писатель-фантаст и литературный агент Форрест Джей Аккерман, а также Аллен Глассер. В более ранних авторских версиях призраков было не тринадцать, а двадцать девять.

В 1996 году Джеймс Блейлок (р. 1950), американский фантаст, один из протеже Филипа К. Дика и один из отцов стимпанка, написал рассказ «Thirteen Phantasms», в котором главный герой находит на чердаке старые фантастические журналы, отсылает приложенный к одному из них купон на заказ трехтомного издания Кларка Эштона Смита «Тринадцать призраков» и получает книги из прошлого; рассказ в 1997 году был удостоен Всемирной премии фэнтези, а в 2000-м Блейлок включил его в свой первый одноименный сборник рассказов.

С. 62. Но я не изменял твоей душе, Кинара. – Цитата из стихотворения английского поэта и писателя-декадента Эрнеста Кристофера Доусона «Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae» («Я не тот, что под игом был у Кинары моей кроткой», 1894, перевод Григория Кружкова); в названии стихотворения, в свою очередь, цитируется ода Горация, кн. 4, 1 (перевод Николая Гинцбурга). Другая строка из того же стихотворения стала названием романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» («Gone With the Wind», 1936).

Венера Азомбейская. The Venus of Azombeii

КЭС закончил работу над текстом 4 ноября 1929 года, и рассказ был опубликован в Weird Tales спустя полтора года (июнь-июль 1931). В 1932 году «Венера» вошла в сборник из двадцати рассказов, номинированных на присуждаемую с 1919 года и по сей день Премию О. Генри (O. Henry Memorial Award Stories of 1932), и вместе с другим рассказом КЭС «Горгона» заняла третье место; первое получил рассказ Стивена Винсента Бене «Конец грезам» («An End to Dreams»).

С. 66 …чем-то напомнившую мне Венеру Медицейскую… – Венера Медицейская (то есть Венера Медичи, La Venere de' Medici) – вариация образа Венеры Целомудренной, руками прикрывающей лоно и грудь, но имеющей дополнительную опору в виде дельфина у ног, которой нет у других версий Венеры; с 1677 года, когда Медичи приобрели ее у Ватикана, хранится в галерее Уффици во Флоренции.

С. 74 …напоминая… карфагенскую Танит. – Танит – богиня-девственница, аналог богини Луны Астарты, в эллинистический период ей поклонялись по всему Западному Средиземноморью, а после гибели Карфагена ее воплощала Юнона Келестис; иногда изображалась с львиной головой (но герой рассказа, разумеется, имеет в виду другие изображения).

С. 76 …очарование Цирцеи… – Цирцея, она же Кирка, – в греческой мифологии дочь Гелиоса и Персеиды (или Аполлона и Эфеи), колдунья, ученица богини Луны Гекаты; согласно Гомеру, превратила спутников Одиссея в свиней, а сам Одиссей провел у нее на острове год, после чего она отпустила и его, и моряков.

С. 78 …римская исследовательская экспедиция, пересекшая Сахару со стороны Карфагена и проникшая в Судан. – Имеется в виду экспедиция, посланная Нероном в Африку с исследовательскими и потенциально военными целями, описанная Луцием Аннеем Сенекой в «Естественных вопросах» («Naturales quaestiones», ок. 65 года н. э.) и Плинием Старшим в «Естественной истории» («Naturalis historia», ок. 77 года н. э.). Экспедиция должна была обнаружить исток Нила и исследовать богатства экваториальных областей Африки с целью их дальнейшего завоевания, но этим прожектам положила конец смерть Нерона.

С. 81. От того, что там творилось, покраснел бы и Тиберий, а Элефантида узнала бы… не один новый секрет. – Тиберий Юлий Цезарь Август (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император (14–37) из династии Юлиев-Клавдиев, противоречивая фигура в истории Древнего Рима; по утверждению Светония в «Жизни 12 цезарей», под старость стал любителем оргий и прочего разврата. Элефантида (I век до н. э.) – греческая гетера, автор откровенных руководств по вопросам секса (эти труды не сохранились); согласно Светонию, работы Элефантиды читал или во всяком случае хранил и Тиберий.

С. 83. Он практиковал обряд инвольтации… – Инвольтация – совокупность магических практик, призванных подчинить объект колдовства или каким-то образом на него воздействовать (в том числе порча или контроль подсознания).

Рассказ Сатампры Зейроса. The Tale of Satampra Zeiros (цикл «Гиперборея / Сатампра Зейрос»)

Рассказ, первый в цикле «Гиперборея», был закончен 16 ноября 1929 года, но на протяжении года КЭС не мог его опубликовать: журнал Amazing Stories, куда он послал рассказ, как он сам выразился в переписке, «по глупости», отверг текст без комментариев, а Фарнсуорт Райт в январе 1930-го «с сожалением» вернул автору рукопись, пояснив, что, хотя «Рассказ Сатампры Зейроса» лично его совершенно очаровал, напомнив рассказы Дансейни, читатели такое не поймут. Лавкрафт, от рассказа пришедший в неудержимый восторг, в переписке с КЭС сильно негодовал, а спустя несколько месяцев переспросил у Райта, не хочет ли тот передумать. Райт передумал, и в ноябре 1931 года «Рассказ Сатампры Зейроса» появился в Weird Tales. Особого признания среди читателей он тогда и впрямь не снискал, но минимум один из них – профессиональный вор, судя по его письму в редакцию, – очень этот рассказ хвалил.

С. 90 …храме бога Цатоггуа… – В «Рассказе Сатампры Зейроса» впервые появляется изобретенное КЭС доисторическое гиперборейское божество Цатоггуа (в других написаниях, также встречающихся у КЭС, Зотаккуа или Содагуи – см. рассказы «Дверь на Сатурн» и «Святой Азедарак»). Впоследствии Цатоггуа навещал и произведения Г. Ф. Лавкрафта, в том числе повесть «Шепчущий из тьмы» («The Whisperer in Darkness», 1931): «Именно из Н’кая пришел страшный Цатоггуа – то самое бесформенное жабовидное божество, что упоминается в Пнакотикских рукописях, и в „Некрономиконе“, и в цикле мифов „Коммориом“, который сохранил для нас верховный жрец Атлантиды Кларкаш-Тон» (перевод Олега Алякринского); здесь в верховном жреце Атлантиды легко узнать Кларка Эштона. «Шепчущий из тьмы» был напечатан в Weird Tales в августе 1931 года; поскольку Райт поначалу отклонил «Рассказ Сатампры Зейроса» и этот текст вышел только в ноябре того же года, в печати Цатоггуа дебютировал у Лавкрафта, а не у своего автора.

…из далекой Лемурии… – Лемурия в текущей общепринятой реальности – мифический «сухопутный мост», затонувший в Индийском океане и соединявший Индию и Мадагаскар. Гипотезу о ее существовании выдвинул в 1864 году британский зоолог Филип Склейтер, таким образом пытаясь объяснить наличие ископаемых лемуров в Индии и на Мадагаскаре, но не в Африке. Гипотеза была опровергнута, но затем теорию о Лемурии, наряду с другими мифическими континентами, вобрали в себя теософия и антропософия (в частности, Лемурия фигурирует в рассуждениях Елены Блаватской как родина предков человека, что в итоге и популяризовало концепцию сначала среди мистиков, а затем в поп-культуре).

Монстр из пророчества. The Monster of the Prophecy

Первая версия повести датируется 3 декабря 1929 года, и у КЭС она вызывала некоторые сомнения, поскольку он боялся, что чрезмерно, хотя и не обязательно осознанно подчеркнутый элемент сатиры буквально на все, от «абсурдного „аннигилятора пространства“», привета научной фантастике, до «нетерпимости всех сортов», портит текст (опасение, которое Лавкрафт решительно отметал, и с ним нельзя не согласиться). Фарнсуорт Райт принял повесть к публикации при условии, что КЭС переделает начало и придаст ему динамичности, поэтому в первой опубликованной версии предисловие к повести отсутствовало вовсе, а из текста были удалены некоторые подробности (по оценкам позднейшего редактора и публикатора КЭС Стива Берендса, повесть в результате такой редактуры сократилась примерно на десять процентов; в издание под редакцией Коннорса и Хилджера вошла полная версия, и перевод делался по ней). Повесть появилась в Weird Tales в январе 1932 года и была проиллюстрирована на обложке; читатели признали ее лучшим текстом номера.

В апреле 1930 года КЭС обдумывал продолжение – рассказ «Визафмал в Офиухусе» («Vizaphmal in Ophiuchus»). Согласно синопсису, в этом тексте Визафмал, путешествуя по галактике на своем «аннигиляторе пространства», должен был спасти ученого Цандая (Tsandai), чуть не оказавшегося жертвой предрассудков своих коллег-ученых на планете Зотик; в финале Цандай становится правителем Зотика, а Визафмал летит дальше. Рассказ так и не был написан, но названием упомянутой в нем планеты КЭС впоследствии нарек последний континент Земли, а сюжет со спасением ученого, вероятно, был отчасти использован в рассказе «Письмо с Мохаун Лос».

С. 101 …публикации «Оды Антаресу»… – Антарес – самая яркая звезда в созвездии Скорпиона, красный сверхгигант на расстоянии около 550 световых лет от Солнца.

С. 110 …мы окажемся посреди того, что вы называете космосом, или эфиром. – Эфир – особое разреженное вещество (он же «пятая стихия»), которым, согласно представлениям физиков до начала XX века, заполнено космическое пространство, – поэтому корабли у КЭС периодически называются эфирными. Концепция эфира была окончательно опровергнута Эйнштейном, однако еще несколько десятилетий предпринимались попытки ее возродить. – Примеч. А. Хромовой.

С. 130 …приспособлениями, которым позавидовал бы Торквемада. – Томас де Торквемада (1420–1498) – основатель испанской инквизиции и первый великий инквизитор Испании.

Метаморфоза мира. The Metamorphosis of the World

КЭС работал над рассказом в конце 1929 года и весь январь 1930-го: в начале января он писал Лавкрафту, что «расправляется с одиозной толпой ученых», а 27 января – что дело сделано. Рассказ был отвергнут журналом Science Wonder Stories на том основании, что текст слишком сложен с научной и технической точки зрения (что немало удивило автора, поскольку он как раз опасался, что в этом смысле недостаточно подкован), а затем и журналом Amazing Stories. Первая публикация – под названием «Метаморфоза Земли» («The Metamorphosis of Earth») – состоялась в 1951 году, в сентябрьском номере Weird Tales при Дороти Макилрейт (1891–1976), преемнице Райта на посту редактора. Сам автор ценил рассказ не слишком высоко: он считал, что идея неплоха, но в тот период, когда шла работа, он еще слишком мало читал фантастики и поэтому не смог избежать некоторых сюжетных ходов, уже ставших общим местом.

С. 138 …Иблис, магометанский Сатана… – Иблис – имя джинна, приближенного к Аллаху и пребывавшего среди ангелов; Иблис был свергнут с небес, поскольку не захотел поклониться Адаму, и с тех пор, главенствуя над шайтанами, развращает людей (начав с Адама, которого соблазнил вкусить плоды запретного дерева).

Явление смерти. The Epiphany of Death

КЭС написал «Явление смерти» за три часа 25 января 1930 года, перечитав рассказ Г. Ф. Лавкрафта «Показания Рэндольфа Картера» («The Statement of Randolph Carter»), опубликованный в Weird Tales (февраль 1925). Лавкрафту посвящение очень польстило, и о «Явлении смерти» он писал автору, что «всегда грезил о редком наслаждении найти новую работу 〈Эдгара Аллана〉 По… Пока что „Явление смерти“ подошло к этому идеалу ближе всего». Спустя некоторое время КЭС отослал рассказ Гарри Бейтсу (Хирам Гилмор Бейтс III, 1900–1981), редактору нового и недолго просуществовавшего журнала Strange Tales of Mystery and Terror (сентябрь 1931 – январь 1933), издававшегося Уильямом Клейтоном, однако Бейтс вернул рукопись, сочтя ее слишком короткой. Фарнсуорт Райт в Weird Tales тоже завернул рассказ – по его словам, «читатели сочтут, что в истории нет сюжета и она несколько повисает в воздухе». Также рассказ вместе с несколькими другими был отправлен в Северную Дакоту Карлу Суонсону, который планировал выпускать журнал Galaxy, но публикация не состоялась. В конце концов рассказ вышел в июле 1934 года в The Fantasy Fan Чарльза Д. Хорнига (1916–1999), одном из первых американских фэнзинов, посвященных «странной фантастике»; уже позднее, при Дороти Макилрейт, журнал Weird Tales все-таки опубликовал рассказ в сентябре 1942 года под названием «Кто суть живые?» («Who Are the Living?»).

Убийство в четвертом измерении. A Murder in the Fourth Dimension (цикл «Северная Калифорния»)

Рассказ был закончен 30 января 1930 года, отвергнут Фарнсуортом Райтом в Weird Tales, но принят к публикации редактором Amazing Detective Stories Дэвидом Лэссером (1902–1996) и в октябре 1930-го вышел на страницах этого журнала, издававшегося Хьюго Гернсбеком (1884–1967).

С. 170 …между Боуменом и Оберном. – Территория Боумен расположена к северо-востоку от Оберна в упоминавшемся округе Пласер, штат Калифорния.

Одержимый злом. The Devotee of Evil (цикл «Филип Хастейн»)

КЭС завершил работу над рассказом 9 марта 1930 года; в предыдущих версиях рассказ носил, среди прочего, названия «Сатанист» («The Satanist») и «Манихеец» («The Manichaean»). По окончании работы КЭС отправил рассказ в Weird Tales, где получил отказ, а затем в Ghost Stories Гарольда Херси (1893–1956), с тем же результатом. Затем рассказ подвергся авторской редактуре, но это не помогло: в ноябре 1931 года Фарнсуорт Райт отверг рассказ вторично. Как и в случае с «Явлением смерти», не случилось предполагаемой публикации в Galaxy; затем рассказ отклонили в Illustrated Detective Magazine и в новоорлеанской Times-Picayune. В итоге текст впервые увидел свет в сборнике «Двойная тень и другие вымыслы», а затем, в феврале 1941 года, в Stirring Science Stories Дональда А. Уоллхайма (1914–1990). Рассказ стал первым в цикле рассказов о Филипе Хастейне, писателе-фантасте и любителе странного.

С. 179. Старый дом Ларкомов был почтенной, впечатляющих размеров усадьбой… – В постскриптуме письма от 11 марта 1930 года КЭС сообщал Г. Ф. Лавкрафту: «В районе, который я описал в „Одержимом злом“, и впрямь есть старый дом, про который говорят, что в нем водятся привидения. Сейчас, правда, там живет весьма почтенная дама». Дом находился в Сан-Франциско по адресу: Сакраменто-стрит, 153.

С. 180 …убийства женщины и двух маленьких детей, совершенного их мужем и отцом. – По мнению Коннорса и Хилджера, КЭС, возможно, вдохновлялся реальной трагедией, произошедшей в Оберне в 1904 году: некто Адольф Вебер убил своих родителей, брата, сестру и поджег дом, за что был повешен в 1906-м в тюрьме Фолсом, тоже расположенной неподалеку.

С. 181 …злого начала или сущности: Сатаны или Аримана? – Ариман (Анхра-Майнью) – бог тьмы и олицетворение злого начала в зороастризме. – Примеч. перев.

Непроходимая чаща… лагерстрёмии… – Лагерстрёмия, или индийская сирень, – популярный декоративный кустарник с пышными цветами. – Примеч. перев.

С. 182. Монография де Бособра о манихействе… – Исаак де Бособр (1659–1738) – французский протестант, более всего известный двухтомным трудом «Критическая история Мани и манихейства» («Histoire critique de Manichée et du Manicheisme», 1734). – Примеч. перев.

С. 183 …я принял за аксиому существование монистического зла… – Монизм как философская система предполагает наличие у всего разнообразия объектов и явлений единого начала. – Примеч. перев.

С. 185 …полупрозрачны, словно жад… – Жад – общее название минералов нефрита и жадеита. – Примеч. перев.

С. 188. Я вспомнил строчку Бодлера: «L’enfer dont mon coeur se plaît»… – «Отблеск ада – один душе пустой отрада» (фр.), парафраз финала стихотворения Бодлера «Horreur sympathique» из цикла «Цветы зла», перевод Эллиса. – Примеч. перев.

С. 189 …пропасть, бездонная, как Злые Щели… – «Злые Щели» (Malebolge) – восьмой круг Дантова Ада, где казнят тех, кто обманул людей, которые не обязательно доверяли обманщикам (льстецов, лицемеров, воров, мздоимцев и т. д.). – Примеч. перев.

Сатир. The Satyr (цикл «Аверуань»)

Рассказ был закончен 31 марта 1930 года; получив копию, Лавкрафт написал автору, что текст навевает ассоциации с Артуром Мейченом, а Аверуань стоит целого цикла, на что КЭС ответил, что соблазн вернуться в такую Францию очень велик. Райт, впрочем, не захотел печатать «Сатира» в Weird Tales; по словам КЭС в письме Августу Дерлету, рассказ отвергли девять или десять изданий, в основном на том основании, что он «непристоен». Несколько смягчив финал, КЭС в итоге продал «Сатира» журналу La Paree Stories. В издании под редакцией Коннорса и Хилджера версия с оригинальной концовкой опубликована как основная, а смягченная версия финала приведена отдельно; в переводе мы поступили так же.

С. 192. Рауль, граф де ла Френэ… – Возможно, подразумевалось, что название поместья и, соответственно, фамилия происходят от французского слова «frênaie» («ясеневая роща»), однако аксаны у КЭС устроены несколько иначе: «Frenâie».

…молодым поэтом… составить конкуренцию самому Ронсару как одна из ярчайших звезд «Плеяды»… – Пьер де Ронсар (1524–1585) – французский поэт XVI века, глава поэтического объединения «Плеяда», куда входили также Жоашен Дю Белле, Жан Антуан Баиф и другие. Поэты «Плеяды» прославляли национальную французскую поэзию и стремились к ее развитию, обильно черпая из греческой и римской литературы.

… чьи уста уже пригубили вод волшебного ключа Геликона… – Имеется в виду Гиппокрена, священный ключ на вершине горы Геликон, источник вдохновения муз; по легенде, ключ забил там, где ударил копытом крылатый конь Пегас.

Крипты памяти. From the Crypts of Memory

Это стихотворение в прозе было опубликовано в третьем номере журнала Bohemia (апрель 1917) и затем включено в стихотворный сборник КЭС «Черное дерево и хрусталь». Впоследствии стихотворение послужило основой и источником вдохновения для рассказа «Планета мертвых».

Планета мертвых. The Planet of the Dead

КЭС закончил работу над рассказом 6 апреля 1930 года, и Weird Tales немедленно принял его к публикации («к некоторому моему удивлению», писал КЭС Лавкрафту); рассказ увидел свет в марте 1932 года.

С. 210. К счастью, они потеряли счет времени, не зная, сколько прошло дней… – По мнению Коннорса и Хилджера, КЭС, работая над «Планетой мертвых», мог вдохновляться в том числе рассказом канадского писателя-фантаста Фрэнсиса Лилли Поллока (1876–1957) «Конец» («Finis», 1906), в котором мужчина и женщина наблюдают восход очень далекой и огромной звезды, чей свет впервые за бесчисленные эпохи дошел до Земли и вот-вот сожжет на ней все живое (с Поллоком КЭС несколько лет переписывался).

Остров, не отмеченный на карте. The Uncharted Isle (цикл «Лемурия»)

Рассказ был закончен 21 апреля 1930 года, принят в Weird Tales и опубликован в ноябре 1930 года. Среди рассказов КЭС у него самого этот был одним из самых любимых: предлагая его для антологии «My Best Science Fiction Story» Лео Маргулиса и Оскара Дж. Френда (1949), он пояснял, что эта фантастика, с одной стороны, имеет некую теоретическую научную базу, не перегружена техническими подробностями и при этом может читаться как аллегория человеческой потерянности.

С. 213 …капитан Мелвилл… – Капитан «Окленда» – однофамилец Германа Мелвилла (1819–1891), американского писателя, поэта и моряка, автора романа «Моби Дик, или Белый кит» («Moby-Dick; or, The Whale», 1851), но это, конечно, может быть и совпадением.

С. 216 …прибора, похожего на армиллярную сферу. – Армиллярная сфера – астрономический инструмент для определения экваториальных или эклиптических координат небесных светил, изобретенный, вероятно, древнегреческим геометром Эратосфеном (III–II века до н. э.).

Покинутые в созвездии Андромеды. Marooned in Andromeda (цикл «Капитан Вольмар»)

КЭС приступил к «Покинутым в созвездии Андромеды» примерно 24 января 1930 года, затем отвлекся на «Одержимого злом» и в итоге завершил повесть 19 мая. Редактор Wonder Stories Дэвид Лэссер принял ее и неожиданно предложил автору написать серию с теми же персонажами – так впоследствии появились «Красный мир Полярной звезды», «Плен в созвездии Змеи» и неоконченный «Водный мир Алиота» («The Ocean-World of Alioth»). «Покинутые в созвездии Андромеды» вышли в Wonder Stories в октябре 1930 года и были проиллюстрированы на обложке.

С. 223 …единственной экспедиции Аллана Фаркуара к альфе Центавра. – Эта экспедиция упоминается также спустя два года в рассказе КЭС «Плутониум» («The Plutonian Drug», 1932).

Корень Ампои. The Root of Ampoi

Рассказ был завершен 28 мая 1930 года и в июне отвергнут Weird Tales. Первая публикация состоялась только весной 1949 года, в ежеквартальном журнале Августа Дерлета Arkham Sampler, под нынешним названием (изначально рассказ назывался «Джим Нокс и великанская женщина», а затем «Пища великанских женщин», но КЭС по просьбе Дерлета переименовал текст в «Ampoi’s Root», а сам Дерлет – в «The Root of Ampoi»).

С. 250 …при полном отсутствии акромегалии. – Акромегалия – патологическое увеличение отдельных частей тела, например, конечностей или черт лица, обусловленное дисбалансом гормона роста. – Примеч. перев.

С. 251. Во время сильнейшего тайфуна в море Банда… – Море Банда расположено на западе Тихого океана, между островами Малайского архипелага. – Примеч. перев.

Его подобрали туземные рыбаки на суденышках-проа и отвезли на остров Салавати. – Проа – многокорпусные парусники народов Полинезии и Самоа, узкое длинное судно с балансиром в виде бревна на одном борту (всегда наветренном); корма и нос определяются тем, где находится рулевое весло. Салавати – остров архипелага Раджа-Ампат, ныне в индонезийской провинции Юго-Западное Папуа.

…почти недоступное плато в горах Арфак. – Горный хребет Арфак находится на полуострове Чендравасих на северо-западе острова Новая Гвинея.

С. 260. Он возвратится победоносным Енакимом… – Енакимы – упоминаемый в Библии народ исполинов, некогда обитавших в земле Ханаанской и разгромленных Иисусом Навином (Книга Иисуса Навина 11: 21–22). – Примеч. перев.

Некромантическая история. The Necromantic Tale

Работа над рассказом закончилась 23 июня 1930 года, и он тотчас был принят в Weird Tales, где вышел в январе 1931-го. Идею о том, что колдун должен исчезнуть на глазах зевак, едва запылает костер, подсказал Лавкрафт, после чего КЭС, уже отправив рукопись Фарнсуорту Райту, дослал дополнение – текст финального примечания к манускрипту, который описывает судьбу первого сэра Родерика и его жены Элинор.

С. 264 …особняк был построен во времена правления Генриха VII. – Генрих VII (1457–1509), первый английский монарх из династии Тюдоров, правил в 1485–1509 годах.

С. 267 …Амаймона, Асмодея, Ашторета… – Амаймон – один из князей ада, обладатель смертельно ядовитого дыхания, имеющий, согласно некоторым гримуарам, власть над упоминающимся далее Асмодеем. Асмодей – похотливый демон, фигурирующий в позднейшей еврейской литературе и в апокрифической (согласно иудейской и протестантской традиции) книге Товита, где этот демон убивает семерых мужей Сарры в первую же ночь, и только Товии с помощью ангела Рафаила удается его изгнать. Ашторет, он же Астарот, – один из восьми князей, высокопоставленный демон, чей образ зачастую связан с драконом и змеей.

С. 269 …будто он напился из Леты, позволяющей заново прожить жизнь… – Лета – река забвения, одна из пяти рек Аида в древнегреческой мифологии; прибыв в Аид, умершие пили из нее, чтобы забыть свою жизнь, и должны были испить из нее вновь, чтобы опять воплотиться.

Неизмеримый ужас. The Immeasurable Horror

КЭС закончил рассказ 13 июля 1930 года и поначалу хотел продать его как фантастику; однако в Amazing Stories, Astounding Stories и других журналах рассказ отвергли, зато приняли в Weird Tales с условием, что КЭС уточнит, что случилось с Роше и Маркхаймом по возвращении из преждевременно оборвавшегося кругосветного полета (в первой версии оба в финале не фигурировали). Рассказ был опубликован в сентябрьском номере 1931 года; что случилось с Эшли, Райта, очевидно, не интересовало, поэтому читатель так этого и не узнал.

Путешествие к Сфаномоэ. A Voyage to Sfanomoë (цикл «Посейдонис»)

Рассказ был завершен 11–17 июля 1930 года, тотчас принят для публикации в Weird Tales и увидел свет в августе 1931 года.

С. 288 …легенды Антилии… – Антилия – остров-призрак, который в XV веке изображали на картах как прямоугольник в Атлантическом океане к западу от Пиренейского полуострова. Впервые его нарисовал венецианский картограф Джованни Пиццигано в 1424 году, а потом другие картографы дополнили остров бухтами и городами. Антильские острова получили такое название, потому что открывшие их испанцы приняли их за Антилию, однако в рамках гипотезы о доколумбовых контактах Америки и Европы существует версия, что таким образом на картах изображалась Америка.

Дверь на Сатурн. The Door to Saturn (цикл «Гиперборея»)

КЭС завершил рассказ 26 июля 1930 года; «Дверь на Сатурн» была одним из его любимых собственных рассказов, и он уверял Дерлета в письме, что перечитывает рукопись, когда ему скучно читать все остальное. Журнал Weird Tales отверг рассказ по меньшей мере трижды, поскольку Райт полагал, что ирония делает текст «неубедительным», и еще три или четыре раза от него отказались другие журналы. В итоге «Дверь на Сатурн» впервые появилась в Strange Tales of Mystery and Terror в январе 1932 года.

С. 296 …богини Йундэ… – В письме от 10 сентября 1934 года Роберту Х. Барлоу (1918–1951), американскому поэту-авангардисту, антропологу, историку древней Мексики и будущему душеприказчику Г. Ф. Лавкрафта, КЭС сообщал о богине Йундэ некоторые подробности: эта богиня-лосиха – отпрыск «андрогинного животного архетипа» Цигуме (Zyhumé), который, в свою очередь, выглядит как «расплывчатый и более или менее сферический лось»; кроме того, согласно пергаментам Пнома, упоминающимся в более позднем рассказа КЭС «Пришествие Белого червя» («The Coming of the White Worm», 1941), Йундэ – жена Ньярлатхотепа, воплощения хаоса и посланника Древних у Лавкрафта.

…у жителей Мху Тулана… – Провинция Мху Тулан вообще славилась своими колдунами и некромантами; помимо Эйбона, там проживал Зон Меззамалех, упоминающийся в более позднем рассказе КЭС «Уббо-Сатла» («Ubbo-Sathla», 1933).

…культа языческого божества Зотаккуа… – Зотаккуа, он же Цатоггуа, – см. примечание к с. 90 («Рассказ Сатампры Зейроса»).

С. 302 …оно подняло руку длиной в эль… – Английский эль равен 1,14 метра.

Красный мир Полярной звезды. The Red World of Polaris (цикл «Капитан Вольмар»)

Текст был заказан автору Дэвидом Лэссером для Wonder Stories как продолжение «Покинутых в созвездии Андромеда», – предполагалось, что журнал будет публиковать рассказы цикла раз в два месяца. КЭС закончил первую версию «Красного мира» в конце августа 1930 года, в горах Сьерра-Невада; Лэссера, однако, не устроило, что в рассказе слишком медленно развивается действие и чересчур много описаний. В своем письме Лэссер пояснял редакционные требования: «Обыграть человеческие мотивы на фоне инопланетных миров» (и КЭС возмущался: «Если человеческие мотивы – это „чего хотят люди“, зачем для этого тащиться на другие планеты?»).

После некоторых попыток редактуры Лэссер решил не публиковать рассказ. КЭС продал единственные рукописи «Красного мира» и «Подобно гробнице Мохаммеда» («Like Mohammed’s Tomb», написанного примерно в октябре 1930-го) Майклу ДеАнджелису, нью-йоркскому поклоннику, который собирался опубликовать оба текста в фэнзине или отдельными буклетами, но затем куда-то пропал. После многих лет поисков, предпринимавшихся самим автором, а также Дерлетом и многими другими, рукопись нашлась у Алана Х. Песецки, редактора, который вместе с ДеАнджелисом выпускал фэнзин Asmodeus. Первая публикация «Красного мира Полярной звезды» состоялась в одноименном сборнике, выпущенном издательством Night Shade Books в 2003 году, – туда вошли все рассказы о капитане Вольмаре.

С. 314 …своего небесного корабля «Алкиона». – В древнегреческой мифологии Алкиона – одна из плеяд, дочь Атланта и Плейоны, возлюбленная Посейдона; в честь нее названа Альциона, звезда в созвездии Тельца, самая яркая в скоплении Плеяды.

С. 315 …планета… как раз находилась в афелии… – Афелий (апогелий) – самая удаленная от звезды точка орбиты небесного тела, принадлежащего к системе этой звезды, и расстояние между этой точкой и звездой.

Рассказано в пустыне. Told in the Desert (цикл «Восток»)

Рассказ (под названием «Нерия») был задуман в конце 1929 года, но написан сразу после «Красного мира Полярной звезды» и до «Пейзажа с ивами». Текст долгое время оставался неопубликованным; впервые он был напечатан в 1964 году, уже после смерти КЭС, в антологии оригинальных или неопубликованных рассказов «За гранью» («Over the Edge»), составленной Августом Дерлетом для его издательства Arkham House.

С. 345 …дворец Соломона, построенный ифритами. – Ифрит – могущественный демон в арабской и мусульманской мифологии, связан с духами мертвых и загробным миром. Согласно еврейским и исламским средневековым поверьям, перстень с печатью царя Соломона (он же пророк Сулейман) давал власть над ифритами и прочими джиннами, которые, согласно легенде, помогали царю при строительстве в том числе Первого Храма.

С. 346 …и на меня пала гробовая тень Азраила. – Азраил – ангел смерти в иудаизме и исламе.

С. 350 …изгнанником из невозвратного Адна. – В исламской эсхатологии ‘Адн – один из садов рая; то же, что библейский Эдем. – Примеч. перев.

Пейзаж с ивами. The Willow Landscape (цикл «Восток»)

Работа над рассказом завершилась 8 сентября 1930 года, но поначалу его отвергли в Weird Tales, а также в Ghost Stories. Впервые рассказ был опубликован в Philippine Magazine в мае 1931 года; позднее, в номере Weird Tales за июнь-июль 1939 года, его напечатал и Фарнсуорт Райт. В 1959 году американский «стендап-трагик» Брат Теодор (Brother Theodore, Теодор Исидор Готтлиб, 1906–2001) записал «Пейзаж с ивами» на своем альбоме «Coral Records Presents Theodore».

Аверуанское рандеву. A Rendezvous in Averoigne (цикл «Аверуань»)

Рассказ был завершен 13 сентября 1930 года и немедленно принят Райтом к публикации в Weird Tales, где вышел в номере за апрель-май 1931 года и был признан читателями самым популярным рассказом номера. Впоследствии «Аверуанское рандеву» нередко переиздавали, и сам автор ценил его выше, чем «Конец рассказа», тоже многими любимый.

С. 356 …Жерар де л’Отом складывал балладу в честь Флоретты. – В этом рассказе КЭС откровеннее всего обращается к традиции говорящих имен: фамилия Жерара (Gérard de l’Automne) означает «Осенний», а его возлюбленную Флоретту (Fleurette) зовут самоочевидно от французского слова «fleur» – «цветок».

С. 357 …хозяин замка сеньор Юг дю Маленбуа… – Фамилия хозяина замка (Malinbois) образована, по всей видимости, от французских слова «malin» («пагубный», «коварный», «окаянный») и «bois» («лес»).

Горгона. The Gorgon

Рассказ (под названием «Медуза») был закончен 2 октября 1930 года; ранее КЭС опубликовал несколько стихотворений, так или иначе связанных с образом Медузы. Фарнсуорт Райт не взял рассказ в Weird Tales (сочтя его «неубедительным»); так же поступила редакция Ghost Stories и Гарри Бейтс в Strange Tales of Mystery and Terror. Дерлет напомнил КЭС, что несколькими годами ранее в Weird Tales уже публиковался рассказ под названием «Медуза»; КЭС переименовал свой текст сначала в «Голову Медузы» («Medusa’s Head»), а затем в «Горгону», и Райт поместил рассказ в апрельский номер Weird Tales 1932 года. «Горгона» вместе с «Венерой Азомбейской» заняла третье место в сборнике Премии О. Генри 1932 года (см. выше примечание к «Венере»), что оставило автора, который ценил этот текст не очень высоко, в легком недоумении.

С. 370. Не страхом – красотой непреходящей / Пытливый разум в камень обращен. – Эпиграфом к рассказу послужила цитата из стихотворения английского поэта-романтика Перси Биш Шелли (1792–1822) «Медуза Леонардо да Винчи во Флорентийской галерее» («On the Medusa of Leonardo Da Vinci in the Florentine Gallery», 1824), перевод Р. Березкиной.

Жертвоприношение Луне. An Offering to the Moon (цикл «Лемурия»)

Рассказ был завершен не позднее 21 октября 1930 года; написан он был, вероятно, отчасти под влиянием работы Джеймса Чёрчварда «Потерянный континент Му» («The Lost Continent of Mu», 1931). Weird Tales отверг рассказ минимум дважды, и так же поступили Ghost Stories и Philippine Magazine. В 1950 году КЭС отдал рассказ Августу Дерлету вместе с «Метаморфозами мира» и «Рассказано в пустыне» для публикации в антологии, а Дороти Макилрейт в конце концов опубликовала «Жертвоприношение Луне» в Weird Tales в сентябрьском номере 1953 года (однако автору журнал, по всей видимости, не заплатил, обанкротившись спустя ровно год). По словам Райта, изначально отказавшегося публиковать рассказ, текст был слишком многословен и неубедителен, а продолжение истории после гибели Морли слишком сбивало напряжение, и, судя по переписке КЭС с Дерлетом, во второй раз автор послал Райту отредактированную версию. Так или иначе, в издании под редакцией Коннорса и Хилджера опубликован тот текст, который увидел свет, и перевод сделан по нему.

С. 381. От первобытных статуй острова Пасхи до усеченных пирамидальных колонн Ладронских островов… – На острове Пасхи стоят моаи, каменные статуи, в которых, согласно местным поверьям, заключена сверхъестественная сила предков Хоту-Мату’а, первого короля острова. На Ладронских (то есть Марианских) островах расположено немало камней латте – колонн из песчаника, известняка или базальта, служивших основаниями древних зданий, однако в основном они, вопреки описанию КЭС, не пирамидальны, хотя и усечены.

Поцелуй Зораиды. The Kiss of Zoraida (цикл «Восток»)

Рассказ был закончен 15 октября 1930 года; по всей видимости, КЭС писал его, имея в виду объявление Фарнсуорта Райта о запуске Oriental Stories (впоследствии The Magic Carpet), нового журнала, рассчитанного на любителей восточного колорита. Рассказ Райт поначалу отверг, однако после легкой редактуры (главным образом с целью архаизировать текст и повысить в нем градус пафоса) все же принял, и в июле 1933 года «Поцелуй Зораиды» вышел в The Magic Carpet.

Лицо и река. The Face by the River (цикл «Северная Калифорния»)

КЭС написал «Лицо и реку» за один день, 29 октября 1930 года, как «упражнение в психологическом реализме», пояснял он Лавкрафту (в тот период они как раз дискутировали об эстетике и реализме, и КЭС признавался, что к реализму охладел). «Лицо и реку» он, по всей видимости, даже не пытался продать в журналы, и первая публикация – по копии, сохранившейся среди бумаг Женевьевы К. Салли, – состоялась в 2003 году, в журнале Lost Worlds: The Journal of Clark Ashton Smith Studies.

Гуль. The Ghoul (цикл «Восток»)

КЭС дописал рассказ 11 ноября 1930 года, но текст отвергли и Фарнсуорт Райт (как для Weird Tales, так и для Oriental Stories, который вообще не печатал «странного»), и Гарольд Херси в Ghost Stories. КЭС отдал рассказ бесплатно сначала Карлу Суонсону, затем Чарльзу Д. Хорнигу, и этот последний напечатал «Гуля» в январском номере The Fantasy Fan 1934 года.

С. 403. Гуль – мифическое существо, персонаж арабского, персидского и тюркского фольклора, изначально оборотень, который охотится на путников у дорог и их пожирает, крадет детей, пьет кровь и ест трупы из самолично разоренных могил. Гуль умеет менять облик; некоторые гули превращаются в красивых женщин.

Во времена правления калифа Ватека… кади Ахмедом бен Бекаром… – Калиф Ватек отсылает, со всей очевидностью, к фантастической повести «Ватек» («Vathek», 1786), литературной мистификации, написанной по-французски англичанином Уильямом Бекфордом в 1782 году и переведенной преподобным Сэмюэлом Хенли на английский, однако изданной как перевод якобы с арабского. «Ватек» – «Фауст» в духе готического ориентализма; в нем калиф Ватек соблазняется тайнами, которые может открыть ему Иблис, отрекается от ислама и погрязает в колдовстве и злодействах, из-за чего в финале обречен вечно скитаться в преисподней. Кади – мусульманский судья, который назначается местными властями и вершит правосудие с позиций шариата.

Царство червя. The Kingdom of the Worm

Рассказ был написан между 16 и 18 ноября 1930 года (под названием «Повесть о сэре Джоне Мондевилле» («A Tale of Sir John Maundeville»), но не принят Райтом к публикации в Weird Tales, поскольку Райт не обнаружил в нем сюжета. КЭС подарил рассказ сначала Карлу Суонсону, а затем Чарльзу Д. Хорнигу, и «Царство червя» увидело свет во втором выпуске The Fantasy Fan (октябрь 1933). В издании под редакцией Коннорса и Хилджера приведена (а здесь переведена) эта опубликованная версия, поскольку редакторы оригинального издания рассудили, что любые поправки в текст, в том числе отсутствующие в рукописи, все равно с высокой степенью вероятности были внесены автором, и им же, надо полагать, было добавлено предисловие, которого в рукописи тоже нет: едва ли редактор фэнзина, которому КЭС сделал одолжение, мог навязывать автору что бы то ни было и менять текст по своему усмотрению.

С. 408 …под влиянием «Путешествий сэра Джона Мандевиля»… – «Путешествия сэра Джона Мандевиля» («The Voiage and Travayle of Syr John Maundeville, Knight», 1357–1371) – якобы дорожные дневники англичанина сэра Джона Мандевиля, который путешествовал по исламскому Востоку и добрался до Индии и Китая (по мере продвижения главного героя в неведомые европейцам края описания его становятся все фантастичнее и все больше похожи на сказки). Книга – написанная, вероятнее всего, отнюдь не рыцарем, а, судя по охвату источников заимствований, от античных до современных автору, очень образованным духовным лицом – была крайне популярна и повлияла как на европейскую литературу (от «Гаргантюа и Пантагрюэля» до «Улисса»), так и на путешественников и их сугубо практические планы, в том числе на Колумба и Уолтера Рэли.

В одной главе сэр Джон даже рассказывает, как растут и размножаются алмазы! – Позаимствованные у Плиния описания алмазов, а также подробное описание того, как они растут и размножаются, приведены в главе LII «Путешествий сэра Джона Мандевиля».

…не менее страшном месте, прозываемом Анчар… – Название области Анчар, со всей очевидностью, происходит от вечнозеленого, очень ядовитого растения, вдохновившего А. С. Пушкина в 1828 году, по возвращении из ссылки, на одноименное аллегорическое стихотворение. Анчар, впрочем, растет в Юго-Восточной Азии, а в Грузии, Абхазии и окрестных регионах не встречается.

С. 410 …у других головы были огромные, как у Тифона. – Тифон – могущественный великан из древнегреческих мифов, сын Геи и Тартара (или, по другой версии, сын Геры, родившийся вообще без участия любых отцов). Воевал с олимпийскими богами; был не без труда побежден Зевсом, который набросил на Тифона гору Этну. С Тифоном древние греки связывали землетрясения и извержения вулканов. Его потомством были всевозможные чудовища, в том числе лернейская гидра и Цербер.

С. 411 …словно человек, нисходивший в смертную тень. – «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…» (Псалтирь 22: 4).

Приключения в далеком будущем. An Adventure in Futurity

Повесть заказал автору Дэвид Лэссер для Wonder Stories – редактор хотел историю о том, как современный человек попадает в далекое будущее и обнаруживает, что человечество изменилось не только с точки зрения технологического прогресса и образа жизни, но также и с моральных и социальных позиций (в качестве ориентира Лэссер приводил драматический цикл Джорджа Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу» 1918–1920 годов). КЭС закончил повесть 27 декабря 1930 года, и она была опубликована в апрельском номере Wonder Stories за 1931 год (с некоторыми довольно бестолковыми поправками редакции, которые в издании под редакцией Коннорса и Хилджера и, соответственно, в настоящем издании не были учтены).

С. 416 …он читает труды Хэвлока Эллиса… – Хэвлок Эллис (1859–1939) – английский врач, заложивший основы современной сексологии, автор семитомных «Исследований по психологии пола» («Studies in the Psychology of Sex», 1897–1928). – Примеч. перев.

С. 417 …перед витриной с находками из курганов долины Миссисипи. – Курганы в долине Миссисипи – памятники так называемой миссисипской культуры – крупнейшей культуры коренных американцев, которая существовала на юго-востоке будущих США в VIII–XVI веках. По уровню развития миссисипская культура была сопоставима с европейскими культурами бронзового века. – Примеч. перев.

…или Великого Зимбабве? – Великий (или Большой) Зимбабве – огромный город, столица древней южноафриканской державы, расположенной на территории современных Зимбабве и Мозамбика, был основан около 1130 года и просуществовал два или три столетия; ныне пребывает в руинах. – Примеч. перев.

С. 423 …астероиды… Паллада, Веста и Церера… – Паллада и Церера – карликовые планеты Солнечной системы (диаметр около 512 и около 950 км соответственно), находятся в поясе астероидов между орбитами Марса и Юпитера, были открыты соответственно в 1802 и 1801 году. Веста – один из крупнейших и самый яркий астероид главного астероидного пояса (диаметр около 525 км), был открыт в 1807 году.

С. 424 …утесом в Катскильских горах… – Катскильские горы – хребет в северных Аппалачах, в штате Нью-Йорк, очень живописное место. – Примеч. перев.

С. 450 …в этой вселенской хиджре. – Хиджра в буквальном смысле – бегство пророка Мухаммеда и его приверженцев из Мекки в Медину; событие, от которого ведется мусульманское летосчисление. – Примеч. перев.

Кара слоном. The Justice of the Elephant (цикл «Восток»)

КЭС закончил работу над рассказом 29 декабря 1930 года. Текст был написан по мотивам его раннего рассказа «Махаут» («The Mahout»), опубликованного в августе 1911 года в журнале The Black Cat (в ранней версии вся история виделась глазами англичанина, причина мести главного героя была другой и приводились некоторые подробности обучения слона, на которые в «Каре слоном» остались только намеки). «Кара слоном» появилась в августе 1931 года на страницах Weird Tales.

С. 454. Анапурская рани… – Рани (махарани) – женский титул, аналогичный радже, и титул супруги раджи.

Возвращение чародея. The Return of the Sorcerer

КЭС задумал этот рассказ в ноябре 1930 года; идея сделать и убийцу, и убитого черными магами принадлежала Лавкрафту, в благодарность за что КЭС и включил в сюжет «Некрономикон», гримуар, играющий важную роль в лавкрафтиане, а также его автора Абдула Альхазреда. Первая версия была закончена 4 января 1931 года, хотя автор и после этого продолжал вносить поправки. Название тоже менялось: рассказ последовательно назывался «Расчлененный» («Dismembered»), «Перевод с арабского» («A Rendering from the Arabic») и, наконец, «Возвращение Хелмана Карнби» («The Return of Helman Carnby»). Завуалированный финал – ужас, воспринимаемый главным героем только через тени и звуки, – тоже был рекомендован Лавкрафтом, но изначально задумывался и автором; эту несколько смягченную концовку КЭС планировал использовать в том случае, если редакторы журналов сочтут более лобовую версию слишком жуткой. Рассказ отвергли в Ghost Stories (дважды, с обеими версиями финала), а затем и в Weird Tales; в итоге его купил Гарри Бейтс и под названием «Возвращение чародея» опубликовал в первом номере Strange Tales of Mystery and Terror (сентябрь 1931).

С. 459 …в латинском переводе Олафа Вормия… – Тот факт, что на латынь «Некрономикон» перевел Олаф Вормий, был заявлен Г. Ф. Лавкрафтом в эссе «История „Некрономикона“» («A History of the Necronomicon», 1938); согласно этому тексту, перевод датируется 1228 годом. Между тем Олаф Вормий (или Олаус Вормий), более известный под именем Оле Ворм (1588–1655), – реальное историческое лицо, родившийся тремя с половиной веками позже датский медик, натуралист и спелеолог; он занимался эмбриологией, изучал скандинавские руны и коллекционировал всевозможные диковины и древности, из изображений которых после его смерти была составлена книга «Museum Wormianum». Возможно, версия Лавкрафта подразумевает, что Оле Ворм просто-напросто был колдуном и родился гораздо раньше, чем гласит официальная версия.

…оригинал, написанный безумным арабом по имени Абдул Альхазред… – В «Истории „Некрономикона“» Г. Ф. Лавкрафта по поводу Абдула Альхазреда сказано следующее: «Автором труда является Абдул Альхазред, безумный поэт из города Сана, что в Йемене, живший в период правления Омейядов около 700 года н. э. Он посещал руины Вавилона, исследовал подземные лабиринты Мемфиса и провел десять лет в полном одиночестве в той великой пустыне на юге Аравии, что с античных времен носит название Руб-эль-Хали, или Необитаемая, а современными арабами именуется Дехной, или Багряной. Считается, что она находится под покровительством населяющих ее демонов и духов смерти… Последние годы своей жизни Альхазред провел в Дамаске, где и был написан „Некрономикон“ („Аль-Азиф“). О его смерти или исчезновении (738 г.) ходит множество жутких и противоречивых слухов. Ибн Халикан (биограф, живший в XII веке) пишет, что он был схвачен и растерзан среди бела дня невидимым монстром на глазах многочисленной толпы парализованных страхом людей» (перевод Олега Мичковского).

Город Поющего Пламени. The City of the Singing Flame (цикл «Филип Хастейн»)

КЭС закончил работу над рассказом 15 января 1931 года и продал его Дэвиду Лэссеру в Wonder Stories, где текст и вышел в июле 1931 года. Читатели рассказ полюбили, и Лэссер заказал продолжение («За гранью поющего пламени»), которое напечатал в ноябре того же года. Чарльз Д. Хорниг, уже позднее сменивший Лэссера на посту редактора Wonder Stories, в январском номере 1935 года включил «Город Поющего Пламени» в список из десяти самых популярных рассказов, опубликованных журналом (под номером семь).

С. 478 …или планеты Алголя… – Алголь – тройная затменная переменная звезда в созвездии Персея на расстоянии около 92,8 светового года от Солнца.

Хороший бальзамировщик. A Good Embalmer

КЭС задумал сюжет этого рассказа примерно одновременно с «Возвращением чародея» (ноябрь 1930 года), позднее написал текст за три дня и закончил 7 февраля 1931 года. Гарри Бейтс хотел опубликовать рассказ в Strange Tales of Mystery and Terror, но издатель Уильям Клейтон его не поддержал; затем КЭС, по всей видимости, отдал текст Чарльзу Д. Хорнигу для The Fantasy Fan: в февральском номере этого фэнзина за 1934 год фигурировал анонс рассказа «Бальзамировщики из Рэмсвилла» («The Embalmers of Ramsville») некоего Майкла Вира – по версии Коннорса и Хилджера, это псевдоним КЭС, позаимствованный из стихотворения Эдгара Аллана По «Улялюм» («Возле дымного озера Обер, / В зачарованной области Вир», перевод Константина Бальмонта). Впервые рассказ был опубликован Стивом Берендсом в 1989 году в сборнике «Странные тени: Неизданные рассказы и эссе Кларка Эштона Смита» («Strange Shadows: The Uncollected Fiction and Essays of Clark Ashton Smith»).

Признания Атаммая. The Testament of Athammaus (цикл «Гиперборея»)

Третий рассказ цикла «Гиперборея» был задуман еще в апреле 1930 года, однако закончен 22 февраля 1931-го, и КЭС полагал Книгатина Зхаума своим лучшим монстром на тот момент. Фарнсуорт Райт в марте 1931 года отверг рассказ, пояснив, что делает это «поистине неохотно… однако наши читатели выказывают отвращение к рассказам о каннибализме». Райт, впрочем, оставил автору возможность прислать текст повторно, на случай, если выяснится, что он, Райт, не в силах выбросить рассказ из головы. Бейтс в Strange Tales of Mystery and Terror тоже отказал автору, однако Райту выбросить рассказ из головы, очевидно, и впрямь не удалось: «Признания Атаммая» были напечатаны в Weird Tales в октябре 1932 года (и стали вторым по популярности рассказом этого номера).

Плен в созвездии Змеи. A Captivity in Serpens (цикл «Капитан Вольмар»)

Усвоив редакционные требования Wonder Stories, КЭС в ноябре 1930 года отложил работу над «Водным миром Алиота» и приступил к «Плену в созвездии Змеи» (его самый длинный текст); в письме Лавкрафту он обещал: «Они у меня получат „экшн“». Лэссера результат устроил, 27 марта он принял повесть к публикации, и она появилась в летнем номере Wonder Stories Quarterly в 1931 году, где стала центральным материалом и была проиллюстрирована на обложке.

С. 542 …ослепительной белизны чище пентелийского мрамора. – Пентелийский мрамор из каменоломен горы Пенделикон использовался древнегреческими архитекторами, в частности, для строительства Афинского Акрополя и стадиона Панатинаикос. – Примеч. перев.

Письмо с Мохаун Лос. The Letter from Mohaun Los

Первая версия рассказа – под названием «Экскурсия во времени» («An Excursion in Time») была готова к 9 апреля 1931 года, но опубликовать ее не удалось: редакторам не нравился слабый финал. 29 марта 1932 года КЭС завершил редактуру и послал рассказ в Weird Tales, откуда тот опять вернулся. К концу мая рассказ приняли в Wonder Stories, где и опубликовали в августовском номере 1932 года под названием «Полет в глубины супервремени» («Flight Into Super-Time»), которое автору категорически не понравилось.

С. 553 …между Целебесом и Островами пряностей… – Целебес – остров Сулавеси; Острова пряностей – Молуккские острова. – Примеч. перев.

С. 557. Во тьме проносились… кальпы. – Кальпа – единица измерения времени в индуизме и буддизме; согласно индуистской традиции, она равна 4,32 миллиарда лет.

С. 563. Я сказал: «Добро пожаловать, незнакомец!» – По мнению Стива Берендса, сюжет со спасением жителя планеты путешественником из другого мира был позаимствован автором из его раннего так и не написанного рассказа «Визафмал в Офиухусе», продолжения «Монстра из пророчества» (см. примечание к этому рассказу на с. 799–800).

С. 567. Мы очутились на поле боя! – Сцена битвы пигмеев фигурирует у КЭС также в его поэме «Гашишист, или Апокалипсис зла».

С. 573 …трехъярусная голова смотрит на нас загадочно и злобно, словно металлический Аргус. – Аргус – мифологический многоглазый великан из древнегреческих мифов, в Античности персонифицировал звездное небо. Его глаза умели спать по очереди, поэтому Гера поручила ему охранять и пасти Ио, превращенную в корову; был убит Гермесом по приказу Зевса, поскольку тот желал украсть Ио. После смерти Аргуса Гера превратила его в павлина или, по другой версии, поместила его глаза на павлиний хвост.

Охотники из Запределья. The Hunters from Beyond (цикл «Филип Хастейн»)

КЭС закончил работу над «Охотниками из Запределья» в апреле 1931 года и рассчитывал продать их в Strange Tales of Mystery and Terror; рассказом он был доволен не весьма, и в ответ на вежливые советы Дерлета (либо вписать погоню за охотниками, либо нагнетать атмосферу хоррора до самого финала, когда ужас обрушится на главного героя всей своей массой) писал, что прочие рассказы его интересуют больше и переписывать «Охотников» он не станет, если удастся продать их как есть. Рассказ не приняли ни в Ghost Stories, ни в Weird Tales, ни в Strange Tales of Mystery and Terror; Фарнсуорт Райт отметил, помимо прочего, что из рассказов сходной тематики гораздо действеннее получился текст Лавкрафта «Модель Пикмана» («Pickman’s Model»), который КЭС признавал источником своего вдохновения при работе над «Охотниками». Через некоторое время после письма Райта КЭС переделал финал рассказа, и эту отредактированную версию купил Бейтс для Strange Tales of Mystery and Terror, где рассказ стал центральным материалом октябрьского номера за 1932 год и был проиллюстрирован на обложке.

С. 582 …роскошное издание «Притч» Гойи. – «Притчи» («Los Proverbios», также «Los disparates», «Безумства») – 22 офорта испанского художника и гравера Франсиско Хосе де Гойи-и-Лусьентеса (1746–1828), созданных в 1815–1823 годах и под названием «Притчи» опубликованных в Мадриде в 1863 году.

…увидел существо, скорчившееся прямо передо мной в углу книжного шкафа. – В ноябре 1934 года в эссе «Демоническое лицо» («The Demonian Face»), опубликованном в The Fantasy Fan Чарльза Д. Хорнига, КЭС писал, что в 1918 году, в период, когда он страдал туберкулезом, как-то раз сидел в частном «Богемском клубе» в Сан-Франциско и вдруг увидел в воздухе над собой страшную демоническую рожу, которая подалась к нему и исчезла. Не исключено, что этот эпизод и вдохновил КЭС на написание «Охотников».

С. 595 …Ропс… в изобразительном искусстве… – Фелисьен Ропс (1833–1898) – бельгийский художник-символист, известный, в частности, тем, что изображал парижских женщин через призму их подразумеваемого демонизма.

Святой Азедарак. The Holiness of Azédarac (цикл «Аверуань»)

КЭС начал писать рассказ – изначально под названием «Сатанинский прелат» («The Satanic Prelate») – в конце апреля 1931 года, но отвлекся на «Охотников из Запределья» и закончил только 21 мая. Рассказ напечатали в ноябрьском номере Weird Tales 1933 года. В записных книжках КЭС сохранился синопсис ненаписанного продолжения под названием «Роковая судьба Азедарака» («The Doom of Azédarac»): в нем Азедарак, якобы умерший в Ксиме, не умирает, а перемещается в параллельное измерение и в альтернативную Аверуань, где все искажено, малоузнаваемо, а люди не слишком напоминают людей, встречает там альтернативную версию себя и проигрывает ей в ходе поединка.

С. 598. Клянусь Хвостом Дагона и Рогами Деркето! – Дагон – персонаж лавкрафтианы, рыбоподобный гуманоид, Великий Древний; впервые появился в рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Дагон» («Dagon», 1919) и был вдохновлен, очевидно, таким же рыбоподобным Дагоном, богом филистимлян. Деркето – змееподобная богиня Стигии, царства, где происходит действие произведений Роберта Ирвина Говарда о Конане; тезка сирийской Атаргатис, почитавшейся у филистимлян как женская форма Дагона, а среди греков известной под именем Деркето, но имеет с ней мало общего.

…и даже Йог-Сотота и Содагуи… – Йог-Сотот (он же Йок-Зотот) – персонаж Г. Ф. Лавкрафта, всеведущий Древний бог, обитающий вне Вселенной, воплощение метафизических страхов; впервые появился у Лавкрафта в романе «История Чарльза Декстера Варда» («The Case of Charles Dexter Ward», 1927). Содагуи – еще одно имя Цатоггуа, он же Зотаккуа (см. примечание к с. 90).

С. 599. Да поглотит Молох… – Молох – могущественное божество моавитян, ханаанеян и аммонитян, упоминаемое в Третьей книге Царств и в Книге пророка Иеремии; Молоху приносили в жертву детей.

…«Книга Эйбона», хранилище древнейших заклинаний и тайных, забытых людьми знаний о Йог-Сототе и Содагуи… – «Книга Эйбона» – творение КЭС; этот труд написал гиперборейский колдун из Мху Тулана Эйбон (см. рассказ «Дверь на Сатурн»), который изложил в ней свои весьма разносторонние познания, от ритуалов поклонения Зотаккуа до описаний своих путешествий и магических практик. Согласно легенде, существует несколько переводов «Книги Эйбона», однако от оригинала остался только один фрагмент, разбросанный по всему нашему миру. Рассказ КЭС «Пришествие Белого червя» – глава IX «Книги Эйбона». «Книга Эйбона» в оригинале или в переводе на латынь («Liber Ivonis») фигурирует в ряде произведений Г. Ф. Лавкрафта, в том числе в «Снах в ведьмином доме» («The Dreams in the Witch House», 1933), «Ужасе в музее» («The Horror in the Museum», 1933), «Скитальце тьмы» («The Haunter of the Dark», 1936) и «За гранью времен» («The Shadow Out of Time», 1936).

С. 604. Вино вскипело… словно пламенные воды Флегетона… – Флегетон – одна из пяти рек Аида, огненная река, впадающая в Ахерон; в «Божественной комедии» Флегетон замкнут в кольцо, и в нем в кипящей крови казнятся те, кто совершил насилие против ближнего.

Создатель горгулий. The Maker of Gargoyles (цикл «Аверуань»)

КЭС задумал рассказ летом 1931 года. Рассказ первоначально должен был называться «Резчик горгулий» («The Carver of Gargoyles»), и финал у него был иной: горгульи по всему городу ночь за ночью ищут своего создателя и находят, как раз когда он только что женился на местной девушке; наутро горожане обнаруживают, что резчик мертв, его жена обезумела, обе горгульи сидят по местам на крыше, но у одной кровью испачкана пасть, а у другой в когтях обрывки женского платья. В таком виде КЭС отправил рассказ в Strange Tales of Mystery and Terror, закончив работу 16 июня 1931 года (Гарри Бейтс рассказ отверг). После этого Дерлет предложил изменить финал, и нынешняя концовка рассказа написана в довольно точном соответствии с его советами. КЭС отредактировал рассказ 27 августа 1932 года и отправил в Weird Tales (Райт тоже отказал). Затем эту отредактированную версию еще раз отвергли в Strange Tales of Mystery and Terror. После паузы КЭС изменил финал еще раз, переписав два абзаца в сцене битвы камнереза с горгульями, и в конце концов рассказ вышел в августовском номере Weird Tales за 1932 год.

С. 617 …мастер… создал их во славу скорее Велиала… – Велиал в Евангелии обозначает Дьявола – ту его сторону, что совращает человека и толкает его на пустые, жестокие, развратные поступки, а также склоняет к почитанию иных богов.

С. 620 …кто-то из приближенных Сатаны… Аластор… – Аластор – мстительный демон, пытающий и карающий аналог Немезиды.

За гранью поющего пламени. Beyond the Singing Flame (цикл «Филип Хастейн»)

Это продолжение «Города Поющего Пламени» КЭС завершил 30 июня 1931 года и отослал Дэвиду Лэссеру, вполне довольный результатом. Рассказ был опубликован в ноябрьском выпуске Wonder Stories за 1931 год, однако гонорара от издателя Wonder Stories Хьюго Гернсбека (68 долларов) автору пришлось добиваться при посредничестве нью-йоркского юриста. Существует несколько видоизмененная версия обоих рассказов о Городе Поющего Пламени – в 1940 году Уолтер Гиллингз опубликовал их вместе в британском журнале Tales of Wonder, переписав некоторые фрагменты и добавив абзац, соединяющий оба рассказа, и в таком виде они несколько раз печатались и впоследствии – в том числе в составленной Дерлетом антологии 1949 года «Обратная сторона Луны» («The Other Side of the Moon»).

С. 632 …где расстояние до Альгениба или Альдебарана – всего один шаг. – Альгениб – гамма, переменная звезда в созвездии Пегаса; расстояние до нее составляет приблизительно 470 световых лет. Альдебаран – альфа Тельца; расстояние до нее от Солнца – примерно 65 световых лет. – Примеч. перев.

С. 639. Он был подобен некоему коридору Карнака… – Имеется в виду так называемый большой гипостильный зал, главная колоннада храмового комплекса Карнака в Египте, с гигантскими колоннами высотой более 20 метров. – Примеч. перев.

С. 640 …и колоссальных мемноновидных статуй… – Имеются в виду так называемые «колоссы Мемнона» – гигантские сидящие статуи у входа в погребальный храм фараона Аменхотепа III. – Примеч. перев.

С. 649 …руин, по сравнению с которыми Он и Ангкор-Ват были не более чем грудами щебня. – Он (более известен как Гелиополь) – один из важнейших городов Древнего Египта, главный центр поклонения богу солнца Атуму-Ра. Ангкор-Ват – гигантский храмовый комплекс в Камбодже, построенный в XII веке в честь бога Вишну. – Примеч. перев.

Марсианская поросль. Seedling of Mars (цикл «Марс»)

Рассказ появился по итогам конкурса, который издатель Wonder Stories Хьюго Гернсбек и редактор Дэвид Лэссер объявили на страницах Wonder Stories Quarterly весной 1931 года: читателям предлагалось присылать сюжеты, с тем чтобы лучшие семь потом были превращены в полноценные рассказы профессиональными писателями. Второе место занял Э. М. Джонстон (1873–1946) с «Марсианином» («The Martian»), и этот сюжет предложили Кларку Эштону Смиту. История ему скорее понравилась, поэтому работа оказалась не очень мучительна, он написал текст меньше чем за неделю, закончил 20 июля 1931 года, и рассказ под названием «Планетарная сущность» («The Planet Entity») вышел в Wonder Stories Quarterly (осень 1931). КЭС переименовал рассказ в «Марсианскую поросль», готовя материалы для своего пятого (как впоследствии выяснилось, посмертного) сборника «Рассказы научные и волшебные» («Tales of Science and Sorcery»), опубликованного в 1964 году.

С. 677 …марсианский сумрак еще освещали две небольшие тусклые луны, Фобос и Деймос… – Спутники Марса Фобос («страх») и Деймос («ужас») были открыты в 1877 году американским астрономом Асафом Холлом и названы в честь сыновей древнегреческого бога войны Ареса.

С. 686 …на мифических Островах блаженных, где никогда не заходит солнце. – Острова блаженных – мифическая область на краю мира или за его пределами, где все счастливы и все хорошо, легенда, существующая с древних времен во всех мировых мифологиях (Элизиум у древних греков, Авалон у кельтов и т. д.). Среди версий реального географического соответствия этим мифическим островам – Мальта, Фарерские и Канарские острова, а также черноморский остров Змеиный.

Склепы Йох-Вомбиса. The Vaults of Yoh-Vombis (цикл «Марс/Айхаи»)

Сюжет рассказа, довольно точно воспроизведенный в окончательной версии текста (разве что изначально речь шла не о Марсе, а просто о некоей умирающей планете), под названием «Склепы Скверна» («The Vaults of Abomi») хранился у КЭС некоторое время; затем «умирающая планета» стала Марсом, а Абоми – Йох-Вомбисом (возможно, под впечатлением от работы над «Марсианской порослью», а также – по версии Стива Берендса – от пожаров лета 1931 года в Северной Калифорнии). Рассказ был завершен 12 сентября 1931 года и принят к публикации в Weird Tales со второго раза (для чего автору пришлось ощутимо порезать и уплотнить начало, что он и сделал к 24 октября). «Склепы Йох-Вомбиса» были опубликованы в майском номере Weird Tales за 1932 год и вместе с «Последним магом» («The Last Magician») Дэвида Г. Келлера признаны самым популярным рассказом номера.

Вечный мир. The Eternal World

Рассказ был закончен 27 сентября 1931 года и со второй попытки принят в Wonder Stories, где и вышел в мартовском номере 1932-го. Для публикации автору пришлось слегка его сократить и заменить некоторые слишком длинные слова; в издании под редакцией Коннорса и Хилжера, по которому осуществлялся перевод, опубликована версия от 27 сентября, не включающая эти поправки.

С. 709 …планеты, более отдаленные, нежели созвездие Геркулеса. – Звезды созвездия Геркулеса находятся на расстоянии от 165 до 470 световых лет от Земли.

Цветочный дьявол. The Flower-Devil

Это раннее стихотворение в прозе, опубликованное КЭС в сборнике «Черное дерево и хрусталь» в 1922 году, впоследствии стало источником вдохновения и основой для рассказа «Цветочный демон».

Цветочный демон. The Demon of the Flower

Рассказ, основанный на вышеупомянутом стихотворении в прозе «Цветочный дьявол», был закончен 31 октября 1931 года. Его отвергли сначала Strange Tales of Mystery and Terror (где Бейтс предварительно согласился на публикацию, но издатель Уильям Клейтон наложил вето), а затем Weird Tales (дважды, несмотря на то что КЭС после первого отказа внес некоторые поправки). Затем КЭС послал этот рассказ и несколько других в Astounding Stories, где редактором стал Фредерик Орлин Тремейн (1899–1956), и там «Цветочный демон» вышел в свет в декабре 1933 года.

Безымянное отродье. The Nameless Offspring

Рассказ был задуман в январе 1931 года под впечатлением от чтения повести Артура Мейчена «Великий бог Пан» («The Great God Pan»), но КЭС закончил его только 12 ноября 1931 года и отослал Гарри Бейтсу. Тот сразу принял рассказ к публикации в Strange Tales of Mystery and Terror, однако предложил две мелкие поправки, на которых даже не настаивал: намекнуть где-нибудь посреди текста, что монстр пожирает человеческую плоть (чтобы не пришлось прямым текстом проговаривать в конце, что сэр Джон съеден), и добавить в финал безрезультатные поиски в склепах (чтобы под конец повествования стало ясно, что монстр таинственно исчез и не выскочит вот-вот на свет снова). Обе поправки КЭС с готовностью принял, и рассказ вышел в Strange Tales of Mystery and Terror в июне 1932 года.

С. 737–738. Отец… завел пасеку… и связанные с нею хлопоты много лет не давали мне исполнить давнюю мечту… – Генри Челдейн и его отец назначены пасечниками в честь Фрэнсиса Лилли Поллока, тоже державшего пасеку в Шеддене, штат Онтарио (см. примечание к с. 210).

Вино из Атлантиды. A Vintage from Atlantis (цикл «Посейдонис»)

КЭС написал «Вино из Атлантиды» в ноябре 1931 года и предложил в Weird Tales, а затем Strange Tales of Mystery and Terror, однако рассказ отклонили и Фарнсуорт Райт, и Гарри Бейтс. В конце концов он появился в Weird Tales в сентябре 1933 года, после того как Смит переписал его трижды. В первоначальной версии опьяневшие от вина из Атлантиды моряки не просто невнятно бормотали что-то на неведомом языке, а затем утопились, устремившись в утраченную Атлантиду, но также прямо на берегу отправляли загадочные ритуалы и принесли капитана в жертву некоему монстру, который явился им из глубин.

С. 754. Вино – глумливо, сикера – буйна… и у меня имеется причина не забывать об этих словах царя Соломона… – Полностью цитата звучит так: «Вино – глумливо, сикера – буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен» (Книга Притчей Соломоновых, 20: 1). Сикера – любой алкоголь, помимо виноградного вина.

…и бороздили мы Испанский Мэйн… – В период расцвета пиратства Испанским Мэйном называлось северное побережье Южной Америки от Панамского перешейка до дельты Ориноко или в целом Карибское море.

С. 756 …острова Атлантида, описанного еще Платоном. – Сведения об Атлантиде содержатся в диалогах Платона «Тимей» и «Критий».

…в любых обстоятельствах оставался истовым рехабитом. – Рехабиты, согласно Книге пророка Иеремии (гл. 35), – потомки Рехава, тестя Моисея, последовательные противники оседлости, сельского хозяйства и употребления алкоголя.

Судьба Авузла Вутоккуана. The Weird of Avoosl Wuthoqquan (цикл «Гиперборея»)

Работа над рассказом завершилась 25 ноября 1931 года; его завернул издатель Strange Tales of Mystery and Terror Уильям Клейборн, зато с готовностью принял Фарнсуорт Райт, и текст был опубликован в июньском номере Weird Tales за 1932 год.

Невидимый город. The Invisible City

Рассказ был написан по предложению Гарри Бейтса, который для издателя Уильяма Клейтона редактировал не только Strange Tales of Mystery and Terror, но и Astounding Stories of Super-Science, где публиковалась более или менее приключенческая фантастика. Бейтс считал, что КЭС вполне способен вписаться в формат, о чем и сообщил ему 16 октября 1931 года. КЭС завершил работу над рассказом 15 декабря 1931 года, но Бейтс отверг текст, сославшись на то, что получилось «слишком невнятно и бессмысленно». К 2 февраля 1932 года КЭС послал ему отредактированную версию, но результат вышел тот же. 5 марта 1932 года Дэвид Лэссер принял «Невидимый город» к публикации в Wonder Stories, где рассказ и вышел в июне 1932-го, а КЭС в итоге через адвоката добился выплаты гонорара. Кроме того, издатель Wonder Stories Хьюго Гернсбек, по-видимому, продал права на перевод «Невидимого города» в Германию, потому что в 1933 году текст под названием «Die unsichtbare Stadt» был опубликован в 9-м номере журнала Bibliothek der Unterhaltung und des Wissens в Штутгарте.

А. Грызунова

Примечания

1

Здесь: иди с миром (лат.).

2

Смотрите! (фр.)

3

Букв. «образ действия» (лат.), здесь – как это работает.

4

По Фаренгейту; около 15,5°С.

5

Переворачивание, опрокидывание (фр.).

6

Бог из машины (лат.).

7

Либеральный подход, невмешательство (фр.).

8

По Фаренгейту; 18–21°C.

Content

Кларк Смит
Вино из Атлантиды

Демону

Мерзостные порождения Йондо

Садастор

Девятый скелет

Последнее заклинание

Конец рассказа

Огненные призраки

Ночь в Мальнеане

Воскрешение гремучей змеи

Тринадцать призраков

Венера Азомбейская

Рассказ Сатампры Зейроса

Монстр из пророчества

Метаморфоза мира

Явление смерти

Убийство в четвертом измерении

Одержимый злом

Сатир

Крипты памяти

Планета мертвых

Остров, не отмеченный на карте

Покинутые в созвездии Андромеды

Корень Ампои

Некромантическая история

Неизмеримый ужас

Путешествие к Сфаномоэ

Дверь на Сатурн

Красный мир Полярной звезды

Рассказано в пустыне

Пейзаж с ивами

Аверуанское рандеву

Горгона

Жертвоприношение Луне

Поцелуй Зораиды

Лицо и река

Гуль

Царство червя

Приключения в далеком будущем

Кара слоном

Возвращение чародея

Город Поющего Пламени

Хороший бальзамировщик

Признания Атаммая

Плен в созвездии Змеи

Письмо с Мохаун Лос

Охотники из Запределья

Святой Азедарак

Создатель горгулий

За гранью поющего пламени

Марсианская поросль

Склепы Йох-Вомбиса

Вечный мир

Цветочный дьявол

Цветочный демон

Безымянное отродье

Вино из Атлантиды

Судьба Авузла Вутоккуана

Невидимый город

Примечания

Примечания