М. Латинович

Ступени ночи

© М. Латинович, 2023

© С. А. Алемпиевич, перевод на русский язык, 2023

© Издательство «Фикс Фокус» (Белград), 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

* * *

Оставь другим писать об очевидных исторических событиях: сражениях и переговорах, борьбе за наследство, объединении или распаде власти, битвах между державами, стремлении заполучить территорию, которое связывает нас с животным началом, – ты, друг мечтаний, пиши историю страсти, без которой нельзя понять историю денег, порядка или власти.

* * *

– Посмотри в небо: у каждой звезды свое время.

– Все эти времена живут рядом друг с другом, на одном небе.

– Существует другое время.

– Научишься ли ты его измерять.

– Все эти времена живут рядом друг с другом, на одном небе.

– Здесь завершается история.

Карлос Фуэнтес

Викентий Маркович Гречанский, спускаясь с коня, который после долгого галопа, со взмыленным крупом, утомленно дыша, едва выдерживал его тяжесть, до половины сапога из телячьей кожи погрузился в толстый слой мелкой паннонской пыли. Ему показалось, будто он входит в мелководье незнакомого моря.

– Вот и приехал, с ангелами. Долгий путь проделал, по счастью, под их крылами, – громко проговорил Гречанский, но никто ему не ответил. Густой горячий воздух поглотил его слова.

Перед ним стояли вооруженные копьями стражники, безмолвные, прямые, точно терракотовые статуи.

Солнце двинулось к бездне востока.

День был еще темно-желтым и липким. Как сапожный клей.

Горьким. Зловонным.

Неприятным для путешествия, битвы и сновидения.

Тяжело дышала мелкая болотная мокрядь, которую время от времени тревожила стая синиц, что внезапно падала из недосягаемой высоты в воду, словно сраженная пулями аркебузы.

Болотистая равнина отравляла окрестности чумным дыханием.

– Вот и приехал, – повторил Гречанский, глядя в мучнистое бледное солнце. Он стоял перед каштилем Николаса Хаджмаса де Берекозо, властелина, во владении которого находилось неустроенное, когда-то военное поселение Надь-Кекенд и еще тридцать три деревни, разбросанные в песчаной пустоши и по краям скрытых прудов и болот по левому берегу реки Тисы. В суме из телячьей кожи у него было послание, скрепленное печатью короля Матьяша Корвина, в котором сообщалось, что семействам Хаджмаса и Сентгоролта дозволяется свои каштили укрепить башнями, стенами, насыпями и рвами, из-за постоянной опасности вторжения разбойников и малых турецких отрядов из Валахии. То был ответ на прошение двух властелинов, написанный полгода назад, а приезд Викентия Гречанского с этими вестями было единственной помощью короля перед скорым вторжением на равнинную землю меж реками османского войска под командой румелийского бега Соколи Мехмеда. В кожаных сумах, которые он теперь сбросил с хребта усталого вороного Киш-Фаркаша, помимо долгожданного царского одобрения, Викентий Маркович Гречанский вез и грамоту хирурга – chirurgo tonsores – второго класса, которою дозволялось, где бы он ни оказался, выдергивать у народа испорченные зубы и пускать кровь, а также другие дозволения, подтверждения, приказы и пропуска, украшенные каллиграфической вязью, защищенные красными восковыми печатями, и паспорта, на страницах которых были вписаны различные имена: Франсуа Лемань, Христифор Релин, Никос Евангелос Трисмегистос, Авраам Бен Хаим, Вернер Базилковский, Фаустино Эдуардо Иньиго Асприлья, Александр Денисович Литвинов, Рудольф Бакховен, Эммануэль Ион Лелу Негреану – которыми он пользовался, как и двумя фамилиями, полученными им при рождении от матери – Маркович – и от отца Никодима Гречанского, и именем – Викентий, от vincentius[1], с которым он был крещен в монастыре Святого Николы в месте Стон близ Рагузы.

Имена в дорожных аусвайсах Викентия Марковича Гречанского были не выдуманы, а переписаны из объемистого каталога переселенцев, что двинулись из Передней Австрии, Баден Виртемберга, Эльзаса, Лотарингии, Курпфальца, Гессена, Каталонии, Тироля, Богемии по приказанию графа Клаудиуса Флоримунда Мерси, который разумно продумал и педантично вел каролингскую колонизацию Баната, с той мыслью, что новые территории – притвор христианства – разумно занять людьми немецкими.

При себе у Гречанского был перевод Апокалипсиса Еноха, а также стилет длиной в три пяди, с резной рукояткой из слоновой кости, бумажный сверток с семенами айвы, что служили для приготовления чая, способствовавшего пищеварению, а толченые в ступке применялись как мазь для ран и ожогов. Было здесь и несколько кожаных мешочков, полных разноцветных кораллов, фальшивых жемчужин и алмазов, что служили для подкупа отступников и женщин легкого поведения, которым его исправные документы и отборная лесть не представляли убедительного аргумента и не облегчали согласия. Была тут луковица и краюха затвердевшего черного хлеба в белой льняной тряпице, была узкая керамическая бутылочка, наполненная целебным маслом душицы, более известной под именем горная краса. Это удивительное масло служило лекарством против воспаления и эликсиром для укрепления сопротивляемости болезням.

Так снаряженный, Гречанский шел по свету, шагая сквозь время, словно по мелководью сокрытого морского залива. Без дома и постоянного местопребывания. Без рода и наследника. Задерживаясь в разных местах ненадолго: час, два, утро, один день, дольше всего – неделю: столько времени, сколько необходимо для трапезы или молитвы, сколько нужно, чтобы доставить послание или совершить убийство. Через некоторые места Викентий Гречанский прошел лишь походя, подобно лунной тени, оставляя на тайных местах одному ему узнаваемый знак перехода или только свой запах в комнатах низких домов и салонах паннонских каштилей, под сводами караван-сараев и в гостиных, в обольстительных хамамах и будуарах.

Еще ребенком он старался не различать чистого лика дня от лживой усмешки ночи. Такие, что мгновение считают вечностью, эту обычную и все же чудовищную перемену не считали важной, ибо борьба света и тьмы, как и поединок добра и зла, ангелов и демонов, длится постоянно. А Викентий Маркович Гречанский не желал участвовать в этом поединке, поскольку как сангвиник, человек воды и Юпитера, понимал, что из такого поединка невозможно извлечь выгоду.

Гречанский знал много умений – но на вес золота ценил два из них: чтение тайн звездного неба (потому он верил, что мир погибнет дважды: в первый раз – от бушующих вод, во второй раз – от безумствующего пламени – что, вследствие множества ясных предзнаменований, очевидно приближалось) и филигранную технику обольщения женщин.

– Наивная надежда на то, что стоящее должно сохраниться любой ценой, бросила меня в адский переплет. И теперь я в безумии верчу колесо времени, наподобие хомяка, заключенного в деревянной клетки. Мчусь стремглав, проживаю, сочусь, как смола по рассеченной сосновой коре, от дела к делу, от задачи к задаче, от города к городу. И все это из-за чести, потерянной на кону. С Богом или с дьяволом ссоры не затевают. Но это облеченной в молодость надменности было не под силу принять – ей было не знать ни о Боге, ни о правилах. Вместо поэзии удовольствия я замахнулся мечом лжи, которой я кую чудовищную верность. Делом опасным, таким, что все отказываются от него, теперь я стираю печать стыда с горячей щеки. В ответ от всевышнего я снискал ореол непохожести и жизнь, что не имеет края. Уверенность вора, что наслаждается своим мастерством, инстинкт убийцы, что любит свое гнусное дело. Я стал противоположностью, удаленной от слезливой толпы людей. Одиноким. Самому себе незнакомым. Я, или, может быть, нет. О себе не размышляю, не знаю самого себя. Кто я и куда ведет меня путь? Я не знаю и сам, – говорил Гречанский, глядя, как из-за низких песчаных холмов острия турецких копий вонзаются в горячий зрачок послеполуденного солнца. Он ожидал, что кто-то из всадников, выйдя вперед, погонит коней на верх песчаного холма и тем обнаружит свое присутствие, но этого не случилось. Иногда лучше всего спрятаться в глазу врага. В его душе.

Тишина разливалась невероятная.

Входя в каштиль, Гречанский видел, как на горизонте день, в рамки которого было всажен искаженный лик всех времен года, терялся в густом масле тьмы. Он впадал в нее, тихо и неумолимо, исчезал подобно широкой реке, добравшейся до равнины, в бесконечности океана.

Выходила луна. Округлая. Желтая. И угрожающая.

Линия горизонта исчезла наподобие той едва заметной, колеблющейся черты на океане. Утонула в голубизне неба или невероятной синеве волн. В равнине границ соприкосновения неба и земли неслышно канула в жерло тьмы, наподобие выпашего из руки золотого в зыбучей грязи Паннонии. Пропала в черной рубахе ночи.

Слышен был только ритмичный шум невидимого огромного моря, наподобие дыхания зверя.

Далеко был в тот вечер Гречанский от океанского берега. Лишь запах соли напоминал ему об океане.

Викентий Гречанский видел это огромное водное пространство несколько лет назад. В стране басков он побывал одной хмурой осенью – там он должен был забрать списки маврских заметок о завоевании Пиренейского полуострова, в которых баски были описаны как неверные чародеи, что их недвусмысленно относило к книжным людям, то есть к христианам. Он позабыл бы причину того необычайного задания, но покуда жив, будет помнить иглы холода, переплетенные с гривой морского ветра, и дождь, что падал с неба в те ноябрьские дни. Ему казалось, что дождь будет идти годами.

Лило как из ведра, когда Гречанский въехал в город Бордо. И еще несколько дней, пока он находился в дивном городе, где lilia sola regunt lunam undas castra leonem[2], дождь стучал по кровлям роскошных палат и искусно выстроенных церквей, переполнял улицы, площади и людей, что скрывали лица под широкими капюшонами. Помнил Гречанский зловещую тишину отдаленных гостиных дворов, скудный свет и запах свечей и вино, густое и алое, словно кровь алебардой[3]пронзенного жеребца. Кровь конская. Кровь людская. На своем веку ратника Гречанский насмотрелся и того, и другого. То вино в Бордо напоминало ему кровь и было ему слегка противно, пока он смотрел на него в хрустальном стакане, но пьянящий запах смородины развеивал дурные картины, что рисовались на стекле памяти. В том крепком вине был сокрыт вкус шиповника и черного перца. Вино вязало рот и веселило сердце. В Аквитании и Лимузине Гречанский пробовал гусиную печень фуа гра, ракушки Сен Жак в пене из пармезана и молока, устрицы, политые лимонным соком, омлет с икрой морского ежа и превосходную телятину с брусникой. То были великолепные пиры в Биаррице, Мимизане и Кадиллаке на реке Гаронне. Все эти вкусы и запахи быстро исчезали в холодном осеннем дожде Аквитании и горьких ветрах Пиренеев, так что, добравшись до Марселя, Гречанский больше не чувствовал на губах терпкий вкус мерло и медовую сладость вареной телятины, но не забывал искусной Лоретт Биго, девушки из бордосского предместья Ле Виктуар, которая знала пути к скрытым точкам удовольствия, хотя от рождения не имела рук, однако свои чары любви наводила роскошными пухлыми губами, носом, пальцами ног, мягкими ступнями и телом, гибким и ловким, словно дельфин в воде.

Несколько лет спустя после проверки и разбора доставленных артефактов баски сделались людьми книги и стали прибывать как военные наемники через Пьемонт в южные края Паннонии. Так в сражениях сербов, венгров и турок порой слышались баскские боевые кличи, развевались флаги с крестом лаубуру – который, согласно одному толкованию, представляет четыре головы – четыре области, а по другому, означает дух, жизнь, сознание и форму – и палили длинные и тяжелые аркебузы, носимые как убийственное оружие.

Тогда, в Аквитании, Викентий Гречанский коснулся ледяной воды океана.

Босыми ногами, подвернув штанины, чтобы не замочить. Слегка склонившись вперед, он сморел в землю. Изучал точку, до которой волна, разлившись десяток метров дальше, расстилается – когда станет озером, и зеркалом, и масляным пятном, – поднимается по мягкому откосу берега и не спеша останавливается – край, отороченный нежным жемчугом, – чтобы потом на миг поколебаться и наконец двинуться, кажется, легким путем возвращения, а на самом деле быть лишь добычей, предназначенная губчатой жадности того песка, который, до тех пор боязливый, вдруг пробуждается и краткий бег воды в отступлении испаряет в пустоту.

Море дышит вечностью, даже когда оно окаменело в равнину.

Гречанский смотрел, стоя в воротах каштиля.

В несовершенном круге его оптической вселенной совершенство этих колебаний делало обычными обещания, которые из-за неповторимой простоты каждой отдельной волны были обречены на невыполнение. Не было пути остановить это непрестанную смену творения и уничтожения. Его глаза искали описуемую и согласованную истину полной и известной картины, а вместо того бросались за неуловимой недосказанностью хаотического движения, которое каждый научный взгляд втайне лелеял и подвергал осмеянию.

Гречанский повернулся. Вдруг у него закружилась голова. Ему стало не хватать воздуха. Он прислонился к горячей кирпичной стене. Слова испарились. Он не знал, ни где находится, ни который нынче час.

– Я вижу сон. Если это сон, где вижу сон, с каких пор вижу сон, а может быть, в этот миг, видя себя во сне стоящим у ворот неизвестного каштиля в глуши Паннонии, я на самом деле мирно сплю в тени старых пальм на побережье в деревне Сен-Трожан-ле-Бен на острове д’Олерон. Однако вокруг меня нет неукротимого океана. Нет бескрайной печали, как та, в Мимизане. Нет женских туфелек. Сапожек женских. Нет шепота волн. Предало меня море, – говорил Викентий Маркович Гречанский дрожащим голосом, полным беспокойства.

Повсюду вокруг расстилался тяжелый воздух равнины. Пресный вкус куска летнего дня, который наконец медленно умирает в дрожащих сумерках. И черное пятно неправильной формы, в которое превратилась изящная карета – наподобие той изукрашенной золотом коляски для процессий в Вене, – еще виднеется на песчаном холме, как черное на черном, пока и оно не сорвется в пропасть по другую сторону ночи.

На сухой ветви акации – огромный, сытый и грозный ворон, высеченный из черного мрамора.

Поблескивает глаз кровожадной рыси, притаившейся в зеленых зарослях у воды, готовой к охоте. Приходит ночь, рождается ее время.

– Что ты несешь нам? – спросила тень человека в широкой пелерине. Голос ее был тих и равнодушен. Послышалось звяканье ключей.

– У меня послание от короля Матьяша Корвина, – ответил Гречанский.

– Великолепно. Эта грамотка, написанная изукрашенными буквами, не защитит нас от турецких копий, не так ли, путник? – донеслось из-под капюшона коменданта каштиля.

– Не защитят и стены, для которых вы искали дозволение и опытного землемера, если вас предаст сердце в груди, – отвечал Викентий Гречанский.

– Кто ты?

– Посланник короля – и Бога, – представился Викентий.

– Чей? – вновь спросил комендант в плаще, подобном шатру.

– Долго пришлось бы мне объяснять тебе мою службу, а я верю, что, расскажи я тебе все подробности, ты меня не принял бы всерьез. Я принес то, что вы ждали, от того, кого вы просили и писали ему любезные письма, – теперь, если ты не имеешь ничего против, я бы укрылся где-либо, ибо непогода грядет, а ночь есть время любви и отдыха, а не досужих разговоров в ожидании решенья судьбы, – произнес Викентий Маркович Гречанский и направился ко входу в замок.

Тень в плаще обратилась в камень.

Прежде чем войти в каштиль, Викентий Гречанский перекрестился на католическую сторону и театрально, словно странствующий лицедей, продекламировал:

– После ослепления часами, полными солнца, спускается вечер, в великолепном убранстве, созданном из золотого солнечного заката и черноты кипарисов. Я прохожу легким шагом, тяжело дыша от пылающей красоты. За мной сверчки, один за одним, трещат все громче, а потом принимаются петь: есть некая тайна в том небе, с которого спускаются равнодушие и красота. А в последнем свете я читаю на фронтоне одной летней дачи: In magnificentia naturae, resurgit spiritus[4]. Здесь должно остановиться. Вот уже показывается первая звезда, затем три огня на дальнем утесе, ночь пала внезапно, а ничто ее не предвестило – бормотание и дуновение ветерка в кустарнике за моей спиной, – и день ускользнул, оставив мне свою сладость.

То было его заклинание для конца дня.

Никогда Викентий Маркович Гречанский не путешествовал ночью.

Было это не следствием страха, а частью договоренности. Это была мера предосторожности, чтобы не встретить своего двойника меж демонов ночи, ибо только он мог бы убить Гречанского.

– Существует Бог или существует время, – держишь в руке серебряный крест или тяжкий меч. Нежность или суровость. Выбирать только тебе, юноша, – сказал ему однажды Джованни Баттиста Кастальдо, когда они сидели на берегу реки Бистры недалеко от городка Оцелул-Рошу под отрогами Пояна-Рускэ. Солнце исчезало в густых зеленых кронах, стаи птиц чертили необычайные фигуры в небе. И старый испанец, солдат, наемник, умирал, с хриплым кашлем от туберкулеза, как многие его земляки, прибывшие в эту адовую страну, привлеченные серебряным блеском монет и зараженные долголетним роком их военного ремесла. В тот вечер испанец рассказал Гречанскому историю о чудовищности.

– Дьердь Дожа, предводитель мятежников, а до того командующий армией в походах против турок, опытный воитель, который в поединке под Смедеревом рассек Али-бега, турецкого тирана и храбреца, в то утро вышел из темницы в Тимишоаре, нагой до пояса и окованный железом. За несколько дней до того жаркого утра, 14 июля 1514 года он был ранен и захвачен в плен в битве, исход которой решило нападение конницы армии Запольяи, которую предводил Петар Петрович. Теперь гайдука и героя Дожу солдаты вели, связанного, через толпу к раскаленному железному трону, на который усадили его, нагого, а на голову ему надели раскаленную железную корону. Тот не издал ни звука, и народ одобрял это. Пока предводитель повстанцев, коронованный немилосердными победителями, жарился живьем, стражники привели группу его соратников, изголодавшихся и измученных до безумия, и заставили их есть изжаренное мясо с голеней и бедер их предводителя, в то время как тот еще был жив. Дожа выдержал муки без единого крика, – довершил рассказ Кастальдо и бросил в огонь сухой прут, которым, пока говорил, в пепле чертил линии военных сил, писал названия городов и даты событий, словно гадая.

Пламя жадно поглотило пустую изнутри, сухую ветку, а в синем глазу ратника хрустально заискрилась слеза. Старый кавалерист проглотил горький ком слюны, выпятил надтреснутые губы, рукавом утер нос и продолжал:

– Униженным властителям, которым крестьянское войско Дожи за одну ночь разорило имения и разрушило видимость неприкосновенной власти, не было довольно победы в бою с повстанцами: им была нужна месть, но не кровавая и быстрая, которая удовлетворила бы один день, а представление, которое запомнилось бы надолго и глубокому и ясному смыслу. Шрам на лице и в сердце. Рубец, что каждый день громко напоминает: Atenditte[5], – подытожил Джованни Баттиста Кастальдо.

– Но месть, друг мой, такое дело – пока ее замышляешь, выроешь две могилы, – сказал Гречанский.

– Две могилы, пять, десять, сто тридцать могил. Люди верят в вечный покой, молятся и призывают Бога, а изо дня в день замышляют войну. Войну из-за отнятой земли, разоренного города, из-за развратной женщины, грубого ругательства, проигранного футбольного матча. Войну за конец света. Нет края этой агонии ненависти и жестоких столкновений, дорогой мой мальчик. Будущее – это кровавое Марсово поле, – изрек в ту ночь Джованни Баттиста Кастальдо, встал, сел на коня и без слов ускакал в ночь.

Тогда, в тот миг, пока слова Кастальдо еще отдавались в перелеске недалеко от городка Оцелул-Рошу, где в массиве Петреану копали руду для стали, Викентий Гречанский, перепуганный, одинокий, жестоко разочарованный, слушая стук копыт горячего коня, на котором ускакал испанец, избрал сторону распятого мира. В сердце Викентия не было свирепости революционера, бессовестности убийцы, он не терпел в душе равнодушия к чужому несчастью, в нем не было места для идей и новинок. Был он тихим и печальным человеком. Детство он провел на берегах Муриша в небольшом барочном каштиле своего отца Никодима Ракича-Гречанского, недалеко от места Санпетру Герман. Молодость его проскользнула сквозь пальцы, отмеченная ранами одиночества и любовного страдания в неприветливом городе Араде, а первые дни зрелости встретили его в Лейпциге, который, мистический и космополитский, определил его отказ от принадлежности. Он избегал исполнения требований даже и собственных инстинктов. Ничто никогда не натолкнуло его сблизиться с друзьями или любовницами.

В ту ночь, холодную и сухую, какими бывают зимние ночи в городках, уснувших по берегу реки Бистры, пошли толки о жестокости известного наемника Джованни Баттиста Кастальдо, о котором говорили, что он из Кастилии, хотя рожден во Флоренции, юный Викентий Маркович Гречанский решил безусловно принять давно брошенную перчатку и в ней сокрытое предложение хитрого льстеца Мефистофелеса подарить ему веру. Но это уменье, сколь древнее, столь и новое, некоторое время раздражало его, наподобие шипа под кожей, и напоминало хмельную ночь в Ашенбаховом погребе в теперь таком далеком городе Лейпциге.

Он призвал Мефистофелеса, ибо в этом аду Бог и Дьявол подражают друг другу, – веруя, однако, что предложенный договор не продлится вовеки. Однако Викентий Маркович Гречанский обманулся. В том демоническом предложении все было определено.

Агасфер был осужден на бессмертие, как на ад. На вечное скитальчество, как на ад. На познание, как на ад. Чтобы освободиться от наказания, ему нужно было умереть, а это по определению наказания было невозможно. В этом лежит парадокс искусства. Искусство обречено на жизнь как на ад, на вечное существование как на ад, на познание как на ад. Чтобы освободиться от наказания, ему нужно было добраться до истины, а это для него по определению наказания невозможно.

Тогда он избрал день – вместо скользкой стороны тьмы. Он всегда верил, что ночная тишь – время сооружать башни снов и бродить тайными садами любви, а по свету дня человек может делать то, что волен. День был простором путешествий. Ночь для Викентия Гречанского была подмостками страсти, подражательства, сладострастия, необузданного воображения.

То была единственная возможность, выбор или определение в предложенном договоре.

Он выбрал бегство от непристойного общества ночи.

Бегство из тишины одиночества, из тягостного заповедника воспоминаний и историй, в которых кроются ошибки, пороки, ложь. Шаг из мерзости вчерашнего дня, из тумана прошлого, которое преследовало его, не принадлежа ему. Ничего не было для него в тех потраченных часах, днях, месяцах, годах…

Тьма уже обнимала холодными пальцами все помещения замка Николаса Хаджмаса де Берекозо. Странное строение без формы, с длинными коридорами и малыми комнатами, подобными кельям, могло быть уединенным монастырем в холмах или нечистым гостиным двором на перекрестке путей на равнине, но нет, то был старинный паннонский каштиль вдалеке от дорог.

Викентий Гречанский был счастлив, что нашел это укрытие и так избежал встречи с норовистыми работниками ночных часов.

Он вошел в комнату. Откинув черную завесу, заглянул в узкое окно. Небо было черным, пересеченным ровной желто-красной лентой заката. Кровь и золото – словно боевое знамя.

– В преддверии тягот многих,

сменял бы все то, что ищешь,

и богатое становище

на хижину, кров убогих, —

тихо проговорил Гречанский, словно творя молитву.

Он не помнил, где слышал эти стихи.

Слишком много груза прошлого он влек за собой.

Однажды он ехал в сторону прекрасного волшебного замка, выстроенного на низком утесе, окруженном водой. Водой мелкой, соленой, мутной и опасной. На дне предвечернего часа вода вдруг исчезла, пропала, как унылый галочий крик в ночи. Остался крупный, совершенно сухой и ослепительно белый песок, наподобие хрусталя или морской соли. Тогда к замку можно было проехать по следу лунной тени, которая с самой высокой сторожевой башни падала на белое поле и виднелась, словно путь в снегу. Единственно по этой полосе, шириной едва в несколько пядей, было можно безопасно подъехать к утесу. После полуночи океанская влага превращала белый песок в черную грязь. Жидкую топь, в которой жили призраки. То не было временем для путешествия. Потому Гречанский поспешил к волшебному замку, ибо триумфальный свет утра снова призывал соленую морскую воду, которая словно рождалась из земли.

Похоже было и сейчас: странный дом в паннонской равнине, архитектурный облик которого с трудом поддавался определению вследствие многочисленных достроек, исправлений и переделок, в течение ночи был окружен непроходимой тьмой, а в долгое время дня сокрыт желтым туманом, который душил людей, подобно ядовитому газу из недр земли. Потому неукрепленный каштиль долго сопротивлялся турецким нападениям на Банат и набегам кровожадных разбойников, поскольку немногие решались направить коней в сторону зловещей желтой завесы.

Предвечерие, в котором Викентий Маркович Гречанский увидел тот волшебный дом, не оставляло причин для каких бы то ни было размышлений.

И ночь, что наступала так тихо и неслышно, казалось, готовит еще одно грандиозное представление…

CREPUSCULUM

(сумрак)

Голубиной полутьмой

называли евреи начало вечера,

когда тень еще не замедляет шагов,

а схождение ночи приметно,

словно приход долгожданной древней музыки,

словно приятный спуск.

В тот час, когда свет

мягок, словно песок,

дорога вела меня незнакомой улицей,

открытой в пламенном створе террасы,

чьи гипсовые венки и стены имели

цвет нежный, точно само небо,

которое возбуждало глаз.

Все – средний рост домов,

скромность колонн и дверных колец,

возможно – надежда, что появится девушка на балконе –

волновало мое сердце, полное желания,

словно прозрачная слеза.

Может быть, этот миг серебряных сумерек

перенес свою нежность на эту улицу,

сделав ее реальной, словно стих –

забытый и найденный снова.

Лишь позже я понял,

что та улица была чужой,

что каждый дом – большой подсвечник,

в котором горят людские жизни,

словно одинокие свечи,

что каждый наш необдуманный шаг

ведет нас Голгофой

Хорхе Луис Борхес

– В последние годы мы часто встречаемся, милый мой Иньиго, – тихо сказал Эвгенио Франциско Фра Торбио, искатель приключений, известный как человек, измысливший театр чудес. Настоящее имя этого необычайного человека с длинными волосами и огромными седыми усами было Светислав Бедьик, но об этом мало кто знал. Родом он был из отдаленного горного селения в окрестностях Оршовы, города на устье реки Черны, где она впадала в мощный Дунай. Хршава была выстроена на месте, где мощная река, пробираясь между крутых гор, образует, словно в ноздреватой плоти, широкий водный карман – затон – наподобие озера с обширным мутным мелководьем, где декабрьский лед, голубой и толстый, остается до солнечных апрельский дней, а поздним летом, гнилой от жары, из-за которой гладь реки опадала, вызывая беспокойство, затон прекращался в зловонную лужу, рядом с которой от смрада грязи было невозможно дышать, а от комаров и мух нельзя было открыть глаза. Детство Светислав провел в Скадаре – там он обучался мастерству мореплавателя, а праздные дни молодости, веря, что мир – божественный абсурд и механизм в нем действует не так, как его учили, потратил в Милане. В Медиолануме, знаменитом владении Сфорца, что находился в середине мира, а зачастую и на перекрестке дорог, он познакомился с людьми, что из мечтаний могли выстроить палаты, а в грубом камне найти сокрытую красоту. Так он прикоснулся к блистающему кристаллу разнообразных чудес, из которых и сотворил свой театр: веря, что водный поток может принести и к вершине холма, что у цветка есть и грязь, и корень, и все же он пахнет светом. Фра Торбио узнал, что улыбка не означает счастья в сердце победителя, а большая любовь умеет дышать наподобие зародыша ржи под слоем снега и жить под пленкой страха. Идальго узнал, что истина пульсирует и в ненастье лжи, а людей больше всего привлекает то, что используется без какой-либо цели.

После жизни в Милане Эвгенио Фра Торбио сделался Catariribera – rivopotucalo, то есть пройдохой и бродягой.

– Наши встречи всегда предвещали беду, – ответил Фаустино Иньиго Асприлья, садясь рядом с приятелем на гладкий белый камень в парке у сожженной православной церкви. Ему показалось, что он слышит женский голос: «Для старика ты проделал долгий путь», – но Антигоны, храброй дочери Креонта, нигде не было. Не было ни олив, ни запаха лавра, ни песни соловья.

Роща, в которой они сидели, не была миром.

– Где это мы – в святилище какого бога? – спросил Иньиго Асприлья.

Фра Торбио молчал и грыз зеленый стебель розы. От шипа проступила кровь на оттопыренной нижней губе, но Фра Торбио не было до этого дела. Он давно привык к боли и свежей крови – своей, а еще больше чужой.

Перед ними в торжественной тишине умирал день.

Фаустино Иньиго Асприлья смотрел в бескрайнее море равнины, мирное и гладкое, как мраморная доска. Его настоящее имя было Викентий Маркович Гречанский.

– Ты слишком строг, compadre. Таково это вывихнутое время, и мы не можем в нем ничего переменить. Нам остается весело промотать эту мерзость жизни, – едва слышно проговорил Фра Торбио. Он положил розу на землю, словно на одр дорогого друга, и зажег сигару, наполненную черным табаком из Магриба.

Асприлья оглянулся. Он не знал, отчего его приятель скрывает свой голос и прячет слова в тонкую кисею шепота. Никого не было поблизости. Но опытный искатель приключений знал, что в этой стране немного осторожности не помешает.

– Кто-то следит за тобой, приятель? – спросил Иньиго Асприлья.

– Нет, но пламя опыта, compadre, учит осторожности и заставляет образумиться. И все же мне ясно, что жизнь в густом тумане осторожности умеет превратить человека в зверя. В паннонских городах сдержанность – старое одеяние, которое нередко достают со дна сундука. Здесь, compadre, много интересов, много политики, мутных спекуляций, жестоких национальных интересов. Множество сыщиков и шпионов. Предают – ведомые гневом, страстью, яростью, возможностью обогащения – и те, кто тебя любит. Таковы люди, друг мой. И здесь, в сожженном Лугоже, но и в других villaggio на этой равнинной земле меж реками, по улицам которой еще блуждает запах соли давно исчезнувшего моря. Люди творят много мерзости, ужасных бед и грандиозных несчастий, но это все те же люди: талантливые и работящие, сметливые и умелые, способные задумать и своими руками создать великолепное сооружение или написать сонет, от которого впору тихо умереть, – сказал Франциско Фра Торбио.

Иньиго Асприлья часто проводил в его компании омерзительные дни долгих дождей и слезливой луны. Эвгенио Франциско Фра Торбио странствовал один, без громоздкой поклажи. Он носил широкополую шляпу и сумку из телячьей кожи на широком ремне, а за поясом серебряный пистолет с пороховницей, который мог выпустить несколько пуль без необходимости дополнительно его заряжать. Это оружие было его изобретением. В длинном круглом футляре у него было еще много чертежей и тайных карт. Фра Торбио продавал их, когда было необходимо, предлагал за пищу, воду, одежду или в качестве взятки, чтобы обеспечить себе проход куда-либо. Больше всего прока, однако, приносило ему искусство рассказывать истории и благосклонность женщин. Смуглая кожа, синие глаза, широкая улыбка – этого порой было достаточко, но если не помогала та особая, как он говорил, химия между двумя существами, он находил решение в богатом разнообразии тысячу раз рассказанных приключенческих историй о завоевании далеких Индий, о богатстве и запахах Карибских островов, о сочных средиземноморских дынях, что опьяняют, подобно опиуму, и теплых пустынных дождях. Рассказывал Фра Торбио о хмельном напитке, который моряки зовут белым ромом, а лекари часто прописывают как лекарство, о саранче, жаренной в пальмовом масле, которую продают торговцы на площадях марокканских городов, складывая ее в бумажные кульки, и утверждают, что это неповторимое лакомство. Рассказывал он о рахат-лукуме с миндалем и салепе – напитке, что изготавливается из корня диких орхидей. Если ни одна из этих историй не помогала, если даже та волнующая хрестоматия тайных скитаний и фантастических вкусов не разбивала брони холодного и равнодушного сердца – тогда Фра Торбио молчал и ждал. Терпение – ремесло мудрецов. Любопытство – женский рок и черта демонов. Узор, наколотый на сердце. Непроходящая боль.

– Только терпение – и медведица сама примется искать мед в улье, – объяснял Фра Торбио.

Терпение спасло ему жизнь. А он давно превзошел огромную полноту лет. Еще один день, еще одна история, в како-то городе, в каком-то кабаке, где было мало публики и много вина.

– Идем, Асприлья. Собирается ненастье, чувствуешь, compadre: воздух густ и пахнет горелым. Пора, друг мой, найти доброе убежище от тьмы, что следует за нами по пятам, – проговорил Фра Торбио. – Нынче ночью кошка и собака будут спать в одной норе.

Иньиго Асприлья был удивлен, ибо день был теплым и ясным, но сумерки спустились необычайно быстро и приблизились в опасной тишине, слово вздорный ловкач, без шума шагов, дыхания и шороха листьев. Асприлье показалось, что он снова слышит звуки моря, когда, не возражая опасениям своего приятеля, он встал с белого камня и двинулся за ним.

Вдали, в сердце ночи травня[6], трепетал приглушенный багрец, наподобие огня, что горит в зеленых холмах, далекий пожар, заслоненный зловонным дымом и колебанием горячего воздуха – такой безопасный с виду, пока, подхваченный ветром, не разгорится, потеряет рассудок и станет угрозой всему.

Они шли пустым переулком под старыми липами, миновали разбитые деревянне ворота и заброшенный парк за фонтаном из жолнайской керамики, во дворе виллы, когда-то принадлежвашей правителю. Потом они вышли, словно разбойники, появившись из зарослей кустарника, на посыпанную галькой площадь, а затем узкими кирпичными ступеньками спустились в просторный подвал дома, в темных углах которого дрожали тени. Они вошли в корчму, полную хмельных испарений и плесени, почти пустую.

– Здесь, compadre, мы с тобой дождемся утра. Надеюсь, – сказал Фра Торбио и смерил взглядом залу, выбирая лучший стол, за который стоило сесть.

– Я надеюсь на аврору и ее улыбку в каждом сумраке, в который вхожу, друг мой, – сказал Иньиго Асприлья, садясь на деревянный стул.

– Тогда садись, мой удалой друг, будем бояться вместе, как когда-то перед битвой, – предложил ему Фра Торбио и громко рассмеялся.

– Что смешного, compadre? – спросил Асприлья.

– Я вижу, ты еще разделяешь римское поверье о разделении ночи на семь ступеней: crepusculum, fax, concubium, nox intempesta, gallicinium, conticinium, aurora, – отвечал Фра Торбио.

– Да. Семь ступеней ночи, семь звезд, семь пар. Ты научил меня этому, не так ли? Каждый мой час с тех пор имеет свою планету-господина, один из дней начинается часов луны, другой – часом Сатурна. У каждого часа есть свое астрологическое и магическое значение, согласно которому необходимо себя вести. В час Венеры следует устраивать венчания, ибо он предназначен для любви, искусства и роскоши, а в час Марса – дела, для которых требуется храбрость или сила… – говорил Асприлья.

– Я рад твоему выбору, дорогой мой Иньиго. Календарь есть выражение человеческой потребности обнаружить себя во времени. Люди наблюдали и Луну, и Солнце, некоторые и Венеру, для земледельцев существуют только дни, а ночи – для моряков и демонов, кто-то мерит время по сезону дождей, кто-то – по протяженности засухи. Бог ведает, сколько календарей действует сейчас, и в том подтверждение, что время относительно и нам неподвластно – но, compadre, оно неподкупно и неостановимо проходит, – скорбно ответил Фра Торбио.

Асприлья прислонился к холодной кирпичной стене. Он молчал и сквозь богатство молочных оттенков смотрел на Фра Торбио, зная, что перед ним тот, кто умеет из тумана превратиться в ясный, постоянный облик, сотвориться из мелкого песка или кухонной мучной пыли в местах, совершенных для безумств, кровавых преступлений или нежданного самоубийства, таких, как кабаки на перекрестках или грязные портовые бордели, лишь с одной причиной: чтобы быть с тобой рядом, положить руку на твое плечо, братски обнять тебя или защитить от зла людского и всякого возможного демонического. Такой человек заслуживает того, чтобы в этом мире, полном страха и недоверия, уважать его и называть другом. Эвгенио Франциско Фра Торбио был не только многолетним другом Иньиго, но и всем, что подразумеывает крепкое ожерелье братства: мудрым советником, терпеливым учителем, метой для битья, благородным рыцарем, иллюзионистом, разбитным товарищем в делах, ловким банкиром, искусным лжецом…

– А знаешь, я не сразу признал тебя, когда ты подошел ко мне в парке: усталось, compadre, исказила твое лицо, – продолжал изобретатель и кудесник.

– Каким именем сегодня мне звать тебя, брат мой? – спросил Иньиго Фаустино Асприлья.

– Здесь меня зовут Киш. Ругая, с выраженным презрением, ибо я продал за большие деньги несколько географических карт и первоклассных священных картин анонимных мастеров, в тяжких муках спасенные от гнева турок. При сделке я, конечно, говорил, что это мои произведения. Все заплатили как следует. Правители и нотариусы. Хитроумный торговец Гашпар из Бокши долго возмущался высокой ценой, сомневался в достоинстве и оригинальности картин, но в конце концов развязал мошну. Один дипломат на пути из Царьграда во Францию купил четыре картины, словно покупал зелень на рынке, – рассказал Фра Торбио.

– Хорошо сработано, compadre.

– Но я не ушел вовремя. То была ошибка. Мои ошибки – моя жизнь. Тебе все ясно, Иньиго. Никто не любит художников. В особенности их презирают здесь, на Балканах, где тяжело живут и легко умирают.

Женщина в белой рубахе подала им зеленое пиво и черную белужью икру.

– Вино здесь превратилось бы в пламя, а ты, о прекрасная дама, знаешь, что необходимо нам в опасности грядущей ночи, – поблагодарил Фра Торбио трактирщицу и сунул ей несколько монет в карман пестрого передника.

– Смотри, красавчик, чтобы болтливость не сожрала твое хозяйство: ночь длинна, – ответила трактирщица и отошла от их стола.

Непогода надвигалась, как многочисленная армия. Был слышен ее еще отдаленный звериный рев. Иньиго и Фра Торбио казалось, что они где-то в средиземноморском порту, в осенний день, когда бесятся ветры и серое море. Когда сталкиваются неукротимые чудовища природных сил, от которых нет спасения, тогда встревоженному человеку не остается ничего другого, кроме как искать надежное, крепкое убежище, глубокую нору, в которую он тихо заберется, подобно муравью или ласке, уютно устроится, как серая полевая мышь, чтобы спастись от налета того, что так часто недооценивает и в чем порождает ярость своим невниманием. Гром в тишине неба – ясное слово космоса.

И можешь искренней молитвой напомнить Богу о себе. Можешь, но…

Часто – напрасно.

Ярость природы неумолима. Природа не знает добра или зла, в ее ведении – только жизнь и смерть.

Когда прогневаешь ее, то не выбираешь. Бежишь.

Иньиго Асприлья размышлял, пользуясь расщелиной в утомленном течении разговора: может ли человек спастись, через мученичество и красоту искусства от всесовокупности вселенной.

Несколько минут спустя снова открылись тяжелые двери кабака Анджелии, тайна расположения которого, очевидно, исчезла в потоке людской немощи, и народ в замешательстве налетел и быстро занял пустые стулья и столы. Некоторые сразу расположились на полу под стенами погреба. Люди, покрытые слоем песка, листками серебряного пепла и отложениями страха, расположились в помещении, словно внезапно открытые фигуры из потерянного во времени храма. Словно беженцы. Словно потоп или военный поход обратил их в бегство. А предвещало, предвещало и одно, и другое, ибо горькое зловоние стоячей болотной воды поутру, будоражащий кроваво-красный свет заходящего солнца, теплый чумной ветер, внезапные песчаные бури и сильные дожди, полные мертвых насекомых и зеленых лягушек, не были чудом или неожиданностью для тех, кто обладает даром читать знамения.

Банат. Земля агафирсов[7].

– Моя земля, – тихо сказал Асприлья.

Верхняя Мизия.

Траянова Дакия. Адриан, Клаудиус Фронт, готы, сарматы, языги, Константин I Великий, лимиганты, гунны. Аттила – flagellum dei[8].

О благословенная земля банатская.

Прекрасный удел земли, ради которого не жаль умереть.

– Равнинная земля меж реками, – шептал Асприлья, пока снаружи галопом надвигались полки дождевых облаков.

Горы на юго-востоке: высокие, зеленые, зимой непроходимые, обрушиваются подобно лавине на равнину, которой не видно края. Днем можно видеть только фата-моргану ее горизонта, а ночью, летом, да и зимой, особенно, когда царит ледяная ясность, – кажется, будто ходишь по небу и звезды можешь достать рукой. Банат – тот древний водный рай, дно бесследно исчезнвушего паннонского моря, изукрашенное озерами, солеными и полными грязи, чьи границы очерчивает огромный Истр аргонавтов, к которому прибавляет свое течение Тиса – ленивый паннонский Нил, самая длинная граница земли банатской. Человек может родиться у Бегея, Тимиша, Кереша и Мароша. У золотоносного потока реки Златицы. Однако Банат – это и стоячие воды, пресные и соленые. Соленое Копово – величайшее чудо и напоминание о том, что когда-то эта земля была дном моря, где обитало двести пород рыб и огромные киты – Cyitrodelfus sulkatus. Мелкое соленое озеро, окруженное растительностью, что встречается единственно лишь еще по средиземноморским берегам.

Река Тиса разливалась ранней весной и поздней осенью, ветер с Карпат приносил снег и лед, и казалось, что зима будет длиться вечно. Дожди долгие, бесконечные, грязь сковывает, влага проникает в кости. Хамсин, налетающий через калемегданский холм, приносит дыхание далекой пустыни и наполняет долгие летние дни жаром. Ночи – тихие, меланхоличные.

Банат благоухает в равнинной земле меж реками, словно хлеб из старинной печи, и лишь кровь, пролитая в бою, поединке или отмщении решает противостояния. Таков обычай, таков их характер – неважно, сербы то, немцы, цыгане или русины. Поют и возносят молитвы каждый на своем письме, а языков у них – точно птиц, и все говорят на них в Банате, словно на родных. Добрый народ. Кроткий и безумный. Странный и прекрасный. Плачут из-за пустяка, смерти не боятся и верят в разнообразные чудеса. Обманывают друг друга и искренно, глубоко ненавидят, а чужакам помогают и почитают от всего сердца.

Много еще чудес, что грохочут в этом заповеднике: наподобие огненных шаровых молний в грозы, смерчей, что мгновенно опустошают канавы и мелкие лужи, рвут плоды и разрушают дымоходы. С весны с неба обрушиваются нашествия саранчи и налетают на сады стаи скворцов. Пероноспора ранит виноградники, ящур выкашивает скотину. Молнии сжигают урожай. Гейзеры внезапно из сердца земли извлекают на поверхность олеум и горячую воду, землетрясения разверзают в полях бездонные пропасти. Все это в равнинной земле меж реками обычно, все это неожиданности, к которым люди привыкли и терпят, не питая удивления, а живут в ладу и в согласии с чудесами, как и с тяжкой нищетой и безумными мечтами.

– Тяжело здесь жить, но еще тяжелее мечтать о рае изгнаннику из него, – проговорил Асприлья, и его тихий голос поглотил заглушающий скрип ржавых петель на небольших подвальных окнах.

Гром снова раздался поблизости.

Несчастный Божий гонец и скиталец перебирал свои мысли, как старый усатый цыган, ударяя палочками по цимбалу, ищет звуки, способные исцелить исстрадавшуюся душу.

– Однако стало тесно, мой друг? – прервал молчание Фра Торбио.

– Это хорошо, друг. Человеку не тесно даже в самой крохотной норе, если за ним гонятся бешеные псы беды, – сказал Иньиго.

– Одиночество – это постоянное путешествие. Все в бегах от прошлого, всегда жаждут будущего, – заключил с тяжелым вздохом Фра Торбио.

– Кто эти люди, компадре?

– Мастера. Итальянские каменотесы и строители, испанские конструкторы водопровода и акведуков, чешские виртуозы резьбы по дереву, немецкие кузнецы, венецианские стекольщики, египтяне, персийцы, сербы, венгры, поляки, мавры, влахи – все здесь на пути к Трансильвании и венгерским городам, где для богатых властелинов строят и отделывают каштили, дома и замки, – объяснил кудесник.

– Все мастера? – переспросил Асприлья.

– Нет, Иньиго. Вон те четверо, что прибились к стене корчмы, тихие и с виду сонливые люди – охотники за сокровищами Аттилы. Они верят, что найдут золотой, серебряный и железный гроб, полный сокровищ, в котором похоронен вождь гуннов. Потому они осторожны, ибо их преследует страх, как бы им кто-то искусный и одаренный не прочитал мысли и не отнял то, что они знают о предполагаемом месте, и не опередил бы их на пути до тайного места назначения. А вон те, что сидят на полу и пьют ракию из бутылки, – наемники, пока что без работы, но здесь они найдут ее очень скоро, – говорил Фра Торбио.

– Разве тайну могилы гуннского предводителя не хранит единственно река Тиса, которую после внезапной и сладкой смерти Аттилы в шатре, рядом с его седьмой женой Хильдой Бургундской, преградили его воины, а потом разрушили плотину так, что течение реки перекрыло могилу? Люди говорят, что все воины, которые положили его тело в недосягаемую могилу, были перебиты, чтобы место погребения Атиллы Гуннского осталось навеки сокрытым, – продолжал спрашивать Иньиго Асприлья.

– Люди говорят, люди верят, мой Иньиго. То была славная история, – отвечал Фра Торбио.

– Неважные вещи наполняют жизнь, – изрек Иньиго.

– Есть люди, которые живут своими мечтами. Понимаешь? Есть чувства, которые в действительности мечты, – сказал Фра Торбио.

Иньиго осмотрел помещение корчмы, вгляделся в дым и вслушался в тихий гомон людей, а затем взял хороший глоток из своего бурдюка.

– Пьешь? – спросил Фра Торбио.

– Отелло.

– Дела обстоят, по моей оценке, всерьез неприятно, раз ты пьешь это виноградное вино, которое, выпитое без хлеба, порождает безумие, – продолжал Фра Торбио.

– Неизвестность, друг мой, ведет в безумие…

Еще одна ночь в порту. Только это не город Констанца, где кинжалы вонзаются легко и искусно, ни далекий Пирей, полный безумной музыки и смрада переспелых фруктов, и тем более не Котор, над которым птицами летят слова разных языков, словно пестрые карнавальные конфетти.

Горький напиток для долгих ночных часов без сна. Для тех, когда побеждают мрачные мысли, когда жизнь повисает на тонкой нити…

От грома задрожала крыша. Заскрипела, с деревянными балками и коваными заклепками. Налетал вой ветра.

Страх и усталость обманывают пришлых. Тихо горел огонь в камине.

Иньиго Асприлья помнил непогоду, что остановила его в городе Вршаце, когда ему пришлось искать убежище от ветра, холодного, точно лезвие ножа, который с чудовищной легкостью ломал столетние дубы и снимал слои песка в Делиблатской пустыне. Когда после пяти дней и шести жутких ночей ветер завершил свой безумный пир, и люди, перепуганные, оголодавшие и встревоженные, наконец показались из своих бедных укрытий, на улице они нашли коней, замерзших на бегу, в воротах – свернувшихся собак, занесенные колокольни церквей, окаменевшие стаи воробьев, словно вытесанные из камня над порталами домов, а на окраине открылись скелеты левиафанов, словно проросли из земли, словно были освобождены из тьмы прошлого, в которой долго были сокрыты. Кости Macrotherium magnuma, гигантского травоядного, что обитало в лесах близ Паннонского моря, долго были местом, где собирались любопытные, пока их не разогнали унылые дожди и предприимчивые люди, которые во всем находят выгоду – из этих костей они начали изготавливать неповторимые украшения.

Иньиго Асприлья думал, что никогда больше не увидит такой непогоды, но знал, что распорядок бед и счастливых дней не составляет он, но Всевышний, в исключительное воображение которого и способность превзойти умом людской род он не сомневался.

– Расскажи ту любовную историю, – сказал Фра Торбио, так непоколебимо уверенный в роде страдания приятеля, и до самого носа, острого, как кончик сабли, укутался плащом. В темноте сумерек светлели лишь его синие зрачки.

– Как ты узнал мою муку, амиче?

Тот не ответил. Иную тьму отыщешь в дыхании собеседника, иные истины заметишь в кристальной слезе, сокрытой в уголке глаза. Опыт, собранный на утесе жизни, обучает как прилежный и настойчивый учитель. И больше того.

– Я приехал из Рагузы, – начал Асприлья.

– Она живет там?

– Это город на берегу моря. Каменная крепость, на башне которой пляшет стяг свободы. Иначе его зовут республикой с семью флагами. Там я скрывался несколько месяцев после сербского восстания в Банате, – проговорил Иньиго.

– Я помню, друг мой. Ты был на стороне побежденных?

– Да, таково было задание – ты забыл, что я Божий посланник, а те, что боролись нагими под знаменем Саввы Неманича, были мои братья. То была неравноправная битва. Мы не могли уберечь Бечкерек от турок, но Бог, очевидно, желал подготовить нас к некоему новому времени, некоему новому столкновению. Правду сказать, мы победили в нескольких предыдущих сражениях, но турецкое войско было лучше вооружено и превосходило числом. У солдат война в крови, они выбрали такую жизнь, подготовлены к ней, экзерцир укрепляет их. А крестьянин, брат мой, загорится как сухая трава, как жито на солнце, – обезумеет человек от бессилия, от нищеты и унижения, внезапная храбрость его окрылит, и он мчится в бой, не щадя ни себя, ни противника, но после боя, после победы, он ищет своих, ищет жену, детей, смотрит, что с домом, который он защищал, – ему хочется вернуться домой, пообедать в полдень и вечером лечь в чистую постель с женой. Крестьянин – не воин. Это нас и сломило. Число и упорство, – рассказывал Асприлья.

– Тот православный поп не мог ничего поделать с Богом? – язвительно спросил Фра Торбио.

– Нет, компадре, добрый поп ничего не смог поделать. Теодор Несторович был хороший человек. Почтенный и воспитанный. Он встал со своим народом и был храбр и мудр, но не военачальник. Умер как мученик за веру и честь. Такие люди редки, не так ли? – спокойно ответил Асприлья.

– С него живьем сняли кожу. На площади, перед толпой, которая испускала восторженные крики, – напомнил Фра Торбио.

– Я видел это, сокрытый среди многочисленных зевак. Жутко, компадре, – сказал Иньиго Асприлья.

Оба некоторое время помолчали.

Анджелия, крупная черноглазая женщина, владелица корчмы, принесла им немного черствого хлеба и козьего сыра, а затем и кувшин крепкой зеленоватой ракии на травах со склонов Семеника.

– Анджелия, Анджелия, как сердцу ты мила, – весело продекламировал кастильский береговой бродяга.

– Рыцарь, время не то, да и намерение твое не годится, – решительно пресекла женщина его слова и пошла дальше по своим делам в переполненном кабаке.

– Скрытая ярость, которую терпят, ярость, рожденная в одиночестве, как вулкан, взорвется однажды, – улыбаясь, ответил ей Фра Торбио.

Анджелия Дарчувич скрывалась на горе Семеник, пока Банат горел в сербском восстании. Ее отец, Йован, послал девушку в село Понеаску к родне жены. Семейство Бегу было многочисленным: мужчины были рудокопами и копали железную руду в ужасных ямах рудников в долине реки Бистры, а женщины пасли на зеленых холмах скудные стада и занимались домашней работой.

Йован Дарчувич двинулся на войну против турок, защищая дом и имение, и с тех пор был утерян всякий его след. Анджелия проводила дни в благоухании и роскоши горной зелени, среди работящих женщин и необычно тихих детей. Ночами она крадучись выходила из дома, смотрела на звезды и бродила узкими переулками, мимо домов, вросших в ночную тишину, желая шагнуть в небо. Днем Анджелия ходила по лесу и зеленым холмам, собирала одной ей известные травы и терпеливо готовила лечебные масла и настои, которыми пресную водку рудокопов превращала в изысканную ракию на травах. Она часто думала об отце. Смотрела вниз на дорогу, что вела к долине, веря, что он внезапно появится, пошлет кого-то за ней или хотя бы глашатая, чтобы тот принес известия. Но вестей не было. Анджелия Дарчувич понимала язык птиц и знала от них, что происходит в городах Баната, в равнинной земле меж реками. Знала Анджелия, в какой битве одержана славная победа, кто остался без дома, а кто без головы. Глашатаи принесли весть о том, что Синан-Паша, прогневавшись на сербов, приказал привезти из монастыря Милешевы мощи святого Саввы, чтобы турки сожгли их на Врачаре над Сингидунумом, поскольку банатские повстанцы носили знамена с ликом их святителя.

Одинокие дни в Понеаску Анджелия проводила, отказывая воздыхателям. Она была уже девушкой на выданье, но без отцовского благословения замужество совершиться не могло. Анджелия безмерно любила отца, и долгая разлука с Йованом Дарчувичем превращалась в рану болезненной утраты.

Когда после четырех месяцев войны перед многочисленной турецкой армией пала крепость Бечкерек, первое восстание сербов против турок, два века спустя после косовской эпопеи, приблизилось к новой трагической развязке. Теодор Несторович, храбрый священник из Вршаца, был казнен в Тимишоаре. То было представление жестокого триумфа. Никто не превосходит победителя в жестокости.

В то утро, когда птицы в клювах принесли клочки окровавленного мяса, выклеванного из груди православных мучеников, Анджелия знала, что время перед ней грядет суровое и грубое, без любви и внимания. В тот же день она стала собирать свои вещи в потертую кожаную торбу и попросила дядю Флорина позволить ей вернуться в город. В дом ее семьи.

Спустившись в долину, Анджелия должна была начать все сначала. Отца она не искала: знала, чувствовала, что его нет в живых, а тягостные поиски мертвого человека только углубили бы бездонную пропасть страдания. Анджелия воткнула крест из орехового дерева над пустой могилой в тени липы и посадила два побега герани.

Серая сова, которая вдруг прилетела в тот день, осужденная летать между двух светлостей, осталась в кроне липы бдеть, ждать и караулить, на случай, если откуда-то вернется потерянная душа Йована.

Анджелия Дарчувич была хороша собой, но в обхождении с прислугой и гостями груба, часто хмура и мрачна.

Ее характер был ее демоном.

Семейное несчастье, потеря отца, суровое одиночество, обязанности в кабаке, беспокойство о будущем соткали над ней ореол ярости, который вместе с бездумной остротой языка Анджелии отбивал поклонников. Она осталась одна, не замужем, но склонна к отношениям с мужчинами. Правду сказать, только телесным, деля порой ложе с теми, у кого на дне сердца и в аромате кожи находила стремление к странствию.

А в глазах читала список печали.

– А что же та женщина, которую ты встретил на море? – продолжал Фра Торбио.

– Беатриса?

– Красивая? – спросил Фра Торбио, продолжая смотреть на величественный ход бедер Анджелии.

– Я никогда не встречал женщины, которая так быстро и изобильно поддается влечению, а позднее, в минуту любви, ей не удается испытать верх наслаждения… Достаточно легкого соприкосновения наших губ, моего горячего дыхания на ее шее, чтобы место ее влажной тишины стало океаном, в котором впору мгновенно затеряться. Позднее, когда я пускаюсь в эти воды, полон желания овладеть, открыть остров удовольствия, внезапно прекращается всякое возбуждение. Очевидно, мне не суждено добраться до ее глубин. До тайных лагун удовольствия. До пороха экстаза. Думаю, она никогда не вкусила сладость любовной вершины, ни со мной, ни с кем-либо до меня, хот и носила между грудей Венерин талисман. И ничего не говорит. Молчит и в минутут страсти. Слышу только ее дыхание. Пока мы лежим, она целует и ласкает меня, и кажется, будто она готова продолжить игру. Поднимается печальная. Недовольна или несчастна оттого, что вынуждена покинуть меня. Но приходит снова, стоит мне позвать ее. И все повторяется снова с тем же пылом. Похоже на огонь, пляшущий на сухих ветках. Похоже на жизнь искры. Это меня одновременно возбуждает и веселит, но и предсказуемо смущает, распаляет пламя ярости и бросает в бездну отчаяния… – рассказал Асприлья.

– Она молодая женщина?

– Она невинное доказательство того, что ко мне возвращается время…

– Это опасно себялюбиво, компадре. Опасно и себялюбиво. Я не Гусман, а ты не Командор, чтобы сметь ей, как он донье Инес, сказать: твое присутствие и твоя молодость – насмешка, обман зрения, который желает, чтобы я поверил, что я, будущий властелин этого края, труда и почестей, а заодно и властелин времени, могу возвратить его по своему желанию, что я снова могу быть молодым… Ты, компадре, обычный мальчик, который так и не созрел, который ничего не понимает. Бывают такие часы, которые два раза в день показывают точное время, хотя их стрелки стоят, и такие, руки которых бегают по точно начертанном кругу времени, как обезглавленная курица. Нет счастья в тех играх, которые подразумевают точность. Бывает любовь, у которой нет ни прошлого, ни будущего, а только отчаянное настоящее, или, компадре, и того у нее нет – у этих несчастных связей есть только мгновение, в котором что-то происходит: долгий взгляд, быстрое прикосновение, поцелуй в плечо, нежный укус в шею, плоть, головокружительность входа, райское излияние семени… Ничего до и ничего после этих сладострастных деяний не существует. Тебе придется научиться наслаждаться ими, дорогой мой друг. Тем мгновением, что подарил тебе добрый Бог или господин случай, несмотря на то, что такая любовь, такое знакомство значится в списке грехов, – наставлял Фра Торбио.

– Я боюсь, что она меня оставит… – пожаловался Иньиго, дрожащий голос которого больше походил на голос Викентия Гречанского.

– Оставит. Однажды, но этот миг, очевидно, еще не наступил. Впрочем, почему это волнует тебя, компадре, – ты ведь бродяга. Для тебя оставлять что-то – повседневное занятие. Приходишь без предупреждения, уходишь внезапно, не прощаясь. Она тебя, очевидно, терпеливо ждет. Часто вынуждена уверять себя в твоем существовании. Не будь себялюбивым, Иньиго. Это качество, недостойное рыцаря. Терпи, идальго. Наслаждайся, старец, – ответил Фра Торбио.

Снаружи бесновался ветер.

Ночь черна. Бесконечна.

– Время идти на покой, – сказал Фра Торбио.

– Я мало и плохо сплю, компадре. Меня мучат сновидения. Душит прошлое. Вина моя, пролитая кровь. Сердцем моим владеет госпожа Неудача, чьих грандиозных дел я насмотрелся досыта, – тихо ответил Иньиго.

– Неприятности, амиго? Это послания печали, той, что живет, словно червь в грязи, в осадке потраченного времени.

Ранит. Но ты художник, я знаю, что ты умеешь видеть сны наяву. Поддайся тихим, теплым водам мечтаний. Плыви, дорогой мой Иньиго. Странствуй. Viagen nunca feita[9]. И все будет как заповедал Бог, – сказал Фра Торбио, дунул в ладони и медленно погрузился в таинственную глубину своего огромного черного плаща. Его лицо исчезло в тот же миг, словно он спустился под зловещий свод пещеры. Во мрак. Словно в твердую каменную стену, когда летучая тень ночи нырнет, изчезнет, будто копье света, брошенное в обширную тень дуба, или будто серебряная монета в густом осадке тьмы, или будто паутина в углу затхлого кабака. Слышалось только его тихое дыхание, словно призрачный гул из Тюрем Пиранези.

Иньиго Асприлья, или теперь уже снова Викентий Маркович Гречанский, опустился на узкую деревянную скамью, кожаные сумы подложил под голову и с силой оттолкнул ногой свою ладью сна, отчалившую в темную тишину воспоминания и воображения.

Ему вспоминалось:

Он лежал, прислонившись к узловатому оливковому дереву. Запах розмарина и диких роз блуждал в густом воздухе. Перед ним дышало море. Необозримое, синее и волнующееся море, что силой своих волн бросалось в острые камни, а миллионы капель, преломленных в жидком золоте солнечного света, очаровывали неповторимым волшебством. Выйдя из божественного тумана, созданного Гелиевой алхимической игрой, к которому обязательно прилагаются капли серебряной воды и сапфирового света, он увидел, как к нему приближается женщина. Обнаженная женщина с огромными прозрачными крыльями. Лицо ее было покрыто золотой маской. Стройное тело словно изваяно из алебастра. Никогда прежде он не видел этой феи. Он не знает ее, но желает обладать ею. Желает обладать этим совершенным телом. Любить ее. Целовать ее губы. Касаться груди. Внизу живота он чувствует напряжение. Сердце его горит. Он пытается позвать ее, но не может испустить голос. Пытается встать, но не может сдвинуться с места, окованный бессилием. Он желает. Он готов, но не способен подойти к этой сказочной женщине. Внезапно он ощущает, как судорога страха кривит его губы. Может быть, она – нимфа Нереида, хранительница наших мыслей, может быть, она – ангел, или, может быть, именно так, дивно, невероятно, опьяняюще, такой белой выглядит смерть. Может быть, это конец пути. Морской берег. Желтый камень. Оливковое дерево. Невероятный свет. Без звука, без прикосновения. Без возможности бежать.

Он боится смерти, но по-прежнему, обездвиженный, желает эту женщину. Исконное искушение. Хотеть и мочь.

Викентий Маркович Гречанский с немалым усилием открыл глаза.

Бредовое видение исчезло.

Crepusculum с мягкой кушетки перевалился в ту часть ночи, когда пажи и слуги, хозяева домов зажигают лучину.

Гречанский поднял голову с импровизированного изголовья из сумок и увидел, как Эвгенио Франциско Фра Торбио проникает в утробу хозяйки корчмы Анджелии Дарчувич, простертой на кабацком столе. Испугана дикой непогодой, долго без посетителя, она допустила искусному магу любовных похождений грубо, внаглую обладать ею в полутьме кабака. Анджелия дышала прерывисто, тяжело, закинув ноги на его сильные плечи. Она глотала любовную сладость крупными кусками, и каждое движение тела Фра Торбио было для нее призванием в памяти всех удовольствий, которые достались ей в жизни.

Страх обездвижил кабак, словно лед – корабли в гавани.

И никто не заметил, какой поединок длится под кирпичными сводами в дальней части слабо освещенного погреба, а даже если бы и заметил – что мог бы поделать тот несчастный, кроме как терпеть удары божественной зависти или наслаждаться редким зрелищем мужской силы, которую вызывает на бой женская податливость.

Ветер с силой ударял кулаками о деревянные ставни.

Одна доска с треском отломилась и упала.

Дымоход киричного цеха полетел в небо, подобно дулу пушки, что точным артиллерийским ударом разнесена на куски.

Лодки тихо тонули на реке.

И присутствовавшие не могли отличить вой ураганного зверя от вопля наслаждения, в котором извивалась Анджелия Дарчувич.

Ночь перевалила за свою первую ступень.

FAX

(миг, когда зажигают лучину)

Наша жизнь была всей жизнью… Наша любовь была запахом любви…

Мы проживали невозможные часы, заполненные нашим бытием… И все это только оттого, что мы знали, каждым атомом своей плоти, что мы не существуем в действительности.

Фернадо Пессоа

– Известность смерти умиротворяет меня, я не имею забот, – сказала Стефания Дивиячки, стоя у двустворчатого окна в своей квартире. Говорила она тихо, прячась за камчатными занавесками, словно слагала молитву или пряла из кудели строк нить стихотворения.

– Что есть у тебя, женщина Божья? Что связывает тебя с жизнью? Любовь, слава, власть, неосуществленные желания, дети?.. Ничего у тебя нет, Стефания, горе мое. Только ночь, полная стеклянной тишины, в которой тлеет душа.

Городская площадь была пуста.

Свечение газовых ламп осветило неправильные серые камни мостовой,

вот и она,

Стефания,

возвратившись в глубину комнаты,

кресалом зажгла лучину.

Сноп почти прозрачной деревянной щепы из соснового пня загорелся, словно шахтерский факел. Стефания спустила связку тонко иссеченной щепы, полной смолы, на широкое медное блюдо, где та продолжила гореть постоянным пламенем, в котором крылся необычайно приятный запах. Сосновый аромат отгонял злых духов и упорную мошкару. Оберегал дом.

Стефания поцеловала деревянный крест, что висел у нее на шее на тонком кожаном шнурке. То был подарок от Рафаила – инока из Хиландара, который по Банату собирал писанию.

Когда Рафаил появился в дверях ее дома, она ввела его в свое жилище, накормила хлебом и сыром, предложила стакан вина и дала богатое пожертвование на афонский монастырь. Монах Рафаил поблагодарил Бога, взял деньги, записал ее имя и подарил ей крест. Никогда больше она не видела этого человека в потертой черной рясе, хотя слышала многочисленные истории о молодом монахе, который внезапно появился во дворе церкви в Граднулице и начал чудесным образом излечивать народ от разных недугов. Стефания не проверяла, тот же ли это человек, чей дар она носила на шее, ибо у нее не было необходимости гнаться за здоровьем или частицами счастья, да и город Бечкерек был в нескольких часах удаленности от комнат ее покоя.

– Смерть всегда здесь, над тобой, – сказала Стефания и легла в просторную кровать, веря, что увидит во сне Христифора Релина.

Он приходился ей братом —

по отцу.

Атанасие Релин, человек, которого Стефания называла отцом, был военным. Капитан конного регимента на службе у kaiserlich und koniglich монархии. В глазах он носил пламя, а в сердце – обильный гнев на распутницу-судьбу – участь наемника и вечного бродяги. Когда случались дни без битвы, без запаха пороха, продолжительной скачки верхом, боли в спине, крови и страдания, без запаха гари, грязи во рту и воды в башмаках, его часы пропадали в затхлых кабаках, где он напивался до беспамятства и тратил награбленные доказательства побед.

– Новый мир создается не без жертв, а единственная жертва для того – это люди, – говорил Атанасие. О женщинах он знал немногое. Их он покорял грубо и обманом, словно каменные башни стражников и укрепленные города. Первая, Коринна Эден, была немка, с мятежным духом и прекрасными голубыми глазами. Она прибыла в городок Гросс Кикинда из Богемиии. После неполных трех лет совместной жизни, которая не был таковой, ибо ее наполняли постоянные ссоры, прелюбодеяния с обеих сторон и кровавые драки, Коринна исчезла из города так же, как и приехала в Великую Кикинду – по грязи, под покровом ночи. Говорили, что она присоединилась к труппе странствующих актеров под предводительством легендарного гистриона Стано Мурари, которая находилась в городе несколько дней и на городской площади представляла пьесу о страсти разлученных любовников. С той поры труппа гистриона больше не возвращалась в Великую Кикинду, и всякий след ее затерялся после выступления в потисском местечке Вранево.

С Коринной у Атанасия родилось двое детей – Франц и Христифор.

С матерью Стефании, Софией, старый искатель приключений познакомился перед церковью святого Николы. Было начало августа – жаркое и гнилое. София пришла в храм, чтобы поставить свечу и помолиться святому Илии. Капитан Атанасие Релин пришел причаститься и обратиться к Богу с мольбой о клочке обманчивого солдатского счастья перед отъездом в северную Добруджу, на Черное море, где когда-то под городом Абритом римский император Траян Деций и его сын Геренний потеряли жизнь в битве с готами. София овдовела, не имея детей. То была еще молодая и красивая женщина, одинокая, как деревянный колодезный журавль в чистом поле. Ту жаркую августовскую ночь и следующую за ней они провели вместе. На третий день после славы Илии Громовника, укладывая в ранец необходимые вещи и готовясь к отъезду, Атанасие обещал Софии, что, когда вернется, через два или три месяца, кто знает – пускай будет и через полгода или еще днем больше, – он отведет ее и детей туда, где синее небо просторно и близко тайнам ангелов. Он уехал в полдень, его провожала заглушавшая все канонада полуденных колоколов. София Дивиячки долго смотрела ему вслед, и глаза ее были полны слез, ибо она чувствовала, вследствие родового дара прозорливости, что капитан конного регимента kaiserlich und koniglich монархии Атанасие Релин никогда не вернется из этого военного похода в равнинную землю меж реками – в Банат. Так оно и было. Никто, однако, не знал, что с ним случилось: погиб ли он в кровавой драке или пропал в бою – в непроходимом болоте или черной тьме терновых лесов – а может, бывалый царский воин пережил еще одно жестокое столкновение, и чтобы забыть все страдания, с пробитой головой, искалеченным телом и душой, окончательно утомленный неудачами, продолжил свой путь к югу, к берегу Дуная и Черного моря – синего моря, над которым бдит синее небо, просторное и близкое тайнам ангелов…

Стефания родилась перед Пасхой следующего года.

С тех пор прошло тридцать два лета.

Прошла жизнь.

И снова стояла поздняя весна.

Из напряженной тишины, постоянного вслушивания и взвешивания грузами осторожности, из неизменного отмеривания, «политическая ситуация именно такая или, возможно, иная», глядели острые вершины страха, что в города все, что угодно, может пойти не так, если только у кого-нибудь сорвется с пьяных губ едкое обидное слово или кто-то сделает неверный шаг в рыночной давке на площади или где-нибудь на празднике, полном надменного веселья. Но, постоянно погруженные в материю такого напряжения, люди верили, что все же – как и обычно, как столько раз – такой неприятности не случится. Однако внезапно вспыхнула искра, словно острое лезвие из кармана разбойника в ледяной декабрьской ночи, и подожгла сухую солому скучной, спокойной на вид жизни городка.

В тенистом дворе храма святого Николы летнего, на песчаном гребне, что высился когда-то над болотистой водой, здесь, посреди непроходимых заболоченных затонов, где под предводительством Христифора Кенджелаца, в тумане и тишине вечерней высадилась армия граничников-шайкашей и по указанию из Вены встала лагерем, создав новоутвержденный пограничный пункт, в ту ночь лилась кровь и падали головы.

Шел 1848 год, и вести о жестоких столкновениях в Европе достигали здешних заброшенных полей. Стефания Дивиячки не верила, что война может случиться так внезапно, вспыхнуть, словно летний пожар, однако же столкновение началось на площади перед церковью, и эту жестокую резню она видела своими глазами. Она видела, как в одночасье рушится мир, такой гармоничный и прекрасный, такой приятно обычный, мир людей без особого национального воодушевления, без страстного религиозного восторга, – кроме как по воскресеньям, когда люди ходили в церковь. Каждый шел на свое богомолье, где мессу произносили на языке предков, но этому не придавали особенного значени, так как до и после того обычая, того священного распорядка, хлеб для них был и brot, и kenyer. Дом в каждом месте назывался и haus, и haza. В обычае было делить все. Часы, дни и годы. Муку бедности. Волнение перед непогодой и радость рождения потомков. Соседская помощь была обычным делом. Пили одну и ту же ракию, а дети вместе играли в уличной пыли или у домашнего очага. Теперь именно это, та линия совместной жизни прекратилась в военное укрепление, та ясная линия счастья догорала, подожженная, как фитиль, что ведет в невидимое хранилище пороха…

Были, однако, и предвестья беды, были ясные знаки: каждое утро земля дрожала, словно проходил кавалерийский батальон, а в небе светились неправильные зеленые знамения. Два года назад весной и летом стояла долгая засуха, чтобы потом, внезапно, без предзнаменования, в солнечное, жаркое утро августа, выпал дождь, красный, как кровь, с лягушками и болотными головастиками, – дождь, что опоганил землю. Осенью ничто не уродилось. Зима пришла уже в ноябре – сухая, холодная, без снега. В окна постучался голод. Ветер в декабре дул три дня, полный пепла обезумевшего сицилийского вулкана, и облепил все дома серебряной золой, затем в январе прилетела золотисто-желтая пыль, которая в те исключительно теплые дни лепилась к вспотевшей людской коже, и люди походили на статуи. Вскоре после того снова последовали дожди, долгие, соленые – после них на месте луж оставался тонкий слой кристаллов соли, которые люди собирали на черный день, а некоторые собранную соль продавали или меняли на другой товар. Лето снова было жарким и засушливым, а зима такой холодной, что каждое соприкосновение обнаженной кожи с холодным воздухом вызывало ожоги. Никто целыми днями не выходил из домов, – истратив запасы дров, люди бросали в печь стулья, кровати, шкафы, а затем предметы одежды, плащи, туфли, в конце концов книги и календари, заполненные записями о прошлых событиях.

Все это были знаки готовящейся беды.

И никому под кровом небесным до того не было дела, ибо беда и разнообразное зло между людьми забывается скоро, как короткий сон, и люди продолжают движение по старым путям, не ожидая, что снова может случиться что-либо опасное.

Неудовольствие, рожденное в горячей пене немощи пред силами природы, недвусмысленно подстегнутое энергией общего восторга, желания и борьбы за освобождение народов из тюрьмы высокомерной монархии KundK, блуждало широкими городскими переулками, разливалось запахом в кабаках, на ревенах – девичьих посиделках, в домах, теплилось, мерцало, колебалось, тлело, зрело для взрыва.

Стефания редко покидала свои комнаты.

В просторной квартире с высокими сводами, переполненной мебелью из пештских салонов, фарфоровыми статуэтками, шелковыми покрывалами, она часто видела во сне Христифора Релина.

Своего брата по отцу, что был тремя годами старше нее.

Их детство было прекрасной чередой счастливых дней, проведенных на тенистых улицах Великой Кикинды, в просторных дворах домов, где чего только не было: серебряные столовые приборы, хрустальные люстры, украшения, старомодные платья, деревянные игрушки и тайные документы, погребенные на дне массивных деревянных сундуков. Однажды в поисках механической игрушки, привезенной из Парижа, они рылись в массивных шкафах из орехового дерева, что томились, забытые, в ледяных передних комнатах огромной виллы и нашли чемодан с париками и костюмами театральной труппы. В другой раз в пыли на чердаке они отыскали стеклянный сосуд, в котором находилась мумифицированная рука, украшенная кольцами и золотыми цепями. Было дело, когда в стене разрушенной конюшни они обнаружили заржавевшую аркебузу, мундир испанского легионера и мешочек с несколькими золотыми монетами. Долгое лето Стефания и Христифор проводили на заливных берегах реки Аранги, возле луж и мелких озер, и в тростниковых зарослях близ ямы, из которой берут глину на посуду, на скрытой отмели выстроили деревянную хижину. Холодные, дождливые дни они коротали в спальнях, кладовых, где хранилась зелень и фрукты, в подвалах и на чердаках, где, помимо живых, встречали и духов давно ушедших предков.

Стефании никогда не было страшно.

Она приняла жизнь единственно как радость, не страшась о ее окончании.

Так было с того дня, когда мать, София, сказала ей, что она рождена в ночь, когда в небе были две луны защитницы Артемиды и что на ее ладони глубже всего начертаны линия счастья и линия долголетия. В тот вечер маленькая Стефания узнала, что ей дано предощущать события, которые не предчувствуют люди, и узнавать знаки природы, которые их предвещают. Наливая ей маковый напиток, чтобы та лучше спала, мать сказала ей и то, что ей не следует беспокоиться о себе, поскольку все в ее жизни будет происходить по установленному порядку и сама смерть придет тихо, когда Стефания будет ее ждать, как приходит близкий родственник или приятельница к вечернему чаю.

Все текло, как вода Галацки. Тихо, бесконечно тихо…

Ничто не волновало Стефанию, кроме прекрасных синих глаз ее брата Христифора.

Великое искусство – уметь сокрыть любовь.

Стефания была молода и не знала, что такое грех.

И что за мука избрать грех? Грех без искупления, грех, который не может быть прощен ни преступлением, ни властью, ни богослужением, ни честью, ни гордостью, ни богохульством, ни смертью…

Она избрала его. Христофора. В ту ночь в тростнике, в хижине на полу из еловых досок, покрытых циновками из крашеных веревок. Ее крик боли и сладострастия затерялся в раскатах грома, а дождь, начавшийся в полночь, шел шесть дней, не прекращаясь. Невозможно было выйти из домов, полных влаги и перепуганных мышей. Улицы превратились в непроходимые грязные реки. Колодцы были отравлены, и люди пили только ракию и старое вино. В этом безумии немощи и алкоголя слетали с плеч головы и раздавались непристойные песни. Девять месяцев спустя, как после войны, народилось много младенцев. Голод приблизился к ним на расстояние дыхания. Смерть целовала их в лоб. Когда на седьмой день город засиял, освещенный июньским солнцем, Стефания сразу отправилась на поиски Христифора. Она не нашла ни его, ни его брата Франца, ни опекунов Эмилиана и Качи Вулич. Квартира в трехэтажном доме на городской площади, в котором он жили, была пуста, без мебели и одежды в шкафах, без столовых приборов и ламп с шелковыми абажурами, – пуста, словно в ней никто никогда не жил.

В те шесть дней дождя навсегда пропал ее брат Христифор Релин, и больше она никогда его не видела.

Кроме как во сне.

В те жаркие, томные послеполуденные часы, несколько десятилетий спустя, Стефания вновь встретила его во сне и знала, что произойдет что-то ужасное.

В том бредовом видении Христифор Релин, ее брат по отцу, сидел в нарядном костюме, в каком она никогда его не видела, за большим столом в пустой ризнице какого-то монастыря. Ни тарелки, ни кувшина вина, ни куска хлеба не было перед ним. Не было и свечи. Ничего. Голая черная поверхность огромного стола и человек, красивый, нарядный, давно мертвый. Подобно своей матери, Стефания умела объяснить значение снов: пустой стол в земле изобилия, в краю, где культ пищи возвышен до божественных высот, не может быть ничем иным, нежели знаком грядущей беды.

В тот вечер началась война в равнинной земле меж реками.

Стоял 1848 год.

Впервые картины из этого адского карамболя ожили перед Стефанией. Она слышала о битвах, о грязи, дожде, о смерти и гнойных ранах, запахе пороха и гнилом мясе трупов, но никогда не видела, как человек с окровавленной головой падает наземь, подобно сухому снопу пшеницы.

Побоище на городской площади перед православной церковью началось после вечерней службы, когда на заговорщиков в пользу установления Воеводства сербского напали заговорщики в пользу освобождения от Австрии. Стефания видела, как юный Иван Кенджелац размахивает саблей и отбивается от противников, которые яростно нападали на него и немногочисленную группу людей, вышедших из церковного двора.

Иван был еще почти мальчиком.

Обстоятельства придали ему нечеловеческую силу и надбавили несколько лет.

В тот вечер она снова влюбилась. В Ивана Кенджелаца. Он был похож на ее брата Христифора Релина.

Стефания предчувствовала, читая одной ей понятный знак меж звездами, что смотрит на человека, которым очень скоро будет обладать, но которого после той ночи или несколько дней спустя она больше уже не увидит. Такие, как Иван Кенджелац, не живут под яблоневым деревом, а гордо ходят узкими, туманными полями пороха, и судьбой им предначертано жить за счет крови.

Воинственно. Кратко.

Стефания хорошо знала, что в равнинной земле меж реками война – повседневность. Дети рождаются солдатами. Их игры жестоки и грубы. По вечерам они пересчитывают синяки, а на досках отметок зарубают победы в драках. Мальчиков сызмальства одевают в мундиры, а кормят плохо и скудно, чтобы те привыкали к редким и невкусным солдатским трапезам.

– Если нет войны, тогда жизнь этого мира протекает увитая в обещания перемен, в ожидании нового начала и вере в возможность выбора. Люди вдыхают гниль прошедшего времени. Ожидают дня, когда скажут: Отче, в руки твои предаю дух мой, как последнее, что сделают в этом мире.

Стефания снова зажгла лучину.

– Меня это не интересует. Я живу. Зажгу лучину. И живу. Укроюсь в ночь, этот теплый плащ грешников, и раскрою воспоминания, а между жизнью и смертью нет иной судьбы, кроме воспоминаний. Вот и все. Другого нет подле меня. Ничто не происходит. Ничто, – говорила она, покрываясь тонкой шелковой простынею.

Несколько теней скользнули по потолку, зазвенели стеклянные бокалы в такт таинственному дыханию…

– Я помню ту ночь, когда Иван Кенджелац, полный ярости, весь окровавленный, вошел в наш дом, в мою квартиру на втором этаже, в салон и затем в мою спальню. Он издавал нестерпимые бешеные вопли и размахивал кровавой саблей. Я выплеснула ему в лицо ведро холодной воды. Тогда он остановился, как вкопанный. Словно молодой жеребец, укрощенный шепотом искусного дрессировщика, – вспоминала Стефания.

Пламя плясало в медном сосуде.

– Я запомнила его взгляд, затуманенный яростью и страхом. Помогла ему сбросить окровавленную и изорванную в драке одежду. Подготовила деревянную кадку, налила теплой воды и бросила в нее пучок мяты и две пригоршни алых лепестков розы. Принесла оливковое масло и чистое полотенце.

На стене над кроватью висела икона святого Иоанна Крестителя, написанная рукой Теодора Илича Чешляра. Живописец приехал из Тимишоары, чтобы расписать иконостас в кикиндской церкви святого Николы, но за пристойное вознаграждение, кошт и квартир, трудился и в добропорядочных домах. Так и для семейства Дивиячки он изготовил картину с ликом святого на освященной доске из болгарского кедрового дерева, защищенной от червоточины, предварительно покрытой тонким слоем смеси серебра и золота, известной как глама. Подписи живописца на иконе не было.

– Мне кажется, я одна веками. Я желала того храброго мальчика, но не знала, как подступиться к его устам. Война, эта страшная людская выдумка, привела его ко мне. Людская слепота казалась мне провидением. Сколько же таких историй, полных поворотов, невероятных глупостей, которые оборачиваются общим добром, и почтенных намерений, которые сбрасывают нас в пропасть катастрофы, – говорила Стефания.

Революция, пылавшая в городах Европы, постучалась и в рассохшиеся ворота города на севере равнинной земли меж реками. Бушевало кровавое национальное столкновение, в котором православные рубили табак на головах пленных католиков, а те, когда сила была на их стороне, когда к ним обратилась военная удача, вешали сербв, и правых и виноватых, по площадям больших и малых городов в Воеводине. Как в калейдоскопе Дэвида Брюстера, следовали один за другим и преломлялись на свету вопросы, дилеммы, ответы, сменялись, словно дни в неделе, словно потраченные часы: почему венгерская самостоятельность не подразумевает сербского права на воеводство, потому что сербские земли, в сущности, венгерские, но венгерские земли – и немецкие, и хорватские, да, но венгерские земли исторически принадлежат Венгрии, а сербы оставляли кости в этих болотах еще прежде, чем эта часть Паннонии стала австрийской, и наши семьи прибыли сюда давно, это не означает, что они имеют право на сербскую Воеводину, пока Лайош Кошут не решит проблему с Габсбургами, он нигде не упоминает сербов, будет время, сейчас то время, нас больше, мы старше, мы раньше, а мы храбрее, а мы тут еще от Аттилы, а мы еше от сарматов, а мы…

Бесконечная неразрешимая цепочка трагикомического национального абсурда.

Стефания не хотела бежать.

Разве возможно сбежать от несчастья? Это ноша, которую постоянно носишь с собой, словно родинку на лице.

Православная. Запутанная в сети языков – сербского, венгерского и немецкого, – которые она хорошо знала и на которых, не беспокоясь о правилах, свободно говорила, без страха, что ее, возможно, не поймет собеседник: бакалейщик, у которого она просила товар с высокой полки, или служащий в районной управе, выписывающий для нее справку. Ясность общения и жизни в достоинстве. Гордость против примитивности и зла, которое рождалось из ограниченности. То была рамка, в которую можно было поместить собственную картину.

Кем мы были, мы не помним, а во что превратились – не сознаем.

Так проходит время. И жизнь.

– Если меня убьют за веру, я ничего не смогу поделать. Сам Христос страдал за веру, так нас учили. Причина найдется всегда: одним мешает венгерское имя, другим немецкая фамилия, третьим сербское происхождение, а всем – имущество и богатство. Да будет так. Ничего у меня нет, я беднее, чем они думают. Деньги никогда не могли возместить мою душевную нищету. Не говоря уже о боли. Я и так ничего не прожила. Никакой жизни. Без страсти, без взаимной любви. Одна ночь страсти приносила долгие годы печали. Десятилетия одиночества и пустоты, – говорила Стефания.

После той ночи, после той кровавой ночи на городской площади в самом деле ничто больше не было важно.

Только Иван Кенджелац.

– Когда он овладел мной, напряженный и сильный, я думала, что сгорю в этой страсти, – я совсем не могла сопротивляться, участвовать, а он не чувствовал, как обмерло мое тело, но своей юношеской энергией придавал ему желание, превращал в крепкое и податливое…

– Это мой первый раз, госпожа Релин, – проговорил юный Иван Кенджелац, прежде чем оставить свой теплый след в глубине ее розы, и испустил глубокий вздох, такой, в котором может утонуть человек.

Стефания исчезала в бездне наслаждения.

Она не сказала ничего. Сокрушенная. Бессильная.

Потом они лежали на полу и курили одну трубку на двоих. Опиум, который Стефания сохранила для дней боли.

– Тем утром мы снова были близки. Нежно, словно в облаках. Он вел меня, любовник, созревший за одну ночь, к вершине наслаждения, воспаляя мою кожу сухими губами, гибкими пальцами, что касались самых сокровенных мест моего удовольствия, дыханием, что стирало следы сопротивления. Я умирала и оживала, громко стонала и тихо бранилась, умоляла, заклинала, пыталась вывести его из себя, чтобы он был груб, пыталась умереть… – вспоминала Стефания.

Потом она уснула. Словно оглушенная. Казалось ей, будто целый век прошел в этом сне без снов…

Несколько дней спустя ушел Иван Кенджелац.

Утро стояло жаркое, липкое и мерзкое, прошедшая ночь была полна мух и отвратительного смрада человеческих отбросов и свернувшейся крови. Иван стоял нагим у окна и смотрел на площадь, откуда доносился запах гари. Запахи смерти блуждали по улицам. Замирали под кронами деревьев. По площади еще были разбросаны трупы.

– Мне нужно идти, госпожа Релин. Будет инквизиция. Меня будут искать из-за столкновения с полицией. Я не хочу неприятностей для вас, – сказал Кенджелац. Тело его было покрыто волосами, и Стефания, глядя на него, в то время как он стоял спиной к кровати, в которой она лежала, впервые заметила, что в низу спины у юноши виден нарост длиной около дюйма, наподобие хвоста…

В 1848 году рай превратился в зловонную клоаку.

Город задыхался в жуткой вони, покрытый пеплом.

– Я вернусь, госпожа Релин. Обещаю, – сказал, выходя из квартиры, Иван Кенджелац. Она молчала. Часы пробили полдень.

– Больше я его никогда не видела, – сказала, словно оправдываясь, своему отражению в зеркале Стефания Релин.

Но она верила, что где-то, хотя бы в кратком сне, встретит его, хотя и знала, что ему нет места рядом с Христифором, поскольку Кенджелац принадлежит к породе хвостатых людей, вспыльчивых и храбрых, которые умирают девять раз.

Однажды ночью, когда та предшествовавшая ночь страсти была всего лишь еще одним пожелтевшим листом воспоминания, в дверях ее квартиры появился Аладар Пальфи.

Ее давний ухажер.

Некрасивый, толстый человек. Богатый землевладелец.

Грубый с поденщиками, подхалим при всякой власти.

Он стоял у ее дверей, прямой и улыбающийся, окрыленный входом в город венгерской армии, которой командовал тимишоарский великий жупан граф Петар Чарноевич.

Аладар Пальфи расспрашивал об Иване Кенджелаце, поскольку хвостатый господин должен был предстать перед полевым судом, деятельность которого была практическим осуществлением плана графа Петра Чарноевича, согласно которому люди в городе должны были почувствовать закон бича и головой заплатить за ущерб, который учинили как враги и предатели отечества.

Аладар Пальфи хотел защитить Стефанию, так как жестокий граф Чарноевич и его судьи не имели милосердия ни к повстанцам, ни к тем, кто их поддержал после поражения революции, скрывал их и заботился о них.

– Пальфи, это поистине глупый способ опять прийти к моим дверям и неприятно меня беспокоить, – сгрубила Стефания.

– Я думал… – попытался оправдаться Аладар.

– Его здесь нет, – резко перебила его Стефания.

Она хотела закрыть дверь, но в тот миг луговая прядунья, черная ночная бабочка села на ее руку. Этот знак Стефания восприняла как уверение в поддержке, как прикосновение понимания кого-то, чье присутствие она ощущает и чей дух знает о ней все, но не может приблизиться, а Аладар Пальфи принял этот необычайный миг как знак благосклонности судьбы и возможности еще немного побыть перед женщиной, которую долго и с постоянством любил. Говорить с ней.

– Я верю вам, госпожа Релин, но… – сказал Аладар Пальфи. – Закройте ваши двери, заприте их, госпожа. Миновало время лоска. Пришло время беспорядка. Есть те, кто подслушивает. Есть уши. Подслушивает даже судомойка, даже копьеносец. Бегут, говорят, видят, рассказывают. Вот что я пришел вам сказать.

– Без сомнения, потому что ты меня любишь.

– Вы знаете это.

– Это не имеет никакой важности.

Стефания и Аладар стояли так еще несколько мгновений и смотрели друг на друга, как люди, которые только что познакомились и расстаются навсегда.

– Госпожа Стефания, не забудьте, что у меча два лезвия, – завершил свою речь Аладар Пальфи, любезно поклонился, повернулся и ушел.

Снаружи начинался мелкий теплый дождь.

После кровавых стычек несколько неделю спустя, когда страсти, неподвластные воле, были утоплены в темных глубинах страха, между людьми осталась ненависть, словно мутные желтоватые круги масла на воде. Стефания осталась жить в тягостном одиночестве. Несчастная и ненавидящая, словно Электра. Покрытая вуалью отчаянья, питаясь однообразной пищей воспоминаний, она тратила дни, зная, что человек, живя среди зла, не может творить ничто иное, нежели зло.

Время есть вода в пригоршне.

На наших глазах оно исчезает между пальцев в песке, в ветре, в пламени.

Сколько осеней, сколько снегов, сколько августовских торжеств солнца.

Сколько печали.

– Старость ужасает меня, – шептала ночью Стефания своему отражению в зеркале. – Я должна остаться молодой. Ибо я должна дождаться…

«Я вернусь», – тихо сказал отец ее матери Софии. То же сказал ее брат Христифор, выходя однажды дождливой ночью из деревянной хижины на заболоченном берегу озера, с тем же обещанием ушел из дома самоуверенный и гордый Иван Кенджелац, ее безусый любовник. Герой одной ночи. Что же еще в этой болезненной череде уходов, в этом круге неизвестности, ожидания, боязни, между тонкими листами обещания, могла поделать Стефания, нежели быть терпеливой и – ждать.

И ждала Стефания. Наполняла дни игрой, ибо, когда нет настоящей жизни, отведенное тебе пространство – деревянный чемодан, полотняный мешок, емкость для воды, карманы, минуту твоего времени, час, день, год – следует наполнить фантазией.

– Теперь я одна. Я еще красива, не старюсь. Надеваю дорогие шелковые платья. Крашу волосы. Выхожу в свет. В нарядных туфлях. Иду по городу надменно и гордо. Не разговариваю с людьми. Никогда. Это интригует. Болит. Потому я окружена дымом интереса зачарованной публики. Я на сцене, словно актриса в бульварной пьесе. Люди смотрят из окон, из ресторанов, со скамьи в парке, и когда я иду, они предчувствуют, опасаются, сомневаются в правильности своих предположений, смотрят на меня и ненавидят, любят меня, пьют кофе, ракию и вино – и оправдывают мое одиночество, клянут меня, завидуют моему существованию, ибо я «держусь» дальше от них, бьются об заклад, что я пропаду, скоро выйду замуж, в муках умру – и теряют деньги. Хор восклицает: Кто сделает не по правилу, пускай страдает. Это забавляет меня. Я играю, словно даровитая Карин в Театре памяти. В представлениях, чей сюжет сочиняю сама. С партнерами, которых вызываю из пространства теней, – говорила Стефания.

Народ желает лжи. Обмана.

Поблажка есть медикамент против паранойи каждодневных мук, забвение против надоедного свербения, кровавых язв и других болезней, лесть – совершенное лекарство против нищеты, несчастья и голода. Для всех.

– Любовную жажду я утоляю с солдатами и заплутавшими торговцами, странствующими актерами и инженерами, что приезжают из дальних городов. В каждом избранном любовнике должно быть что-то от Христифора – его осанка, его губы или, может быть, тон голоса, то, как он выговаривает некоторые слова или составляет фразы, – должно быть пламя в глазах, улыбка, тайна, а тайна есть у всех, неприятная, дурная история, которую они носят под мышкой, как старые бумаги, скрывают где-то на дне сердца, словно головню, забытую в углу закопченного камина, – говорила Стефания, складывая разноцветные камешки в картину будущей мозаики.

Стефания знала, что эти краткие обманы сердца, это пламя мгновенного расположения и распаленной прихоти, гаснут скоро, наподобие искры или молнии в черноте неба, наподобие летнего дождя, и когда дождь прекратится, когда намокнет и распадется лист, на котором значится предложение очарованья, незнакомые господа навсегда уйдут, а она не вспомнит ничего: ни имени, ни цвета глаз, ни слова или фразы, сказанных ими при знакомстве, ни названия места, откуда пришел незнакомец, ни запаха кожи…

Ничего.

Остается лишь одиночество.

Никто не знал, как проходят ее дни.

В предвечерний час, когда Стефания возвращалась с долгой прогулки в бархатную печаль своих пустых комнат, она тихо молилась, прося мира и Божьего заступничества, которое будет подарено тем, кто – она верила – однажды вернется. Затем она снимала с собя всю одежду и так стояла нагая в молочном свете свечей, под взглядом дьявола и его шутов – домашних духов. Равнодушная, поверив себя жадным горячим языкам оранжевого пламени и сухим губам ночного ветра.

Ее тело было совершенно. Тело Афродиты. Оно никогда не выдало бы ее настоящий возраст.

Так жила Стефания Релин, не чувствуя будущего и веря, что однажды обретет покой вдали от людей, что упорно собирают ложь, складывают листки лести, осуждают и обманывают своих друзей.

Полночь наступала внезапно страшным голосом печальных колоколов, отдавалась по неживым переулкам, над которыми бодрствовало звездное зимнее небо.

Тогда, по этому знаку, в тот миг Стефания призывала своего любовника –

Христифора или

другого, юного,

Ивана Кенджелаца,

героя одной ночи,

чтобы он защитил ее от всякого зла.

Потом она ложилась в постель, покрытую пурпурным шелком, – в тот миг, когда зажигают лучину.

– Наша жизнь была всей жизнью… Наша любовь была запахом любви… – шептала Стефания, отправляясь в туман сновидений.

CONCUBIUM

(время сна)

И хотя никого, кроме меня, не было в комнате, я обратился к кому-то и все расспрашивал о том безвозвратном: как его вернуть и как его забыть.

– Пожар! – слышалось со двора и с улицы и, раскатившись по пустым комнатам, вернулось: – Пожар!

Я почувствовал, как мне тесно, холодно и печально, кто-то пел в комнатах. Казалось, что в комнатах кто-то есть. И вдруг что-то горячее захлестнуло – и моя комната вспыхнула.

И в огне мне сделалось весело.

Я подумал:

«Только бы мне проснуться, я найду огромный дом, найду ту тесную комнату и подожгу ее».

Алексей Ремизов

– Отчаяние – мое вдохновение. Единственное, – сказал Агурцане Лон-Йера, пока трепещущий огонь газовой лампы, закрытый в стекле в форме груши, подпрыгивал, поднимался и уменьшался, плясал, подстегиваемый неведомым ритмом.

Лон-Йера сидел за небольшим деревянным столом, половина которого была освещена слабым светом свечи. Он смотрел сквозь открытое окно в таинственную глубину зимней ночи и представлял себе далекие огни, разноцветные, холодные, зеленые и синие, оранжевые, невиданные прежде в пору пламени, – то были огни яркие, слово кто-то с другой планеты искусно развесил их на бескрайнем ночном небе или словно они появлись там из времени, которому еще только суждено наступить.

Усталое лицо Лон-Йеры было покрыто морщинами, темное, словно изюмина, растрескавшееся и сухое, как русло реки, которая протекала когда-то прямо под его окном, по улице Вишневого цвета.

Дома в горах, дома в городе. В равнине бескрайной, на каменном утесе над белым и румяным морем, на берегу пустыни. Из его одинокого угла зрения непросто было установить, где расположена эта комната, поскольку неприбранная кровать, белая шероховатая стена с распятьем над изголовьем кровати и деревянный стол с аккуратно разложенным письменным прибором могли находиться в любом помещении.

Лон-Йера долго не покидал своего заповедного места, только взглядом переступая через окно в некий воображаемый мир.

– Придавать снам слишком большое значение, в конце концов, означало бы придавать слишком большую важность чему-то, что отторглось от нас самих, что установилось в реальности наилучшим возможным образом и тем самым утратило абсолютное право нашего обхождения с ним с особым вниманием, – цитировал Лон-Йера какого-то писателя. – И все же мои сны сейчас – это моя жизнь, ибо ничего другого нет в этом потрепанном мешке.

Его жизнь наконец сделалась такой, какой он задумывал ее годами, с самого раннего детства, со времени, когда долгими дождливыми декабрьскими ночами он научился держать перо и макать его в чернила. Другие мальчики представляли себя храбрыми и умными полководцами (они становились пушечным мясом), ловкими купцами (чья душа в конце концов оказывалась в пламени зависимости от мелкого обмана и боязни мытарей), изворотливыми, льстивыми и жизнерадостными адвокатами (превратившимися в выдающихся военачальников бесстыдства), а он мечтал стать писателем. Этого он хотел всегда. Этим он и сделался.

Агурцане Лон-Йера был посвящен писательскому труду и самому себе. Без семьи и друзей, один, словно камень в пустыне, без обычной рутины жизни и внезапных волнений. Без роскоши светлого утра и вечернего тепла, когда приходит черед лечь в чистую постель, без полудня, предназначенного для обеда, или полуночи, в недрах которой дремлют демоны. Однообразная жизнь равнинной реки. Освобожденный от телесных страстей, выхолощенный от желания обладать, он жил с большим клубком мечтаний, которые позволяли прожить наслаждение, а богатство осуществить в полной мере – в мыслях…

В такую жизнь верил Лон-Йера.

А может быть, в этой комнате на вершине мира он просто прятался?

От кого?

Теперь, когда, пренебрегая временем, он нанизывал десятилетия, слоно рыб на намасленном шнурке, ему верилось, что его мир будет существовать, пока не истечет его время и пока он не сделает последний Богом предопределенный шаг.

Его покой. Осуществление мечты. Триумф в жизненной борьбе.

Но так было не всегда.

Одаренным писателем он был с детства. Мать научила его складывать и красиво выписывать слова, а отец, в душе искатель приключений, которого жизнь поместила в деревянный барак торгового агентства, взял мальчика на работу, когда тому было шесть лет. Лон-Йера был неразговорчив. Говорил он мало, часто бессвязно и заикаясь, но когда он садился за письменный стол и брал перо в руку, то, что он писал, и вся аура вокруг него, его улыбка, утонченные движения, даже его взгляд, пока он смотрела в окно и гнался в необозримой дали размышления за каким-нибудь подходящим словом или описанием, превращалось в сияющее золото и становилось волшебством. Невероятная красота фраз, ритм согласованных римских и арабских цифр, уважительный тон обращения и предельность благодарности, вылитая в строки стихов – все это, поддержанное изумительным, самолично выдуманным и в совершенстве постигнутым каллиграфическим почерком, наполняло лежавшие перед ним бумаги.

Первые деньги – барселонский флорин – Лон-Йера заработал, когда писал письма многочисленным отцовским кредиторам и должникам в торговле шелком и эрдельским лесом, которую тот успешно начал в дополнение к почтарским обязанностям. Эрдельский лес ценился, а река Тиса была хорошим путем для поставки бревен к Бечкереку, а оттуда в Будапешт, Пожонь, Вену.

Агурцане Лон-Йера имел возвышенный, неотразимый стиль обращения к адресатам – серьезный, но без угроз, – который обеспечивал регулярность уплаты рассрочки или долговых процентов, а с другой стороны терпение – в искренних письмах без излишней лести – тех, кто требовал с его отца определенные суммы денег.

Его родителями были Усмана Лон и Франциско Альваро Рикардо Йера и Ортега, которых запретная любовь заставила спешно покинуть родную Иберию. Она – мавританка, он – еврей, совершенная пара для осуждения инквизицией и меча католических королей Изабеллы и Фердинанда. Их ночное бегство из Севильи в населенный квартал Новая Барселона, что был частью города Бечкерека на реке Бегей в Банате, о котором они никогда прежде не слышали, стал единственным возможным решением.

Но равнинная земля меж реками была местом не для них.

Солнце и сухой воздух Иберии были далеко от чумных болот Баната. Хрустальное утро на просторных площадях заменили утренние туманы и вечера, полные насекомых.

Черная повозка каждый день отправлялась из центра города до все гуще населенных городов теней – кладбищ за городскими воротами, расположенных в неопрятных рощах акаций за лесистым плоскогорьем.

Усмана и Франциско, больные туберкулезом, выкупили для себя места. Был месяц март. Только что прекратились дожди.

Агурцане Лон-Йера остался один и, как говорилось, на улице.

Ему было двенадцать лет, и он владел неповторимым ремеслом.

Делом, которое все чаще требовалось одиноким людям из Каталонии, Умбрии, страны басков.

Лон-Йера умел писать. Умел, зная тайные сочетания знаков, почувствовать волшебство и сложить слова в строки истории, которые время отнимало у людей.

Однажды утром, в разгар подготовки наемников к осеннему походу армии, он поставил свой маленький раскладной деревянный столик и несколько склянок с чернилами различных цветов у рыцарской палаты в Новой Барселоне, сел на табурет, покрытый малиновым плюшем и – ждал.

– Чего тебе здесь надо, слюнтяй? – спросил его Джованни Баттиста Кастальдо, выйдя из сырого двора для упражнений. О нем молодому писарю давно было известно, что тот – черствый, бездушный, отъявленный вояка.

– Если хотите, я напишу ваше жизнеописание, почтенный витязь, – ответил Лон-Йера с неприметной улыбкой.

– De que diablo esta voce a rir[10], – выкрикнул нетерпеливый неаполитанец громко, так, что все на площади остановились посмотреть, что происходит под сводами арки.

Мальчик посмотрел на него без малейшего страха в глазах и ответил:

– Господин капитан, деловой человек никогда не смеет быть в дурном настроении…

Джованни Баттисла Кастальдо посмотрел на него мутными желтыми глазами хитрого животного. Он стоял перед мальчиком и смотрел на него как на добычу. Но аккуратно причесанные длинные черные волосы, блестящие карие глаза и улыбка говорили о невинности. В чистой белой рубашке, с гладкой кожей щек этот серьезный, хрупкий мальчик походил на ангела. И конечно, этот паренек, что сидел и ждал ответа на деловое предложение, не принадлежал к миру своего времени – грязному и суровому, жестокому в своем ничтожестве.

– Хорошо, слюнтяй, тогда сразу пиши una carta и внимательно слушай, что я тебе говорю, – спокойно сказал Кастальдо. – Если ты это сделаешь как надо, я найду тебя однажды, чтобы рассказать тебе свою историю.

Приготовляя бумагу и перья, Агурцане Лон-Йера почувствовал, как страх и напряжение в животе покидают его, и не отреагировал, когда понял, что по его ноге спускается тонкая нить теплой мочи, которую он больше не мог сдержать. Она лилась неслышно, лаская ему кожу на бедре, до грязных босых ног, до алчного песка, в который мальчик незадолго до того запускал пальцы ног, готового быстро поглотить след его страха.

– В бою побеждает тот, кто твердо решил победить, – сказал ему однажды отец, Франциско Альваро Рикардо Йера и Ортега, а у юного писаря Агурцане не было другой возможности, кроме как победить.

После этого события у юноши бойко пошло дело: много суровых и неграмотных солдат – испанских ветеранов и тирольцев, – годами оторванных от дома, от жен, детей, именья и имущества, от края, в котором они были рождены и о котором думали, что краше его нет на свете, хотели послать привет, оповестить, что они, несмотря ни на что, живы, сообщить о скором возвращении домой и распорядиться о некоторых делах, например, женитьбе или замужестве кого-то из детей, или даже просто продиктовать свою историю, чтобы у того, кто будет читать письмо, осталось воспоминание о нем и его бедной жизни.

Лучше всего было работать на неизвестного огрубелого солдата, досужего конника без чина, довольно терпеливого, притом богатого и достаточно храброго, чтобы рассказать собственное избранное злоключение. Перелитое вставками Лон-Йеры и облеченное каллиграфическим почерком в длинное письмо, в неповторимое, неожиданное сообщение кому-то, кто отдален милями и годами, чье лицо солдат постепенно забывает и чье имя неминуемо бледнеет, это письмо превращалась в роскошную, дивную историю, любовный роман с кровавым и интригующим содержанием или путевые записки с печальным концом.

Туберкулез каждый день косил приезжих из Кастильи и Андалузии, словно снаряды больших, увесистых аркебуз. Жизнь в лимбе, в болоте меж реками, для них была самым тяжелым наказанием. Эти несчастные люди умирали, опьяненные лихорадкой, измученные поносом, захлебнувшиеся собственной кровью, не зная, что их отравляет, что их убивает чуждость и неприсопособленность к тому, что находится на другой стороне, на другой стороне улицы, на неизвестной стороне света.

Много тех жизнеописаний солдат, неловких выражений любви, завещаний семьям осталось в его деревянном сундуке.

Неоплаченных. Недоконченных.

И это был единственный след их существования. Жизнь коротка, слава обманчива, а мир – мир у нас неизменимый.

Наемники отправлялись на войну, облаченные в свои блистающие доспехи, сопровождаемые громом десятков барабанов, под знаменами, счастливые и гордые – и никогда больше не возвращались.

Но Лон-Йера не беспокоился из-за незавершенной работы, из-за неоплаченного труда. Приходили другие, такие же храбрые и несчастливые.

Лон-Йера был счастлив, каждый день занимаясь своей любимой работой.

Он, впрочем, верил, что в одни день все эти фантастические истории, эти описания жестоких боев, бесстыдных убийств, ночных нападений, краж и ограблений, как и страсть потерянной любви в незнакомых и для них безымянных городов, через которые проходили войска, станут ценными и значительными, что станут официальными документами, из которых какие-то другие люди – счастливее и лучше – в другие времена, более честные и передовые, открывать стертое прошлое этого края и континента, который жил, пропадал и возвышался в постоянном движении.

Так в его сундуках осталась запись об убийстве кардинала Мартинуция во дворце Виници на левом берегу Мароша, в котором по распоряжению Фердинанда I Габсбургского участвовали Джованни Баттиста Кастальдо, Сфорца Палавичини, Франческо дельи Страпетти, Лоренцо Компеджо, Джованни Монино, Скоромуца, Андреа Лопез и Меркада, о которых говорилось, что они быстрее совершают зло, чем раздумывают о нем.

Историю о том, что произошло в ночь с шестнадцатого на семнадцатое декабря 1551 года, рассказал ему Франческо дельи Страпетти, единственный из узников, кто прожил дольше после кровавого убийства кардинала, чье тщеславие после победы над Улам-Бегом у Липовы распалило огонь желания взять власть над Банатом и Эрделем. Кастальдо известил об этом пламени непослушности Мартинуция своего господина, Фердинанда I, а тот спешно призвал к действиям жестокого и преданного капитана, зная, что если пламя разгорится, это будет чревато неприятностями.

Джуро Утешинович, добродетельный брат Джуро, по материнской фамилии Мартунашевич, по-латыни Martinusiusa, отсюда Мартинуций, фратр Георгиус Эмерита и кардинал во главе армии наемников, скончался в грозовой ночи от шестидесяти трех ран. Сначала Марк Антоний Феррари, поднося ему документы на подпись, два раза ударил его кинжалом в затылок, затем Сфорца Палавичини, с силой размахнувшись мечом, разнес пополам голову почтенного кардинала. Вся эта жестокость была недостаточна, ибо не умертвила рослого, статного человека.

Старик еще стоял, словно колонна, когда вбежал со своими испанскими наемниками Андреа Лопез, обрушив на окровавленного старца, стоявшего с рассеченной головой, град свинца – лишь после того кардинал упал, как подкошенный, наконец мертвый.

Его тело месяцами лежало во дворце Виници на левом берегу скованной людом реки Марош.

На полях этого документа юный писарь записал и судьбы участников этого зверского убийства – так и осталось записано зелеными чернилами, что Сфорца Палавичини схвачен турками и палками забит до смерти, Марк Антонио Феррари, секретарь кардинала, повешен в Пьемонте, Джованни Монино обезглавлен, Лоренцо Кампеджо растерзан диким вепрем на охоте с Фердинандом.

Судьбу Кастальдо Лон-Йера так никогда и не узнал, а Франческо дельи Страпетти ему передал кинжал, которым предводитель мятежников отсек у мертвого кардинала правое ухо и послал его Фердинанду в Вену с посланием: «Богу было угодно призвать брата Джуру с этого света».

Лон-Йера завернул кинжал в свиток пергамента, перевязал серебристой лентой и твердо решил хранить его, покуда Кастальдо не возвратится из военного похода к берегам Бегея, готовый наконец рассказать ему свою историю.

В других документах, хранимых в сундуке Лон-Йеры, остался и написанный много лет спустя документ о заказах и работах мастера резьбы по дереву Аврама Манойловича, – в часы досуга писарь наблюдал, как Аврам терпеливо работал по дереву в своей мастерской, часто сопровождал его на прогулках по дубовым рощам и складам, где мастер выбирал материал для будущих иконостасов, рам, столов и стульев для вельможных трапезных. Незадолго до смерти их познакомил отец Лон-Йеры – Аврам был его единственным приятелем, другом и доверенным лицом.

– Чтобы сделать человека, не нужно никакого дара. Этим занимаются все, не обременяя себя заботой о том, что получится. Разбойник и царь, мудрец и шут рождаются вне способности творца повлиять на произведение. Это вовсе не искусство, тем более не великое, – часто повторял Аврам Манойлович, а затем продолжал нежно, словно по коже женщины, проводить рукой по дереву, в котором видел материал для роскошного кресла. – А это, мой Агурцане, нечто иное.

Юный писарь его не слушал, ибо в мастерской почтенного Манойловича с легкостью находил нить мечты.

В свой сундук Лон-Йера сложил и написанную историю о Homo Niger’у, которую ему рассказывал Фабиан Литерат, францисканец из Илока, ответственный за дипломатические дела в движении Йована Ненада, царя сербов в Банате и Бачке. Лон-Йера записал тогда, что Homo Niger был среднего роста, строен, с орлиным носом, темнокожий настолько, что получил прозвище Черный Человек, но исключительность его облика, которой он был обозначен как избранник провидения, была обозначена и выражена черной линией в палец шириной, которая тянулась вниз от правого виска до ступни правой ноги. В больбе за венгерский престол между Фердинандом и Запольяи самозваный царь сербов встал на сторону Габсбургов заслугой сестры Фердинанда – Марии, вдовы Людовика II, погибшего при Мохаче. У Литерата было другое мнение, что основывалось на послании, которое направил Йован Ненад венгерским сословиям и в котором обвинил Запольяи в связях с турками. После битвы при Седж-фале, в которой Homo Niger потерял порядка восьми тысяч бойцов, царь сербов отступил к Бечкереку и среднему Банату, где у него было много сторонников и укрывателей, чтобы избежать шпионов Запольяи и его ловких убийц. Приглашенный Фердинандом I участвовать в нападении на Будим, Homo Niger собрал отряд из полутора тысяч лучших всадников и вновь двинулся через Тису на Сегедин. Там, в городе на правом берегу реки, он встретил свою судьбу: когда он без опаски проезжал через Сегедин, оружейная пуля поразила его прямо в сердце. Это произошло, свидетельствует Литерат, перед домом Ласло Силаджия, а убийцей был наемник-крестьянин: как говорили одни, его звали Урбан, по мнению других, его имя было Себастьян Вид. Неорганизованность армии царя сербов, застигнутой врасплох, использовал Валентин Терек, злейший враг Homo Niger’а: обманом он вошел в дом, охраняемый тремя сотнями самых верных борцов, где лежал в постели Йован Ненад, и саблей отрубил ему голову. Отсеченную голову Йована Ненада он послал Запольяи. Потом голова царя сербов была залита уксусом и выставлена на богатый стол в Будиме. Запольяи ел и пил, держал речи, праздновал, непрестанно повторая: «о ты, надменная голова, что страшила меня…» Потом голова царя сербов, Homo Niger’а, царя-самозванца Йована Ненада Черного была насажена на длинное копье и выставлена на стене будимской крепости, и в конце концов брошена в мутные воды Дуная.

Эту историю Лон-Йера хранил как важнейшую драгоценность, ибо на желтой бумаге было записано свидетельство притягательной силы освободительного и общественного визионерства, которое, как верил юный писарь, когда-нибудь победит это жестокое время и этих бездушных, славолюбивых правителей.

Лон-Йера хранил и неотправленную жалобу словацкого священника Франтишека Есенского на ущерб, вызванный наводнением на Бегее. Есенский заплатил за исписанную страницу, но когда потребовалось послать ее по нужному адресу, священник отказался от своего замысла.

Был среди записей и рецепт ячменного пива.

Запись ведьминского колдовства – призывания летней грозы: …в воду бросить несколько сосновых игл, гвоздь из гроба, в котором лежал покойник, а затем взболтать воду ветками плакучей ивы и повторить три раза: Во имя дьявола, пусть падет град на горы, поля и холмы.

Несколько договоров и личных писем графа Франческо де Вилано Перлеса, управляющего тимишоарского региона, переселенца из Каталонии, который непрестанно предлагал писарю постоянную службу.

Ложный аусвайс на имя Рудольф Бакховен – человека, который на самом деле звался Викентием Марковичем Гречанским и жил, путешествуя во времени.

В том сундуке остался и письменный прибор румына Иоанна Мариуса Джорджеску, руфетлии[11] из Великого Средишта, который в Бечкереке умер от лихорадки.

У Агурцане Лон-Йеры был и солдатский мешок из грубого полотна, полный украшений и необычных, ценных и редких предметов, наподобие статуэток из нефрита и алебастра, браслетов из слоновой кости, фигурки купидона из розового дерева и множества различных монет – золотых и серебряных. Алмазы, черные и розовые жемчужины, раковины, в которых жило море… В его владении была связка бумажных гарантий на собственность домов и владений в Баскии и Лужнице, леса в окрестностях Гатайи и виноградников под горой близ Вршаца в местечке Граб.

Агурцане Лон-Йера обладал достаточным количеством материальных ценностей, но важнее была вера в себя, в свое ремесло и знание. Надежность и независимость.

«Выжить, Господи, – неужели единственно это важно на людском веку?» – задавался вопросом Лон-Йера. Если это так, если выжить – единственная цель человеческого существования, тогда он мог сказать: «Делая эту дивную работу, я справляюсь с урчанием пустого желудка, язвами на сухих губах, с раздражающим холодом и бранью бесстыжих, с ужасной лихорадкой и силой необразованного человека. Выжить могу, жить – нужно, ибо я conscious[12] – ангел с силой разума».

Он работал все больше.

Письмо любимой женщине, краткое послание, завещание смертельно раненого солдата, договор – за деньги. Иногда наградой был золотой, мешочек серебряных, часто боевой трофей: прусская сабля, польский пробитый шлем, сапоги командующего конным региментом, косица турка, икона…

И все это было бесполезно для него. Для человека слов. Фарисея. Книжника.

Агурцане отдавал заработанные деньги и дары, получая взамен лучшую бумагу и письменный прибор или новые белые длинные рубахи до щиколоток – штанов он никогда не носил. Он менял полученное писанием на грудку сахара, хлеб и сало, твердую кожуру которого жевал упорно и страстно, пока записывал письма и невероятные истории переселенцев, до тех пор пока она окончательно не растапливалась и не распадалась у него во рту. Сахар, чай Анджелии Дарчувич из трав, собранных на отрогах Семеника, и свиной жир сохраняли его здоровье в те суровые дни чумной весны.

Он жил за стенами крепости. Зимой скрывался в мастерской почтенного Аврама или у кого-нибудь на сеновале, в зловонных конюшнях, среди коней и мулов, а иногда, пользуясь невниманием стражника, залезал на чердак над пороховым складом. В пору снегов или бескрайних дней ледяного ветра он часто, одарив девушек золотой гривной или жемчужной сережкой, забирался под кровать в комнате или в глубокий шкаф в салоне Зеленого дома, как назывался грязный бордель с ночлегом на берегу Бегея. Летние ночи он проводил в доме на дереве – в кроне огромного дуба. Это был помост из грубых досок, покрытых конопляными циновками, который когда-то служил для нужд дозорных и стрелков. После возведения в крепости центральной башни, с которой было видно пол-Баната, солдаты покинули это выдающееся место. Лон-Йере удалось его захватить.

– У меня есть все, дорогие господа, – часто говорил Агурцане Лон-Йера, но на самом деле за этим единичным изъявлением скрывался вулкан желаний, не таких невинных, чем те, что порой он высказывал при слушателях.

Он никогда не получил формального признания. Никогда – почета от господ, на которых он все чаще работал.

Никогда. Ничего.

Но и в конце длинных писем, под строчками договора, в конце фантастических солдатских жизненных историй, описаний битв и скучных дней повседневной жизни в незнакомой земле, неприятном городе или грязной крепости, не было его подписи, даже инициалов его имени. То, что создавал Лон-Йера, несомненно требовало мастерства и литературного умения, – это было искусство, оригинальное и сильное, но он не мог, не смел ее вдеть в петлицу, словно душистую веточку розмарина.

Анонимность душит.

От этого ему было больно.

Потому он и уехал из Бечкерека.

Приглашение Антона Кика переселиться в Банатский Комлош и помогать ему – за жилье, пищу и пристойное вознаграждение – в ведении переписки и составлении Инвентариума предметов властелинского театра Иоанна благородного Нако казалось зовом на край света. Туда, откуда не возвращаются. Это место на севере Баната, куда доезжал только тот, кому приходилось, – служащий почты или полиции, повозка, что доставляет товары, заказанные в большом городе, странствующий фокусник, приглашенный украсить сельский праздник, досужий бродяга, – стало известно по приватному театру Иоанна благородного Нако, о серьезном репертуаре которого писали в Neues Wiener Tagblat.

Добравшись сквозь дождь до Банатского Комлоша, пробираясь через грязь по колено, из-за которой был вынужден вылезти из почтовой кареты, Агурцане Лон-Йера был поражен красотой замка, в котором находился театр господина Иоанна Нако.

Агурцане был зол из-за дурной погоды, неудобного путешествия, из-за своего, быть может, преждевременного решения уехать из Бечкерека и из-за шуток, которые отпускали полупьяные возницы и их помощники на счет его роста.

– Если не встанешь на нужную доску, плюгавый, потонешь в грязи, – говорили они, с большими усилиями перекладывая толстые доски сзади вперед, чтобы продолжать свой путь в топи. Путешествие, которое обычно длилось полдня или при неблагоприятной погоде один день, растянулось на три мучительных круга времени. В то утро они выехали из Жимболии и, хотя давно слышали звон полуденных колоколов, еще не приблизились к своему конечному месту назначения.

Туда они прибыли поздно ночью.

Время сна – concubium.

Лон-Йеру встретил протоколист Антон Кик, высокий угрюмый человек, и повел его – «В мастерскую». Только это он и сказал в тот ужасный вечер – его хозяин и будущий начальник.

То был низкий, довольно длинный глинобитный дом, покрытый сухим тростником, с дощатым крыльцом, развернутым к роскошному дворцовому парку. Лон-Йере была отведена отдельная комната, куда он входил с крыльца и чье небольшое окно смотрело в другую сторону – к пустоши Поргань. В середине дома была большая комната с огромным деревянным столом из дуба, на котором лежали две черных кожи неправильной формы как подстилка для письма, по обеим сторонам – ворохи писчей бумаги, а в середине – множество стеклянных бутылочек с разноцветными чернилами: черными, зелеными, красными – и даже одна склянка с золотистыми для особых случаев. Из этого помещения вела дверь в комнату Антона Кика, которая была вдвое меньше комнаты Лон-Йеры. Каморка, в которой жил протоколист, походила на келью отшельника: кровать, шкаф, кувшин с водой и таз. Без окон.

Освещения в мастерской не было: так избегали опасность пожара. Сквозь большое окно, которое на ночь закрывалось двумя большими деревянными ставнями, в мастерскую попадало достаточно света, и двое протоколистов и писарей, переписывая партитуры и создавая договоры и многочисленные письма, трудились только до сумерек.

Агурцане Лон-Йера быстро приспособился к новым жизненным обстоятельствам. Вставал с зарей, съедал на завтрак вареное яйцо, ломоть черного хлеба и кусок сала, твердую кожуру которого оставлял во рту и жевал во время работы. Трудился он ревностно и без нареканий. В конце дня Кик откладывал переписанное и относил в виллу завершенные документы и новые партитуры, а Лон-Йера, довольный выполненной работой, оставлял свою комнату на краю сада и мастерскую и уходил на репетиции оперы «Освобождение Будима», которую для театра в Банатском Комлуше благородный Нако заказал у своего учителя пения Луиджи Гульельмини. Репетициями руководил сам Нако, строго и серьезно, педантично распределяя происходящее на сцене – сам он был страстным любителем исполнять теноровые арии. Для участия в премьере он пригласил знаменитую Паулу Страдион, которая с успехом выступала в миланской Скале, госпожу Каллисту Фиорио, одну из лучших итальянских контральто, и непревзойденного Гвидо Пальтриниери, а также господ Смитеро и Фиори. Все они прибыли из великолепной Италии в Банатский Комлош, чтобы участвовать в неповторимом спектакле Иоанна благородного Нако, что не был властителем-любителем искусств, но обучался теноровому пению в Тимишоаре, Пеште и Вене и являлся отличным режиссером.

Репетиции оперы начинались всегда в одно и то же время, а по завершении работы, ровно через три часа, подавали богатый ужин при свечах. Иоанн благородный Нако трапезничал вместе с артистами, тихий, сосредоточенный на кушанье, а когда он вставал из-за стола, в сопровождении дворецкого, это означало, что трапеза окончена и наступает время сна – Concubium.

Однако многие на вилле Иоанна благородного Нако не спали.

Госпожа Паола Страдон первой уходила в свои покои и сразу переодевалась мужчиной, после чего, спрыгнув из окна второго этажа, через сад прокрадывалась из замка и уходила с цыганами в ночь. Господин Рот, театральный инспициент, и господин Рау, который иногда играл в представлениях любовников, свидетельствовали, поскольку и сами нередко участвовали в похождениях разнузданной толпы, что примадонна Паола Страдон в совершенстве скакала на неоседланных конях и пела под тамбуры и цимбалы с таким чувством, что в корчмах Мариенфельда и Лунги все плакали. Она курила черный табак и пила крепкую тутовую ракию из керамического сосуда. Плясала в шатре до утра, пока не угасал большой костер, а цыгане не засыпали, пьяные и усталые. Примадонна возвращалась на виллу с первым дыханием тумана, который с силой, словно вздох, испускали поля перед зарей.

И сам Агурцане Лон-Йера, выбираясь из укрытия, в котором проводил ночь, уверился в ее тайном пьянстве, встретив однажды госпожу Паолу в саду виллы. На ней была расстегнутая белая рубашка, из-под которой виднелась дивная грудь, мужские панталоны из грубого полотна и коричневые сапоги для верховой езды. Увидев Агурцане, она подошла к нему, словно балерина, на цыпочках и поцеловала его в лоб, а затем кокетливо приложила свой палец к его губам, озорно подмигнула и скрылась в перистом перламутре облаков, произнося стихи Гете:

В цветах тебя встретив, знакомая тень,

Взглядом моим тебя не напугал.

В рассветной росе наш след намокал.

После мук роковых, что венчали тот день,

Общих нас сумерек лик восхищал.

Паола Страдон скрылась в тумане, будто ночной призрак в белизне утра. Будто дивный сон в кошмарной реальности пробуждения.

Великолепный Пальтриниери после трапезы уходил в свою комнату, где его уже полураздетыми дожидались госпожа Донер, которая отвечала в театре Нако за гардероб, со своими двумя помощницами. Телосложение Пальтриниери было соразмерно его интимному аппетиту. Он любил, будучи занят с одной из девушек, словно сатир, другую поднять на свои плечи и пить из ее тайного отверстия теплую кадарку. Итальянец походил на Геркулеса, а эта невероятная сцена для кого-то, кто наблюдал бы из безопасного убежища, что делают знаменитый певец и девушки, была похожа не на акт любовной игры, а скорее на рукопашный поединок. Потом со своих плеч опускал на спину девушки, что стояла перед ним на коленях, – вместе, странно соединенные, с разведенными конечностями, они напоминали попавшееся в ловушку насекомое. Пальтриниери проникал в утробу то одной, то другой помощницы, то сильно и быстро, то медленно, словно равнодушно, пока, побежденный приливом наслаждения, не издавал сиплый вскрик, словно умирающий зверь, и, сотрясаясь в хрипе, не наполнял своим семенем лоно одной из девушек.

Госпожа Донер вступала в игру позже. Ее отработанным номером было феноменальное соло.

Изнуренный борьбой с девушками, Пальтриниери лежал на измятой постели, распластавшись на спине, разведя ноги. Госпожа Донер смачивала пальцы – которыми время от времени, пока длилась игра тенора с двумя девушками, стремилась нащупать рубины удовольствия в своей тронутой росой розе – в сосуде с оливковым маслом и начинала легко и умело массировать пальцы ног Пальтриниери, его широкие стопы, напряженные игры, крепкие бедра и чувствительный пах. Когда это вновь оживляло Пальтриниери, госпожа Донер продолжала нежное странствие своих пальцев вдоль солнечного сплетения к покрытой волосками груди, к лиловым соскам, до самой шеи и ушей. В самом конце этого любовного пути она являла его сухим губам черные ягоды, венчающие ее груди, затем пупок и, развернувшись, – большой палец на ноге, а затем, разведя ноги, – сокровенный румянец. Ее пальцы, вновь смоченные райским маслом, прикасались к источнику его удовольствия, скользя сперва медленно, затем все быстрее и быстрее, пока вновь не изливалось семя – новую волну блаженства Пальтриниери встречал с тихим стоном.

Лон-Йера любил, скрываясь за тяжелыми камчатными шторами, наподобие Купидона, наблюдать эту невероятную картину и часто делал это: у него было время, после того как, любимый паж госпожи Вейдманн, которая в театре играла сентиментальных и наивных любовниц, он должен был дать этой статной даме время выкупаться и полностью подготовиться к представлению. Вейдманн была искушена в любовной игре, и Лон-Йере приходилось из ночи в ночь прилагать большие усилия, чтобы удовлетворить желания этой высокой, в совершенстве сложенной женщины. Она играла с ним, словно с живой куклой. Медленно раздевала его, терпеливо, пока маленький испанец стоял на кровати, подушечками пальцев пробуждала его плоть, медленно целовала все его тело, покусывала, лизала, обнюхивала, словно зверек. Затем она оставляла его лежать нагим на ее постели, чтобы успокоиться. Проливала по телу маленького писаря бокал шампанского, бросала на его нежную кожу пригоршню листков мяты и разломленные кусочки марципана и снова лизала его от пальцев на ногах до ушных мочек. Он был везде: у нее во рту, в пупке, между ее твердыми грудями, в ее теплой ладони, между пальцами. Выносливость Лон-Йеры еще сильнее возбуждала фрау Вейдманн, и она, не обращая внимания на собственное наслаждение, которое волнами настигало ее раз за разом, продолжала нападать на своего маленького солдата, а он, осужденный на поражение, без возможности отступить, в твердом решении не сдаваться до последней пули, продолжал двигаться на нее маршем, нападая на ее губы, которыми она уже больше не могла пошевелить. То была любовная битва, после которой нет победителя, нет движения вперед и овладевания новым.

– В такой ночи каждый может хотя бы на миг быть богом, – едва слышно сказала фрау Вейдманн, прежде чем стремительно слететь в пропасть сна.

Пока она спала, маленький писарь из мастерской графа Нако садился за круглый стол в ее комнате и медленно ел копченое мясо с дыней, куски холодного мяса кабана в соусе из грибов и молдавский сладкий белый виноград.

Из будуара примадонны Вейдманн Агурцане Лон-Йера выбирался, словно тяжело раненный, позабытый в грязи и дыме сражения.

Ночная любовная схватка, однако, не мешала ему явиться в мастерскую прежде Антона Кика. Проведенное в бодрствовании время сна он возмещал послеполуденной дремой, когда старый протоколист уезжал в повозке в городок за свежими газетами и товаром для мастерской, заказанным из Вены, Пешта, Триеста или Тимишоары. Агурцане спал на стуле, как в колыбели, потому что сном, а не усталостью оканчивается радость. Его пробуждали тяжелые шаги начальника по тронутым червоточиной доскам крыльца, Как только тот входил в мастерскую, до Лон-Йеры доносился его запах табака, гнили и красного вина.

Кого-то псы порока гнали в ночи, а иным тяжелая тень греха громоздилась на спину днем.

За два дня до премьеры оперы Buda Liberata в Банатский Комлуш съехались множество гостей, а среди них Лазарь Петричевич Хорват, театральный критик из Пешта. С этим пештским господином Лон-Йера выпил бузинного сока на крыльце перед мастерской, а после премьеры в дворцовом саду они наблюдали грандиозный фейерверк. В садовом храме бога Бахуса, который по этому случаю был замечательно украшен и свежевыкрашен, они разговаривали о красках и их значении, а Петричевич рассказал маленькому писцу о новых способах переписывания и размножения документов, которое в Европе сделалось достаточно современным и угрожает старомодным писарям.

– Красота вечна, господин Петричевич. За нее стоит умереть, – театрально произнес Лон-Йера. В его голосе и взгляде весьма заметно читало присутствие аромата крепкой, душистой домашней кадарки. Однако Лазарь Петричевич его не слышал, поскольку танец разошедшихся сельских фей привлекал внимание сильнее философских сентенций и мнений и компании маленького писаря.

После премьеры все было иначе.

Несколько дней в вилле стоял удивительный, невероятный покой. В Дианиной части сада, как и в той, что была по планам и образцам устроена как der englische Garten, и дальше, в сторону пустоши, в винограднике, в акациевой роще, в непроходимом кустарнике – царила тишина.

Всюду тишина.

Иоанн благородный Нако и его супруга Анастасия уехали в Бечкерек, чтобы лично передать часть дохода от исполнения оперы Buda Liberata, предназначенный для попечения над малолетними осиротевшими детьми. Артисты из Италии также покинули Банатский Комлуш. Пальтриниери заключил контракт в Пеште, где должен был петь на открытии Городского театра, а Паола Страдон отправилась на поезде в Прагу.

И осень пришла внезапно. Словно боль.

Дождь и пронизывающий ветер.

Лон-Йера уже несколько дней заполнял страницы Инвентариума театрального гардероба властелинского театра. Он описывал роскошные платья, расшитые золотом и серебром и отороченные горностаем, пояса из чистого серебра и золота, доспехи и шлемы, греческие туники из голубого шелкового бархата, два щита из серебра и золота, стальной меч, украшенный бриллиантами, сицилианские одеяния с серебряными нитями и далматинский костюм из красного бархата…

Временами Лон-Йера появлялся в будуаре фрау Вейдманн, но это словно была уже не та игра.

После сведения любовных счетов ему показалось, будто его сердце пусто и будто его душа одинока в мире, и что каждый день, серый и наполненный запахом снега, несет в себе груз вечности. Ночью, во время сна, он, как некогда, уходил в виллу, но не прятался за шторами, в шкафах, за ширмами из шелка и розового дерева, между дорогими китайскими вазами и великолепными статуями, а, со свечой в руке, босой, в белой рубашке, аккуратно причесанный, ходил по большому пустому дому и разговаривал с тенями массивной мебели, гляделся в лица прежних гостей, что хранил в себе лед многочисленных зеркал, слушал музыку оркестра и голоса певцов, вплетенные в хрусталь люстр, и помнил…

Он помнил свет.

Однажды, в те бесцветные дни гнилой осени, неожиданно граф Нако тихо пробрался в мастерскую, пока Лон-Йера спал, пользуясь обычным отсутствием Антона Кика. Граф не заметил, что маленький писарь спит, и, хлопнув, деревянной дверью писарни, сразу заговорил.

В такие мгновения у Лон-Йеры сразу находились рядом пустой лист бумаги и перо, готовое к движению.

– Запиши, Агурцане, запиши, что господин Иоанн благородный Нако досмотрел свой сон, что Арман, или, как говорят здесь в Банате, влах Нако, родом из Москополя, оставил свое завещание всему античному Гему в зодчестве общей балканской культуры. Сегодня, дорогой мой Лон-Йера, над этой великой историей никто не задумывается и никто не воспринимает ее всерьез, ибо она кажется простой и естественной, так как страна эта – парадокс, где несоединимые различия цветут рядом друг с другом, в то время как общность не увенчивается успехом из-за различия запахов, но когда-нибудь – когда нас не будет, когда нас истребят, – эта москопольская приправа сыграет роль того самого недостающего звена в цепи непрерывности. Запиши, Агурцане! Влахи – первый разум среди болгар, сербов, румын и арбанасов. Мы, влахи, верные каждому государству, в котором живем, среди всех них наибольшие балканцы. Соединительная ткань в пространстве, на котором рождены три цивилизации. Запиши это, Агурцане, ибо когда-нибудь это будет важным свидетельством. Люди забывают, друг мой. Забывают. Однажды, юноша, в то печальное утро или патетический теплый вечер, когда люди на Балканах – сербы, болгары, арбанасы, греки, румыны, – обманутые и униженные дисциплинированными и суровыми народами севера, спросят, почему мы не вместе и почему нас разделяет то, что не наше и не может быть нашим, не принадлежит нам и не приятно ни сердцу нашему, ни душе исстрадавшейся, не унаследовано от прадедов и никогда не будет принадлежать нашим детям. Будет поздно, Агурцане, но пускай они знают, что мы могли, но нам не удалось, когда было нужно, установить царствование балканской культуры, красота которой должна была нас объединить и защитить от тех, которые не достигали нам и до колен. Пусть останется в записи, что влахи – главные зодчие материальной, интеллектуальной и моральной балканской цивилизации. Изобильно раздавая всем, они расточили себя… – проговорил, словно в лихорадке, Иоанн благородный Нако и, не ожидая ответа, вышел из мастерской.

Агурцане тогда в последний раз видел графа, и это была его последняя запись на службе у Иоанна благородного Нако.

Несколько недель спустя Агурцане Лон-Йера покинул виллу господина Нако и Банатский Комлош, без сопровождения, вознаграждения и под гнетом недоказанного обвинения в том, что не вписывал в Инвентариум предметов властелинского театра отдельные драгоценности, которые позже будто бы дарил фрау Вейдманн.

То была гнусная ложь, но Агурцане был слишком горд, чтобы испытывать потребность защищаться. Лон-Йера знал, что громкостью голоса невозможно перекрыть собачий лай, однако он, каким бы громким ни был, расходится не дальше крайних домов в деревне.

Лон-Йера собрал свой деревянный сундук, в котором остались лишь документы и выстиранные белые рубашки, и отправился в Пешт, ободренный словами и рассказом о газетах, выходивших в печатне Лазаря Петричевича Хорвата.

До Пешта он так никогда и не доехал.

* * *

– Тот, кто живет, как я, – не умирает: он оканчивает свои дни, увядает, выдыхается, но продолжает жить. Время проходит, истекает, я – нет… – сказал Агурцане Лон-Йера, глядя в открытое окно в таинственную глубину зимней ночи.

Вот уже несколько лет он жил в красивом и тихом городе под горой на юге Баната. В основном один. Бывало, он проводил время с молодым комедиографом завидного таланта, разумным и ученым человеком, умело изображающим призрачные черты народа, который его, правду сказать, и не любил.

– Ничто из ничего, смятое в ничто, дает ничто, – говорил Стерия за рюмкой франковки. – Чего еще желать от исчезнувшего ничего.

Как попал туда Лон-Йера, далеко от Пешта, куда он собрался однажды облачным банатским утром, – он и сам уже не помнил. Да и была бы та подробность значима в его бесконечной жизненной истории?

Ибо Лон-Йера понял, что жизнь проходит, месяцы исчезают в сменах лет, завершаются десятилетия, тлеют века, а он не меняется. Он давно знал, что не таков, как остальные, что его не ранит время, не уносят скучные часы, что в его жизни нет никакой череды ожидаемых переменных явлений, которые характеризуют жизнь какого-либо иного человека. Человека, который рождается болезненным, плачущим младенцем, марающим пеленки, становится сопливым мальчиком, восхищенным облаками и солнцем, что скрывается в море, потом ладным юношей, полным добродетелей, – который превращается в медлительную, усталую от жизни, но всегда пристойную в обхождении и тщательно одетую особу средних лет, чтобы в пору зрелости стать господином, которого все знают и презирают, однако в открытую восхищаются им и пристойно с ним обращаются. Таким мог быть Лон-Йера. Таким следовало стать маленькому писарю из Бечкерека. Но нет, ничего из этого у Лон-Йеры не получалось: и в имении Иоанна благородного Нако, и теперь в городе на юге Баната, у подножия Горы, он оставался все тем же гладко причесанным длинноволосым мальчиком, в отцовской белой рубашке, которая доходила ему до щиколоток, такой, каким мы его застали в начале этой истории перед залой для упражнений в крепости Бечкерека.

Он не вырастал. И медленно старился.

Он шел своей дорогой и находил чудеса.

Лон-Йера никогда не принадлежал ни к одной группе. Ни к одному движению. Сообществу. Артели. Не принадлежал и Иоанну благородному Нако. Никому. Он не позволял затолкать себя во множества. Одиночество обостряло его чувства и прочищало мысль. Он был олицетворением необычайного феномена, который бывает у многих, – кто знает, может быть, и у всех? – случайные обстоятельства его жизни были выкованы по образцу его инстинктов, которые тяготели к самодостаточности и обособлению.

И в эту ночь в concubium – время сна он сидел за небольшим деревянным столом и писал договоры о займе, заполнял расписки о переданных деньгах и составлял счета, предназначенные для актеров. Для людей с гордой осанкой и прекрасными манерами, опрятно одетых – и с призрачно пустыми карманами.

Агурцане Лон-Йера каждый день наблюдал, как эта зачарованная беззаботностью и зараженная созвездием чуда толпа по существу своему добрых, неповторимых, прекрасных, удивительно талантливых людей, очаровательных на подмостках перед публикой, после представления, в будуарах за сценой, в окраинных кабаках, где цыгане рвут струны на тамбурах, в роскошных салонах дворцов, в домах и квартирах, в роскошных садах вилл, дичает до неузнаваемости и ведет себя разнузданно, нерасчетливо, глупо, разбалованно, как дети. Лон-Йера смотрел, как пьяные актеры тратят деньги, слово безумные графы или разнузданные фабриканты, влезают в долги легко и без страха перед приятелями, наивными поклонниками, коварными ростовщиками. За вечер они могли потратить вознаграждение, которое им причиталась лишь в следующем месяце. Ночь кутежа обходилась им в еще один год мучительного труда. Будущее казалось им вечностью, ибо они обладали только своим зыбким умением, чей срок ограничен памятью публики.

Агурцане Лон-Йера не верил в постоянство имущества, однако не понимал и этой постоянной потребности в развлечениях, с обидными шутками, с сальным и грубым словарем, оголтелыми кутежами, массовым гипнозом. Это был не его мир. Писатель, вне зависимости от неуспехов, непризнания со стороны читателей и критиков, разнообразных унижений от издателей, никогда не является частью группы. Писатель – всегда одиночка. Одинокий волк. Всегда, а в особенности когда он проживает свое искусство, которое есть идея о мире, а не картина его.

Да ведь разве жизнь не только сон?

Актер правит преходящим.

Актеру сопутствует или не сопутствует успех.

Театр – это сотворение иллюзии.

Агурцане Лон-Йера убедился в этом, уезжая в Тимишоару, чтобы созерцать на театральной сцене выступление прославленного актера Бургтеатра Людвига Леве, который играл Карагеоргия, а также знаменитого американского артиста Айрю Олдрича в роли Отелло. И невероятную Розауру молодой Султаны Циюк, чей взгляд его коснулся мельком, а губы ранили, шепча: watre auf mich[13].

Иллюзия – это автономная индивидуальность, лишенная своего эго.

Что есть писатель?

– Я – путешественник во времени, а лучшие из бродяг – те, что преследуют души, – сказал Агурцане и завязал папку с бумагами.

* * *

Густые чернила ночи начинали бледнеть, когда Викентий Маркович Гречанский тихо вошел в затхлый полуподвал, где в те чумные весенние дни жил Агурцане Лон-Йера.

Маленький писарь сразу узнал его, хотя они не виделись десятилетиями.

– Mas fatigaso camino que fatigado el caminante[14], – сказал Лон-Йера.

– Мы выбрали это сами, не так ли, компадре? – ответил Гречанский.

Пуля утреннего света пробилась сквозь небольшое полуподвальное окошко и впилась в деревянный стол, стоявший посередине комнаты. Гречанскому показалось, что бутылочки с чернилами, аккуратно расставленные с правой стороны стола, зазвенели, будто кто-то коснулся их пальцами. Его не покидало впечатление, будто каждая из них – и та, где были чернила черного цвета, цвета сокрытых устремлений или злых душ, и с красными, что символизируют живую страсть, и бутылочки с золотыми или зелеными чернилами цвета счастья и рока, добра и зла, надежды и отчаяния, – звучит по-своему.

Бумага лежала слева, прижатая к столу мраморной головой мудрого Сократа.

– Хранишь ли ты еще, Агурцане, тот аусвайс на имя Рудольфа Бакховена? – спросил собеседника Викентий Маркович Гречанский.

Лон-Йера встал из-за стола, открыл деревянный сундук, который насчитывал несколько веков, и через некоторое время вынул желтую бумагу, перевязанную красной лентой, протянув ее гостю.

– Добро пожаловать, друг. Мы давно не виделись, – сказал Агурцане.

– Это значит, что все шло в верном направлении, друг, – ответил Гречанский.

– Что теперь происходит, компадре? – спросил Лон-Йера.

– Ничего необычного, ничего, что могло бы тебя удивить, то есть ничего, чего бы ты не видел за свою жизнь в разъятом времени на этом безумном пространстве, – ответил Гречанский.

– Война?

– Война.

– Турки?

– Немцы снова завладели равнинной землей меж реками. Посыпь солью свой еврейский корень, чтобы его не унюхали псы, и береги себя, Агурцане, ибо грядет время без иллюзий и воображения, а в такое время человек твоих склонностей есть не что иное, как чужак, – сказал Викентий Маркович Гречанский, надел шляпу, аусвайс поместил в темноту сумки, сумку – на расшатанное плечо и вышел из комнаты маленького писаря.

Золотой след зари все яснее виднелся в небольшом окне.

Комнату наполнил опьяняющий аромат чая из лекарственных трав со склоном Семеника, тщательно отобранных и искусно смешанных на кухне знаменитой травницы Анджелии Дарчувич.

Заслышался отдаленный гром.

Агурцане взял черный зонтик и вышел из дома. Во дворе начинался сад, полный гигнтских кедров, диких роз, кипарисы клонили ветви с приятельским видом, а чем дальше, тем чаще являлись и серебристые ели, и огромные пальмы с разноцветными плодами…

Пробираясь сквозь этот сад, странно счастливый, Лон-Йера дошел до поляны, которая отличалась от всех других, виденных им прежде.

Он видел перед собой большое округлое пространство без травы, с песчаной почвой. Песок покрыт волнами – как будто кто-то нарисовал на нем волнистый узор или как будто слегка взволнованное море начертило такой узор в той части косы, что лежит на границе воды и суши.

– Все зависит от тебя, ибо нет никого, кто мог бы остановить тебя в настоянии быть добрым человеком. Но тебе следует найти силы больше не жить, если не имеешь сил быть таким, – сказал Лон-Йера, стоя на границе круга.

С ветром доносился запах гари.

Полотно неба распорола молния.

Мир дышал в своем ритме.

– Пора сменить историю, – произнес маленький писарь.

Агурцане Лон-Йера вступил на песок.

* * *

В год под номером перевернутого числа дьявола в веке с двумя ХХ, на исходе воскресенья стервятники взъярились на балконе дворца президента, расклевав проволочную сетку, распростертую по окнам, и крыльями возмутили время, застоявшееся среди стен…

– Все вы поэты, а я – на стороне смерти, – кричал президент, мчась по коридорам дворца.

Лон-Йера опустил книгу на колени.

Мартовская ночь была тепла, словно летняя.

Акции протеста на площадях столицы длились целыми днями.

Запах горелых автомобильных шин и музыка сопротивления достигали до дворца, словно роковые вести.

Революция всегда направлена на разрушение храма и подвергает сомнению всемогущество богов.

Когда разгорится огонь, когда взорвется ярость бедных, когда гнев обманутых вытечет, подобно гною из запущенной раны, все замолчат, исчезнут, укроются на дне, посыплют себя пеплом, испарятся словно капли росы с листьев травы. Когда разразится пожар, тогда многие, что лестью добыли себе положение у власти, те, что были призваны шумной и непоколебимой поддержкой, верой обязали себя оберегать своих господ и богов, восхваляя их мощь, напоминая об их доброте и указывая на господскую храбрость в опасных положениях, – тогда они станут искать густую тень оправдания и убежище принуждения. Спрячутся под порог. Забьются в мышиные норы собственного страха.

– Никого нет, – говорил президент, добавляя к своим словам самые хлесткие ругательства. Он входил и выходил из помещений дворца, охваченный безумием. – Все ушли. Дерьмо, а не люди. Где они, где они теперь, сладкоречивые льстецы, что с восторгом одобряли каждое мое решение. Где это несчастные пьяницы, которых мы не могли выгнать из дворца, расчетливые подлизы, легкомысленные пройдохи, амбициозные параноики, продувные обманщики с сумками, полными лживых проектов, те, что вечно мутят воду, партийные негодяи, фамильярные мерзавцы, заплесневевшие советники, столетние тугодумы… Пропали трусливые сволочи, как будто могут скрыться, как будто могут умереть дважды.

Президент увидел Лон-Йеру.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Лон-Йера не ответил. В тот миг он размышлял, в самом ли деле добродетельной Летисии Насерно, как он уже много лет называл жену президента, в то время как она торговала историями, удавалось командовать элитным подразделением армии, который совершил в стране множество злодеяний.

Президент выругался и вновь стремительно ушел по длинному коридору дворца.

Заданием придворного поэта всегда было возвеличивать дела своего господина. Этим и занимался Агурцане Лон-Йера, который в те годы скрывался во дворце под именем Златко Павлович.

Его могли звать, скажем, Желько Йованович, Владимир Илич или Мирослав Радонич, у него могло быть многозначное имя Александр Югович, но имена в тот непростой момент поистине были неважны. Они ничего не стоили, словно бумажные деньги, на которых с каждым днем печатали все больше нулей.

Лон-Йера жил вежливостью. Смягчением мерзости.

– Я просто делаю свою работу, не так ли? – попытался он ответить себе на вопрос: видел ли он зиму мира? Это был лишь один из многих вопросов, которые оставались у него в карманах памяти, когда поздно ночью после работы он возвращался в ледяную тишину своей комнаты под крышей президентского дворца. Однако Лон-Йера знал, что погружение в глубины избранной работы не может быть определенно приемлемым оправданием, ибо несомненна и даже порой полезна преданность работе и у палача, генерала, живодера, охотника, однако их деятельность далека от верха достоинства и неприятно сдавливает раны морали.

– Я был гонимым бардом и священным пройдохой, чтецом записных дубов и мастером гусиного пера. Звали меня Пенкердд. Но другого законного звания, кроме своего умения и ума, я никогда не имел. Разве мне требовалось стыдиться себя, своего терпеливо собранного жемчуга знаний, умений, в которых я скрупулезно совершенствовался годами. Дух и разум могут преодолеть любое препятствие – это ободряло меня, – бормотал про себя Лон-Йера, оставшись один в салоне просторного дворца президента.

Эта пустота напомнила ему пустоту виллы Иоанна благородного Нако после премьеры, печальным осенним вечером, когда разъехались гости.

– Я был и хранителем тайн. Никого не предал, никого не обманул, – громко сказал Лон-Йера.

Весна, рожденная в марте, дышала, как старое, изнуренное зноем лето.

Тяжело.

Жарко, гнило…

– Думаю, его нужно убить, – сказала жена президента, глядя на Лон-Йеру. Писарь оставил перьевую ручку и молчал. Ее короткие черные волосы были аккуратно расчесаны и украшены цветком магнолии, на круглом, слегка отечном лице, как у алкоголички или женщины, которая без меры принимает снотворное, не было ни тени колебания. Сколько раз Лон-Йера слышал эту фразу, произнесенную ее голосом, это страшное предложение, жуткое в самой простоте произнесенного, в легкости принятого решения, которая, однако, отстоит далеко от ужаса самого действия.

– Я думаю, дорогая, что это не решение. Так мы добьемся того, что из ничтожества он станет мучеником, – ответил президент, тоже глядя на маленького писаря.

Лон-Йера ничего не писал. Он молчал.

– Сейчас этот мальчик еще слаб, но через месяц, через неделю наши серьезные, готовые на все противники могли бы в харизме этого студента отыскать ключ к замку оппозиционного единства. Сейчас, дорогой, подходящий момент, чтобы решить будущую проблему, – сказала президентская леди Макбет.

– Если мы избавимся от него, они найдут другого лидера.

– Им понадобится время. И нам, любовь моя, сейчас необходимо время. Поэтому: прикажи, чтобы это дерьмо убили сейчас, и найди раз навсегда решение этой проклятой истории с протестами, – упорствовала жена президента.

Генералы давно заметили, что Летисия Насерно так зарвалась, изображая всемогущую королеву, что генеральный штаб взял на себя риск и допустил, чтобы один из нас – но всего один – вошел и хотя бы частично понял, что они делают с отечеством. Это было в то время, когда Летисия Насерно приступила к его коренному перевоспитанию…

Президент молчал. Он смотрел на Лон-Йеру.

И госпожа с цветком в волосах смотрела на маленького писаря. На людях они всегда разговаривали так. Не обращаясь напрямую друг к другу, но словно через посредника.

– Пиши, Златко, что ты смотришь, – приказал президент несколько минут спустя.

Решение принято.

Власть оправдывает преступление.

– Напиши письмо с выражением соболезнования его семье и резкое сообщение для прессы о неприемлемом преступлении. Ясно, малой? Сколько раз ты уже это проделывал? Сто, двести… Отправь его сам знаешь кому и ожидай дальнейших инструкций, – заключил президент, встал и, медленно шагая по коридору, усталый и пораженный, отправился в свою комнату.

Златко. Это имя дал ему новый господин.

Эти господа, диктаторы, генералиссимусы, отцы нации, самопровозглашенные народные вожди менялись на ветхом троне истории, в этом роскошном дворце, так же, как менялись названия их титулов, а он – маленький писарь – оставался, жил дольше роскошной мебели из орехового дерева, великолепных витражей в окнах и стеклянных столов, картин признанных художников, что украшали стены залов, персидских ковров, давно разложенных в президентском дворце…

Иногда ему казалось, будто он невидим, словно дыхание ветра, будто он подобен тени пламени из мраморного камина, будто новые начальники просто переписывают его из одного в другой необозримый список сотрудников и сознают его присутствие только тогда, когда все изменения кадрового состава проводятся через администрацию. Только тогда они задаются вопросом: а это кто? Кто вообще этот маленький, кто он такой и как он, прости Господи, очутился тут во дворце, нужен ли нам вообще теперь, в эпоху развитых технологий, писарь, можем ли мы ему доверять или лучше его выкинуть на улицу, отправить в тюрьму, или, может быть, нет, потому что он много знает о нас, а если он знает все о бывших власть предержащих, то знает и все наши тайны, лучше его ликвидировать, но мы не таковы, как те, кого мы заменили, не так ли, может быть, может быть, его нужно оставить здесь, пусть гниет, пусть остается в одиночестве, пусть боится собственной тени, однажды он скажет, что нам делать, когда мы попадем в неразрешимый кризис, когда этот наш цирк отправится в дальнее пешее путешествие…

Новые технологии в самом деле сделали так, что писарь Агурцане Лон-Йера стал бесполезен, превратившись в пыльную живую статую, которая лишь иногда еще вдыхала воздух.

Агурцане иногда удивлял своих работодателей красивой фразой в скучной речи, сообщением, извлеченным из нафталина, на День республики, или поздравлением к Новому году.

Он составлял им сообщения для прессы, которые ненадолго спасали их от неудобных вопросов журналистов.

Для непослушного ребенка писал сочинение на оценку.

От него было никуда не деться…

Так было и в тот печальный весенний вечер на излете ХХ века.

Он и сам не мог бы сказать, сколько раз участвовал в этой кровавой игре решения, в которой не существует правил, а цель – затянуть петлю на шее непослушного, инакомыслящего или политического противника или вонзить ему нож в грудь и бросить его с балкона во двор в окровавленной ночной рубашке, или просто похитить его из дома, вывести из удобного кабинета, может быть, проще в минуту, когда он гуляет по парку, пока он на пробежке, и в темном подвале, хотя лучше на уединенной лесной полянке, засадить горячую пулю между глаз, или оппозиционную гадину, непослушную и сердитую от мощи, пронзить штыком, посолить ему разбавленный кофе, намазать ему тарелку мышьяком, взять его на мушку, пока он стоит на месте выступлений в парламенте, на городской площади во время его пламенной речи, расстроить тормоза в автомобиле, перерезать ему дорогу на тяжелом грузовике на магистрали, толкнуть его под машину, пока он ждет зеленый свет на пешеходном переходе, прописать ему не то лекарство от сердца, выстрелить ему в спину в неосвещенном полуподвале помещения, где он живет, и это был не конец, поскольку давно выдуманная игра без правил допускала изобретения, домыслы, фантазии и все другие нововведения, до которых могли додуматься игроки.

Лон-Йера никогда сам не присутствовал при этом акте – гранд финале решения. Никогда не участвовал в нем, но всегда силой своего воображения видел, что произошло с отмеченной персоной, что сделали с тем, кто был определен в качестве цели. В качестве помехи…

– Смерть владеет нами, – тихо сказал Лон-Йера, видя, что ночь давно вошла в Concubium – время сна. Однако во дворце президента никто не спал.

Лон-Йера вышел на балкон.

Ночь была звездная и прекрасная, как в театре чудес Эвгенио Франциско Фра Торбио.

Дыхание Агурцане раздалось, словно одинокий выстрел.

– В этой игре власти я утопал, веря, что в один день запишу все это в хронике собственной жизни, которая останется свидетельством чудаковатости и безумия, воображения зверства и изобретательности зла, хрестоматией преступлений и в то же время букварем, из которого люди по складам читают уроки демократии и учатся способам избежать неблагоприятных поступков. В Банате, на Балканах, политика была наукой пастухов, без тонкостей и разработанных планов, обращенная только к мгновению, к моменту, в котором она длится, – речная вода, что без устали течет, без прошлого, без будущего, без воспоминаний и ожиданий, вызванная к жизни единственно волей пережить еще один день, который обеспечит день следующий. Лишь бы наше стадо было спокойно, лишь бы в нем не было черных овец, а поблизости – дикого зверья. Лишь бы среди нас не было отличающихся, что подстрекают беспокойство, и злых, что в ярости нападают. Слабая на то надежда, – сказал Лон-Йера, глядя в разбросанные по небу звезды, и медленно двинулся сквозь ночь к середине парка.

Проза была его страстью, но письмо – необходимостью. Создавая свои тексты, Лон-Йера, как и всякий, кто пишет, должен был бы открывать, менять, улучшать или уничтожать, а он не хотел этого, так как желал свидетельствовать, не умалчивая ни о чем.

А это было невозможно.

Очевидно, для прозы, для Patronu virga[15]не было времени. Или не пришло время.

– С тех пор как я очутился во дворце президента, частые перетряхивания моей комнаты и записок стали угрожать моей жизни. Свободе – моей и тех, кого я упоминал в моих записях. Я не смел ничего записывать – мог лишь помнить. Да, я помню имена, год, день, час и подробности всего, что произошло в мою пору. Врезаю их в память, словно перочинным ножом в мягкую кору тополя: как кум Радойица обманул Черного Георгия или как королеву Драгу и Александра Обреновича выбросили в окно дворца, словно старую мебель. Я не гнался за этими несчастными по дворцу, словно дикий зверь, а стоял и безмолвно смотрел на кровавое пиршество, как и в тот день, когда Черноземский убил короля Александра Карагеоргиевича в Марселе и несколько лет спустя в Сараево, где тот мальчик Гаврило Принцип выстрелил в престолонаследника Фердинанда и его жену Софию. Я свидетель, которого никто не видит, никто не спрашивает: что случилось, что вы видели, что вы знаете, господин…

Никто, словно меня не существует…

А я помню, помню все трагедии, несчастья, убийства из мести – но не красоту, красоту ее глаз, я не помню ее губ, которые я поцеловал однажды, случайно, в страхе, что она уйдет, навсегда исчезнет… – говорил Лон-Йера, шагая сквозь мрак.

Он шел уже в глубине сада.

Запах дыма и крови раздражал его ноздри. Голоса, доносившиеся с площади, были все сильнее, все нарастали, приближаясь ко дворцу, – делались все опаснее.

Раздавались выстрелы и барабаны победы.

Маленький писарь не оборачивался.

Патриарх пустился в путь, паря в угрюмом рокоте последней заледеневшей листвы своей осени, и навсегда устремился к темным окраинам забвения, испуганно схватившись за истлевшие лохмотья смерти, оставшись навеки глухим к восхищенным восклицаниям народа, который разлился по улицам и пел благодарственные песни на его смерть…

– Кончено, – тихо сказал Лон-Йера.

Ему показалось, что лавр шепчет: безумие – верить в долгосрочность власти.

Идя дальше через сад, босоногий, с зачесанными волосами, в длинной белой рубашке, маленький писарь подумал, что никогда не видел моря. А ему так хотелось, чтобы однажды утром его пробудил острый запах водорослей, хотелось ухватить руками розовую пену на утесах умерших волн. Он часто пытался представить себе звездное небо над бескрайним океаном. Море для него было лишь отвлеченным понятием. Или песней.

– О море, милостивая утеха всех моих лишений, – часто пел Агурцане, листая географические атласы, рисунки и карты, и верил, что напишет историю ада, такого страшного, черного и зловонного, что божественное, избранное создание в нем со временем превратится в урода и разъяренного зверя.

Он замышлял план, который позволил бы ему внезапно исчезнуть, уведенному новой историей, сбежать на сокрытый берег, под высокие красные утесы. Туда, где белый песок исчезает под теплым, немыслимым перламутром моря. Где благоухают кипарисы и дует южный ветер.

Он ничего не выдумал.

– Может быть, пора сменить историю, – произнес маленький писарь, приближаясь к середине сада, к поляне, которая не походила ни на одну из остальных, виденных им.

Где-то там, знал Агурцане Лон-Йера, там, где судьба чертит дорогу ухода, есть кто-то, кто тебя ждет. Может быть, это наконец будет берег, который он видел во сне дождливыми ночами, может быть, городок у моря, где он снова встретится с фрау Вейдманн. Было бы хорошо, – подумалось ему, – проснуться на песчаной отмели маленького залива на острове, или в пустынном оазисе между колеблющимися дюнами, или на пустой площади в сердце большого города.

Кто-то ждет. Кто-то твой. Готовый вместе с тобою убить прошлое и не думать о будущем. Кто-то, кто знает, как начать сначала.

Как маленький писарь Лон-Йера был готов отчалить с причала мертвой жизни и пароходом отправиться по реке Магдалене, лишь бы только божественная Султана Циюк вернулась из Гамбурга в город под горой.

Песок покрыт волнами – как будто кто-то нарисовал на нем волнистый узор…

Агурцане Лон-Йера решил вновь двинуться в путь.

– Этот страх перемен изначально был безоснователен?

* * *

Не знаю?

Не помню…

NOX INTEMPESTA

(время, когда прекращается всякое движение)

Любовь увлекает нас в иной мир, в который иначе нам не проникнуть и в котором мы не разбираемся, как только жар угаснет и наслаждение рассеется…

Маргерит Юрсенар

– Он приходил нежданным, как приходит непогода. Настигал, словно дурная весть – в воскресенье после полудня, во время развлечений, чтобы заморозить улыбки. Всегда так, нежданно, волнующе. Так в забытые города приходят весны, золотые дожди и необычайные предметы – граммофон и механические львы. Ночью. В ту пору, которую знатоки ее ритмов именуют Nox intempesta – время, когда прекращается всякое движение. Он приходил, когда владела тишина, когда его никто не ждал, никто – кроме меня, – рассказывала Беатриса Латинович мутному, колышущемуся отражению ее лица, помещенному в перламутровое острие длинного стилета, который она держала во вспотевшей руке. Беатриса лежала, нагая, на шелковых простынях, простертым по огромной кровати в ее комнате на втором этаже особняка в стиле модерн. Кровать, ровная, просторная, без изголовья и других украшений, походила на плот, заботливо приготовленный к плаванию по бескрайней реке любви.

Вилла Беатрисы Латинович находилась в самом сердце города, но благодаря просторному саду, которым она была окружена, напоминала скорее роскошную дачу или замок, построенный посреди отдельного имения. В этом протяженном парке, окружавшем безымянную виллу, рос рябинник, голубые ели, стройные вязы, огромные старые каштаны и вербы, под которыми отдыхали дикие утки, а также множество редких растений, вроде крассулы, чье цветние сулит хозяину богатство, или тропического олеандра. И все же в саду больше всго было виноградной лозы, из плодов которой делалось вино Uhudler со своеобразным запахом, опасное для здравого рассудка из-за избытка танина.

Вернер Базилковский, любовник Беатрисы, привозил эти дивные и опасные растения из удаленных уголков земли, недостижимых мест и стран, из которых внезапно, без предупреждения, достигал до ее покоев.

– Явь для меня – наказание, а сон – черное обрамление трусости, – сказала Беатриса и опустила стилет между пышными грудями, острием к тонкой белой шее. – Уединение моей души усиливало прилив моих чувств, бушевание неподвластных мне желаний и чудовищных снов. Неясные, мутные предметы в комнате, рядом со мной, в коридорах, в парке сделались соучастниками моей постоянной бессонницы, принимая незнакомый мне облик и становясь болью в моем отчаянии.

Беатриса закрыла глаза.

Массивная штора из черного бархата, словно в театре эпохи барокко, скрывала за собой ложу с небольшой библиотекой, огромное кожаное кресло, полное разноцветных миниатюрных круглых подушек, и узкое окно, за которым виднелась бескрайняя равнина. Отсюда Беатриса смотрела в пору зимних сумерек, как неумолимо, словно нападающее войско, надвигается чернота ночи, или теплым веснним полднем – как внзапно, словно дыхание земли, поднимается перламутровый туман, быстро охватывающий пустошь, ширится в направлении города и занимает улицы, башни, сады, парк и ее дом. За низкой ширмой из розового дерева и собранного в складки шелка цвета золота стояла широкая ореховая ванна для купания и полки, полные стеклянных бутылочек, глиняных и медных сосудов, наполненных лепестками роз и эфирными маслами жасмина и арабского ладана, мирта, пальмы, комочков голубой глины и круглых морских камешков. В деревянном ящике запах моря хранили несколько сухих веточек розмарина, а на белом фарфоровом блюде – кусочек мыла с ароматом оливы из города Марселя. В узком помещнии горели три большие желтые свечи в тонких позолоченных подсвечниках.

Правую руку Беатриса опустила между ног. Большой палец с длинным, украшенным лиловой краской ногтем она прислонила к низу живота и потянула кожу на венерином холме чуть кверху, к кинжалу, позволив указательному пальцу легко и нежно касаться источника наслаждния каждый раз, когда средний палец, смоченный маслом белого сандала, погружался в розовую глубину миртового цвета. Это было действие, явно повторенное тысячу раз, – умение, усовершенствованное с терпением гитариста. Повседневность безмерного удовольствия, предоставляемого самой себе в лесу отчуждения.

Указательный палец левой руки Беатриса поднесла к губам.

Лизнула его.

Слышалось ее тихое, прерывистое, словно всхлипывающее дыхание.

Nox intempesta.

Время, когда прекращается всякое движение.

Это продолжалось несколько минут – филигранная игра пальцев и гибкого тела, мелодия без звука, путешествие по ту сторону времени, где не существует долгих минут или мгновений лет, где расстояние от великолепия восхищения до муки, от каждодневного безумия до фейерверка сенсации измеряется количеством вздохов, рожденных телесным удовольствием.

Грозные высоты дремлют в долинах.

* * *

Беатриса поднялась из кровати. Стилет она по-прежнему держала в руке. Беатриса была спокойна: она любила это время без движения.

Густая темнота и шелк тишины.

Беатриса прислушалась, не раздергивая занавесок.

– Nox impetesta, – громко произнесла она. Вернер Базилковский открыл ей римскую последовательность ступеней ночи. Теперь она вновь двигалась по одной из них и размышляла, что могла бы делать, когда прекращается всякое движение.

Она могла вновь думать о нем. О его синих глазах, красивых пухлых губах, груди, в волосках на которой узором засветилась седина, о его сокровенной части тела, что росла и пульсировала – при взгляде на это у Беатрисы отнималось дыхание.

Она могла вспоминать его бархатный голос и сны, в которых они были вместе.

Беатриса замышляла его приезд, воображая себе, что это игра – воображения и вызова.

– Всегда что-нибудь происходит. Что-то необычное: подрагивание фасолевого зернышка на металлическом блюде, словно когда внезапно сотрясается сухая земля или когда на экзерцициях выступает конница, сиплый голос умирания, что испускает чурбан в жадном пламени камина, волнение горячей воды в ванне, словно в нее вдруг бросили кусок белого кварца, крик птицы в саду, плач павлина, стрела грома среди ясного неба, утренние узоры на окнах – предвещает его появление, – говорила Беатриса.

Вернер имел обыкновение слать ей вести знаками огня и цветом речной воды, иногда танцем проворных теней – в полдень или в предвечерний час – или выписывая послание рисунком птичьей стаи и скрывая в ритме движения листьев. Беатриса читала партитуру грома церковных колоколов, симфонию разноцветных стеклянных бутылок на кухонной полке, менуэт опавшей листвы каштана. Столкновение стихий вселенной. Эти необычайные знаки слышала только она, замечая и с легкостью разгадывая, чтобы быть готовой к приезду Вернера. Больше никто. Никто и никогда. Все остальные – те, что порой делили с Беатрисой ее неохотно предложенное время, – бывали удивлены, когда перед виллой появлялся ее любовник Вернер Базилковский. Они молчали, опуская взгляд к земле, застигнутые его необычайным видом.

Природа втайне ищет путь, на котором можно отыскать Бога.

* * *

Беатриса Латинович не помнила родителей. Дни ее самого раннего детства походили на листы неисписанной бумаги. Порой на них попадалось лишь незначительное пятно чернил. Беатриса не могла вспомнить, описать словами и в точности объяснить людям, как, каким путем она оказалась в равнинной земле меж реками. Внезапно очутившись в этой непроходимой местности на краю света, почти непроходимой зимой из-за грязи, а летом от пыли, она не умела объяснить тамошним жителям, откуда она прибыла, из какой части света. Она не знала ни своего имени, ни происхождения.

Беатрис была словно внезапным вихрем стихийного бедствия перенесена из одного места в другое. Так, как перемещаются облака. На километры раасстояния. Через горы, равнины, большие реки и моря.

Неоспоримо, что Беатриса появилась в равнинной земле меж реками непосредственно после посещения царем Карлом VI Габсбургским этой части царства, которая была присоединена к нему по условиям Пожаревацкого мира с Тимишоарой, областью Срема, частью Боснии, Влашской земли до Олта, и оттого пошли слухи о ее царственном происхождении.

По совершенному крою платьев, украшениях на руках, большому кожаному чемодану и мешочку с золотыми слитками, висевшему на поясе Беатрисы, местные власть предержащие предположили, что она из состоятельной семьи и что не без причины направлена из Вены в равнинную землю меж реками. Другие полагали, что она находится под защитой Священного престола – папы и Римской курии. Третьи верили, что Беатриса исполняет дьявольскую миссию, четвертые – что она состоит в шпионской службе русского царя. Пятые связывали ее с сектой убийц – асассинов из крепости Аламут и даже утверждали, будто Беатриса, переодетая дервишем, убила Низама аль-Мука, правителя царства сельджуков, – их не смущало то, что с этого дерзкого покушения прошло уже несколько веков. Седьмые, восьмые, одиннадцатые, подчиняясь неподвластной разуму гонке воображения, представляли себе ее странные, невероятные роли и близкую связь со многими сильными мира сего – земли или неба, воды и пламени, воздуха и земли, – со всеми, кого боялись эти глупые, необразованные люди.

Их женщины так не думали, ибо чем белее перья, тем сильнее зависть. Они не могли вынести этой одержимости мужчин, а более всех черная зависть обуяла госпожу Милушу Рачко, жену учителя, которая говорила, что Беатриса обычная русская шлюха и детоубийца, за которой давно гонится полиция. Она доносила на Беатрису властям, подбивала своего мужа Яна начать открытое преследование и арестовать эту женщину, которая им всем закрутила мозг. Милуша больше не придавала значения манерам и осторожности, – увлекшись интригами, сплетнями, предположениями о вероятных злодеяниях Беатрисы Латинович, однажды вечером она слишком долго задержалась в доме Юлианы Доци. Невзирая на предупреждения Юлианы, Милуша двинулась на улицу в субботнюю ночь.

– Что мне могут Тодоровы кони? Ничего они не могут мне сделать, ничего, моя Юлишка, – упрямилась Милуша Рачко и незадолго до полуночи вышла в пустой, пыльный переулок.

Напрасно добрая, богобоязненная Юлиана Доци повесила на старую деревянную калитку торбу, наполненную кукурузой, чтобы на миг остановить и задобрить невидимых ночных всадников. Не помогли ни подношения, ни упорная молитва Юлианы: на следующий день посреди улицы Милушу нашли мертвой, растоптанную копытами бешеных Тодоровых коней.

Но это несчастье не ознаменовало конца погони за тайной Беатрисы Латинович.

– Вы умеете исчислять время. Я не умею. Вначале – потому что я почувствовала, что я все та же, позднее – потому что я ощутила, что я другая. Между до и после я навсегда потеряла свое время. Его исчисляют только те, кто ничего не может вспомнить и ничего не может себе вообразить, – говорила Беатриса тем, кого преувеличенное любопытство заставляло постоянно пытаться разгадать хотя бы что-то о ней.

Ее красное одеяние в белизне зимнего дня устанавливало простую параллель: красное соответствует крови, кровь – страсти, страсть – борьбе, борьба – рыцарству. Так красный цвет соответствует власти. Она – ее воплощение. Эта параллель привела неизвестную женщину, что тихо говорила на языке, в котором жили немецкие, сербские, венгерские, греческие слова, на пьедестал местной правящей верхушки. Дом, в котором она поселилась, был запущен, но располагался в хорошем месте. На низком утесе, над мелкой речушкой, берега которой безмолвно утопали в густой траве. Беатрисе так никогда и не удалось отремонтировать полностью эту виллу эпохи барокко – только большую комнату с просторной кроватью и библиотекой, кухню и огромную столовую, в которой ее венгерский повар Хидекути и черная служанка Тереза угощали путников, почтарей, торговцев, которые, нагруженные разнообразным товаром, едва находили ее приют.

В Паннонии. В Банате. Она обустроилась на утесе из окаменевшего песка и словно всегда жила здесь.

В Вернера Базилковского Беатриса влюбилась с начала времен. Она была еще девочкой, а его тогда уже звали Вернером Базилковским. Те, кто вообще осмеливался к нему обратиться, звали его: Ниманд. И Вернер мог быть – никем, так как он был солдатом. Жестоким наемником. Но был он и романтичным авантюристом, и одаренным писателем. Знал тайны ремесла торговцев. Играл на итальянской пятиструнной гитаре. И был ревностным гонцом Божьим.

Однако Беатриса знала с первой встречи, с первого касания губ, что это не настоящее его имя, что военное дело – лишь предлог для частого отсутствия дома, а торговое ремесло – приятное прикрытие для богатства неустановленного происхождения.

Аромат его кожи, слова, что он громко произносил во сне, грубые ругательства, которыми он приправляел фразы, и беспокойство сердца, настигавшее его с годами и душившее в момент, когда внезапно менялся норов времени, указывали Беатрисе на правдивость ее догадки: ее любовник близок к народу, к которому, вероятно, принадлежит и она сама.

– Откуда ты?.. – спрашивала Беатриса, лаская Вернера, лежавшего в плену простыней.

– Я заставил себя забыть это место. Сейчас я здесь, и этого довольно, если ты меня любишь, – отвечал Вернер.

Впрочем, едва ли происхождение человека было важно, так как в город, походивший на зловонную корчму на перекрестке дорог, все откуда-то пришли. И никто не хотел на таком месте задерживаться надолго, но все оставались: день, два, семь дней, год, десятилетие… Оставались здесь, в городе, чтобы укрыться от грозной непогоды, чтобы дождаться почту с необходимыми бумагами для продолжения пути, карету с чемоданом, полным планов и подробных географических карт. Ждали, пока из облака пыли не покажется курьер с дарственной, деньгами, ценными бумагами, мешочками с жемчугом, пока не минует коварная болезнь, не заживет рана, не исцелится душа от безответной любви. В этом бескрайнем круге терпения, в этом глубоком рву неизвестности проходит жизнь, гнилая и зловонная, жизнь без волнения, без страсти, пригвожденная к месту камнем веры в то, что ожидаемое все-таки произойдет.

Беатриса пережила сенсацию внезапного приезда в неизвестное окружение, словно вступила в песчаный круг и сменила направление рассказа о себе. Сделав это, теперь она была спокойна в той жизни, на которую она не оказывала влияния. Благодаря неповторимой красоте и многим умениям она стала важной персоной в грязном городе на краю равнины. Говорили, что Беатриса Латинович понимает язык птиц, а время измеряет дыханием ветра, рассказывали, будто на ее стороне улицы не идет дождь, будто взглядом она останавливает насекомых, а когда идет в церковь, фитили свечей загораются сами, а свечи, что горят в серебряных подсвечниках, вдруг остаются без оранжевого пламени.

Иногда, по своему желанию, Беатриса обращалась в тень.

Еще ребенком она открыла в себе этот дар, который позволял ей слиться с окружающей обстановкой – присутствовать, становясь незаметной. Так ей удавалось наподобие призрака из зеркала исчезнуть, принять цвет кирпичной стены, слиться с зеленью травы; она умела затеряться в пустой улице, в цветущем пейзаже. Тогда она походила на дрожь воздуха в предвечерний час. И хотя люди видели, как она идет по площади, отправляется за водой, как месит хлеб, глядит в витрины, покупает сыр и молоко, – никто с уверенностью не мог подтвердить, когда это было и в самом ли деле это была Беатриса.

Она умела ткать и шить. Петь и читать.

Беатриса самостоятельно училась по-итальянски, чтобы наслаждаться книгами Кавальканти и Данте Алигьери. Она нашла их в разоренной библиотеке, и Мандетта и Беатриче стали ее подругами в ее уединении.

В кухне она раз за разом пробовала рецепты из Римской поваренной книги Апиция, из которых ей больше всего нравились телячьи отбивные в соусе из перца, любистока, петрушки, лука, жареного миндаля, фиников, меда, вина и масла. Играла в шахматы. Поливала розы. Рисовала облака и давала им необычайные имена.

Терезу она постоянно заставляла рассказывать о красотах города Константинополя, о воде Босфора и Галатской башне, у подножья которой – весь Стамбул, а повара Мартона Хидекути – о непристойной жизни и кулинарных изысках французской знати.

Все это Беатриса делала истово, стремясь как можно быстрее опустошить мешок времени, что пролегало между ее желанием и возвращением Вернера.

Она была счастлива, потому что любила Вернера Базилковского, хотя он для нее был – сущий старик.

Человек, полный гнева, крутонравный гордец.

А притом – нежный. Бесконечно внимательный в минуты страсти и терпеливый в мгновения ее внезапного отчаяния.

Вернер обладал двумя особенностями, которые открывают ларец неприятностей в женской поклаже. Ибо для женщин сила мужчины должна быть запечатана страстью и ненасытимостью в любви, а постоянство, которое отмечает их из-за желания принадлежать, имеет границу в продолжительности отсутствия.

Вернер знал это.

Они предавались страсти целыми днями, а его рассказы, шепот, его прикосновения Беатриса выслушивала после, в дни долгих дождей и слезливой луны, до изнеможения, снова и снова повторяя их, словно заезженную пластинку на граммофоне.

Его отъезды в книге молчания не имели Одиссеева следа.

– Мир – здесь, и с другой стороны моря ничего нет, а кто отчалит в поисках новых горизонтов, будет лишь несчастным гребцом на ладье безумия, – говорил Вернер Базилковский в ночь перед отъездом. В такое утро его губы необъяснимо темнели, а синие глаза теряли свет.

Он дал ей имя: Беатриса. Фамилию Латинович он нашел в какой-то полусожженной торговой книге. Ему показалось, что Латинович может быть православной веры, но что ту же фамилию может носить католик – венгр или хорват, в этом втором имени с легкостью может скрываться кто-то из холодной, далекой Лужницы, из сел, прислоненных к черным лесам Саксонии и Бранденбургской области, а сокращенное до «Латин», оно могло бы пройти как влашское или венецианское во многих паннонских странах и в Турецкой империи.

Вернер верил, что среди обширного паннонского арсенала грязного обмана и демонических страстей, необъяснимых появлений и трагических уходов неопределенное происхождение человека может быть только на пользу.

Беатриса Латинович. Может быть, там, откуда он прибыл в равнинную землю меж реками, или когда-то в неопределенное время, сквозь которое он проехал, так звалась его жена или дочь – незабвенная любовь. Любовь или страдание, что навеки остались в далеком краю, который он покинул ради толики золота, хмельного вина и обманчивой солдатской славы и, конечно, ради обильной чужой крови, которую следовало пролить, стремглав мчась от битвы к битве.

– Моя душа, Беатриса, отравлена тоской. Такая уж порода мы, Базилковские. Воины. Неверующие. Кровожадные. Несчастные. Неизлечимая это болезнь. Наследственная и смертоносная. А тоска – это наказание, это наше страдание. Темное, мутное, отягощенное состояние без направления, полное страха, смятения, муки, состояние, в котором человек страдает сильнее, чем от голода и холода. Отчего ты именно меня, такого, отыскала, Беатриса, – говорил Вернер, рисуя пальцами по ее гладкой, теплой коже полумесяцы и треугольники.

Сквозь высокое окно между голыми ветвями виднелся черный ковер неба.

Беатриса молчала.

С прохладного утра, в котором она пробудилась в его объятиях, окупанная хрустальной росой пота, словно первой водой после рождения, она была заражена этим чумным лезвием любви, а такая рана не убивает сразу, но, полная ядовитых проростков, тлеет в теле, отравляет кровь и пожирает душу, пока полностью не уничтожит человека – выпьет его ум, а тело иссушит, словно ветку дикой акации, позабытой в пустом поле.

Беатрис молчала, оттого что знала: многословие Вернера предвещает его скорый отъезд.

* * *

Доктор Вильгельм Эбнерсон после нескольких осмотров и консультаций печально сказал: das eins gebrocheneit – сломленность всего существа.

Лекарства не было. Только терпение.

Das eins gebrocheneit.

– Жизнь не в делах, а в духе, – разгадал Вернер ребус их жизни. – Есть на востоке одна секта, там вдали за снежными непроходимыми холмами и пустынями, за опасными морями, – ее участники живут на скалистом острове, а их определение содержит в себе аскетизм и завоевательский дух. Каждый, кто принадлежит к этой секте, имеет характер монаха и воина, таковы и Базилковские – таков и я: Вернер Базилковский, в котором горит пламя приключения и оседает грязь одиночества. Существуют вещи, которые мы не выбираем. Нам предопределено, где родиться: под этим небом, в этом городе, с этим именем. Если ты не первенец, наследник или важный для продолжения рода – получишь небольшое имение в холмах. Старый дом и неплодную землю. Получишь саблю. И жену. Женщину, которой ты никогда раньше не видел. Стало быть, выбор прост: находись здесь, в этом заповеднике, ощути бедность, ненависть жены, что вынуждена делить ложе с тобой, терпи голод и своеволие природы или встань на путь поиска приключений. Вот выбор, если выбор вообще существует… – говорил Вернер Базилковский.

Этот выбор был видимостью, как и эта сладость и неприятная горечь решения, ибо все в жизни в продолжительности и в движении предопределено. Однако для хорошей, честной, доброй жизни необходимо, чтобы существовала игра выбора, видимость столкновения, ложь избрания, так как следует избегать людей, которых наполняет всего одна идея и которыми движет всего одна мысль.

Вернер сделал выбор. Она. Беатриса. Беатриса Латинович могла выбирать, пожелать и получить того, кого отметила взглядом, но нет, Беатриса с мгновения, когда увидела разницу между мужчиной и женщиной, желала только того, чье имя не смела выговорить вслух.

Одно имя, одна мысль.

Вернер Базилковский, человек Божий и дьявольский.

Так оно и бывает в этом аду.

Смерти противятся те, кто уверен, что этой встречи не избежать. Вернер знал, глядя на звезды, что впереди еще достаточно шагов, еще достаточно путей до того перекрестка, где они встретятся и пойдут вместе. Вернер Базилковский и Джо Блек.

Он странствовал от Бискайского залива до Каспийского моря, от африканского Золотого рога до холодных лесов северной Пруссии, но откуда бы ни двинулся, куда бы ни устремился, дорога вела его через равнинную землю меж реками, через Банат, где ждала его Беатриса.

А Беатриса была терпелива, постоянна, верна.

– Любовь сопровождают две спутницы – доброта и терпение, – говорила она себе в утешение, сдавленная тягостными мыслями, что шумят, как море в шторм.

Беатрис ткала посмертный покров, а ночью тайком разрывала его, выкрадывая время до возвращения Вернера. И никогда – в отличие от тех женщин, что неизмеримо любят, с постоянством страдают, одинокие и ранимые, и вследствие неуверенности, муки и страха потери донимают своих любовников любопытством, – никогда не позволила себе спросить Вернера, куда он отправляется и в какой день вернется. Она молча смотрела на него, пока он одевался, и вслед ему, пока он исчезал за холмами туманных облаков.

– Следует ли толковать вещи, чей объем для нас неохватен? – спрашивала тогда Беатриса.

И все же она каждый день прислушивалась к одной ей ведомым знакам, толковала чудеса и тосковала по нем…

Мечту она претворила в действительность, ибо призрачная жизнь подарила ей запахи и краски уединенной розы ее угрюмой каждодневной истины.

Время шло, приходили многочисленные женихи, ловкачи, ветрогоны, видные городские деятели и благородные светские люди. Их влекла красота, тайна и слухи о богатстве, но они были вынуждены отказываться от своих замыслов.

И Беатриса отказалась от задумки в солнечный полдень погрузить лицо в деревянную ванну, полную родниковой воды, в которую прежде следовало бросить три листа лавра и добавить пять-шесть капель синих чернил, чтобы увидеть на дне другую историю, в которой она очутилась бы, вынырнув из прозрачной воды.

Она решила остаться. И ждать…

Ее сердце трепетало лишь тогда, когда приблудный теплый ветерок пальцами в пепле от тополя писал первую букву ее имени или когда в сумерках приносил запах лесных фиалок.

Она знала, что он в пути: то был аромат его кожи.

Беатриса скрывала улыбку, словно старую тайну.

Осуждена на вечную любовь. Привыкла ждать, будто Пенелопа, о храбрости и терпении которой они читала в книгах. И она, как Пенелопа, верила, что Одиссей придет и навсегда останется рядом с ней. Беатриса, однако, знала, что их одиссея не заканчивается с его приходом, но его жизнь без принадлежности никогда не длится на одном месте, – окончание саги Вернера Базилковского будет где-то в холоде Альп, в чумной дельте Дуная, среди дубов в лесах Карпат, в черноте, где темнота не приходит только с неба, но, как и здесь, является из равнинной земли паннонской, из сокрытых ее отверстий, каплет с березовых ветвей. Его мрак будет непроходимым полем, в котором только она найдет его.

Пока Базилковский отсутствовал, Беатриса часто представляла себе, где он, в каком городе остановился, в чьей постели заночевал. Мокнет ли под дождем, терзаемый страхом, изорванный ветром. Ранен ли он, одиноко ли ему, подносит ли ему кувшин вина пышногрудая, широкобедрая улыбающаяся женщина, с черными глазами и каштановыми волосами, полными запаха Средиземного моря, или в корчме где-то на севере накладывает куски печеного мяса вепря веснушчатая девушка с тонкими губами.

Вздыхает ли он громко, как когда делит ложе с ней, или печально молчит, предаваясь страсти с незнакомой красавицей, погруженный в топь стыда, в грязной гуще измены. Выговаривает ли звук за звуком ее имя, будучи с безымянной проституткой. Та женщина, выбранная деньгами, – ласкает ли она ему солнечное сплетение, израненный лоб, уши, взмокшую шею. Целует ли ему соски bella putas с серьгой в языке и допускает ли, чтобы он заполнил ее теплым семенем.

И это не была ревность. Это было желание, неутолимое желание в любой момент знать, где Вернеров след, где ширится его запах, раздается его голос и где может быть пролита его кровь.

Беатриса подошла к столу с эфирными маслами.

С неизъяснимым терпением, не обращая внимания на вестников Хроноса, без страха за свою красоту, будто она была морской русалкой, осужденная демонами оставаться соблазнительной женщиной, она позволяла времени течь, словно лед вниз по реке.

– Пока я есть в твоем сердце, ты будешь прекрасна, – сказал Вернер, пока Беатриса купала его в деревянной ванне.

– In uns selbst liegen die Sterne des Gluck[16], – ответила Беатриса.

Она мыла его терпеливо, нежно, словно мальчика, усталого с дороги. Пыльного, взмыленного от пота. С новыми, только что заросшими рубцами на теле. И знала, что перед ними нет ни дня покоя, что для них нет будущего. Знала, что эту игру придумал Государь – тот, что держит нас на ладони, и примирилась с этой судьбой, данной Всевышним. Потому она и ждала. И пользовалась каждым мгновением, чтобы быть нежной, чтобы доставить ему радость, чтобы быть рядом с ним, трогать его, прикасаться своей кожей к его коже, желая этим сказать: утешена верой в то, что, может быть, Вернер Базилковский, воин и старец, принадлежит всем, но только ее, только ее —

Беатрис Латинович – любит.

* * *

Она закрыла глаза.

Ей помнилось: игра начиналась так, что Вернер искусно и складно, словно змея, спускался вниз, в ущелье ее межножья, в сокровенную пещеру, что ждала, пока будет открыта, где нежно кончиком языка касается ее краев, а затем жадно глотал соленое мясо пульсирующей мидии, освобожденной от ракушки, губами втягивал его в глубину рта, словно пожирая. Она стонала, тяжело дышала, всхлипывала, неразборчиво вскрикивала, нарушая своими громкими вздохами ритмы дня и ночи, желая добраться до вершины наслаждения, этой маленькой смерти, жаждая триумфального быстрого окончания своего восторга, смиренная в сознании, что ей предстоит еще наслаждение, что он, липкий от ее соков, доберется до ее груди с набухшими розовыми сосками, которые он лизнет, каждый два раза, словно ритуал, а затем поцелует ей шею и подбородок, потом губы, в миг, когда его пурпурная жила войдет в нее, тихо, словно искусный соглядатай, и начнет медленно заполнять ее, в неровном ритме, пока не лишит ее разума и не наполнит медом любви.

– Твое семя пахнет акацией, – молвила Беатриса в первую ночь, когда они были вместе, на берегу реки, на разостланной медвежьей шкуре, сокрытые под зелеными кронами широкоствольных тополей, отмеченных для порубки. Одна капля стекала у нее по подбородку. Он снял эту каплю семени пальцем, поднес к носу, а затем сунул палец себе в рот.

– Запах моего детства. Это осталось в пустом сердце – запах акации как единственное воспоминание. Это, любовь моя, след, по которому ты всегда можешь найти меня, – сказал Вернер Базилковский под кронами тополей и говорил так всегда в конце их любовной игры.

– И запах лесных фиалок. Так пахнет твоя кожа, – тихо ответила Беатриса, страстно приближаясь губами к его животу. Она желала его. Желала еще ласки, еще немного его, и теплыми губами пустилась в безвозвратный путь необозримыми просторами нежности. И каждый раз она так легко находила узкую расщелину, сквозь который она пробиралась в поисках сокрытого мира страсти, в котором мы не знаем, где находимся, когда жар угаснет и наслаждение рассеется.

Вернер сомкнул глаза и утонул в небе…

* * *

Потом он уезжал.

Исчезал, словно ночной призрак на рассвете. В белизне.

То было время, когда в комнатах, на вилле, на земле, под властью ночи прекращается всякое движение и когда встречаются

Nox intempesta —

Время, когда прекращается всякое движение, и песнь петухов

– Galicinium.

Вернер Базилковский исчезал, подобно бледным пятнам в зеркале, теням с золотых канделябров, отпечаткам пальцев с начищенных серебряных столовых приборов, с шероховатых стен ее палаты.

И в то утро, когда впервые пропел черный петух на изгороди, Беатриса поняла, что никогда не останется одна, пока отвечает любовью.

Она вознесла молитву, единственную, которую знала:

– Вспомни, о всемилостивая Дева Мария, что испокон века никто не слыхал о том, чтобы кто-либо из прибегающих к Тебе, просящих о Твоей помощи, ищущих Твоего заступничества, был Тобою оставлен. Исполненный такого упования, прихожу к Тебе, Дева и Матерь Всевышнего, со смирением и сокрушением о своих грехах. Не презри моих слов, о Матерь Предвечного Слова, и благосклонно внемли моей просьбе. Аминь[17].

Холодные пальцы страха коснулись ее горячего лба, сомкнулись вокруг ее тонкой шеи. Беатриса упала на колени. Бессильная. Одинокая.

– Моей судьбой будет – безотрывно наблюдать за собой, следить, как я старею в этом быстротечном облике, – успела прошептать Беатриса.

Донесся звон, первый, самый громкий звук перезвона, тот, что лучше всего слышен, сразу после удара, дрожью металла из средней трети колокола. Потом раздался гул, второй тон, через некоторое время, – он рождается колебаниями металла нижней трети колокола, в то время как третий тон возникает в верхней трети колокола, – мутный и часто неприятный, ибо колокол в этой части гремит. Беатриса любила неповторимую музыку колоколов и с точностью различала умение звонарей. Среди них были такие, что тянули за веревки неохотно и беспорядочно, но были и те, что, словно Константин Сараджев, музицировали на колоколах.

Затем перезвон утихал, лишь мутный отзвук, словно тяжелое дыхание изнуренного любовника, еще витал в воздухе.

Беатриса молчала.

Успокоенная

разоружающим удовольствием и

обезболенная

страданием…

* * *

И сейчас его не было здесь, рядом с ней…

Но Беатриса слышала музыканта из золотых времен – он передавал ей послание от Вернера:

Возвращусь, как возвращается припев из дальних стран,

В твою мечту, довершенную бедой,

В простор твоих снов, чтобы быть с тобой,

Моя тень проберется, словно с флейтой Пан!

* * *

Распростертая на кровати, со стилетом между грудей, Беатриса призывала своего любовника отголоском еще одной вершины наслаждения.

Страшной вершины, как сны, полные желания.

Дивные, словно прожитые в пору ночи, когда прекращается всякое движение.

Nox intempesta

GALLICINIUM

(песнь петухов)

Завтра нам отправляться на гильотину. Если не завтра, то послезавтра. Будем же ходить спокойно под солнцем до конца, сознательно не сознавая намерений и гонений. Солнце позолотит наши лбы без морщин, а ветерок донесет свежесть тем, кто отрекся от желаний.

Фернандо Пессоа

Александра Тиганича пробудила не песнь петухов, что в первый раз дают о себе знать в этот волшебный час, но холодное дыхание смерти, искаженную тень которой он в последние дни замечал по стенам дома и в скрытой тишине виноградника, неправильными каскадами спускавшимися к Дунаю.

Его не удивил приход смерти, явившейся, словно путник издалека, в ранний утренний час, ибо список грехов есть открытое приглашение для старой грации.

Он знал, что встреча с Никосом Евангелосом Трисмегистосом несколько месяцев назад не была случайностью, хотя в первое мгновение могло показаться единственно так, но уведомлением о том, что почтенная госпожа двинулась в путь и что скоро в синий летний послеполуденный час, в темную облаченную в осень ночь, в белое, одетое морозной роскошью утро – она дойдет до его виноградника.

Александр Тиганич редко покидал старый каменный дом над Дунаем. Два помещения над глубоким подвалом в скале. Узкая кровать и железная плита с шестью конфорками, привезенная из кухни одного пожоньского ресторана. Кресло из салона господина Будишина. Дубовый сундук для белых рубашек и постели. Перед домом – два абрикосовых дерева. Крыльцо в тени. Стул из ивовых прутьев и массивный деревянный стол на одной ноге. Шляпа, повешенная на сучок от отломанной ветром ветки. В окне – нож, длинный и тонкий, в кожаном футляре с металлическими вставками по краям. За домом – глубокий колодец. Деревянные ведра на домовой балке, всегда полные свежей воды, а чуть поодаль – высеченная в камне ванна, совершенная для послеполуденного летнего зноя. Кусты лимона, лавра и малины в заповедном уголке, ограниченном красной стеной насыпи над виноградником, низкая стена из глины и дробленого камня, и задняя часть дома. Уютный двор, скрытый от дыхания мороза и руки северного ветра.

Виноград, вино и варенье из абрикосов с лимоном из собственного сада он менял на другие товары таким образом, что плоды своего производства оставлял в один и тот же день и час у распятия на верхней дороге, с которой вел путь к его имению. Уже после полудня он находил там в деревянном ящике свертки с маслом, сахарную голову, завернутую в бумагу, мешки с солью и мукой. Хлеб он пек сам – два вида: с диким чесноком и красной паприкой и «праздничный» с изюмом. Он ел вареную речную рыбу – сома в томатном соусе, сазана, вымоченного в пиве, и сушеную стерлядь. Лодочники оставляли ему часть улова в верше возле желтого камня на нижнем пути, что извивался вдоль речного берега, в обмен на флягу красного вина, а пастухи – козий сыр и перепелиные яйца. Свинины и курятины он не ел, обожал фрукты – особенно ягоды, малину и ежевику. Воды из колодца и вина было достаточно для долгой и хорошей жизни. Иногда ему не хватало разговора, и часто, декламируя Ленау, он разгонял наглых скворцов, песней призывал корабельщиков, а рассказами – сны. Это был неповторимый ритм одиночества. Тиганич сам лечил и болезни, приходящие с годами и частыми изменениями климата, не советуясь с врачом, не пользуясь аптекарскими порошками и новейшими медикаментами. Подорожник, виноградная ракия, мята и ромашка. Он никуда не ездил, кроме как вечером последней пятницы в месяце – в публичный дом мадам Софи Шнайдер. Никто не видел, как он пробирается сквозь виноградники и фруктовый сад до первых домов, никто никогда не встречал его в темных окраинных переулках, никогда не узнавал его под черной широкополой шляпой и не обращался по имени, вплоть до того ужина в Турну-Северине, когда в самой узкой городской улице он встретил Никоса Евангелоса Трисмегистоса.

Они почти столкнулись в узком проходе, что вел к реке, однако такую фигуру он не мог бы обойти стороной и на столичном бульваре.

– Диганити, – обратился к нему Никос Евангелос Трисмегистос, – могу ли я у вас купить немного белого вина? Мне сказали здесь, что ваш feigentraube лучший в округе.

– Вкусы различны, приятель, когда говорят о вине и о женщинах. Я с радостью поговорил бы об этом с вами, но мне кажется, господин, что вы спутали меня с кем-то из ваших знакомых, – любезно отвечал Тиганич.

Виноградарь остановился, а затем, словно его не касалась путаница, скорее двинулся как можно дальше от Трисмегистоса.

– Ты не обязан откликаться, приятель, хотя Диганити – знаменитая фамилия в этой части мира, до которой, насколько я знаю, словно по Дунаю альпийский лед, добрался твой пращур Георгий, – сказал Трисмегистос. Подождав немного, он продолжал: – Я знаю, что все это тебе давно хорошо знакомо. Кроме того, приятель, я знаю, что ты человек опытный и мудрый и понимаешь, что его грехи, как и грех твоего деда и твоей семьи, невозможно обойти – теперь и никогда, – как теперь ты, в этом узком проеме, пытаешься обойти меня, – сказал Трисмегистос.

– Вас подослали, – посмотрел на него Тиганич.

Перед ним стоял высокий, одетый в черную кожу человек со зловещим взглядом.

Страшный посланник. Экзекутор.

Тиганич помнил эту встречу, словно она была вчера – в его памяти жило каждое произнесенное тогда слово.

– Ошибаешься: я лишь вестник, Евангелос Трисмегитос, и моя задача – передавать сообщения, одно из которых в твоем случае гласит: почтенная госпожа сделала свой первый ход. Это означает, что у вас имеется еще достаточно времени, чтобы завершить начатые дела и подготовиться к замечательному путешествию. Правду сказать, я не знаю, почему мне пришлось проделать такой длинный и непростой путь всего лишь из-за греха семьи мошенника, последним отпрыском которого являетесь вы, – очевидно, кто-то остался у вас в долгу в результате вашего предыдущего дела, – заключил Трисмегистос.

Тиганича это не удивило. Когда чувства вправлены в суставы покоя, а дни и годы гниют, упакованные в непромокаемую бумагу одиночества, ожидаемо, что человек начинает понимать, что не существует внезапных перемен, неожиданных событий, удивительных сюрпризов, необъяснимых чудес, ибо все, что происходит с ним, ночью ли, днем, летом или осенью, наяву и во сне, для него приемлемо и обычно. И любовь, и богатство, и болезнь, и смерть. Все.

И жизнь, конечно, – суровая, бренная, утомительная жизнь.

Тиганич так же, как его прадед, как и все его предки, верил в скоротечность как неизбежность. Если бы у них был герб, на нем был бы изображен одуванчик. Красивый цветок. Но слабый. Ранимый дыханием ветерка.

Поэтому род Тиганича мало значения придавал себе и еще меньше – другим.

Встреча с посланником тоже не удивила его.

Может быть, Тиганича слегка смущало и в какой-то мере разочаровывало то, что это сообщение странствовало так долго, годами, поколениями – и что почтенная госпожа послала этого черного человека – влаха, грека или серба – со странной фамилией, чтобы тот принес ему долгожданную, даже желанную весть. А ведь это могло случиться без расходов, помпы и особых явлений, например: от сердечного приступа в привычном публичном доме Софи Шнайдер, или от укуса шершня в винограднике, или от внезапной эпидемии лихорадки. Но так не случилось. Нет. И теперь неважно, что сброшена та поклажа неизвестности, что сброшена последняя вуаль, под которой нет тайны. Впрочем, есть столько более важных вещей в этом мире, чем сообщение о смерти винодела с дунайского берега и приезда роскошного черного экипажа в небольшое поместье на солнечной стороне Карпат, оберегаемое левой стороной реки, через которую в давние годы Аполлодор из Дамаска спроектировал мост с двадцатью арками.

Тиганич посмотрел в сторону реки.

«Такого безопасного и красивого перехода через могучую реку теперь уже нет», – подумал Тиганич, пытаясь разгадать, каким путем всадник спустился к городку Дробета. – «Точно не с востока: его одежды пахнут снегами северных лесов, а грязь на сапогах желтого цвета и трудно стирается, подобно грязи с берегов Каспийского моря», – размышлял винодел о пришельце. «Он старше, чем кажется, и знает прошлое как свои пять пальцев, а время перед ним не показывает себя», – заключил про себя Тиганич.

Тиганичу всегда казалось, что прошлое лучше, чем отведенные ему дни – он верил, что нет истины, помимо вымышленной.

Вечер сокрыл их лица. Только глаза светлели в темноте. Словно у зверей.

– Выпьем по бокалу вина? Поблизости, господин, есть одно приличное и спокойное заведение, которое уже много лет я снабжаю вином, так что вы можете увериться, каков на вкус мой совиньон, хотя я рекомендую неповторимый cabernet franc, с ноткой дикой лозы nohe и несколькими тайными составляющими, – предложил Тиганич.

– С радостью, господин…

– Диганити, Тиганити, Тиганич или как вам угодно – может быть, как здешнему люду проще: Тиган. Алессандру Негру Тиган, – ответил винодел.

– Понимаю эту игру имен – и я бы в другом месте, в других обстоятельствах, может быть, отозвался бы на имя Викентий Маркович Гречанский, и это было бы мне куда приятнее, чем тащить за собой этот греко-влашский груз имени и фамилии. Но теперь по городам и странам на Дунае проще и легче путешествовать без сербских зацепок в именах, – сказал Евангелос Трисмегистос.

Тиганич не ответил ничего, лишь пожал плечами и зашагал по улице.

Пройдя мимо закрытой рыбной лавки и нескольких домов, в которых уже горели ночники, они дошли до двухэтажного дома, выпуклые окна и украшенные коваными оградами балконы которого смотрели на площадь перед причалом.

Поднявшись на несколько ступенек, облицованных жолнайской плиткой, они вошли в теплое, ярко освещенное помещение.

Дунайская стража.

Несколько бородатых, склонившихся над стаканами лодочников в непромокаемых плащах обернулись в тот миг, когда скрип петель на массивных деревянных дверях огласил вход двоих посетителей. Но это было лишь на миг, так как здесь, словно в любом порту, пришлых людей много и внимание привлекает лишь, если в корчму, затхлый кабак, холодный зал ожидания на станции на краю света, в элегантный вестибюль гостиницы или ресторан войдет хмурый полицейский, шумный офицер в сопровождении солдат, или если в отгороженное предрассудками мужское пространство вступит дама. В тот вечер в Дунайской страже все были отягощены собственными рассказами, неразрешимыми проблемами и хмелем.

Лишь только Панайот Греч, многолетний владелец кабака, до недавних пор житель Карашова, покатоличенный серб (его отец звался Стефан Греческий), знал, кто эти двое только что вошедших посетителей.

– Панта, брат, дай одну некрещеную склянку caberne frank из моего погреба, – сказал Тиганич, когда они проходили мимо стойки, направившись к свободному столу.

– Сейчас, Негру, – ответил кабатчик.

– Итак, почему вы еще важны кому-то, господин Тиган? – спросил Никос Евангелос Трисмегистос.

– Разве вы, господин, как вы сказали, не передаете только сообщения? Да и узнай вы это важное или потаенное обстоятельство, получи вы ответ на ваш вопрос, какой был бы прок для вас? Вы принимаете решения просто, без проявления чувств и стремления к справедливости, словно морейский паша, который приказал крестьянам на Пелопоннесе принести из дома чудотворную икону и бросить в пламя и обещал им, что святое изображение, которое пощадит огонь, примет и будет всегда почитать. Ничто для вас, господин, не важно из того, что я думаю или знаю, а вам известно, что огонь пожирает все, не распознавая ни красоты, ни святыни.

– Истина, Негру. Мы выпьем вина и пойдем каждый своей дорогой. Эти два золотых в кожаном мешке я оставляю вам. Пожалуй, за услуги Харона, – ответил Трисмегистос, достал черный кожаный мешочек и положил его перед Александром Тиганичем, как раз в тот момент, когда Панайот Греч опустил на деревянную доску стола бутылку с вином и два стакана.

– Заплатите в другой раз, сегодня за наш счет, господа, – сказал кабатчик и быстро удалился от их стола.

– Вы напугали человека, – рассмеялся Тиганич.

– Меня не знает грешная душа или только угадывает, кто я, откуда и по какому делу прихожу. Та мука собственной точки зрения и собственного заблуждения сооружает роскошное обиталище тягот, ибо если бы он знал, кто я, как знаете вы, ему было бы, как вам сейчас за стаканом этого восхитительного вина, возможно, намного легче. Человек очень хорошо знает, насколько тяжела его ноша и когда треснет хребет. Сам себе человек – самый честный судья.

– Я не знаю, печален свет или зол, меня это не занимает, ибо чужое страдание мне скучно и оставляет меня равнодушным. Знаете, кто это сказал? – спросил Александр Тиганич.

– Я слышал эти слова от одного португальца, который любил океан и часто сидел на песчаном пляже у Эшторила, погрузив ноги в песок. Он был писателем. Поэтом – и добавлял к этой мысли: если они не плачут и не вопят, что раздражает меня и мешает мне, я и плечами не пожму – так глубоко и тяжко мое презрение к ним – и к их страданию. Неприятный человек, можно было бы сказать после этого, однако нет, то была искренняя и неиспорченная душа, – ответил Трисмегистос.

– Это сказал мой предок, Георгий Диганити, – сказал Тиганич.

– Так странно, приятель, что тождественная мудрость может найтись в уме продувного мошенника и отыскаться в бумагах философа и литератора. Хотя, может быть, это вовсе не чудо. Преступность должна быть под рукой науки, на шаг впереди закона, ибо ее сохранение зависит от творческого ума, фантазии, знания математики и готовности измыслить преступное новшество. Она гонит вперед…

– Она – зло этого мира. Преступность, может быть, дорогой мой приятель, направляет вперед, но направление это ложно. Разве не лучше было бы, если бы его вообще не было, если бы ни у кого не было потребности выдумывать способ, как противопоставить себя неподобающему поведению, – разве не были бы люди тогда сосредоточены на здоровье, искусстве, долголетии, красоте… Сколько золота потрачено на опустошенные земли. Драгоценных камней на разрушенные города. Денег на кровь. Разве победитель заслуживает вечности? – промолвил Тиганич.

Никос Евангелос Трисмегистос посмотрел на него. Опытный вестник встречал немного таких смиренных и мудрых людей в неприятные минуты. Честных перед собой. Настоящих перед историей. Пытливых в определении заблуждений. И добра, и зла. Евангелос Трисмегистос, впрочем, обычно разговаривал с заносчивыми правителями и нетерпеливыми мятежниками. Кровожадными. Трусливыми. Убогими в шелках.

«Может быть, потому этот человек заслужил внимание вышних сил», – подумал Трисмегистос.

И прежде чем он успел что-то сказать, его собеседник продолжил:

– Мой предок Георгий Тиган обманул Дьердя Дожу. Предал вождя крестьянского восстания и вместе с его соратником Радославом Челником перешел на сторону князя Ивана Заполи. В битве под Тимишоарой он сыграл ключевую роль, показав Петру Петровичу и его коннице, где ударить, в каком месте войско повстанцев слабее всего.

Георгий Диганити из интереса и из-за дурной репутации сменил имя и веру, а был он, господин, тоже мошенник, сладкоречивый обманщик и женский угодник. Много наивных душ за царские дукаты привел он в грязные равнины земли меж реками. Три года он непрестанно путешествовал. Отправлялся из Страсбурга или Вердена, мрачных городов в Эльзасе и Лотарингии, через Мюнхен и Эмону, следовал дальше по зеленым полям вдоль реки Дравы, а дальше по грязи междумурских лесов и бескрайним лугам славонским, переправлялся через Дунай и часто вышедшую из берегов Тису и приезжал в Банат. Он водил караваны, платил пришельцам золотом, раздавал участки, деревянные дома и неустроенные хутора, потом уезжал в Вену, в теплые, опрятные царские канцелярии, в которых переселение народов было выдумано и устроено как важный государственный план. В царствующей Вене ему из государственной казны платили деньги за службу монархии, а он, довольный и богатый, из этого дивного города отправлялся в поисках новых наивных жертв zuckerwasser рассказов о новой жизни в благородной земле паннонской.

Однажды Тиганити убедил жену кузнеца из Остхауса пуститься с мужем в далекий и неизвестный путь.

У Штефана и Эммануелы Гойгнер не было детей, они едва сводили концы с концами, работая в небольшой кузне, под натиском долгов и конкуренции в городе и окрестных местах. Обещание, что, когда они прибудут в «прекрасный и благородный Банат, где есть имение, чей край неохватен взгляду», Тиганити возьмет Эммануелу в жены, было достаточной гарантией для наивной женщины. Кузнецу Тиганити сразу дал двадцать дукатов и царскую грамоту, которая подтверждала владение кузницей в имении у Валканя. В ту же ночь Эммануела вошла в мастерскую, пока Штефан спал в комнате на втором этаже. Кузнец был доволен предложением Диганити и изнурен изготовлением подков, которые в те дни в Эльзасе расходились как хлеб и соль. Ночь была холодна, но непогашенный огонь еще оставлял приятное тепло в мастерской.

Февраль в Альпах – не приятный месяц. Тиганити лежал на распростертой медвежьей шкуре (он много раз рассказывал, что опасная зверина напала на него на горе Медведнице у города Аграма и что он перехитрил разбесившуюся самку так, что отсек у себя мочку уха и положил между двумя скалами, где и застряла голодная неуклюжая медведица, привлеченная кровью. Он убил медведицу ножом, длинным и тонким, который хранил в кожаном футляре с металлическими вставками по краям. Ледяную ночь на горе он провел в утробе мертвого животного, а наутро стер кровь снегом. Потом он снял с медведя шкуру, которая с тех пор защищала его в пути от холода, а звериные когти – от всякого другого зла). Не знаю, рассказал ли он эту историю и жене несчастного кузнеца, но когда она пришла к Георгию, тот был уже полностью наг и готов.

Эммануела, не колеблясь, подняла длинную ночную сорочку из грубого полотна и отважно села на престол. Груди, крупные и белые, которые выбились из широкого выреза, Георгий Диганити сразу начал целовать и покусывать. Мороз за стенами ломал деревья. Луна стояла желтая, словно дукат. Жена кузнеца тихо стонала, покачиваясь, легко, терпеливо, словно плыла по волнам теплого моря. Диганити, как рассказывали, был одарен природой как мужчина и искусен как любовник, готовый отложить собственный миг наслаждения и продлить удовольствие женщины. Эммануела Гойгнер проходила с ним сквозь огненные обручи, ледяной дождь и водопады страсти. Она умирала и снова оживала с каждым его движением. Эта игра продолжалась всю ночь, и было в самом деле неожиданностью, когда Эммануела – внезапно, словно пробужденная песнью петухов в миг, в который Диганити с тяжелым вздохом падающего от усталости зверя оставлял свое семя в ее глубине – поднялась с его тела, быстро и легко, словно ничего не произошло в ту февральскую ночь, холодную настолько, что вместе ночевали пес и кот. Когда несколько месяцев спустя они прибыли в Банат, Диганити сообщил, что срочно вынужден ехать по делам в Вену. Эммануелу, уже давно беременную, он оставил с мужем, который ничего не знал об их связи и планах. Вернувшись в конце зимы в равнинную землю меж реками, в доме близ Валканя он не нашел ни кузнеца Штефана, ни его жены Эммануелы, – рассказывал Тиганич.

– Их тела обнаружили в густых зарослях камыша у реки Златицы. В документах городской полиции значится, что из-за разложения не представилось возможным утвердить причину смерти. И так осталось навсегда невыясненным, убил ли Диганити кузнеца Штефана Гойгнера и его жену Эммануелу или кто-то, подосланный им, или, поняв, что их обманули, и представляя себе скорый крах, они сами свели счеты с жизнью… Остались две могилы на местном кладбище и ребенок. Голодный ребенок, которого Диганити нашел в ветхой конюшне на почтовой станции в местечке Валкань, чья метрика была на имя Георгия Тиганича, – подхватил рассказ Трисмегистос.

– Да, господин, это был мой прадед. Маленький незаконорожденный впоследствии сделался солдатом. Суровым воякой без сердца и без размышлений. Он служил под началом Петра Чарноевича. В ходе революции 1848 года Эммануел Тиганич гарцевал на коне перед Великой Кикиндой, предводительствуя в нападении на своих земляков, окопавшихся в мелких рвах у Мокрина. После победы венгерской армии в этом столкновении Тиганич принялся запугивать население, прибегая к жестокостям для острастки. Жители Великой Кикинды ненавидели Тиганича больше, чем Петра Чарноевича, о котором давно говорили, что он предал своего славного предка. Эммануел Тиганич был так ненавистен народу потому, что решения полевого суда, вынесенные по кратком рассмотрении дела, претворял в жизнь мгновенно и безоговорочно. Он не проявлял милосердия ни к мужчинам, ни к женщинам. После экзекуций и наказаний палками он сидел в кабаках, пил и веселился, – говорил его потомок.

– Его сын родился в Вене.

– Это был мой дед, – подтвердил Тиганич.

– Но горячая кровь не дала ему успокоиться в этом городе, так? – спросил Трисмегистос, словно полицейский следователь.

– В одну ночь, полную ледяного дождя, он пропал. Стоял январь. То была такая же январская ночь, как та, в какую он был рожден, под нечленораздельные крики Юлианы Фернетти, моей прабабушки из Сотомонте, – сказал Тиганич.

– Так он попал в Монфальконе? – спросил Трисмегистос.

– Да. От награбленного у невинных путников по темным альпийским лесам в Триесте он выстроил дом недалеко от Palazzo del Governo, из герцеговинского камня и дубового дерева из города Делнице. Большой дом, с балконами, обращенными к морю. Его имя было Амадео, а фамилию он произносил на итальянский манер: Тиганити. Он владел небольшой флотилией, кабаком и торговлей на Ponte Roso, а на самом деле предводительствовал в разбойничьей шайке, которая промышляла на южных склонах Трновского плато и по Идрии. Когда неосторожных бандитов окружили у Лозицы австрийские солдаты, те, нечистые и неверные, выдали своего главаря уже после первых угроз и пощечин. Амадео Тиганити не испугался, поскольку знал, что денег у него довольно и что мешком золота можно легко искупить и тягчайший грех. Эту неприятность он решил деньгами. В суде он не появлялся, а газеты обошли этот случай, словно прошлогодний снег. Вскоре после этого случая Амадео Тиганити умер от тоски по потерянным деньгам, но еще прежде от неуспеха авторитетом, подкупом, настояниями снять запрет, по которому ему возбранялось покидать город иначе, кроме как с письменного разрешения графа Помпео Бриджидо, управляющего Свободного портового города Триест. Он молчал несколько месяцев, претерпевал этот стыд и раздумывал, что ему делать, а потом, скрытый под плащом, в ночном мраке, полном дождя, прокрался из дома к порту и на своем бриге La luce вышел в Триестский залив. Он повесился на корабельной мачте и висел так два дня, словно старый стяг. Граф Бриджидо приказал снять его с виселицы только после того, как наглые чайки стали разносить по всему городу части тела Амедео. Глаза, печень, кишки… – увлеченно рассказывал, очевидно желая наконец разделить эту историю с собеседником, Александр Тиганич.

– И что было потом? – спросил вестник.

– После него осталось достаточно имущества и двое детей: мой отец – человек без образования, но с врожденным умом, и Кристина, красивая девушка с телесным изъяном. За Кристиной дали большое приданое, и она вышла замуж в Мюнхене. А мой отец Флорентино Тигатини продолжал жить в Триесте, как пустой мешок, полный высокомерия. Он стал ненавидимым городским ростовщиком, наживающимся на военных действиях. Человеком, чей лучший друг – тайный счет в швейцарском банке. Флорентино без необходимости не покидал дома и не выходил на улицу. Его охраняли двое парней родом из Черногории. Он не платил им жалованья, а за услуги позволял их семьям вести торговлю в Триесте.

– Убит неподалеку от церкви святого Спиридона? – спросил Трисмегистос.

– Именно тем утром он подумал о том, что мог бы хоть на день стать честным и щедрым человеком. День святого Василия был славой тех, кто, плывя сквозь вечность, носил фамилию Тиганич и определял себя как православные. Вспоминая о прадеде, который двинулся в путь из древнего Тергеста, и мой отец подумал, что под заступничеством святого Василия мог бы хоть немного облегчить душу. Ему не суждено было передать конверт, который он подготовил для священников церкви святого Спиридона. Его убили в ста шагах от храма на Ponte Roso.

– Дом остался пустым?

– В том доме я родился.

– Он был завещан Сербской православной церкви в Триесте. По твоей воле? – спросил Трисмегистос.

– Не знаю, приятель. Я так никогда и не прочел отцовского завещания. Не знаю, писал ли он его вообще. Я уехал из Триеста, когда узнал о существовании этого виноградника и каменного дома, окна которого смотрят на Дунай. Живу здесь, пытаясь не думать о прошлом, – пояснил Тиганич.

– Тридцать семь лет?

– Я не считал дни, не желая перегружать жизнь.

– А ты, Негру, ты, приятель, в чем твой грех? – упорствовал Трисмегистос.

– Оцени сам. Я никого не ограбил, никого не убил. Никого не обманул и не довел до сумасшествия. Я тихо жил в своем заповедном имении все эти годы, числа которых не знаю и сам. Мне никогда не были ведомы ступени времени. Я позволил ему течь, проходить, веять, словно ветер. Я посвятил себя работе в винограднике. Пытался определить значение красоты – она есть первый и прекраснейший лик искусства. Противостоял смерти, которую в нашей семье все так щедро угощали, словно сластями на ярмарке. Я не женился. Не оставил потомства. Я – последний грех этого дурного семейства с тремя фамилиями, и я принял это. За мной нет никого, кто причинит кому бы то ни было зло и несчастье.

– Как это – грех? – спросил Трисмегистос.

– Так я считаю, приятель, а ты оцени. Я пытался тишиной, уединением, добротой остановить этот долгий ритм преступлений и, может быть, тем совершил ошибку, ибо мы, Диганити, Диганич, Тиганич и в конце концов Тигру, и кто знает, как нас еще назвать, были для этого предопределены. Я прервал череду, и зло в мире были вынуждены делать другие, лучшие, более ценные, чем мы, те, у которых грех не кроется в душе и не живет в сердце, но ради равновесия между людьми, дурными и хорошими, они вынуждены были так поступать.

– Это странно, – сказал Трисмегистос.

– Я не мог делать таких вещей. Истину сказать, господин, люди мне не приятны. Я не могу лгать. Не ненавижу людей, но могу сказать, что я их не выношу. Они много разговаривают. Шумят. Они говорят глупости, их одолевают неразумные желания. Им хочется богатства. Их обременяет имение. Они лгут. Обманывают своих ближних. Убивают из корыстолюбия. Люди злы, господин. Мне это неважно, пусть живут как хотят. Поэтому я покинул город. Сбежал из толпы. И теперь с тобой, приятель, я неохотно разговариваю в этом кабаке, перед временем петухов, когда приходят все предвестия судьбы, как больше года назад я в винограднике говорил о мерзкой жизни и злобе людского рода с одной старухой, которая показалась мне госпожой смертью, – говорил Тиганич.

Внезапный порыв ветра с шумом открыл двери кабака.

Трисмегистосу показалось, что в открывшемся пространстве он видит синеву моря, далекого и спокойного, как стекло.

– Вы знаете ступени ночи? – спросил Трисмегистос, чтобы повлечь разговор к другому берегу, но Александру Тиган, последний отпрыск семейства с тремя фамилиями, совсем его не слушал.

– Мне будет не хватать тишины и дивной красоты утра в винограднике. Пение птиц, ароматы и весенний Дунай, голубой от льда, позолоченный солнцем в полдень, а в конце дня облаченый в изумруд – но и красоты было довольно. Довольно для одной прекрасной жизни, – сказал Тиганич.

Одиночество и тишина возвращают человека себе, обособляя его от всего, что не есть его составная часть, то есть от всего, что не есть его органическое и его духовное.

– Что же, господин Трисмегистос, вы сказали, что вы так зоветесь в этих краях, не правда ли? – вдруг промолвил Тиганич и, заметив смущение собеседника, смело продолжал: – Теперь, когда я рассказал вам историю о вековом грехе моего семейства, я могу вам сообщить и подлинную причину вашего визита в эти края?

Никос Евангелос Трисмегистос принял удар в лицо, растерянный внезапным оборотом речи своего собеседника.

Внезапно все в его глазах подернулось пеленой, как бывает, когда в крови слишком много алкоголя или гашиша. Попав в западню между франковкой и ноа, Трисмегистос пытался сохранить здравый разум, однако напрасно. В расплывчатом молочном свете в кабаке Дунайская стража колеблющееся лицо незнакомого Тиганича исчезало, словно серебряная голова одуванчика под внезапным дуновением северного ветра. Вдруг Трисмегистосу показалось, будто он один сидит за столом, – будто слова, как обрезки бумаги, неудержимо разлетаются перед ним по деревянному кабацкому столу, по блестящему полу и лепятся к грубым голым стенам огромного помещения, а никто их не собирает, не читает и не слышит. Ему почудилось, что ответы на его вопросы – лишь немое эхо старой истории, которую он рассказал уже тысячу раз. И в тот миг улыбка Тиганича и его черные печальные глаза снова засветлели перед Тримегистосом, выплыв из сфумато опьяняющего табачного дыма.

Никос Евангелос Тримегистос встряхивал головой, словно зачарованный. Усталость смыкала его глаза. Он не мог понять, сидит ли виноградарь Тиганич или Тиган перед ним, напротив него или, словно имея злой умысел, подкрадывается к нему из-за спины. Трисмегистос не знал, откуда доносился голос отшельника.

В этом полуобмороке ему казалось, будто Тиган стоит позади, словно громадная, неохватная каменная фигура, и сразу затем – словно он размером с мышь. Обернувшись, Трисмегистос понял, что перед ним нет никого. Зал пуст, и по воздуху витает только тихий, зачарованный, словно галлюцинация, голос, говорящий ему то, что он, путешественник во времени, должен был знать – и не ведал.

– Вас послали сюда, к берегам прекрасного голубого Дуная, не для того, чтобы вы мне что-то сообщили, но для того, чтобы я вам кое-что дал. Доверил. По существу, дорогой приятель, этот «пакет» принесет вам из погреба хозяин Панайот Грек, когда я буду уже далеко от этого места. Он доверит вам красную бутылку, на которой написано Отелло. Но в ней не вино. Больше я ничего не могу сказать вам, не могу дать лучшего объяснения, кроме как – внутри находится одно, как мне верится, интересное послание, которое содержит официальное свидетельство и драгоценные сведения о путешествиях в равнинную землю меж реками. Автор этой хроники – Георгий Диганити. Возьмите бутылку и бумаги, на которых написаны мемуары одного ревностного обманщика на службе монархии KundK, с собой туда, откуда вы пришли, и передайте написанное тем, кто послал вас к моему порогу. Тем людям наверняка известно, что делать с этой истиной, – язвительно проговорил Тиганич.

Евангелос Трисмегистос медленно опустил голову на кабацкий стол, и в тот же миг под ним разверзлась бездонная пропасть сна.

* * *

В тот вечер несколько месяцев назад Тиганич так и не пришел в салон мадам Софи Шнайдер. Он никогда больше не ходил в тот дом удовольствия. Он возвратился в свой виноградник, готовый дождаться предсказанного последнего дня…

Тиганич помнил каждую подробность, каждое сказанное слово той теперь уже давней встречи с Никосом Евангелосом Трисмегистосом в Турну-Северине.

Грешный человек живет с постоянным ощущением того, что смерть скоро придет. Такой человек не считает лет и посвященно ждет этого момента. Терпеливо. Порой кажется, что это – мучительный путь и неприятное ожидание, но все это – скука, гадливость и безумие – часть расплаты за совершенный грех. Его тень длинна. И нет в ней ничего таинственного. Странного и необъяснимого.

В предыдущую ночь, когда настало время петухов, Негру написал черным по желтой бумаге:

«Ничто не было так, как я желал».

Это была фраза прощания. Горькая и точная. Ибо ничто, по его мнению, не было так, как он замышлял, желал, так, как бы он хотел, чтобы случилось на его веку.

Ничто.

Мрачное и суровое детство, печальное, занесенное днями нищеты. Нужды. Голода. Горьких слез в сырости ночи. Полное желаний, полное мечтаний, что роились, словно облака на голубом шелке неба.

Молодость, полная надежд, полная предчувствий, обрушилась в обрыв лет, в средний возраст борьбы за существование, призрачного успеха и неверных оценок.

Короткая мучительная любовь. Дурной выбор. Ссоры. Поражения. Поражения. Поражения.

Единственно – дети. Дети, ради которых стоило идти через эту невероятную историю, словно сквозь густой лес. Сквозь заросли папоротника. Их смех, игра, то, как они растут, заботы и страхи за их дни и ночи – все это стоило жизни. Если бы ничего больше и не было в жизненном круге, кроме них, синеглазых ангелов, можно было бы сказать, что этот мучительный срок был преисполнен значения.

– Но у меня не было детей. Я не смел, – прошептал, лежа в кровати, Тиганич.

Ему некому было оставить свое имущество, и он сокрушался – не из-за скорого и абсолютно неминуемого разорения огромного именья, но оттого, что завещание потомству для него было единственно возможным и верным решением, которое способен принять опытный, добрый, верный семье человек.

В молодости Тиганич часто видел, как может быть надменна и себялюбива старость, но большинство его предков с гордостью носили перевязь старости наподобие орденской ленты за заслуги перед потомством.

Откуда-то донесся крик петуха.

Люди много лет верили в то, что пение петуха может «прогнать смерть». Говорили, что там, где не поет петух, нет ни жизни, ни людей – в таких пустых домах, в покинутом городе, в таком краю дьявол готовится на зло.

Петух – защитник дома. Он поет по Божьему заповеданию.

Оповещает…

Но Тиганич не двигается с места. Лежит, словно в засаде, словно ждет врага, которого хочет застать врасплох, как будто не знает, что на самом деле пробил его час, в который смерть проведет рукой по его лбу, подобно матери.

Итак, он ждет. Терпеливый. Готовый.

Может быть, Тиганич мог уехать. Куда-нибудь, куда-то далеко, на другую сторону, на другой берег, что возделанней и лучше, чем этот зеленый берег Дуная. Он знал один трюк – ему когда-то рассказал о нем один маленький испанец. Писарь у Иоанна благородного Нако. Его имя было Агурцане Лон-Йера. Тиганич познакомился с ним в Тимишоаре однажды вечером на представлении придворных артистов из Персии, которых привез в Банат директор театра Фридрих Штампфер. А «рецепт, как сменить историю» Лон-Йера написал ему каллиграфическим почерком, как особый подарок, на плотной белой бумаге красными чернилами, предназначенными для важных посланий.

Утром, на рассвете дня зимнего солнцестояния, на снегу пеплом от розового дерева следует начертить прямоугольник и поместить в него три веточки розмарина – «морской росы», два сухих листка айвы и шерстинку вепря или лисицы. Затем необходимо с закрытыми глазами войти в прямоугольник.

– Вот, приятель, может, когда-нибудь пригодится, – сказал ему тогда Агурцане Лон-Йера.

Тот, кто войдет в магический прямоугольник, выйдет из него неведомо где, в неведомом расположении духа, неведомого возраста или пола, но это лишь подтвержление того, что история жизни не начинается там, где мы думаем, и ее содержание часто не исполнено тем, что близко и связано с определенным человеком, но все обусловлено ответными делами и мнениями других людей, многочисленными событиями, на которые мы не можем повлиять, судьбоносными решениями, вследствие ошибочного выбора и задействованных благоприятных возможностей.

Александр Тиганич открыл глаза и в узком окне увидел, как черное веко облака покрывает красный зрачок только что рожденного солнца – словно намозоленная рука солдата, закрывающая глаза погибшего товарища.

Это был не сон, а начало небывалого путешествия.

Тиганич закрыл глаза и тихо, едва слышно проговорил:

– Я всегда хотел, чтобы последней фразой, которую я услышу, было:

«То, что пробудит тебя от сна, – будет твоя смерть…»

CONTICINIUM

(тишина)

Из какого я рода?

Есть люди из прошлого, которые живут и сегодня.

Кто присмотрится внимательно, может заметить их уже где-то в будущем

Вот из какого я рода.

Ничто из того, что делает со мной преходящее, не приживается: ни поцелуи, ни шрамы, ни старение

Движение от меня до меня – не мастерство разноцветья,

Хотя мне все тканье известно, словно ковру.

Где-то здесь, подле глаз, подле губ, моя улыбка читает петли и приближает нескладность красок.

Прижимаю язык к небу. Тут – весь вкус пространства.

Скользит по мне тишина.

Мирослав Антич

Conticinium

Тишина. Совершенная.

Этот совершенный, редко достижимый для человека миг в распорядке ступеней ночи вдруг нарушил бег серой мыши по узкому коридору дома.

Викентий Маркович Гречанский открыл глаза.

Посмотрел в открытое окно. Почти рассвело.

Женщина, чье имя исчезло с первым трепетом сна, крепко спала, лежа на боку. Ее крупные груди и растрепанный куст межножья красовались перед ним, словно нагота девушек-натурщиц, которых он видел в художественных ателье Флоренции и Парижа.

Что произошло минувшей ночью? Откуда взялась эта женщина здесь, в его кровати, и где он, старый скиталец, вообще заночевал? Что за город, что за страна?

Вопросы хмельного утра. Без ответов.

Снаружи доносился запах влажной травы и шум забытого моря.

Еще с детства он научился по запахам – соли, горных цветов, рыбы, пшеницы, спелых фруктов, запекшейся крови, серы, бензина, ячменя – определять место, в котором находится, а по звуку умел довольно точно понимать пору дня, поскольку знал, как звучит колокол с церковной башни утром, а как – в полдень, узнавал, как скрывается ветер в кронах и как ходит по крыльцу, любил музыку травы и давно запомнил, который час бывает, когда поет хохлатый жаворонок, а в какой час дня слышится совиный крик.

В Спасской мансарде все было ровным счетом наоборот: из-за неопределенности, растерянности в смеси запахов, которые ни о чем не говорили, в звуках мутных и едва слышных, трудных для сложения и подсчета часа, в сонных видениях и внезапных неприятных пробуждениях.

И, в самом деле, откуда взялась рядом с ним эта женщина?

Женщина, с которой он не знаком, которой он не знает, не любит.

* * *

Он любил Беатрису. Белую богиню. Даму смерти и вдохновения.

Она ждала его. Терпеливо и верно. Она верила, что одиночество лечит от себялюбия.

Любила ли его Беатрис?

Любовь всегда носит перевязь сомнения, ибо лишь только женщина начнет полагать, что все отдала мужчине, она боится, что он хотел всего лишь внести в свой список на одну больше. Викентий Гречанский знал, что Беатриса чтила его годы и военные отличия и никогда, никогда не упрекала его в бесконечно долгом отсутствии, когда он, словно вор, выкрадывался из теплой спальни и недвусмысленно бежал от нее, и никогда – хотя могла – не смеялась над последующими глупыми извинениями, лестью о недополученной нежности, неловкими ухаживаниями и являющейся по временам неприятной любезности…

Но любила ли она его в самом деле?

Он не мог этого знать, так как влюбленному мужчине постоянно требуются доказательства любви.

А он хотел вечно завоевывать эту крепость, выстроенную на твердой вере и принципах – но это было невозможно. Древняя это игра. Словно шахматы, словно война. Он и был солдатом, суровым воином, вечным шевалье – но не насильником в поединке с женщинами.

Потому он верил, что ему не удалось завоевать Беатрису – он стал ее навязанным выбором за недостатком лучших кандидатов, более утонченных, любезных, более остроумных мужчин в этом глухом краю вселенной.

И это его мучило.

«Она хочет быть со мной, но не чувствует никакой привлекательности», – так размышлял Викентий Маркович Гречанский. Это повергало его в растерянность, так как было слишком сложно для его простого солдатского понимания жизни, строившегося на кодексе приказаний и исполнений.

А потом он отступился. Нет, Викентий не отступился от любви, это невозможно, ибо любовь есть печать, которая отмечает мужчину или женщину насовсем. Шрам. Судорога в животе, когда на улице почудится знакомый силуэт или ритм шагов, слеза на глазах, когда кто-то произнесет знакомое имя. Этим добровольным отступлением лишь было внезапно и определенно угашено желание Викентия завоевывать, придумывать способы ухаживания, желание с неловкостью предлагать то, что он не мог исполнить, желание игры, лжи, навязывания себя.

Вечная любовь существует только тогда, когда она тронута тщеславием. Она делала это настойчиво, разрушая его до основания. Подвергата тщеславию. Нет страсти без борьбы. Такая любовь завершается только в своей конечной противоположности – в смерти.

Утро, окрашенное такими мыслями, не предвещает доброго лица дня.

Гречанский вновь оглядел тело женщины, распростертой в кровати. Белая гладкая кожа, длинные ноги, большие крепкие груди. У ее ног мог бы быть весь мир, а она заночевала в грязной каморке искателя приключений. Нет выхода из лабиринта похоти.

– Тебе пора, – сказал Викентий Гречанский, пробуждая незнакомку, которая, изнуренная грубыми ласками и крепким питьем, лежала в его кровати. – Прошу тебя, поспеши. Уже почти рассвело. Выйди в коридор и спустись по льняному канату, что свисает вдоль башни, чтобы тебя не увидел Денис – он обычно неласков к незваным гостям, – добавил Гречанский.

Женщина медленно, с трудом поднялась из кровати. Ее волосы были растрепаны. Тело в синяках. Она искала свое платье из грубого полотна и старые башмаки.

Викентий Гречанский, не дождаясь, пока женщина уйдет, по деревянным ступенькам спустился в студио.

Денис Александрович Литвинов сидел за огромным столом и пил чай из шиповника. В ту ночь он не сомкнул глаз.

– Я искал уединения, но мне не удалось скрыться. Так-то оно, голубь мой, не получилось, ибо легко найти уединение, но трудно сохранить в тайне путь в его покои, – тихо проговорил Денис Александрович Литвинов.

Викентий Маркович Гречанский пожал плечами и направился к креслу цвета старого золота.

Его шаги раскатились по мощенному кирпичом полу, словно бисер, словно бусины порванного ожерелья. Зазвенели, будто выпущенные из рук медные монеты.

Викентий все чаще приезжал в Спасскую мансарду изнуренный бродяжничеством, с душой, втиснутой в обилие пустоты, с разбитыми пополам чувствами, жаждая запаха акации и укрепляющего сна. Он ходил по запущенному вишневому саду и едва проходимым зарослям боярышника, по пшеничным полям и заболоченным лугам, полным небольших, поросших травой озерец, останавливался под кроном граба, где тишина глубока, словно полночь, а затем продолжал свой путь до Чертовой трубки, грязевого оазиса недалеко от Денисова дома, где горячая вода, пахнущая магмой, с силой вырывалась на поверхность и пропадала в мелком песке пустыни, образуя целебную грязь, что помогала против ревматизма и болезней дыхательных путей. Ему доставляло удовольствие ночью раздеться и, скованному лечебным пелоидом, смотреть на звезды, которые казались ему такими низкими, что впору было их достать рукой.

И перед наступлением утра, укрепленный и веселый, Викентий возвращался в Спасскую мансарду, омытый ночной росой.

Ему нравилась приготовленная Денисом яичница со швабским сыром, шнитт-луком и толченым высушенным острым перцем, крапивный суп, домашние макароны в грибном соусе, небольшие колбаски из мяса вепря с острой паприкой и зеленым перцем. Хлеб из кукурузной муки, масло и варенье из диких груш и черной ежевики. Он просыпался отдохнувшим, наслаждаясь туманным утром, а вечера проводил в библиотеке, полной занятных книг наподобие Камасутры, Науки любви или наставлений Шейха Нефзауи Благоуханный сад.

Иногда Викентий приготавливал для них двоих напиток из artehisia absinthium’a и, словно любопытный мальчик, слушал рассказы Дениса о последних событиях в мире. Об оружии массового уничтожения, основанном на ядерной энергии, о скором перемещении от места к месту, где люди смогут выбирать капсулы, которые со скоростью света проносятся по гладким трубам, вкопанным в землю, или огромные небесные ладьи, медленные и роскошные, в которых подают икру и игристое вино. Космос станет досягаемым, как соседний дом, а путешествие в глубину моря – доступной забавой. Денис рассказывал о больших, грандиозных фабриках и машинах, которые в них будут заменять людей. Викентий Маркович Гречанский не верил Денису, так как был человеком прошлого и каждое новшество, которое на бесцельном пути сквозь время задевало его плечо, заставало его врасплох, словно лихой разбойник или женская хитрость.

– Человек на своем веку мог быть всем: инженером, воином, литератором, правителем, помещиком, кузнецом, земледельцем, поэтом, каменотесом, моряком – чем угодно, а я с детства хотел быть отшельником, хотел предаваться одиночеству в отдаленном месте, куда только друзья знают дорогу, – продолжал говорить Денис Александрович Литвинов, словно повторяя самому себе положения, что направляют его жизнь.

Он был стариком, с лицом покрытым морщинами, и носил рубашку оливкового цвета.

Викентию Марковичу Гречанскому никогда не удалось узнать, как Денис Александрович Литвинов обрелся в этом пустынном месте на краю Паннонии, какая мука заставила его покинуть объятия матушки России и уехать из Киева или Керчи, из Москвы или Ярославля. Однако равнинную землю меж реками он воспринимал как пространство, в котором находился испокон веков.

Денис Литвинов жил в доме с мансардой и башней, окруженной соленой, дурной, неплодной землей. Необычное здание он спроектировал сам и редко покидал его. В нижнем этаже была просторная мастерская – со стенами из еловых досок, которые могли по желобам смещаться в сторону и на веревках подниматься вверх, – полная необычайных инструментов и разнообразных устройств, а над ней располагалась комната, студио с библиотекой, несколькими разрозненными креслами и огромным столом посередине, по которому было разбросано множество книг, карт, чертежей, карандашей, линеек и циркулей…

Над студио поднималась высокая башня с несколькими уровнями, а в ней располагалась комната удовольствия, со стенами, расписанными любовными мотивами из Помпеи и Китая. На потолке висело несколько зеркал, а в середине – огромная кровать, минуты страсти на которой напоминали плавание на ладье, что покачивается посредине далекого моря. На последнем этаже башни стоял телескоп для наблюдения за звездами.

Уединение Дениса было неразрывно связано с его буйной фантазией, которая порождала различные истории и гнала его в нескончаемый путь по комнатам, лишала сна, заставляла скудно одеваться, мало есть, убеждая его, что пред ним осталось мало времени и что каждое из этих важных для обычных людей дел – пустая его трата…

Денис Литвинов конструировал странные, невероятные устройства.

Летательный аппарат он хотел сделать на основании чертежа, тайком привезенного из Италии ловким Викентием Марковичем Гречанским, который по Спасской мансарде, Бибичевым грязевым ванным, Сент-Дьердь и по всему Денисову заповеднику ходил с документами, на страницах которых значилось: Александр Денисович Литвинов.

Из-за этого паспорта все думали, что Александр – это сын Дениса Литвинова, но старик, который долго жил в своей необычной мансарде, никогда этого не подтверждал и никогда ничего не говорил о своем потомстве.

Однако ему никто не верил, ибо годы его молодости были обозначены бесконечной чередой женщин сквозь комнаты и четвероугольную башню, возведенную в честь Нимрода. Впрочем, и водную кровать в башне Денис Александрович Литвинов выдумал именно в те годы – для тех бурных звездных ночей.

Судьбу человека определяют его столкновения, так что для него имеет роковое значение, как его ловкость, человечность и доброта влияют на разрешение конфликта.

– Мне жаль, что я нарушаю твой покой, батюшка мой… – сказал Викентий Маркович Гречанский.

– Тебе не жаль, – грубо ответил Литвинов, не отрывая взгляда от бумаг, которые он просматривал. – Сколько я тебя знаю, ты себялюбив и верен только сам себе. Жертвуешь людьми ради идеи. Ты бы дал все, что есть ценного в мире, за толику личного удовольствия – потому ты и избрал теплый кафтан слуги и шлем бессмертия. Ты сам свой потомок и предок. Но поверь мне, я одного не могу понять, Александр: ты так силен, а лжешь. Значит, голубчик мой, это не потребность, это не выбор, не неизбежность в выбранных обстоятельствах – это грязное удовольствие демонического человека. В твоем мире обмана есть место только для тебя, дурная твоя душа… – проговорил Денис Александрович Литвинов.

Мимо них бесшумно проскользнула змея-белоушка. Агафья, старая домохранительница, хитрости которой боялись неученые люди и мыши. Они хорошо знали черно-бурую змейку: та была тут долгое время, за много лет до того, как Денис выстроил это здание с башней, пронзающей облака…

– Борьба, батюшка, борьба – это моя жизнь, а все, что в промежутках: обед у ручья, ночь любви с незнакомкой в шатре или теплой конюшне, бокал вина на приеме в дворцовом парке, фейерверк в порту, улыбка девочки, которая думает, что могла бы быть любимой женщиной, в кофейне, песня музыкантов в узкой венецианской улице – все это моменты, что заполняют время до следующего зова трубы, – тихо сказал Гречанский. – Ты, Денис, не понимаешь мира, не понимаешь людей, потому что ты ученый facies nigra[18], укутанный в свою гениальную бесконечность.

Денис Александрович Литвинов молчал – ему льстило такое определение philologus’a, хотя он и знал, что единственно Михаил Идворский, необычный интеллигентный паренек, что жил по соседству, для которого комплексная математика и новейшая физика были подобны детской игре, может носить нимб ученого.

– Знание, господин, – это золотая лестница, что ведет в небеса, – сказал однажды Литвинову юноша, когда они познакомились в его доме в селе Идвор. Дениса приняли у себя отец парня, земледелец Константин, и мать Олимпиада. В тот день они долго сидели под огромным старым деревом, крона которого создавала приятную тень, защищая от солнца, а ночью закрывала от звезд. Возвращаясь из Идвора в ту ясную майскую ночь, пешком через поля, Денис Александрович Литвинов беспрестанно повторял слова, которые сказал ему на прощанье молодой Пупин: «Знание – это свет, что освещает наш путь по жизни».

Знание – это свет…

Знание…

Что может думать об этом Александр Денисович Литвинов или Вернер Базилковский, Джованни Баттиста Кастальдо или Викентий Маркович Гречанский? Наполен или Кутузов, Ромель или Диаз?

Солдат – это безусловное прилежание, безукоризненная физическая готовность, безоговорочная решимость к исполнению всякого приказания и спокойствие в миг, когда начнется битва.

Говорят, что война и битва делает людей грубыми. Конечно. Опыт насилия, изуродованные тела, словарь воплей и стонов о помощи, раздражающий запах пороха и крови, грохот взрывов, звук пуль, что терзают плоть, ведут путем от первичного страха и сдержанности через принятие каждодневной грубости и бесстыдства к пустым берегам резкого равнодушия и двойственного отношения к противникам.

– Разлет первой выпущенной пули был словно крик новорожденного, но после того, когда я увидел, как солдат подле меня, с которым я некоторое время назад разделил последний кусок хлеба, падает с разнесенным лбом, для меня ничто больше не было необычно. Ничто больше не было странно. Или страшно. После первой кровавой победы я прошел по полю сражения в поисках места, где погиб мой друг. Я не нашел его в бескрайних грудах трупов, выпачканных в грязи и запекшейся крови. Но я увидел много разбитых голов, оторванных ног, отсеченных саблей пальцев, шрапнелью распоротых утроб, изуродованных лиц… Жертвование собственной жизнью и живучесть, часто в безвыходных положениях, стали отличием моего жизненного пути, – рассказал однажды Александр Денисович Литвинов, когда они смотрели в окно, как тихо падает крупный снег, пили caberne franc с дунайских берегов и ели печеную тыкву, украшенную панчеттой, сыром и листками мяты.

Что знал о войне Денис Александрович Литвинов?

Это…

…вода в ботинках, мокрая кожа, грязные ноги, рваные сапоги, гнилые портянки, подкожные гнойники, черные ногти, недостаток чувства какого бы то ни было хорошего вкуса. Фотографии на досках – несимпатичные жены или порнографические открытки, дурные романы, словно обязательная программа в школе, цирюльни под дождем, и всегда кто-то где-то из ямы откачивает или спускает желтую грязную воду, соломенные тюфяки гниют по наводненным канавам, а спать приходится в мокрой грязи без зонтика.

Так думал служащий арьергарда Денис Александрович Литвинов, ибо каждая его война была, по существу, упорной борьбой против дождя, бесконечного стояния в грязи и лихорадочного претерпевания холода.

И все же его участие в этом провинциальном цирке имело значение. Он изучал труды Роджера Бэкона (Opus Maius) и Альберта Великого фон Больштедта (De Mirabilibus Mundi) о возможностях черного пороха, Иосифа Эгса – о взрывчатых свойствах фульмината ртути. Усовершенствовал аркебузу по поручению Джованни Баттисты Кастальдо, спроектировал противопехотную мину, увеличил зону досягаемости пушки корабельной артиллерии с гладкой трубой, конструировал легкие понтоны, призванные преоодолевать водные препятствия и первым употребил обычную траву – банатский пырей ползучий – в качестве связывающего средства, арматуры при строительстве насыпи на рыхлом грунте.

Технология отняла у войны душу. Дуэли и рыцарство, затем фронт с его точно определенными правилами исчезли перед отвратительностью столкновения, которое с передовой перенеслось в тыл, где гибнут неготовые, немощные, где уничтожаются дома, библиотеки и театры. Университеты, больницы, железнодорожные станции, парки попадают под удар ни с чем не считающегося змея войны. В таком взгляде на правила войны нет милосердия, и лицо ее – лицо зверя.

– Мобилизованный солдат ненадежен, он в страхе. Он пришел сюда не по своей доброй воле, и от него не приходится ожидать ни храбрости в бою, ни терпения в ожидании окончания войны. Доброволец – очень часто решительный и храбрый боец, но зачастую дерзкий, так как полагает, что в ответ на его добровольное самопожертвование за определенную цель должны полагаться почести, награды или иные привилегии. Только профессиональный солдат понимает свое задание, свое место в подразделении, он – душа войны. В мирное время жизнь солдата неприглядна. Трясемся за жито, заглядываемся на чужих женщин, играем в карты на деньги, врем наивным слушателям о храбрости и страдании, обманываем горюющих вдов за еду и деньги, ездим на воды, где отсчитываем одинокие дни, обременяем родственников своими визитами, портим детей лживыми историями о героизме… – говорил Александр Денисович Литвинов.

Денис Александрович Литвинов не любил рассказов о жестокостях войны. Он бежал от знания и его гнева. Спрятался в глубину тишины собственной души, в лабиринт чертежей и проектов, в заповедное место, которое трудно отыскать. Он нашел жизнь, к которой стремился вдали от людей, от теплого мяса, одетого по таинственным правилам разнообразных исторических костюмов.

Все более частые посещения Александра и его демонические военные рассказы нарушали его тишину, напоминали ему о людской глупости и грозили призвать на его порог ту праздную гадину, что живет в пламени битвы.

– Моя история – другая, – говорил Денис Александрович Литвинов. – Летом я потею, а зимой у меня болит каждая кость. Потому я и живу здесь. Ты удивляешься, батюшка мой, но посмотри – вот до той заросли акаций, через которую идешь по пути к Чертовой трубке, видишь, только до нее доходит зима: порой бывает и два метра снега, но никогда не опускается в русло, в ту расщелину, где находится колодец. Там когда-то текла полноводная река, но необъяснимо внезапно пересохла, однако тем путем, которым бежала когда-то вода, продолжает струиться ветер – теплый и сухой. Дождь идет только ночью, так что я могу наполнить емкости для воды. Для травы бывает довольно влаги, чтобы она осталась храброго зеленого цвета. Я никогда не купаюсь, лишь каждое утро валяюсь по росе. По крапиве, ради кровообращения. Лето короткое, как в России. Осень красная. Понимаешь, батюшка? Это мое жилище выстроилось в некоем чуде времени, так как это место – расщелина в климате, в совершенстве подходящая для моего организма и моей головы. Я никогда не уеду отсюда. Даже в Россию, а матушка Россия – одна такая и единственная. Она осталась там, в ветреном утре, в доке номер семь в порту Керчь. Впрочем, если бы я и отправился, то днем затерялся бы в пространстве: я могу ориентироваться, как моряк, только по звездам, но с детства верю, что ночь – не для путешествий… – рассказывал Денис Александрович Литвинов.

Александр Денисович молчал.

Он размышлял…

«О смерти и красках мы не умеем спорить. Смерть я видел в глазах других людей, моих братьев и опасных недругов, собственного опыта у меня нет, к этой встрече я не могу подготовиться, ибо дивная госпожа приходит по собственной воле. В благоуханном саду, в дороге, на корабле, пока перед вами распростирается неохватный горизонт равнины, в сливовом саду, в березовой роще, в затхлом подвале, где громом гремит музыка цыганского оркестра и аками[19] льется вино…»

Смерть мастерски проста, а тайна художественного ремесла непостижима. Желание заниматься живописью всегда сдавливало душу Александра Денисовича Литвинова и смущало разум, призывая его в свои покои, словно старая шлюха, которой больше хотелось компании и забавы, чем заработка. Но Александр Денисович не отваживался, ибо знал, что ремесленник, что обрабатывает золото, – не кузнец; он ювелир, чья мастерская, в отличие от кузни, вовсе не похожа на преддверие ада.

– А краски?.. – спросил однажды Александр Денисович Литвинов.

– Краски? Что ты хочешь знать о красках? – ответил вопросом Денис Александрович.

– Все…

– Тогда тебе нужно было отправиться в Орловат, к маэстро Урошу Предичу – он художник и знает все о красках, – сказал Денис Александрович Литвинов.

– Я был там, дорогой батюшка. В Орловате, в доме, во дворе которого растет огромный старый тутовник. У Уроша прекрасные картины, люди на них словно живые, но он очень несчастный человек, так как влюбился в девушку на шестнадцать лет младше себя, Анну Накараду, которой мать не позволила выйти за него – за старика, – ответил Александр.

– Разве это и не твоя печаль тоже? – спросил Денис.

– Одиночество имеет свойство исцеления от себялюбия. Она – не отделение, а срастание с вещами. Здесь существует бесконечности и существует близость. Другого мне и не нужно, – сказал Александр каким-то чужим голосом.

Часы пробили полдень.

Стая птиц, сокрытая в тишине крыши, громко вспорхнула в неохватность неба.

Солнечный луч прорезал серое облако.

– Думаю, пришло время тебе отправляться в путь, Александр, ты потратил много времени. Существуют смертные люди, мой батюшка, которые не завидуют вам, бессмертным. В этом нет счастья, ты знаешь и сам. Ты продолжи странствовать, а я желаю прожить довольно долго, чтобы окончить все, что я начал и что считаю нужным выполнить, – проговорил Денис Александрович Литвинов, взял графитный карандаш и начал писать на бумагах, разложенных на стоне.

Запахи, проникавшие сквозь открытое окно, подтверждали, что они находятся в равнинной земле меж реками, а какофония звуков – отдаленный колокольный звон, поступь лисицы в густой траве, шорох крыльев ласточек, что скрылись под крышей, – указывала, что над Спасской мансардой стоял чертов полдень.

Александр Денисович Литвинов, он же Викентий Маркович Гречанский, постоял несколько мгновений у стола, а затем взял металлическое ведерко, полное пепла розового дерева, вышел из Спасской мансарды и устремился через высокую зеленую траву к зарослям акации…

AURORA

(рассвет)

Париж тебе отдал себя

Часть неба навсегда

Что беспокоит тебя в конце пути

И помнишь ли ты Испанию

Ты говоришь мне об идее

О патриотизме поколения

Собрание ли это интересов бесполезных людей

Или нечто, что стоит каторги

Мы говорим о свободе

Помнишь ли ты Испанию

О, Павел

Чудовище у ворот

Бранимир-Джонни Штулич

Он открыл глаза.

Почувствовал руку печали на плече.

Маска уверенности соскользнула с его усталого посеревшего лица.

Сухие губы горели, словно забытые в огне пальцы.

Душа, прижатая камнем греха, еще сильнее распухла.

– Ночь длинна, да, мальчик? – сказала госпожа карлица, вытянувшись в кровати, покрытая лиловым плащом, в котором крылись бабочки ревности.

– День еще длиннее после встречи с тобой, госпожа, – ответил Рудольф Бакховен, вставая.

В комнате было темно, и только по звукам – голоса, трепыхание голубиных крыльев, отдаленный звон трамвая – можно было заключить, что ночь миновала. Аврора для Рудольфа Бакховена приходила как лавровый венок победы. Как избавление.

Бакховен включил Божью светлость – лампу, что работает на воде. Бразилец Альфредо Мозер первым воспользовался этим способом освещения комнаты, а затем его усовершенствовали инженеры госпожи.

– Должна сказать тебе, дорогой Рудольф, что никого храбрее и наглее тебя не вступало в эти комнаты, – сказала госпожа, поворачиваясь в кровати. Лиловый плащ соскользнул с постели, словно змеиная шкурка. Маленькое, старое, голое тело, белое, как известь, было отталкивающим и не скрывало в себе никакой привлекательности.

– Гордость – не характеристика высокого происхождения и привилегий, – сказал Рудольф Бакховен, глядя на госпожу карлицу. В черноте постели ее тело казалось еще более студенистым и дряблым.

– Вы льстите мне, милая госпожа. Вы простите мне все, ибо любопытство заставляет вас верить, как уже следующей ночью, или в одну из грядущих ночей, или в одну из тех, что вы увидите во сне, вы снова получите то, что нынче ночью приняли как величайшее откровение. Эта скачка счастья и страдания, которая вас, подобно примитивному механизму, вела поочередно от адского пламени до перистых вершин блаженства – туда и обратно, вводила в оцепенение и с шумом возвращала на землю, среди живых. Нескольких комьев воздуха и лоскута замутившегося сознания достаточно, чтобы желания ожили, чтобы напомнить вам, что вы ненасытно жаждете этого удовольствия, как голодный волк жаждет крови. Ваша кровь, госпожа моя, отравлена этом желанием, а мозгу не удается отбросить отражение удовольствия. Вы сейчас, госпожа, словно участник секты убийц. Они вырастают в изобилии, в искусственном раю фонтанов, в аромате роз и сирени, среди хорошей пищи, красивых женщин и мужчин, и когда их на некоторое время отлучают из этого вымышленного мира, они готовы на все, чтобы вернуться в это сказочное пространство. И вы, дорогая моя госпожа, убивали бы, запирали в тюрьмы, обманывали, сжигали на площадях противников и ученых, начали бы беспричинную войну – лишь бы еще раз познать мою сладость, лишь бы вас еще раз пронзило горячее копье, раня сердце сладострастием, – говорил Рудольф Бакховен, подбирая с серебряного блюда последние крупные ягоды сладкого черного винограда, финики и кусочки засахаренной груши.

– Ты лишь один из многих, – продолжала дразнить его госпожа карлица. Ее власть была основана на неповоротливости и слабом характере ее мужа, близорукого человека с кривыми ногами, бессильного в любви. Его привела к власти воля народа. Люди, которые верили, что происхождение из бедняков и рассказы о равноправии и общественной справедливости означают доброту и честность того, кто о них говорит.

Голосуя за будущего суверена, оставляя свой листок с сообщением о доверии в утробе деревянного или прозрачного ящика, поставленного на стол в грязном холодном зале или учебном классе, народ, по существу, подписывает общественный договор и тем самым переносит на правителя свои естественные права. И Томас Гоббс, и все, или почти все таким образом избранные властители великодушно полученные от граждан права считают невозвратными, что недвусмысленно лишает смысла оказание доверения.

Римский Сенат во времена кризиса назначал – bonus pater familias – диктатора с неограниченными полномочиями, который представлял единственную власть, пока не успокоится ситуация в государстве, – так, с небольшой долей послевыборной процентной комбинаторики, к власти пришел Адольф Гитлер. Подобным образом и заика Николае сделался обожаемым kondukatoru, а его жена, госпожа карлица, – демонической царицей в демократической республике.

Рудольф Бакховен вошел в город, в ее покои и ее жизнь с сертификатом chirurgo tonsores – его умение сыграло решающую роль в спасении госпожи от несносной зубной боли, которую Бакховен излечил так, что в отверстие на коронке засунул пальцем раскрошенный плод гвоздики. С тех пор он сделался ее врачом и любовником. Он не вмешивался в политику уродливого царства, хотя многое об ней знал и еще больше читал.

Бакховен не питал иллюзий о том, что жизнь людей можно переменить влиянием политики.

Народная воля – красивый термин и явно положительная политическая идея, однако народ есть масса без идентичности. Может быть, воодушевленная неким жестом или приведенная в активное состояние определенной потребностью народная масса обладает энергией стаи, силой бескрайнего океана и ужасающей красотой урагана, однако она не имеет гражданского эго и сложного психологического состава индивидуума. В таких случаях побеждает стадный инстинкт. Индивидуум пропадает в топи депрессии после видимости совместного триумфа.

Человек любит, чтобы его вели. Человека не воодушевляет интеллектуальный активизм. Человек ищет пищи для дракона развлечения в своем сердце. Человек одинаково сильно обожает и ненавидит. Человек не готов принять долю вины. Человеку недостает характера предпринять что-либо самому. Человек одинок и труслив. Человек, имеющий семью, не рискует. Человек не отрекается от комфорта…

Люди выбирают своих властителей для того, чтобы потом их оскорблять, отрицать их качества… Их сменяют до истечения законного срока, выбрасывают на улицу, убивают на площадях. Затем выбирают других, веря, что те будут лучше, честнее, праведнее, но вскоре выясняется, что новые власть предержащие такие же или даже хуже, чем их давно забытые предшественники.

Это как нелепая игра, на которую неохотно соглашаешься и от которой не получаешь удовольствия.

Первые вкладывают непоколебимую веру и щедрое доверие. Вторые на стол выкладывают свидетельство почтения и нераскрытый мешок обещаний.

Первые вкладывают листок сапоможертвования – вторые оставляют за собой право считать первых расходным капиталом.

Побеждает один из нескольких вторых, пятых, десятых, и он, триумфатор, обретший славу, делается самым важным – от его воли и мнения зависит все. И жизнь, и смерть.

Так было и с подмастерьем сапожника, которого народ избрал в президенты, но все знали, что госпожа карлица управляет.

Они были идеальной парой в том преступном danse macabre, и это держало их на поводке единства: абсолютная сила смерти, от которой никто не может ускользнуть и которая объединяет все слои общества. Жестокость и готовность к преступлению запечатали тот грязный брак между жестокими, необразованными, ревнивыми, властолюбивыми и чудовищно испорченными мужчиной и женщиной.

А может быть, эта история об обретении власти не так зловеще проста, может быть, щербатый сапожник – лишь хитрый узурпатор чужого права, а с другой стороны – народ, те, кто терпел эту муку десятилетиями, очевидно, имели потребность получить заверенный приказ оправдания за грех собственного участия в кровавой комедии.

Диктатор и подданные – история, полная стихов любви и ненависти.

Рудольф несколько мгновений смотрел на госпожу, а затем, зажигая сигарету, сказал:

– Да, один из многих, кто, принимая в расчет все, госпожа, тем не менее – не ровня моему ничтожеству, ибо они не здесь, в ваших комнатах, в ваших шелковых простынях, между вашими короткими, толстыми, белыми ногами, в отверстиях вашего тела, которые, подобно покинутым собачонкам, вопят, взывая к нежности моего языка и прикосновениям моих пальцев.

Госпожа поднялась из кровати и встала перед ним.

– И что же теперь? – спросила она.

– Нынче ночью, когда я встал из кровати, пока вы, госпожа, спали, я долго стоял в синеватом свете луны, пробивавшемся в окно. Я смотрел на свое отражение в зеркале. Тело казалось мне сильным, а взгляд – ясным. Старость еще не тронула меня, хотя мне и много лет. Определенно, я ее не боюсь – очевидно, мне не суждено умереть…

Откуда-то в комнату проникло дыхание холода – задрожали занавески, кожа на теле подернулась рябью. Как последователь Гиппократа, увлеченный и опытный, Бакховен знал, что это дыхание весеннего утра. Город находился близ места, где большая река впадала в море – дельта была полна насекомых, тяжелых запахов и густого тумана, и Бакховен ведал, что следует беречься от изменений погоды. И от воды, особенно питьевой, ибо она – источник многих недомоганий и заболеваний. В Букуровом городе Рудольф с самого утра пил белое вино. Это посоветовали ему опытные дубровницкие правители, которые бывали в Абу Куреше по торговым делам, но прежде – из-за красивых и легко доступных девушек. Компанию в кабаках и салонах им составляли фанариоты из семей Маврокордата и Вакареску, которые охотно принимали и Рудольфа Бакховена и при необходимости скрывали его в своих домах.

– Зачем же ты, идиот, раздернул шторы? Я запретила это делать всем: горничным, моему глупому секретарю и неосторожному мужу, так что правило относится и к тебе, душа моя. В мой заповедник не вступает ни золотая улыбка солнца, ни бледное лицо месяца. Ни запахи весны, ни ухмылка зимы. Ничто. И никто, дорогой мой мальчик, если я сама не приведу его. Это мое королевство. На которое никто не может повлиять.

– На площади никого не было…

– Может быть, и нет, а может быть, ты не видел. Осторожность необходима.

– Я голоден, госпожа моя. Есть ли у меня время поесть? – спросил Рудольф Бакховен.

Госпожа молчала. Взгляд ее серых глаз был мутным.

Рудольф смотрел на нее, зная, как она умеет быть злой. Опасной. Как легко госпоже карлице приказать убить кого-то, и человек пропадал мгновенно, погибал в несчастном случае на охоте, уносили его холодные воды…

– Я не желаю, чтобы этот проходимец был здесь хотя бы еще один-единственный день. Если бы меня здесь, в этой стране, о чем-нибудь спрашивали, это было бы легко решить автомобильной катастрофой или еще чем-нибудь в этим стиле. Однако моя пустоголовая дочь могла бы сделать из этого драму. Оттого я хочу отправить этого дурацкого типа за границу, чтобы он там сгнил. Вышли его в Гвинею, в Африку. Там, говорит наш посол, есть насекомое, которое через кожу откладывает яйца в голову человека. Хочу, чтобы голова Михая разлетелась на куски, будто арбуз, полная червей и личинок, – требовала однажды госпожа карлица от главы государственной службы разведки, узнав, что ее дочь Зоя встречается с молодым журналистом по имени Михай. Перед этим она приказала службе разведки не спускать с него глаз – ее ненависть подпитывалась записями телефонных разговоров и тайно сделанными видеоснимками интимных встреч Зои и Михая.

Рудольф Бакховен, скрытый в другой комнате, слушал этот монолог правительницы – ему было известно, что сапожник и госпожа карлица ничего не предоставляют случаю, все контролируют и все знают. Во всех комнатах у них подслушивающие устройства, а через внутреннюю видеосистему они следят за тем, что происходит в столовой, в коридорах, залах для собраний и спальнях. Все это сообщила Рудольфу сама госпожа карлица, когда выбрала его в любовники.

– Ночь заканчивается. Aurora окрашивает нас багрянцем. Это твой цвет, госпожа. Кровь и роскошь. Я уважаю их и не жалею, что всю ночь провел с тобой – уродливой и отвратительной. Любовь не сошлась на красоте. Один день, один месяц, целая жизнь. И эта ночь для меня была целой жизнью. Ты дала мне, госпожа, все, что мне было нужно, – сказал Рудольф.

– И?

– Теперь я ухожу. И ты знаешь, что я вернусь снова, – может быть, я не хотел бы или это не будет возможно, но эту ночь я буду помнить, покуда жив, – продолжал Рудольф Бакховен.

– Нет! – взвизгнула госпожа карлица.

– Ты не можешь меня остановить и знаешь это. Мы с тобой избрали ночь – день никогда не будет нашим союзником. Он осветит нас и пробудит отвращение. Сожжет, словно ночных бабочек. Ты стара и уродлива, я молод и красив. Ты низка, и руки твои коротки, а я высок. Ты обладаешь властью – твое слово передвигает горы, а я обычный человек, тихий, без желаний. Ты любишь красное, кровавое и мутное, а я – синее и ясное. Бескрайнее. Тебя обожают, так как боятся тебя – меня люди ненавидят всей глубиной души, ибо я то, чем они хотели бы быть. В этой слепой ненависти я бессилен противостоять им, я равнодушен ко всему, что они ненавидят еще сильнее. Я знаю, дорогая моя, каково тебе быть нелюбимой. Нет способа и нет такой силы, чтобы это изменить. Все будет тщетным, ибо тебя никогда не полюбят.

– Нет! Ты не можешь уйти. Проси чего хочешь. Я дам тебе… – кричала госпожа карлица.

– Ты, госпожа моя, можешь все: приказать казнить ужасной смертью десятки невинных людей, потребовать, чтобы тебе на серебряном блюде поднесли голову какого-нибудь вельможи, можешь убивать новорожденных – ты это и делала, гадкая женщина, пытаясь обеспечить безопасность своему потомству. Власть испортила тебя, госпожа, но ты мала и немощна перед этим неказистым человечком, что пляшет у меня в штанах. Тысячи смертей против нескольких минут страсти. Истину сказать, там – страх, а здесь, между моими ногами – петушиная гордость и живость. Жизнь и душа против каменной твердости и ледяного бездушия, которое отнимает дыхание, лишает знания, крадет разум… – говорил Рудольф Бакховен.

Госпожа карлица успокоилась. Словно пламя, которое не получает пищи, быстро угасла. Смирила дыхание и проглотила две-три слезы. В одночасье утих ее голос, который умел взрываться во внезапной истерике от ярости. Бомба. Холодная и неприятная в руке, которая, освобожденная от сжатия пальцев и подброшенная в воздух, ударившись о землю, делается разорительно горячей.

Голосом, полным льда и бесстыдства, которым она в свое время приказала уничтожить любовника дочери, Михая, госпожа обратилась к Рудольфу:

– А зачем ты, несчастный, приходишь, зачем ты, безумный мальчик, постоянно возвращаешься в эти покои, в стены, что пахнут кровью, в постель, в которой, как ты мыслишь, безумный, кроется зло? Зачем ты кричишь, словно олень, пронзая мое тело, и стонешь, словно иссеченный в поединке витязь, наполняя меня семенем?

– Нежность.

– Нежность?

– У меня было много женщин, госпожа, иные были божий дар и совершенство, Афродиты и Дианы, сотворенные из пены, из запаха столетних лесов, словно освобожденные руками ваятеля из сердца белого камня. Некоторые – тихие, ласковые, готовые на все, другие – требовательные, пятые – пламенные настолько, что от их кожи зажигались искры в горячем воздухе запертых комнат, девятые – необузданные и громкие, опереточно театральные. Но ни одна, госпожа, не умела с такой нежностью ласкать это усталое и грешное тело. Это я вынужден признать. Ни одна женщина. Только ты, госпожа, твои губы, твои руки, твоя узкая, маленькая роза, благоуханная и шелковистая. Твой голос, теплый, словно шерстяной плед. Твой сонный взгляд, что гипнотизирует меня и вводит в сон. Вот зов, который меня вновь и вновь привлекает в адское место, откуда не возвращаются, в этот мрачный город, в твои опасные, темные комнаты, в которых человек может исчезнуть, подобно кораблю в океане. Я снова прихожу к тебе, словно на материнский зов.

– О, дорогой мой мальчик… – сказала госпожа карлица и обняла его за талию.

– Поэтому хорошо уйти отсюда, сбежать от тебя, скрыться в надежное место от окружающей опасности, однако в этом списке причин для бегства есть и несколько идеальных безумий, ради которых храбрый искатель приключений снова вошел бы в волчье логово сапожника и госпожи.

– Останься еще немного, мальчик! – снова крикнула госпожа.

– Я у тебя не в узниках, безумная женщина, – сердито ответил Рудольф Бакховен.

Меч солнца рассек темную бархатную штору и с силой ударил в вогнутое стекло зеркала, собирающего свет. Рудольфу показалось, что сноп огня поджег бумаги, разбросанные на ночном столике.

Рудольф высвободился из крепких объятий госпожи.

– Я не позволю тебе уйти, милый, – в ярости произнесла госпожа карлица и бросила в сторону хрустальный бокал, который, ударившись о тяжелую штору, прикрывавшую стену, на миг завис в воздухе, словно удерживаемый на месте, а затем упал на мраморный пол, разлетевшись на крохотные куски, тихо, без звука.

– И что же ты будешь делать, как ты остановишь меня, когда не можешь убить свое желание, – дразнил госпожу Рудольф.

– Желания не существует, дорогой мой.

– Humor melancholicus призывает в наши тела демонов, а те отмечают нашу душу экстазом. Некоторые из этих демонов так ловки, что умеют открыть человеку будущее, – сказал Рудольф.

– Я не готова к этим твоим философским каламбурам, а еще менее – к предвидению будущих дней без ожидания – смерти или твоего прихода, – проговорила госпожа карлица.

– Мы не пара, дорогая, не пара и никогда не будем ею. Так уж определено. Но когда все придет в порядок, когда моя лампа в середине ночи засияет в уединении башни, когда планеты выстроятся в череду, доступную для понимания только ангелам, я приду снова, ибо тогда может быть то, что было минувшей ночью. И будет все как прежде, как бывает всегда, когда мы вместе, ибо это было, госпожа моя. Я верю в возвращение, так как удивительные, невероятные кометы возвращаются вновь, хотя они уже проходили этим небом. И мне в самом деле неведомо, будет ли мое теплое семя заполнять розу с шелковыми лепестками, будет ли крик твоего бесконечного удовольствия вновь пробуждать от сна усталую прислугу во дворце твоего мужа и раздражать его обрюзгших генералов безопасности. Не знаю, разорзвет ли этот крик триумфа сладострастия паутину, скопившуюся в коридорах дворца, а потом исчезнет, как дым, пока мыши будут бежать от исступленных шагов рассерженной стражи. Не знаю, дорогая, будем ли мы снова вместе, а если будем – оставим ли мы, подобно двум теням, след в прозрачном утре. Во льду. В воде. На стекле. Я не знаю, да это и не важно. Однажды это было. Мы будем помнить это, покуда живы, – сказал Рудольф Бакховен.

Его лицо было темно, губы сухи.

Где-то далеко заслышался гудок поезда.

И колокола.

Рудольф Бакховен обернулся и без оглядки вышел из комнаты.

Госпожа карлица, в холерическом ореоле, осталась одна в своем заповеднике на третьем этаже дворца, тихо глотая слезы, что и вопреки ее воле не покидали глубины ее маленьких поросячьих глаз.

Прежде заплачет камень, чем она…

Aurora

окрашивает багрянцем…

Новый день.

Он вышел из ночного прибежища, пока остальные спали, опьяненные вином и страхом.

Постоял несколько мгновений перед каштилем Николаса Хаджмаса де Берекозо, правителя, в собственности которого было село Надь-Кекенд и еще тридцать три места, разбросанных в песчаной пустоши и по берегам скрытых болот с левой стороны от реки Тисы.

Утро было прекрасное. Солнечное. Казалось, будто несколько часов назад не проходил здесь ни с чем не считающийся дракон непогоды. Он утолил свой ненасытный гнев и миновал, подобно орде облаков, отошел безгласно, словно больная собака, исчез за песчаными дюнами или спустился сквозь заросли тростника к мелкому равнинному озеру, где остался дожидаться нового приступа гнева и жажды разрушения.

Единственным различием в отношении мига, когда Викентий Маркович Гречанский прибыл в это уединенное место, было различие в температуре: Гречанский спрыгнул с изнеможенного коня в летние сумерки, а утро, когда он седлал Киш-Фаркаша, было холодным, зимним. Солнечное, но морозное утро, что коварно поражает сердце и грубо щиплет щеки. Гречанскому казалось, что между его приездом в равнинную землю меж реками и нынешним часом, в который он готовится к отъезду из возделанной земли в жернова необозримых размеров, то есть во временном различии между опьяняющей балладой ночи и лезвием утра, перемолото несколько месяцев или даже лет.

Однако бытие Викентия Гречанского давно не могло подпасть под сеть нитей договоренности.

– Ночь естественна, и ее разделение на ступени – чистая договоренность, – сказал ему однажды Эвгенио Фра Торбио. – Ночь не могла бы дать себе такое имя, а еще менее могла бы знать, что ее открывают сумерки, а закрывает заря.

Как уместить жизнь в условленные рамки?

Всякая жизнь есть жизнь, которая обращена к кому-то, и именно настолько – и лишь настолько – разумна жизнь, даже когда сам смысл жизни покрыт мраком.

Итак, логично предоставить себя ходу жизни: длиться, длиться увлеченно, сокрушенно или холерически, длиться в пене летаргии, в трясине флегматичности, посвятить себя гумору сангвинистики, верить Сатурну, уметь найти золотой слиток в песьем логове, уметь мечтать и так ранить обманы…

Длиться.

Человек не меняется – он лишь имеет свои состояния, и рекомендуется, чтобы в каждом из этих состояний он получал другое имя, как ясный знак того, что мы больше не имеем дела с тем же человеком, с которым мы познакомились в его прежнем состоянии.

– Когда приближается конец, картины памяти исчезают, остаются только слова, – испустил мысль бессмертный Гречанский, уложил ее к себе в рукав наподобие драгоценности, которую подобает бережно хранить и хорошо скрывать, чтобы позднее, в том тайном месте ее мог бы найти только тот, кто умееет определить ее вес и важность.

Слова – опасное оружие, которое может вызвать беду. За завесой молчания может скрываться мудрец или дурак.

Викентий Маркович Гречанский был готов к новому отправлению, к новому уходу.

Куда двинуться после выполненной работы и такой ночи?

Несколько лет назад Викентий слышал, что существует место, откуда приходят все холодные дожди этой планеты, под названием Эскориал. Викентий не знал, где оно находится, но решил отыскать его, однажды, когда выполнит все порученные задания и, свободный, радостный, довольный, двинется в ту сторону.

– Этот мир мог бы быть прекрасен. Люди делают его невыносимым местом, – сказал Гречанский.

Он посмотрел в сторону горизонта и сел на коня.

Пошел крупный снег.

Осталась ли за ним всего одна ночь или, снова переступив порог каштиля Николаса Хаджмаса де Берекозо, он сменил свою историю и вошел в другой, незнакомый мир?

Кто знает? Это была не его тягота.

Не было заботой Викентия дробить часы и отсчитывать пустоту дней – он по своему заданию переносил послания сквозь запыхавшуюся вечность, а единственное удовольствие, которым он располагал, которое подарило ему его положение, – возможность сохранения историй, которые попадали к нему, словно выпущенные из рук золотые. Викентий верил, что однажды на горе, где живут души вечерних вод, или под маслиной, выросшей в камне над морем, ему удастся привести в порядок это изобилие и доверить печатнику, чтобы тот облек их в пестрый переплет.

Выезжая из заповедника, Викентий Гречанский видел многочисленное войско, готовое к нападению, а в небе – странный летательный аппарат, который без шума, словно серое облако витал в воздухе, пока его внезапно не подожгла искра, и аппарат стремительно исчез в оранжевом пламени, подобно листу бумаги, и угас, как звезда в летнем небе. Поодаль Гречанский увидел группу людей в пестрых трико, облегающих тело, – те нажимали ногами и вертели по кругу черные педали, двигаясь на двухколесных устройствах, и с невероятной скоростью преодолевали большие расстояния. Видел он светловолосую девушку, которая на огромной сцене пела Oh Lord won’t you buy me a Mercedes Benz, а толпа народа перед ней танцевала в ритме музыки и ревела, как бушующее море. Удаляясь от равнинной земли меж реками – а снег все усиливался, – Гречанский встретил художника Константина Данила, который брал с крыльев бабочки порошок для охры, а в заполненных весной узких улицах – Серениссим господина Гуго Пратта в одеждах Корто Мальтезе. Из Венеции Гречанский двинулся через Альпы на север. Из снегов и окованных льдом дорог он спустился в долину и вошел в парижское лето, тронутое гниением, где ему следовало передать сообщение окутанному флером опиума художнику, чье имя было Амедео Модильяни, и его музе Анне Ахматовой. В городе света Гречанский задержался несколько дней. Он повстречал там американского журналиста Хемингуэя и занятного писателя из Латинской Америки Хулио Кортасара, а затем двинулся в Бретань и переправился через канал. На берегу Темзы, куда Гречанский попал по другим делам, он встретил печального человека в черном пальто и со шляпой-котелком на голове, чье покрытое морщинами лицо эмигранта скрывало груз печали по некогда минувшим дням. Это был писатель с Балкан, из болотистых земель села Иланджи, в равнинной земле меж реками. Он сказал, что его фамилия – Црнянский.

– Я как раз направляюсь оттуда, господин… – сказал Гречанский.

– Из равнинной земли меж реками – не кажется ли вам, господин, что все приходит оттуда? – ответил писатель вопросом.

– Не знаю. Я видел и другие края и города…

– Жизнь – это вечное возвращение одного и того же, – ответил писатель, глядя в мутную воду Темзы, которая в то утро походила на банатскую ниву.

Мимо них с шумом прошла баржа, оставляя за собой глубокую борозду на воде.

– Вы знаете, что ценнейший археологический памятник в Лондоне – это река Темза во время отлива? – спросил собеседника Милош Црнянский.

– И это когда-то было одним из мрачных мест планеты, – ответил Гречанский, цитируя Джозефа Конрада.

– Сердце тьмы, – подтвердил банатский писатель, не спуская глаз с гипнотической черноты речной воды.

Викентий Маркович Гречанский провел ночь в его квартире.

– В те дни случалось, что я оставался совсем один на пляже и лежал в шезлонге, усталый, сонливый. Меня все больше мучит, когда я вижу, как я мелок и бессилен, и я предчувствую, что все, что было мне близко и дорого в моей стране, снова исчезнет в пожаре и пепле, как уже случилось однажды, – говорил писатель Гречанскому, который, веря его искреннему беспокойству, скрыл, что пожар из его сна еще много раз, подобно бессовестной банде грабителей, будет сжигать эти пространства.

В жилище Црнянского на холме ветряных мельниц в ту ночь побывали Тиберий и Калигула, Толстой и Наполеон, в котором всегда, помимо военачальника, жил итальянский актер, Микеланджело и Муссолини, жена писателя Вида, стройная и улыбающаяся, и другие дамы из Белграда, Рима, Берлина…

Они проговорили всю ночь. Пили чай из сосновых иголок с несколькими каплями молока и ракию из шелковицы, тайком привезенную из Иланджи.

А потом, уже под утро, войдя в Conticinium, они погрузились в глубокие воды молчания, словно во тьму давнего прошлого.

Куда двинуться после ночи?

Куда двинуться после…

– Моя величайшая мечта – перестать мечтать… – цитировал поэта из Мокрина Викентий Маркович Гречанский, покидая Холм ветряных мельниц.

Он пожелал взойти на корабль, который в тот момент выходил из лондонского порта. Ему чудились запахи корицы и масалы – запах далеких Индий. Ему хотелось отправиться туда по великой воде, которая, словно грех, манила и пугала. К острову черепах. К кокосовому пляжу. Или двинуться еще дальше на север к таинственным берегам гейзера и льда, вулканов и эльфов, увидеть Аврору Бореалис – полярное сияние, которое принимает облик драконов и огненных птиц, а может являться и в форме дуги, завесы, полос, рассеянных пятен – таким, каким его создает солнечный ветер, попадая в магнитное поле земли. Да, может быть, сейчас нужно быть там, где встречаются Аврора, богиня зари, и Борей, бог северных ветров, – там, где планета Земля соприкасается со вселенной, с Юпитером и Сатурном…

Счастлив тот, кто может сбросить безнадежную ношу жизни, все туманы и обманы и сильным взмахом крыла отправиться ввысь… – написал кто-то черной краской на стене дома на Ливерпуль-стрит, в черной грязи которой, что обозначало когда-то бывшее здесь течение реки Уолбрук, строители нашли самый ранний слой лондонской истории.

Небо над Лондоном вдруг сделалось темным, как в тот день в далеком Лугоже. Приближалась непогода. Гроза разразилась на верху гранитных гор, спустилась в ущелья и к природным памятникам в скале. Молнии расцветили небо, и вдруг одна из них, сопровождаемая страшным раскатом грома, ударила в церковную колокольню. Язык пламени коснулся мха на темной черепичной крыше и искусно вплелся в сухие ползучие растения, что поднялись когда-то по стенам каменной башни. Колокола начали звонить вразлад, словно подавая сигнал тревоги.

Гречанский стоял и наблюдал невероятную картину.

Над городом парили безмолвные птицы.

Ветер буйствует,

Вода пенится.

Колокольный концерт, вызванный ударом грома, с трудом узнаваемый и для маэстро Константина Сараджева, создавал в то утро блестящую какофонию, но Викентий Маркович Гречанский, давно усвоив, что колокола – создания с душой, сумел какой-то до той поры не открытой способностью слуха в том безумии ударов металла о металл расслышать слова дивной песни:

Кому-то – начинать. Кому-то – уставать. Кому-то – говорить.

Кому-то – улыбнуться.

Кому-то – выстроить. Кому-то – сохранить. Кому-то – на свет родиться.

Кому-то – не умирать.

– Кому-то – не умирать, – повторил Викентий Маркович Гречанский.

Пошел дождь,

Сильный,

словно никогда не перестанет.

конец

Примечания

1

Лат.: победитель.

2

Лилии в одиночку правят луной, волнами, дворцом и львом (лат.)

3

Алебарда – разновидность копья, состоящего из двухметровой рукоятки и металлической секиры; использовалась в борьбе против конницы.

4

В величии природы перерождается дух.

5

Имейте в виду.

6

Старое название месяца апреля.

7

Фракийский народ, который Геродот называет «наиболее роскошествуюшим среди людей».

8

Бич Божий (лат.)

9

Путешествие, в котором я никогда не был (португ.).

10

Какого черта над чем ты смеешься? (исп.).

11

Участник странствующей группы живописцев, подмастерье.

12

Conscious – от лат. con «совместно» и scire = «знать», т. е. «участвовать в знании» или «с силой разума».

13

Жди меня (нем.).

14

Дорога труднее усталого путника (исп.).

15

Муза.

16

В нас звезды счастья (нем.).

17

Молитва святого Бернарда, французского католического священника.

18

Черное лицо (лат.).

19

Ако (венг.) – ведро, старая мера жидкости.

Content

М. Латинович
Ступени ночи

CREPUSCULUM (сумрак)

FAX (миг, когда зажигают лучину)

CONCUBIUM (время сна)

NOX INTEMPESTA (время, когда прекращается всякое движение)

GALLICINIUM (песнь петухов)

CONTICINIUM (тишина)

AURORA (рассвет)

Примечания