Юрий Алексеевич Соколов

Империя и христианство. Римский мир на рубеже III–IV веков. Последние гонения на христиан и Миланский эдикт

© Санкт-Петербургская православная духовная академия, 2014

* * *

1. Время Диоклетиана: накануне гонений

Принятие Миланского[1] эдикта 313 года – событие исключительного значения в истории. Этим документом, принятым по инициативе Константина Великого и под которым стоит кроме его подписи также и подпись Лициния, знаменует не только то, что времена гонений на христиан оставались в прошлом, но и то, что в прошлое уходила, по существу, и языческая Римская империя, а вместе с ней в прошлое уходила и грандиозная эпоха Античного мира.

К Медиоланскому эдикту лежал долгий путь длинной более чем в два века. Он был начат Нагорной проповедью и Голгофской жертвой, продолжен боговдохновенной миссией святых апостолов и их наследников. Вышедшее из тесных пределов Иудеи Слово Жизни Вечной прорастало во все большем и большем множестве сердец. Люди самых разных сословий – от сенаторов до рабов – и самых разных народов – от иудеев и римлян до диких франков и кельтов – обретали блаженство духовной нищеты и устремлялись в могучем религиозном порыве к тому пределу, где возгорался светильник, «дабы светить всем» (Мф 5:15). В этом порыве их не могли остановить ни враждебность укоренившихся в языческой мертвости соплеменников, ни страшные гонения, устраиваемые властями. Кровь мучеников лишь укрепляла христиан, и из каждого сурового испытания, казавшегося смертельным, Церковь выходила еще более сильной и умножившей число своих преданных членов. Не прибегая к силе, но единственно благодаря истовости своей глубокой веры и пламенности слова Церковь обретала лидирующее место в мире.

В Ш-м веке было уже много тех, кто связывал именно с христианами будущее увядающего, раздираемого внутренними войнами Римского мира. Но было и много тех, кто, мечтая о возвращении к языческой старине подлинных «римских добродетелей», видел в Церкви, непостижимой их отравленному язычеством, зачарованному древним блеском Рима уму, смертельную угрозу Империи.

К таким относился и выдающийся полководец, прославившийся победами над варварами, – Деций. В середине III столетия он обрушил на христиан гонения, всерьез вознамерившись их уничтожить, убедив себя в том, что именно христиане мешают обретению прежнего величия Рима. Однако спустя год Деций отправился к берегам Дуная[2], чтобы положить очередной блестящей победой конец дерзкому вторжению в Мезию и Фракию готских племен. На Дунае в 251 году Деций и погиб вместе со своими легионами.

Император Деций

Наследовавший Децию сенатор Валериан, заполучивший в 253 году императорский трон в ходе короткой, но кровопролитной схватки, гонения на христиан продолжил с новой и, пожалуй, еще большей силой: Церковь никак «не встраивалась» в систему исповедуемых Валерианой «римских традиционных ценностей». По свидетельству Поллиона и Евтропия, Валериан был человеком недалекого ума и ничтожных дарований – последовательность и упорство он проявил лишь в преследовании христиан. Наибольший масштаб репрессий пришелся на 257-259 годы.

Эдиктом 257 года Валериан в категорической форме потребовал от христиан совершения жертвоприношений языческим богам и, одновременно, запрещал христианам всякую проповедническую и преподавательскую деятельность. Тем же эдиктом христианам запрещалось проводить богослужения и посещения кладбищ. Летним же эдиктом 258 года все христиане, находящиеся на службе в государственной администрации, а равно и сенаторы и всадники (т. е. представители римской аристократии), исповедующие христианство, приговаривались к смерти, а имущество их конфисковывалось.

Император Валериан

Поразительно, до какой степени римские консерваторы боялись присутствия христиан во властных структурах! Лишенные мистического опыта люди типа Деция и Валериана воспринимали Церковь как непонятную им по природе «тайную организацию». За эти годы погибло множество невинных людей. Был нанесен страшный удар по клиру и, прежде всего, по епископату – в частности, погибли Киприан Карфагенский, Сикст Римский, Фруктуоз Тарраконский. Спасаясь от репрессий, многие христиане уходили из Италии на север, и получилось так, что гонения укрепили христианские общины в Галлии и Альбионе[3]. Вскоре Валериан начал войну с персами и в 259 году, в сражении при Эдессе, потерпел страшное поражение, погубив свои легионы и сам попал в плен к царю Шапуру – в плену он и умер менее года спустя. После этого гонения прекратились.

Император Галлиен поспешил одним из первых же своих самостоятельных эдиктов 260 года не только положить конец репрессиям, но и вернуть христианам конфискованное имущество (правда, сделать это удалось только частично). Появлявшиеся вслед за тем императоры сменяли друг друга с фантастической быстротой – они боролись друг с другом за власть и им было не до христиан. Это время войдет в историю, как «эпоха тридцати тиранов».

Впрочем, среди них было два выдающихся по своим качествам властителя – Аврелиан и Проб. Аврелиан был типом мрачным и жестоким.

Император Галлиен

Император Проб

Император Аврелиан

Проб – спокойным и рассудительным. Оба были выдающимися полководцами и дальновидными, энергичными администраторами. Оба были аскетами в личной жизни. Оба пробыли во власти лет по пять, пока не были убиты своим алчным окружением. Аврелиан считал, что Империи следует обновляться, превратившись в восточную деспотию, в то время как Проб мечтал о реконструкции «Золотого века» принципата. Однако оба относились к Церкви без предубеждения и без враждебности, хотя и без каких-либо ярко выраженных симпатий. В Церкви они видели одну из самых мощных и стабильных институций Империи, а в христианах – многочисленную и самую стабильную группу налогоплательщиков, которая по неведомой им причине оказывалась наиболее всех лояльна к власти. Проб был убит взбунтовавшимися легионерами в Паннонии (по иным сведениям – в Далмации), случилось это в сентябре 282 года.

Императорский трон захватил военачальник Кар, который объявил своими младшими соправителями сыновей Карина и Нумериана. Оставив малолетнего Нумериана в Риме, Кар направил старшего из сыновей, Карина, в Галлию, а сам отъехал в Восточное Средиземноморье, где начал готовить новую войну против персов, но вскоре погиб в результате несчастного случая (по преданию, во время грозы в Кара попала молния). Примерно тогда же в Галлии легионеры убили Карина – бездарный юноша отличался редкой растленностью, злобным нравом и грубостью, за что и поплатился. В Риме же префект Апр зарезал малолетнего Нумериана, видимо, намереваясь сам стать императором. На сходке солдат в Риме, где Апр собирался провозгласить себя властителем Империи, его убил полководец Диокл, который тут же и был объявлен императором Цезарем Гаем Аврелием Валерием Диоклетианом Августом.

Император Кар

Спустя несколько месяцев он взял себе соправителя – своего боевого товарища, опытного полководца Аврелия Максимиана, объявив о том, что спустя ровно двадцать лет оба они добровольно уйдут в частную жизнь. Необходимость в соправителе объяснялась огромностью территории Римской империи, которую невозможно было контролировать одному человеку. Максимиану поручено было контролировать Западную часть империи. Столицей его стал сначала Медиолан, а затем – Равенна. Диоклетиан же контролировал Восточную часть империи и имел столицу в Никомедии, что близ Мраморного моря.

Спустя восемь лет (1 марта 293 года) – буквально перед началом гонения на христиан, – было объявлено о наследниках, которым сразу присваивались титулы «цезарей»: ими стали Констанций Хлор и Галлерий. Констанций сразу получил в свое управление Галлию и Британию, а Галлерий – провинции на Балканах. Так сложилась сложная система власти в Римском мире, известная, как «тетрархия», состоявшая из двух «августов» (т. е. «старших императоров», каковыми на 293 годы были Диоклетиан и Максимиан) и двух «цезарей» (т. е. «младших императоров», каковыми на тот же год были Констанций Хлор и Галлерий).

Император Диоклетиан

Впрочем, в тетрархии была своя вершина. Диоклетиан – единственный имел дополнительную приставку в титулатуре «доминус». Только формально все «августы» и «цезари» были «братьями», но на самом же деле только на Диоклетиана распространялась «божественная полнота власти» и именно он был инициатором всяких начинаний, а равно и высшим арбитром. К первенству своему Диоклетиан относился весьма ревниво.

Время Диоклетиана непосредственно предшествовало Медиоланскому эдикту и подготовило Римскую цивилизацию – хотя и с роковым для нее опозданием – переступить через предубеждения. Сформировавшиеся именно в эти годы Диоклетианова правления люди и осуществили исторически закономерный переход от язычества к христианству. Сам Диоклетиан по сию пору относится к одним из самых противоречивых в оценках историков деятелей прошлого. Немало тех, кто считает его «гением бюрократии», активно искавшим новые формы выживания для Римской империи, но не меньше и тех, кто полагает его губителем этой империи и создателем той властной системы, которая окончательно разрушила Античную цивилизацию.

Для либералов и апологетов демократии Диоклетиан ненавистен тем, что он окончательно отбросил в сторону, как бесполезную ветошь, остатки республиканского строя, упразднив Принципат и установив режим классической восточной деспотии с характерным для нее обожествлением монархической власти. Тем, что облачившись в пурпур и парчу, украсив себя драгоценностями и водрузив на голову корону, стал требовать от подданных поклонения себе, как это было в Египте, Вавилоне или Ахеменидском царстве. Бывшие римские граждане, превратившись в «рабов Империи», теперь вынуждены были распластываться на церемониях ниц перед троном и целовать следы императорских пурпурных калиг, а в случае особой милости и благорасположения – края одежды властителя.

Для христиан Диоклетиан неприемлем, как инициатор последних в Античности масштабных репрессий, которые призваны были окончательно изничтожить христианство и погубить Церковь. Эти гонения оказались достаточно неожиданными по причине полной индеферентности самого Диоклетиана к вопросам религии (что, впрочем, весьма характерно для многих римлян эпохи упадка) и того, что в его окружении было много христиан, занимавших весьма видные места в системе управления. Более десятилетия ничто не предвещало грозы, которая разразилась на заключительном этапе его правления.

Диоклетиан родился в Иллирии, на восточном берегу Адриатического моря. Случилось это не позднее 245 года и, следовательно, к власти он пришел в возрасте около сорока лет, в самом расцвете – силы были еще в избытке, но уже имелся богатый жизненный опыт. Годы детства и юности Диоклетиана покрыты мраком неизвестности. Даже его имени, что дано было ему при рождении, мы не знаем – Диоклом он себя называл в память о городке, в котором он якобы родился. Во всяком случае, он не был «благородного» происхождения. Некоторые римские историки (Аммиан Марцеллин и Лактации) считали его сыном рядового чиновника-писца. Иные (например, Евтропий) считали, что он был вольноотпущенником сенатора Ануллиана. Есть мнения, что был он или рабом, или относился к т. наз. «детям легиона».

Став императором, Диоклетиан не сделал ничего, чтобы внести ясность в этот вопрос: очевидно лишь то, что он относился к тем римским правителям, кто, как и Филипп Араб, и Деций, и Феодосии, были выходцами из низов общества и лишь благодаря упорству и выдающимся личным качествам (а равно, впрочем, и удаче) проделали тяжелый путь наверх, к самой вершине властного Олимпа. Они хорошо знали суровые правила жизни и цену труду, в них сочетались в самых причудливых формах зависть и презрение к счастливчикам-аристократам, они умели разбираться в людях и ценили преданность.

Диоклетиан начал путь к власти простым легионером еще при Галлиене. Карьера его резко пошла вверх при Клавдии Готском, иллирийце родом (как и Диоклетиан), человеке, что крайне редко во власти вообще, добросердечном и благодарном. К сожалению, он рано умер во время чумной эпидемии. При грозном Аврелиане полководческий талант Диоклетиана был высоко оценен – ему уже поручалось командование легионом. Признание это было особенно ценно, учитывая, что сам Аврелиан был одним из величайших полководцев древности[4].

При Пробе Диоклетиан становится одной из ведущих фигур в Империи. Видимо, в это время он стал предметно думать и об императорском пурпуре. Позднеримские биографы все в один голос утверждают, что о короне Диоклетиан думал чуть ли не с детства – это, скорее всего, вымысел. Но вот когда он поднялся в высший эшелон власти, войдя в военную и политическую элиту, то, учитывая специфику времени, просто не мог об этом не подумать, ибо был весьма амбициозен и деятелен. Несомненно то, что ему довелось участвовать во многих переворотах.

Как-то он сказал: «Кабанов всегда убиваю я, а лакомым куском пользуются другие». Рассказавший об этом Аврелий Виктор утверждает, что по преданию Диоклетиану (когда тот, возможно, не был еще даже Диоклом) было предсказано, что он станет императором после того, как убьет на охоте кабана, а потому он после тридцати лет часто ездил на охоту. Кабанов он убивал много, но власть все время от него ускользала.

Звездный час наступил осенью 284 года. Диоклетиан в том году отправился в Сирию вместе с Каром, где должен был стать заместителем императора во время похода на персов. После гибели Кара от удара молнии Диоклетиан быстро вернулся в Рим, где должен был стать советником и охранителем юного Нумериана. Но к моменту возвращения префект претория Апр уже убил Нумериана и Диоклетиан прибыл как раз в момент, когда солдаты легионов, расположенных в Лациуме, собрались на Форуме. Они и подняли Диоклетиана на трибуну, объявив его новым императором.

Решение, впрочем, было не единогласным. Надо сказать, префект Апр собрал солдат для того, чтобы императором провозгласили именно его, а появление Диоклетиана разрушило его план. Люди Апра (а, возможно, и сам Апр) стали кричать, что Диоклетиан виновен в смерти Нумериана. Момент был смертельно опасный. Но за плечами Диоклетиана недаром был богатый опыт общения с легионерами, опыт военачальника и политика – он отлично чувствовал психологию толпы. Он произнес страстную речь, в которой клялся всеми богами (и беря их в свидетели), что не виновен в смерти юного императора. Заключение речи было в высшей степени эффектно: указав рукой на Апра, Диоклетиан прорычал как бы в праведном гневе «Вот виновник убийства Нумериана» и, не давая никому опомниться, тут же пронзил префекта мечом. Гнев оправдывал убийство того, кто был главным соперником Диоклетиана за власть. Так выходец из Иллирии стал императором.

Вечером, по свидетельству Вописка, он якобы сказал своим друзьям, что пришли его поздравить: «Наконец-то я убил назначенного роком кабана!» Впрочем, убедив легионеров, Диоклетиан не убедил историков – какие-то сомнения относительно его участия в судьбе Кара и Нумериана остались по сию пору. Возможно, Диоклетиан, покончив с Каром в далекой Сирии, прибыл в Рим несколько раньше сходки легионеров на Форуме. Возможно, между Апром и Диоклетианом имелся какой-то сговор, они ведь были людьми одной профессии, одного возраста и хорошо друг друга знали по долгим годам службы. Возможно, Диоклетиан в последний момент «переиграл» Апра. Домыслы – удел романистов. Диоклетиан страстно стремился к власти, однако среди свойств его характера нет подлости, а потому представляется невероятным его участие в убийствах что Кара, что Нумериана.

Диоклетиан относился к числу людей холодных и скрытных, управляемого темперамента, крайне рационального и рассудительного ума, а потому в его гонениях на христиан не было ничего от личной ненависти. Вописк утверждает, что временами выражение лица императора приобретало устрашающе зловещие черты, и было видно, как он борется с всплывающей из недр его характера жестокостью. Сила воли у Диоклетиана была огромна и он умел владеть собой – благоразумие побеждало эмоции. Свои решения Диоклетиан никогда не принимал под воздействием «момента» – он все тщательно обдумывал, и часто решения оформлялись приказами спустя дни, недели, а то и месяцы.

Следует особо отметить – власть для Диоклетиана не была, как у подавляющего большинства римских правителей, ценностью самодостаточной. Власть была нужна Диоклетиану для того, чтобы войти в историю спасителем обновленного Римского мира. Хотя он и не был, скорее всего, римлянином по рождению, однако не мыслил себя вне Рима и вне Империи: ради них и во имя них он воевал, рисковал жизнью, вел жизнь полную смертельной опасности, жизнь и физически, и психологически изнурительную.

Он из-за ничтожности своего происхождения не получил систематического образования. Начальные его знания носили характер сугубо практический и профессиональный – нападение, оборона, владение оружием, сооружение лагеря или переправы, выживание в чрезвычайных обстоятельствах… Практицизм свойственен будет Диоклетиану и в дальнейшем. Однако то, каким он предстает в императорском обличий, свидетельствует о его обширных знаниях в самых различных областях. Было бы неверно называть Диоклетиана интеллектуалом – для этого ему недостает широты взглядов, но для несения бремени власти он оснащен был весьма основательно! Источники утверждают, что Диоклетиан часто погружался в размышления и при этом взгляд его сосредотачивался, а выражение лица становилось величественно-воодушевленным.

Аврелий Виктор свидетельствует, что император был полон «высоких замыслов». Как и Аврелиан, он хорошо понял, что традиционная форма Принципата, при которой сохраняются не только республиканские институты, но, что важнее, сохраняется архаическая, т. е. «полисная», «республиканская» философия власти (где власть есть сумма должностей и взаимный договор правителя и сословий, прежде же всего – элиты и армии!) – эта форма уже мертвая, ее реанимация невозможна.

Пройдет полторы тысячи лет, и французский философ-просветитель Монтескье изложит свое видение на естественную форму государственного управления. По его мнению, для «малых государств» подобает республиканская форма; для «крупных государств» (сегодня мы бы сказали – мононациональных) – форма «просвещенной конституционной монархии», когда верховный (но потомственный!) правитель оказывается не «над», а «под» законом. Для огромных же государств (т. е. многонациональных) подобает «сакральная деспотия» хотя, конечно, и «просвещенная», иначе бы какой же Монтескье был «просветитель»?!

Римские катакомбы

Но задолго до Монтескье к этому соображению путем пристального наблюдения и целенаправленно-практических размышлений пришел Диоклетиан. Империя объединяет множество народов, многие из которых имеют древнюю культуру и опыт государственности. Народы эти разбросаны на огромных пространствах, в различных ландшафтах и климатах. Смысл Империи – в несении цивилизации в эти народы.

Однако развивая окраины, Империя сама же усиливает их сепаратизм. Ведь кроме всего прочего Империя приносит туда и понятие «гражданства» – вчерашние варвары служат в армии и в органах имперской и муниципальной власти, они становятся полноправными «римскими гражданами». И следовательно, они могут счесть центральную власть (т. е. власть Рима), обретя самодостаточность, обременительной и нецелесообразной, а значит – «расторгнуть договор» с этой властью.

Собственно, это уже и начинало происходить. И процесс этот далее лишь будет усиливаться. Можно, конечно, отправить туда войска и разгромить инсургентов[5] – и, опять же, Империя это уже делает. Но однажды – и, видимо, очень скоро! – она не сможет достойно реагировать на все вызовы. И тогда Империя погибнет!

Выходец из общественных низов, солдат и циник (как, впрочем, и любой политик) Диоклетиан очень хорошо знал основополагающее значение идеи, которая должна сцеплять воедино разбухшее и пестрое тело страны. Такой идеей, по причине мертвости «римских добродетелей», должна стать идея сакральности власти, превращение верховного правителя в «божество» по примеру восточных держав.

Был ли сам Диоклетиан религиозен, это, конечно, за давностью лет вопрос открытый. Скорее всего он, как и подавляющее число его коллег по власти, был суеверен и не более, т. е. верил в «духов места», в месть «духов умерших предков». Атеизм довольно рано поселился в выхолощенных душах римской элиты, которой ближе и понятнее были неоплатоники и прочие гностики, чем мистические вероучения. То, что ища опоры для власти, ища той идеи, что соединяла бы Империю, Диоклетиан, что наз., «прошел мимо» христианства, не увидел в нем единственную спасительную и универсальную форму возрождения Империи, весьма красноречиво говорит о том, что он вполне, в сердцевине своей, атеистичен и совершенно лишен религиозного опыта.

И до захвата власти, и долгие годы после этого в окружении Диоклетиана было довольно много христиан, в частности, ими были его жена Прииска и дочь Валерия. Церковь пугала его своей исключительной живучестью, способностью даже после самых тяжелых и, как казалось, неминуемо смертельных испытаний возрождаться в еще большей мощи, умножив число своих членов, богатство и авторитет. Диоклетиан видел в Церкви как бы «параллельное государство» в Римской империи. И если Империя преодолевала один за другим кризисы, с каждым разом со все большим трудом и с все более заметными потерями, то Церковь после всех испытаний только усиливалась.

Империя же была смыслом жизни Диоклетиана, и в ее укреплении он видел смысл своей судьбы. Следовательно, формально-логическое и рационально-историческое (т. е. обращенное к идеалам и образам прошлого) мышление Диоклетиана заставляло его видеть в Церкви главную внутреннюю угрозу существованию Империи. Гонения на христиан явились результатом более чем двадцатилетних раздумий – только вступив в последнее десятилетие своего правления, ужаснувшись того, сколь глубоко христианство упрочилось даже в легионах, он начал планомерные репрессии. Храмы христиан подлежали разрушению, имущество их конфисковывалось, христианам запрещалось проповедовать и преподавать, их изгоняли со всех должностей, а тех, кто оставался непримирим и публично сопротивлялся, предавали смерти.

Римский папа Кай

Следует однако заметить, что Диоклетиан, видимо, внутренне очень долго сопротивлялся решению о репрессиях христиан. Он пытался найти компромисс с Церковью: предание свидетельствует, например, что римский епископ Кай, занимавший кафедру до 296 года (в течение тринадцати лет), был родственником Диоклетиана. Да и с позиции рационально-государственной опасно было восстанавливать против себя весьма многочисленную группу населения, пытаться разрушить Церковь – быть может самый прочный институт в Империи. Сверх того, именно на последнее десятилетие Ш-го века пришлось много военных конфликтов и, в частности, подавление масштабного восстания в Египте («житнице Империи»). Среди легионеров было много христиан, в том числе и на высоких командных должностях. На императора оказывали мощное давление Максимиан и Галлерий. Именно они были главными ненавистниками христианства. Фактически, именно они, и прежде всего Максимиан, спровоцировали кардинальное изменение в политике Диоклетиана.

Максимиан Марк Валерий, по прозвищу Геркулий (т. е. Геркулес), соправитель Диоклетиана, сильно уступал старшему коллеге по уму и был более известен своей свирепостью. Как утверждает Аврелий Виктор (а ему вторит Евтропий и Лактанций), Максимиан отличался крайней необузданностью нрава, распущенностью, корыстолюбием и тупостью, т. е. являл по своим качествам полную противоположность своему патрону-соправителю. Выражение лица его было неизменно недобрым и хищным. Склонен был Максимиан и к коварству, которое, однако, по причине его недалекости, было всегда «шито белыми нитками». Правда, воином он был умелым и отважным: назвать его стратегом было бы сильным преувеличением, но исполнителем приказов он оказывался безупречным. Именно долгая служба с Диоклетианом (особенно в Галлии) сделала Максимина «человеком Диоклетиана». Конечно, Максимиан был чудовищем, но он был для патрона-соправителя предельно ясен и прогнозируем. И кроме того, отрицательные во множестве качества Максимиана хорошо оттеняли добродетели и ум Диоклетиана: чем более ненавидели первого, тем более ценили второго!

Император Максимиан

Жестокосердие, с которым Максимиан управлялся в своих подконтрольных территориях, было чрезмерным. Диоклетиан пытался ограничить безмерную жестокость и корыстолюбие своего соправителя, ведь в подчинении Максимиана была Италия и Африка, где было много богатых сенаторов и всадников. С его ведома против наиболее состоятельных из них выдвигались обвинения – они арестовывались и чаще всего погибали в застенках, а имущество конфисковывалось и большей частью присваивалось хозяином Италии.

Будучи сам человеком низкого происхождения, Максимиан ненавидел аристократов. Будучи сам безграмотным, он ненавидел людей образованных. Будучи глубоко порочным, лживым и ни во что не верящим, он ненавидел людей достойных и исполненных веры – потому христиане были ему особо ненавистны. Упорство, с каким Максимиан добивался репрессий в отношении христиан, не имело особенного отношения к вере – «второй август» презирал все религии. Больше оно имело отношение к неутолимой ненависти, которую он питал к аристократии: с одной стороны он очень боялся аристократических заговоров, а с другой жаждал личного обогащения через унижение знатных родов.

Так получилось, что христианство в Риме пустило мощные корни именно в среде верхних сословий – многие сенаторы и патрикии[6] были или христианами, или сочувствующими христианам. Добиваясь гонения на христиан, Максимиан добивался, на самом деле, согласия на репрессии против аристократов. В конечном счете – на удовлетворение затаенной страсти возвысившегося плебея унизить тех, кого он считал «счастливчиками по рождению», всех этих потомков Юлиев или Клавдиев, которые даже и теперь не скрывали своей брезгливости в отношении хозяина Италии.

Император Галлерий

Галлерий Гай Валерий Максимиан – фигура более сложная. В течение более чем шестидесятилетней жизни его мировоззрение проделало такие невероятные зигзаги, что отличить юного Галлерия от зрелого, а их обоих – от Галлерия, приближающегося к старости, столь же сложно, как найти сходство между юношей ослепительной красоты (это было еще до знакомства с Диоклетианом) и чудовищной тучности и безобразности стариком (это уже в конце жизни). Грубость и обаяние, добрые и злые качества в нем переплелись с исключительной прихотливостью. Он, как и Максимиан, происходил из самых низов общества – когда-то в детстве ему довелось пасти скот на берегах Дуная. Долго он будет носить неприглядную кличку Арментарий – т. е. «скотовод», «пастух».

Возвышением своим он обязан был прежде всего Максимиану и лишь отчасти – Диоклетиану. Аристократов Галлерий, как и Максимин, ненавидел люто и также люто им завидовал. Даже то, что сам Диоклетиан стал его тестем (Галлерий был женат на Валерии, дочери императора и, между прочим, глубокой христианке) не выправило всех его комплексов. Настойчивая же агитация Галлерия против христиан должна была, скорее всего, спасти репутацию и положение самого Галлерия.

Получив с 293 года в управление Балканы, он и стал ответственным за ведение боевых действий против варваров, за нерушимость римских границ по Дунаю. Вообще-то, Галлерий был отличным воином, но опыта самостоятельного ведения боевых действий, да еще столь масштабных, не имел. И оказавшись «на хозяйстве» (а Диоклетиан в это время отъехал подавлять восстание в Египте) – растерялся. Ряд грубых провалов, связанных не только с прорывом обороны варварами, но и с восстаниями в Дакии и Мезии, легко могли поставить крест на блестящей карьере «балканского цезаря». Известно, что после одного из объяснений с Диоклетианом относительно неудач Галлерий долго бежал за колесницей императора, вымаливая у него прощение. Когда Диоклетиан публично унизил своего «цезаря», это был, конечно, жест политический и был почти равнозначен «черной метке». Необходимо было срочно найти виновника, так сказать «козла отпущения». В качестве такового Галлерий указал на христиан, которые, якобы, отказывались выполнять приказы. Галлерий знал, как болезненно отреагирует Диоклетиан на такое известие – армия была основным фундаментом императорской власти.

Разные причины объединили Максимиана и Галлерия в борьбе против христиан, которых они, рискуя даже самим существованием Империи! готовы были принести в жертву собственному властолюбию, алчности и карьере. Им удалось общими усилиями и провокациями заронить сомнения и страхи в стареющего «доминуса» и направить их в нужное для себя русло. Так подготовлен был крутой поворот в политике Диоклетиана, когда гонения стали неизбежны.

2. Причины гонений Диоклетиана

Император Диоклетиан

Решительный отказ Диоклетиана от традиционных форм Принципата в пользу деспотии с ясно и определенно выраженной сакрализацией власти, характерной для стран древнего Востока, понятен и обоснован: старая система, выросшая из античного полиса, перестала работать. Непонятно только, почему Диоклетиан столь упорно в годы своего правления реставрировал столь же архаичный пантеон республиканских богов. Логичным было бы обращение его к восточным культам, изначально предполагающим сакрализацию как власти вообще, так и его носителя. Но Диоклетиан относился к Востоку очень настороженно, а если точнее – враждебно. Отсюда и его отношение к восточным культам. Враждебное же отношение к Востоку объясняется просто и вполне традиционно – именно на Востоке Диоклетиан, как и большинство римских правителей до него (и не только эпохи Принципата, но и эпохи Республики), видел главную угрозу Римской цивилизации.

В течение нескольких веков римляне с редким упорством и ожесточением воевали с Парфянским царством[7] – это был не просто конфликт соседей, это был именно цивилизационный конфликт, непримиримое противостояние цивилизаций Запада (в лице Рима) и Востока (в лице Парфии). В этом противостоянии римляне порой терпели неудачи, самой значительной из которых была гибель в 53 г. до Р.Х. близ Kapp армии триумвира Марка Красса с последующим наступлением царя Пакора I на восточные римские провинции в 40 г. до Р.Х., когда были захвачены Антиохия, Сидон и Иерусалим. Неудачен был ответный поход римлян в 36 г. до н. э. армии Марка Антония. С переменным успехом шли бои в первый век эпохи Принципата.

Сокрушительный удар по парфянам, казалось, удалось нанести только в 116 г. императору Траяну, который, захватив парфянскую столицу Ктесифон, занял всю Месопотамию и вышел к Персидскому заливу. Но Траян умер и парфяне ответили римлянам опустошительным походом на Сирию и разгромом римской армии при Элегее в 161 г. (как раз в год кончины императора Антонина Пия). Ответом римлян стал поход императора Марка Аврелия в 163 г., который едва не стал для парфян смертельным, но этому помешала эпидемия чумы, охватившая римскую армию, а затем перекинувшаяся на все пространство империи. Договор 166 г. между Вологезом III и Марком Аврелием закреплял сложившийся статус-кво, по которому римляне все же удерживали за собой Северо-Западную Месопотамию.

Царь Вологез IV в 197 г. попытался вернуть утраченное, но встретился с искусной обороной римлян, перешедшей в стремительное наступление – император Септимий Север вновь занял Ктесифон и вышел к Персидскому заливу, но, впрочем, вскоре благоразумно отвел войска из Месопотамии. Все же поход Септимия Севера до предела ослабил парфян и династию Аршакидов, которые уже не выйдут из кризиса. Император Каракалла в 216 г. решился на новую войну на востоке. В 217 г. римляне и парфяне последний раз встретились на поле боя в кровопролитном трехдневном Насибисском сражении, в котором погибло более половины людей каждой из армий, но никто не одержал победы.

Ктесифон

Впрочем, для парфян последствия были катастрофическими – спустя одиннадцать лет их царство перестало существовать. Но у римлян это не было поводом для торжества: на смену Парфянскому царству явилась восстановленная персидская держава, которая вошла в историю, как Сасанидская империя. На месте разрушенной внешними и внутренними войнами Парфии встала монолитная, могущественная и агрессивная деспотия, которая переживет Рим и будет доминировать в Азии на протяжении четырех с половиной веков! В кровавом противостоянии Востока и Запада получилось так, что почти сломленный Восток в самый последний момент возродился, «как Феникс из пепла», в еще большем блеске.

А римлянам пришлось все начинать с самого начала. Первая же война римлян с персами завершилась гибелью императора Гордиана III и его армии в 244 г. В результате императору Филиппу Арабу пришлось отказаться от Армении, которая наносила сильный удар по римскому влиянию в Азии. В 255 г. царь Шапур I нанес страшное поражение римской армии при Барбалиссе, после чего вторгся в Сирию, Киликию и Каппадокию. Ответом стал поход римлян во главе с императором Валерианой. Большая часть римлян погибла под Эдессой, остальная же часть капитулировала.

В следующем ответном ударе, который римляне готовили долго и основательно, принял участие и Диоклетиан, причем как второй после императора Кара военачальник. В 283 г. римляне пробили оборону царя Варахрана II (сына Шапура I) и прорвались к Ктесифону. Случайная гибель Кара остановила продвижение римских легионов к персидской столице.

Ктесифон

Диоклетиан, возглавивший армию, отказался от дальнейшего наступления и отвел войска в Сирию. Конечно, Диоклетиан спешил в Рим, где предстоял раздел власти – как мы знаем, он успел вовремя и стал императором. Но, очевидно также, что решение Диоклетиана было вызвано трезвым анализом военной ситуации. Армия была недостаточно велика, легионеры утомлены длительными переходами и боями, коммуникации непозволительно растянуты и плохо охраняемы, а с востока (из Согдианы и Бактрии) на помощь Варахрану I спешили многочисленные конные армии.

Диоклетиан, памятуя печальный опыт предыдущих войн с персами, предпочел не рисковать и проявить благоразумие. Став императором, он закрепил успех похода 283 г. договором, по которому присоединял вновь Северо-Западную Месопотамию и возвращал контроль над Арменией. Впрочем, иллюзий относительно перспектив в отношениях с Сасанидами Диоклетиан не испытывал, отлично сознавая, что в скором времени последует попытка персов взять реванш. Поэтому уже в 285 году, едва вступив на престол, Диоклетиан занялся реорганизацией границы с Сасанидской империей. Спешить Диоклетиана заставляло то, что позиции Варахрана II были непрочны. Более жесткую антиримскую позицию занимал другой сын Шапура I, правивший в восточных землях Сасанидской империи, Ормузд I и младший из братьев, царевич Нарсез.

Собственно, Диоклетиан смог заключить договор именно благодаря тому, что в Персии шла борьба между двумя ветвями Сасанидской династии. Но независимо от того, какая из них одержит верх, несомненно было то, что вслед за тем вновь начнется наступление персов на запад. Победитель просто вынужден будет воевать с Римом ради поддержания своей легитимности в глазах знати и простонародья.

Парфия

Диоклетиан был бы рад, если бы внутрисасанидская усобица продолжалась как можно дольше. Упреки в адрес императора, почему римляне не воспользовались этой усобицей, безоснователен. Диоклетиан мог бы нанести сокрушительное поражение Варахрану II, предопределив его падение и, как следствие, спровоцировав консолидацию власти у персов в руках непримиримых Ормузда и Нарзеса.

Пока Сасаниды занимались внутренними делами, Диоклетиану хватало проблем на Востоке. Прежде всего, следовало отбить нашествие семитских племен с Аравийского полуострова. Оно либо спровоцировало, либо совпало с масштабными восстаниями в Сирии и Ливанской Финикии, где позиции римлян резко ослабли, а это было смертельно опасно в перспективе неизбежной войны с персами. Диоклетиан в 289 г. возглавил легионы для разрешения ситуации в Передней Азии и в 290 г. уничтожил инсургентов и арабов. Но в тот же год начались восстания в Египте, которые к 293 г. охватили всю его территорию: фактически, эта территория отпала от империи.

Смириться с этим Диоклетиан не мог, поскольку потеря Египта явилась бы гибельной для Римского мира прецедентом. Вслед за Египтом началась бы цепная реакция и в результате «парада суверенитетов» империя перестала бы существовать. Не мешкая, Диоклетиан, взяв восемнадцать легионов (огромную армию!) лично направился на подавление египетского восстания. Карательная война длилась пять долгих и страшных лет и завершилась взятием Александрии после долгой осады в 298 г.

Диоклетиану не удалось отдохнуть ни единого дня. Тотчас же из Александрии он направился к берегам Евфрата, где уже около года с переменным успехом шла война с персами. Варахрану II наследовал его сын Варахран III. Его вскоре сверг младший из сыновей Шапура I правитель Сакастана Нарзес. А это означало, что Сасанидская империя вновь объединилась, причем царем стал человек решительный, изворотливый и упорный в своей жажде власти и в своей ненависти к Риму. Надежды, что планам царя помешает новая усобица, были несостоятельны – в ходе усобицы были убиты все возможные соперники Нарзеса. Новый персидский владыка прежде всего сосредоточился на Армении, накачивая деньгами антиримскую армянскую оппозицию. Завершилось это переворотом и изгнанием римского ставленника Тиридата III. То, что за спиной заговорщиков стояли персы, никаких сомнений не было. Фактически свержение Тиридата III означало «казусбелли» – Риму был брошен вызов и в 296 году началась очередная римско-персидская война.

Диоклетиан не мог отлучиться из Египта, где шла завершающая фаза разгрома сепаратистов, поэтому командующим над легионами, воюющими против персов на Евфрате, был назначен цезарь Галлерий. Лактанций (крупный христианский писатель поздней Античности) так описывал Галлерия в это время: «Внешность его соответствовала характеру: он был высок ростом и чрезвычайно тучен, наконец, голосом, жестами и всем своим видом он всех повергал в страх и ужас». Наверное, Лактанций несколько тенденциозен, не видя в Галлерий никаких положительных черт. Конечно, все отмечали грубость, амбициозность, жесткость и властолюбие «балканского цезаря», но, между прочим, отмечали и его выдающиеся качества администратора и военачальника. Лактанций указывает, будто бы даже «тесть опасался Галлерия». Тесть – это Диоклетиан. Может быть, так будет, когда Диоклетиан отойдет от власти, а пока было известно, что у самого Галлерия были основания опасаться своего тестя.

Галлерий имел большой, отмеченный множеством побед опыт войн с варварами, но не с персами, а поэтому в первое время его действия были малоудачны. Надо полагать, причиной было также то, что он был в этой время «не в форме», более занимаясь удовольствиями, нежели армией и ходом военных действий. Сражение 296 года, которое он дал персам где-то между Карами и Каллиником, было проиграно прежде всего из-за легкомысленности командующего.

Поражение это (и осознание Галлерием личной виной за это поражение вины) будет иметь для судеб христиан в скором времени очень большое значение. Прибыв к армии из под стен Александрии, Диоклетиан имел суровый разговор со своим родственником, причем в присутствии иных военачальников и выстроенных для смотра легионов. Боясь личной катастрофы (утраты власти, а то и смерти), Галлерий указал на христиан, которые своим неподчинением приказам способствовали успехам врага. Поверил ли в это Диоклетиан? На тот момент – вряд ли. Да и времени не было разбираться, необходимо было спасать ситуацию.

Галлерий остался во главе основной армии, а сам Диоклетиан занялся координацией действий разрозненных армий, разбросанных по широкому фронту от Армении до Аравийской пустыни. Под надзором тестя Галлерий проявил лучшие свои полководческие качества, действовал искусно, осторожно и решительно – основной удар наносился не через северомессопотамское плоскогорье (которое оказалось роковым в свое время для легионов Красса и Валерия II), а в гористой Великой Армении. Скорее всего, план компании 298 года принадлежал все же Диоклетиану, но Галлерий оказался его превосходным исполнителем. Персов удалось заманить в засаду, блокировать и, несмотря на их значительное численное превосходство, почти полностью перебить. Потери римлян были ничтожны. Галлерий, развивая успех, захватил царский лагерь, взяв в плен гарем Нарзеса, его сестер и детей, а также огромное количество золота и серебра. Сам Нарзес, правда, смог вырваться из окружения и бежал вглубь страны.

Со времен великого Траяна римляне не одерживали столь грандиозной победы на Востоке. Галлерий готов был двигаться со своими легионами к Ктесифону и уже представлял, как он присоединит к империи Месопотамию, однако Диоклетиан мыслил более трезво: подавление восстаний ослабило Рим, необходимо было сосредоточиться на внутренних проблемах.

Да, было заманчиво уничтожить Сасанидскую империю – ведь поражение Нарзеса наверняка активизирует его врагов и начнется новая усобица. Кстати, так оно и произошло: Нарзес вскоре умер (скорее всего, был отравлен) и все правление его сына Ормузда II прошло в смутах. Но Рим не располагал силами на большую войну в Азии. Начало такой войны, длительной и неопределенной по результату, грозило фатальным ослаблением центральной власти и сепаратизмом самой Римской империи. Диоклетиан четко расставлял приоритеты: целостность империи была важнее возможных новых территориальных приращений на Востоке.

Войну завершили Нисбийским мирным римско-персидским договором, по которому Армения вновь возвращалась под римский протекторат и там восстанавливалась власть царя Тиридата III. И Диоклетиан очень хорошо понимал, что это далеко не последняя точка в римско-персидских отношениях, что Нисбийский мир 298 года – только очередное перемирие в споре двух великих империй, в споре Востока и Запада!

Как видим, для Диоклетиана понятия «Угроза империи (т. е. Риму, цивилизации)» и «Восток» были тождественны. Все, что рождалось на Востоке, и что шло с Востока, было враждебно и несло потенциальную угрозу. Не случайно, находясь в Египте, в 297 году Диоклетиан издал так называемый «Эдикт против манихеев», содержание которого было куда шире, нежели только преследование учения Мани. Диоклетиан в этом эдикте вполне определенно выразил свое отношение к так называемым «новым религиям» (под которыми понимались религии, проникающие с Востока); отношение это негативно. В эдикте, в частности, говорится:

«…Старая религия не может быть осуждена новой… Величайшее преступление – отречься от того, что было определено и утверждено предками… Потому мы решили наказать зловредное упрямство дурных людей, которые противопоставляют древним отеческим культам богопротивные секты, чтобы по своему произволу уничтожить то, что было нам завещано богами и предками… Следует опасаться, что они отравят своими мерзкими ядовитыми напитками невинных людей, скромный и спокойный римский народ и всю нашу землю… Поэтому мы повелеваем, чтобы основатели и главари вместе с их мерзкими писаниями были подвержены суровому наказанию – сожжению на огне. Их приверженцы, прежде же всего – фанатики, должны быть наказаны смертью, их собственность конфискована в пользу казны… Эпидемия этого зла должна быть истреблена с корнем из нашего счастливого века!»

Оставим на совести Диоклетиана утверждение о «счастливом веке» – для Римского мира он окончился с кончиной Марка Аврелия. Важно то, что впервые Диоклетиан, в целом совершенно прежде равнодушный к религиозной проблематике, недвусмысленно высказался о недопустимости открытой критики староримской религиозной системы под угрозой террора. Диоклетиан, шедший, казалось бы, далее Деция и Адриана, в своих политических новациях, как и они, все же не строил новое здание государственности (как можно было надеяться), а реконструировал старую Римскую империю.

Террор против манихеев понятен: религия эта пришла как раз из Персии. Основоположником этого гностического синкретизма стал перс Мани, родившийся в начале III века в Ктесифоне, проповедовал свое учение при царском дворе Шапура, путешествовал по Центральной Азии и Индии и по возвращении в Персию в 277 году был убит. Манихейство стремительно быстро распространялось в пределах Римского мира, имея много сильных покровителей и привлекая своим внешним рационализмом самые широкие слои населения, особенно же – интеллектуалов, риторов, философов. Как известно, даже блаженный Августин короткое время питал иллюзии относительно манихейства.

Христиане были прежде всего подвергнуты активной атаке манихейцев. Но в данном случае важнее иное: сам Мани был хорошо знаком с христианством (предание утверждает, что он был какое-то время сам христианином и даже пресвитером), что автоматически делало христиан и манихейцев в глазах власти почти неразличимым. Римские же манихейцы, к несчастью, стремились подчеркнуть «родовую связь» учения своего законоучителя с христианством, утверждая, будто бы «все обетования Иисуса осуществлены были в личности и деятельности Мани».

Диоклетиан обрушился на манихейцев, во-первых, поскольку видел в них персидских «агентов влияния», вредных Римскому миру; во-вторых, людей, не признающих и не ценящих традиционные политические, религиозно-культурные и социальные институты Рима (т. е. Диоклетиан – и, надо заметить, совершенно справедливо – видел в манихействе опасную систему разрушения); в-третьих, людей, не принимающих никакой сакральности власти, да и вообще сомневающихся в законности и целесообразности какой-либо власти вообще.

Террор против манихейства, уравнивающего в статусе «добро» и «зло» (как известно, из манихейства вырастет такое негативное к миру учение как альбигойская ересь, в котором пойдут дальше – «зло» поглотит «добро», и это уже будет полный сатанизм), понятен. Невозможно представить себе государство (если оно не решилось на коллективный суицид), которое бы не боролось со своим разрушителем. Но, к сожалению, Диоклетиан в своем страхе перед Востоком не особо различал христианство и манихейство. Было ли так с самого начала? Очевидно, что нет. Многое здесь изменило восстание в Египте, где против римлян боролись (не из-за религии, а из-за невыносимости социального гнета и тотального разорения) и гностики, и манихеи, и язычники, и, среди прочих, многие из христиан. Причина и в той дезориентирующей стремительности, с какой манихеи распространялись в Римском мире, и в той бесцеремонности и коварстве, с которыми манихеи стремились смешаться с различными социальными группами и религиями.

В первое время Диоклетиан относился к христианству спокойно. Напротив императорского дворца в Никомедии был выстроен христианский храм, прихожанами которого были жена и дочь императора, иные его родственники и множество придворных. Диоклетиана это не смущало. Отношения с римским епископом Каем, который, как утверждает предание, приходился родственником императору, были ровными и деловыми, как и отношения со сменившим его в 296 году епископом Марцеллином. Диоклетиан, как, впрочем, и большинство императоров до него, предпочитал общаться с христианами именно через римского епископа – такова была традиция и ее не стали изменять. Какого-либо особого интереса к деятельности иных епископов со стороны Диоклетиана видеть не приходится. Как настоящий бюрократ, он четко выстраивал иерархию отношений.

Дворец в Никомедии

Создается впечатление, что либо Диоклетиан не придавал христианству вообще никакого серьезного значения, либо он приглядывался к Церкви, не исключая перспектив активно, на государственном уровне, использовать ее для консолидации империи. Первое, впрочем, маловероятно, поскольку Церковь уже занимала в Римском мире исключительное по важности место и играла все возрастающую роль. Ряды христиан все прибывали, и Диоклетиан мог воочию, на примере своей семьи, жизни своего дворца и даже своей гвардии, это наблюдать. В конце концов, Диоклетиан был слишком умен, чтобы просто игнорировать Церковь в своей политике укрепления государства.

Так что, по-видимому, император приглядывался, примеривался к тому, как можно адаптировать Церковь к своей политике. Диоклетиана не могло не привлекать признание всякой власти «от Бога», хотя и озадачивало то, что Церковь была доктринально и принципиально «вне мира» и не признавала абсолютным авторитет власти, даже и императорской.

В христианстве второй половины III века были все еще сильны апокалиптические настроения, поэтому отношение к «тварному миру» было у христиан более чем настороженное, и даже отчетливо критическое, как к «царству князя мира сего». Соответственно, жизнь в этом тварном мире воспринималась не иначе, как суровое испытание перед Жизнью вечной. Для рационального Диоклетиана это было непостижимо. Кроме того, в этом для него было и нечто тревожное: если сам строй поведения в мире определяется приготовлением к Вечному блаженству, то и властители мира – все без исключения – понимаются как орудия испытания христианина. Господь попустительствует мирской власти, чтобы христиане могли обнаружить и испытать свою ревностность и стойкость в вере, проявить готовность к духовному подвигу. Но, попустительствуя власти, Господь не вещает истину через нее! Следовательно, Диоклетиан понимал, что для христиан совершенно неприемлем принцип сакральности императорской власти.

Изменение в отношении Диоклетиана к христианам становится очевидным только с 299 года. Обычно это связывают с неудачным изучением внутренностей жертвенных животных во время гадания, происходившего в присутствии императора. В соответствии с этим эдикт 299 года, изданный сразу после этого обряда, предписывал обязательное присутствие при совершении жертвоприношений для всех дворцовых чинов, для всех государственных чиновников и для всех легионеров, независимо от их исповедания.

Конечно, было известно, что и во дворце, и в магистратурах, и в легионах христиане составляют весьма значительную долю и что они, в отличие от представителей языческих неримских религий, при жертвоприношениях не присутствовали. Следовательно, эдикт обращен был прежде всего к христианам. При этом Диоклетиан знал, как болезненно, а также не скрывая своего пренебрежения, а то и враждебности, члены Церкви относились к необходимости присутствия на жертвоприношениях в прежние годы. Правда, эдикт не требовал участия в языческих обрядах от христиан. Требовалось только присутствие, которое зримо свидетельствовало бы о лояльности к власти. Эдикт не предусматривал конфискаций имущества, а равно и жестоких наказаний, в том числе и смертью. Просто те, кто злостно (без уважительной причины) уклонялся от участия в обрядах, подлежали увольнению со службы. Тем не менее, именно с этого момента деятельность Диоклетиана принимает все более отчетливо антихристианский характер.

Но странно было бы полагать, будто это изменение связано именно с неудачным жертвоприношением в Нокомедийском дворце. Если ситуация на Востоке империи создала почву для недоверия к христианам, то толчком к репрессиям послужила ситуация, сложившаяся на Западе империи.

С самого начала 290 года не утихали бои на рейнской границе. Франки все активнее вторгались в Бельгийскую Галлию. Впрочем, часть франков согласна была принять римское подданство. Хуже было с алеманами, бруктерами и сугамбрами[8] – многочисленные бои с ними буквально изматывали пограничные отряды римлян. Представители этих племен, хотя не столь активно как франки, изъявляли желание осесть на пограничных территориях и взять на себя функцию обороны границ империи.

Такая практика была не нова, но в Никомедии и в Равенне перешедшим в подданство империи варварам особо не доверяли. Возможно, не без обоснования: бывали случаи (не частые, но и не такие уж редкие), когда варвары-пограничники вступали в сговор с германскими племенами. Но и отказываться от использования перешедших в римское подданство варваров вряд ли представлялось возможным. Во-первых, граница была чрезвычайно протяженной, а во-вторых, варвары лучше всего были приспособлены к местным климатическим особенностям (в зимние периоды, а редкими такие случаи не были, насмерть вымерзали пограничные заставы целых линий, чего с варварами не случалось).

В то же время, среди варваров весьма активно действовали христианские проповедники. Их деятельность началась в период четырнадцатилетнего понтификата римского епископа Фабиана, который, кстати, в 250 году стал одной из первых жертв во время гонений императора Деция. В последующие годы миссионерство среди варваров явилось одной из главных забот Церкви на западе – наибольшая активность приходилась на понтификаты Дионисия и Кая. Миссионерство имело успех, и известны целые франкские деревни, где стояли храмы и община представляла собой полноценный церковный приход. К такой деятельности, курируемой римскими епископами, императоры относились различно. Одни, как интеллектуал и эстет Галлиен – индифферентно. Другие, как суровый Аврелиан и рассудочный Проб, – поощрительно. Третьи, как Диоклетиан, – настороженно.

Галлиен, друг Плотина, сам философ и поэт, отважный воин и одаренный полководец, став императором, словно от отчаяния из-за тщетности своих усилий собрать воедино разваливающийся Римский мир, «ушел в загул», который продолжался все восемь лет, пока его в 268 году не убили заговорщики (кстати, расчистившие путь т. наз. «иллирийским императорам»). В дела Галлиен не вникал, и христианами (как и всем остальным) не интересовался. Аврелиан и Проб, которые, казалось бы всецело принадлежали архаическому миру «старых римских добродетелей», видели, однако же, в христианизации варваров несомненную пользу. Не становясь римлянами, не оскорбляя потомственных римлян и их традиции, варвары-христиане были неизменно лояльны власти и верно служили империи. Как ни парадоксально, но христианство способствовало романизации варваров, если под романизацией понимать адаптацию в Римской цивилизации.

Диоклетиан не хуже Аврелиана и Проба, которых он весьма чтил (что, правда, не мешало ему участвовать в заговорах), видел несомненный позитив от христианских миссионеров. Но вместе с тем, его смущало образование по римским границам все более и более укрупняющихся «христианских анклавов». Казалось бы, какое от этого может быть беспокойство? Варвары-христиане ни разу не подавали повода заподозрить именно их в нелояльности и честно выполняли свои обязательства перед империей. И, тем не менее, Диоклетиана беспокоило то, что слово римского епископа и прочих духовных вождей было для них первичным, а воля императоров – вторичной. В выстраиваемой им системе сакрально сти императорской власти подобная позиция становилась особенно неуместной и подозрительной.

Зима 291-292 года выдалась не столько морозной, сколько снежной. Снежные заносы сделали невозможным передвижение по дорогам к северу от Альп. Не без труда удалось пережить зиму в Галлии, и прежде всего в пограничных заставах. Но самое тяжелое началось весной и летом – реки вышли из берегов и разрушили едва ли не все римские пограничные укрепления, прежде всего – вдоль реки Рейн[9]. Пострадали поля крестьян и латифундии галльской знати. Но что куда хуже, одновременно стали непригодны для жизни большие территории к востоку от Рейна. Варварские германские племена были в гораздо большей степени уязвимы для ударов стихий и теперь оказались обречены на вымирание. Погибать они не хотели и потому ринулись через разрушенную римскую границу на равнины римской Галлии, сметая все на своем пути.

Император Констанций Хлор

Натиска такой яростной мощи, такой стихийной отчаянности и такого масштаба давно уже не было! Прорвавшиеся варварские орды необходимо было выдворить с территории империи. Отряды на границе были бессильны им помешать. Почти за три года Констанцию Хлору удалось несколько локализировать район оккупации варваров, но усилия его по выдворению варваров результатов не имели. В иные времена Диоклетиан не замедлил бы лично возглавить легионы против варваров, но «божественный император» разрывался между двумя проблемами на Востоке: осада Александрии, которой должно было завершиться подавление восстания в Египте, и начало войны Сасанидской империей, которая по легкомысленности Галлерия пошла неудачно для римлян. На исходе 296 года, поняв, что дела на Востоке его не отпускают, Диоклетиан приказал августу Максимиану Геркулию, своему официальному соправителю, возглавить карательный поход против германцев.

Кто бы тогда мог подумать, что приказ Максимиану и последовавший за ним поход совершит тот толчок, который окончательно перевернет сознание Диоклетиана и обречет христиан на жестокие гонения?!

3. Гонения Диоклетиана

Император Диоклетиан

Пока Диоклетиан добивал египетских инсургентов и пытался изменить к лучшему положение в войне с персами август Максимиан Геркулий по его поручению направился на берега Рейна с тем, чтобы разгромить и выдворить из пределов империи германские племена. Противник был Максимиану хорошо известен, равно как и район предстоящих боевых действий – не раз он одерживал здесь победы, и именно на берегах Рейна возросла его слава полководца. Даже самые жестокие критики Максимиана – а их достаточно как среди римских языческих историографов, так и среди христиан – не отрицают выдающихся способностей диоклетианова августа-соправителя на военном поприще.

Все же из-за неглубокого ума и едва ли не полного отсутствия образования правильнее было бы говорить о хваткости и напористости Максимиана, нежели о полководческом искусстве. Он не отличался разнообразием в стратегии и тактике, не пытался постигнуть психологию противника. Все это ему заменял звериный инстинкт опасности и свирепая воля натиска, с которым он проламывал ряды вражеских армий. Его жестокости и мстительности, злопамятности и скорости на расправы легионеры боялись куда больше чем противника.

Огромный, чудовищно сильный физически и превосходно владеющий оружием, с устрашающим видом Максимиан на поле боя, не мудрствуя лукаво, сам бросался на врага во главе передовых когорт, определяя направление главного удара. На полях сражений он был исключительно решителен, столь же отважен и упорен. Но именно этих качеств ему не хватало, когда он возвращался к мирной жизни. Война, которую вел Максимиан, неизменно сопровождалась избыточным количеством жертв, но он относился к этому с каким-то языческим восторгом. Человек редкой жестокости, он буквально вдохновлялся видом смерти.

Нельзя не отметить также и крайнюю подозрительность Максимиана и его готовность к массовым репрессиям. Естественно, что воюя с варварами, Максимиан заранее считал всех, кто переселился с восточных берегов Рейна на римскую территорию, пособниками германцев. То, что франки в значительной степени стали христианами, превращало подозрения Максимиана в уверенность. Если Констанций Хлор в своих действиях опирался как раз на франков-христиан, то Максимиан по одному только подозрению устраивал репрессии именно (и прежде всего) среди них.

Здесь необходимо объясниться. Плебей по происхождению, Максимиан в прежние годы, по-видимому, много натерпелся от молодых аристократов, которые благодаря своему происхождению и обширным связям легко обходили его в карьере. Он ненавидел их и одновременно мучительно завидовал. То, что он оказался дружен с изощренно умным и ловким Диоклетианом; то, что он стал послушным и точным исполнителем планов своего старшего друга; то, что он сохранил ему верность на всех этапах жизни, вознесли Максимиана на политический Олимп. Пурпур власти дорогой ценой достался Максимиану, который своей кровью и потом пропитал все ступеньки, ведущие наверх. Время не утихомирило нрав Максимиана, не притупило его ненависти и зависти. Он был августом, т. е. императором Запада, но римская аристократия все же не приняла его в свой круг.

Отчужденности Максимиана способствовало и то, что значительная часть римской аристократии и интеллектуалов относилась к уже весьма многочисленному числу христиан. Едва ли не все епископы, входившие в римскую юрисдикцию, принадлежали к тому или иному древнему римскому роду, к Юлиям, Главрам, Клавдиям, Помпилиям, Корнелиям, Антонинам и прочим. Властные и суровые, они обладали той мерой влияния и неустрашимостью, какие Максимиан в принципе не мог понять.

Чувствуя себя чужим в этом мире гордых людей, вчерашний плебей окружал себя неслыханной роскошью, упивался страхом, который парализовал его приближенных и одновременно панически боялся аристократических заговоров, а, соответственно, подозревал в заговорах и христиан. С каким наслаждением он утопил бы неприступную волю этих людей в крови, репрессиями смел бы их в небытие и, таким образом, навсегда избавился бы от собственных страхов и комплексов неполноценности! Но старший из августов, «божественный Диоклетиан», очень дорожил миром в центре империи и лояльностью знати, а потому те, кого так люто ненавидел Максимиан, были неприкасаемы.

Но то, что нельзя было (пока!) к югу от Альп, можно было к северу от них – война списывала многое. И Максимиан удовлетворял свою лютую ненависть в репрессиях. Именно с этой войной связан и сюжет, изложенный в христианском памятнике V века, составленном епископом Эвагрием Лионским[10] и известным в истории как «Страсти акавенских мучеников».

В них рассказывается о том, как Максимиан решил истребить христиан, но легионеры из «Фиванского легиона», которым отдали этот злодейский приказ, отказались повиноваться и были убиты сами. События проходили в верховьях Роны[11] в городке Октодур, основанном Сервием Гальбой, одним из военных легатов Юлия Цезаря. Будто бы восстали багауды, населявшие этот живописный край близ важнейшего стратегического перевала Сен-Бернар (кстати, жесткость реакции Максимиана более чем вероятно связана именно с этим обстоятельством). Багауды были христианами, но ничего против империи не имели – возмущение их имело причиной невыполнение договоров местными латифундистами[12].

Командующий легионом Мавриций вместе с двумя своими помощниками (очевидно, военными трибунами) Кандидом и Экзюперием передал Максимиану категорический отказ легионеров устраивать резню. Они передали августу послание легиона: «Император, мы – твои солдаты, но также и солдаты истинного Бога. Мы несем тебе военную службу и повиновение, но мы не можем отказаться от Того, Кто наш Создатель и Властитель, даже при том, что ты отвергаешь Его. Во всем, что не противоречит Его закону, мы с величайшей охотой повинуемся тебе, как мы это делали до настоящего времени. Мы с готовностью выступаем против врагов…, но не можем обагрить наши руки кровью невинных людей. Мы дали присягу Богу прежде, нежели тебе…».

Альберт Дюрер. Фиванский легион

Послание довольно пространное и, скорее всего, оно отражает сохранившееся к V веку в предании. Но в этой литературной импровизации лионский епископ весьма точно передал суть конфликта: христиане не могут убивать христиан и не могут исполнять заведомо неправедный приказ. Для них приказ императора – не высшая инстанция, если он противоречит вере.

Озверевший Максимиан поступил привычно для себя: он дал волю гневу и решил сломить волю легионеров-христиан, подвергнув легион децимации, т. е. казни каждого десятого. Это не возымело ожидаемого действия и децимация была проведена вторично. В конечном счете легион был уничтожен полностью. Ситуация, заметим, была необычной – легион не поднял восстания и не нарушил присягу верности императору, но и не изменил своему исповеданию. Произошло это 22 сентября 298 года.

Мартиньи – современное название Октодур

История – так, как она изложена в источнике, – имеет ряд несообразностей, которыми искусно пользуются сегодня те, для кого истовость христианской веры и готовность к мученичеству является не более чем «глупостью» и «религиозным экстремизмом». Современные либералы утверждают, что никакого «Фиванского легиона» не было. Что вообще не могло быть легиона на западе из восточной части империи хотя бы потому, что август Запада ими не распоряжался. Что не может идти речь о сорока тысячах мучеников, поскольку в легионе никогда такого количества людей не состояло. Что в принципе не могла проходить децимация, поскольку в последний раз к ней прибегали еще во времена Нерона, точнее – в 68 году. Что Диоклетиан и Максимиан были мудрыми правителями, при них империя переживала расцвет и они ни при каком поводе не решились бы на столь жестокое, поистине варварское средство как децимация.

Аргументы о «добрых и мудрых» императорах Диоклетиане и в особенности Максимиане оставим на совести непросвещенных доброхотов. Что же касается остального, заметим следующее. Во-первых, император Запада действительно не распоряжался легионами Востока, однако вполне мог (и такая практика известна) получить от своего восточного коллеги военную поддержку. Следовательно, в распоряжении Максимиана мог оказаться и не один, а больше легионов, если это счел бы необходимым Диоклетиан.

Во-вторых, название «Фиванский» (или – «Фиваидский») приписывается X легиону. Но такое название этот легион получил только почти век спустя. Эвагрий мог, конечно, назвать так X легион в силу привычки, однако в 290-х годах этот легион не покидал территорий Восточного Средиземноморья. В самой же Фиваиде на 298 год находились три легиона, точнее: III «Диоклетианов» легион, III «Траянов» легион и I «Максимианов» легион. Ни один из них Египта не покидал вплоть до 299 года. Однако известно, что Диоклетиан (как и до него, как и после него) при необходимости прибегал к созданию т. наз «вексиляций», т. е. «сводных бригад», созданных из воинов различных легионов на непродолжительное время и для выполнения конкретного задания. Поскольку восстание в Египте локализировалось в районе Северного Египта и собственно Александрии, поскольку на Евфрат были направлены «балканские легионы» Галлерия, Диоклетиан мог, и это весьма реально, составить «вексиляций» из тех трех легионов, которые находились в Южном Египте, и направить его для оказания поддержки Максимину. В аберрации памяти «вексиляций» вполне свободно мог трансформироваться в «легион», а то, что легионеры «вексиляция» были из Фиваиды по той же причине дало этому «легиону» и название «Фиваидский» (или «Фиванский»).

В-третьих, конечно, количество в сорок тысяч мучеников, встречающееся в более поздних католических источниках и часто приводимое и в последнее время – это очевидный перебор. Но и число, указанное Эвагрием – в шесть тысяч шестьсот человек – также может показаться чрезмерным. Почему? Потому, что в т. наз. «вексиляциях» никогда не было более двух тысяч человек. Подавляющая часть легионов, тех, что были образованы в ходе III века, не превышала пяти тысяч человек, средняя же их численность колебалась в пределах трех-четырех тысяч. Такие легионы решали тактические задачи, в основном по охране границ и исполнения гарнизонной службы. Были, конечно, и легионы «старого образца», численность которых даже превышала штатный состав «классического легиона» эпохи раннего Принципата (т. е. I века) в семь тысяч человек. При Диоклетиане они достигали двенадцати тысяч. Они предназначались для решения стратегических задач, а таковых на последнее пятилетие III века в понимании Диоклетиана было две – завершение восстания в Египте и победоносная война с Сасанидской империей. Возможно, лионский епископ преувеличил число репрессированных Максимианом. Но ведь может быть и иное – Эвагрий указал общее число погибших в Октодуре христиан, не только легионеров. Почему он так сделал? Скорее всего потому, что за полтора века многое истерлось в памяти, многое спрессовалось в некий иконичный образ. И в этом особенность предания, пренебрегающего подробностями, но в обобщении усиливающего смысловое значение того или иного события.

В-четвертых, лионский епископ наделяет руководителей легиона, тех, кто стал мучениками за веру – Маврикия, Кандида и Экзюперия – титулами, характерными для императорских придворных, не называя их привычных для легиона воинских званий. Возможно, здесь мы имеем дело с вольностью автора, который хотел подчеркнуть высокий статус мучеников. Но ведь возможно и иное: то, что командиры набранного «вексиляция» и в самом деле были из ближайшего окружения Диоклетиана. Учитывая стоящую перед легионерами ответственную задачу и, что не менее важно, учитывая реакцию опомнившегося Максимиана, а затем и ответную реакцию Диоклетиана на события в Октодуре, второе представляется более вероятным.

В-пятых, относительно того, что будто бы после 68 года децимация никогда не проводилась. Проводилась, и довольно часто. Например, очень скоро, во время войны с даками после неудачи под Серметогетузой ее провел император Домициан. Проводилась децимация и после Диоклетиана и Константина Великого, например, Юлианом Отступником во время войны с персами.

В V веке епископ Теодор Октодурский близ деревни Акавен случайно обнаружил останки захороненных легионеров-христиан. Отсюда и другое название – «акавенские мученики». Некоторое время спустя, в 515 году, на этом месте было воздвигнуто аббатство Сен-Морис д'Аргон. В Христианском мире солдаты «Фиваидского легиона» стали олицетворением стойкости христианских воинов и мученичества во имя веры. Они воплощали мысль о первенстве Завета над человеческими законами, о первенстве «присяги Богу» перед «присягой цезарям», о ничтожности цивилизационных ценностей перед Жизнью Вечной и обетованием Царства Божия.

Уже само проведение децимации – событие экстраординарное. Уничтожение же всей воинской части по причине ее неповиновения – событие, какого в истории Рима еще не случалось. Легионы терпели поражения и даже проявляли трусость в сражениях. Легионы поднимали восстания, чтобы привести к власти «своего» кандидата на императорский трон. Но происшедшее в Октодуре было невероятно – легионы не восстали, не перешли на сторону врага, не посягнули на жизнь августа; они просто отказались выполнять приказ, который противоречил их вере. Было ли это изменой? Если «да», то легионеры сами же и наказали себя, предпочтя непротивление и добровольную смерть.

Максимиан, чьи действия и спровоцировали события в Октодуре, сильно струсил. Ему нужно было оправдаться перед Диоклетианом за казнь людей, которых тот лично отобрал и направил на запад для борьбы с германцами, и которые, очевидно, пользовались его особым доверием. Кроме того, Максимиан не слишком-то преуспел за три года, проведенные в походах по выдворению германцев из приграничной полосы. Одной из главных причин явилось то, что август Запада увлекся карательными экспедициями, а это только обозлило местное население, и круг восставших только расширялся. Максимиан нашел оправдание: варвары-переселенцы почти все входят в число христиан, а христиане пренебрегают законами империи и помогают германцам. Подтверждением этого август приводил события в Октодуре – легионеры вышли из повиновения, поскольку для них верность своим учениям и обрядам важнее высшей римской добродетели, которая, конечно, состоит прежде всего в верности империи и императору. Нет сомнения, Максимиан отлично понимал, что совершал подлог. Но спасая собственную пошатнувшуюся репутацию, он провоцировал Диоклетиана на то, чтобы тот, наконец, дал добро на репрессии против христиан. И тогда Максимиан смог бы на законных основаниях утолить свою месть в отношении римской аристократии и, заодно, сполна удовлетворить свою страсть к стяжательству.

Диоклетиан отнюдь не сразу принял решение. В политических вопросах Диоклетиан принимал решение медленно, все взвешивая и стараясь предусмотреть все возможные последствия. Он перепроверил донесение Максимиана. Правда, как ее понял Диоклетиан, была много хуже. Для него не было большего преступления, чем предательство интересов Римской империи. С одной стороны, христиане были лояльны к интересам империи, исправно платили налоги, достойно служили в магистратурах и легионах. И, тем не менее, с другой стороны, было очевидно, что вера и внутреннее духовное общение христиане ставят выше верности интересам государства и присяге императору. И стало ясно, что христиане никогда не признают доктрину «божественности императора», которая была, по мысли Диоклетиана, спасительной для Римского мира. Отсюда вывод – именно христиане и их организация, т. е. Церковь, являются главной внутренней угрозой для Римского мира. Это тот враг, который непримирим и с которым невозможен компромисс.

По тому, как психологически изменился климат во властных сферах в отношении христиан, как перестали их продвигать по службе, как стали присматриваться и проявлять повышенную подозрительность, видно, что император окончательно изменил свое отношение к Церкви и ее членам где-то в середине 299 года. Изменил и не делал из этого тайны.

И в то же время, хотя на него и оказывалось весьма сильное давление с разных сторон (ведь очевидно же, что гонения позволят многим свести счеты со своими недругами, а также сильно продвинуться по карьерной лестнице, занять доходные места в магистратурах разного уровня, обогатиться, поскольку гонения неизбежно связаны с массовой конфискацией), прежде всего давление со стороны Максимиана и Галлерия, Диоклетиан долгих четыре года тянул с юридическим оформлением обвинений против Церкви и началом антихристианских репрессий. Почему? Причина проста. Уже слишком велико было число христиан в Римском мире и многие из них занимали весьма важные государственные должности и в провинциях, и в легионах, и в муниципиях, и при императорских дворах и даже в императорских семьях. Церковь стала, быть может, самым стабильным и, несомненно, одним из самых влиятельных институтов Римского мира.

Смущало Диоклетиана и то, что гонения на христиан предпринимались неоднократно в прежние времена. Каждое из таких гонений для любой иной институции оказалось бы смертельным, однако всякий раз Церковь неким непостижимым образом возрождалась, а число ее членов увеличивалось. Каковы окажутся последствия новых гонений? Диоклетиана более всего заботило, не окажется ли удар по христианам также и смертельным ударом по империи?

Решение давалось, видимо, непросто. И все видели, как тяжело императору принять решение. Известно, что Диоклетиан официально запрашивал милетский оракул Аполлона. Известно, что он неоднократно проводил совещания с группами сенаторов, высших военных чиной, провинциальных префектов. Впрочем, возможно, в сценарий императора как раз и входило, чтобы все видели, «как тяжело» принимается решение, как всесторонне оно обдумывается. Следовательно, вынесенный вердикт, несомненно, покажется обоснованным.

Диоклетиан

Наконец, 23 августа 303 года, т. е. за полтора года до своего ухода из власти в частную жизнь, Диоклетиан во время празднований языческого бога Термина, проходивших в Никомедии, на площади, расположенной как раз между императорским дворцом и христианским храмом, огласил «Эдикт против христиан», которым официально начинались последние в истории Античности гонения.

Диоклетиан, несомненно, один из самых выдающихся правителей Древнего мира. Среди римских императоров, политиков и полководцев мало найдется людей столь успешных. Но в историю Диоклетиан войдет отнюдь не выдающимся стратегом (каковым он, несомненно, был). И даже не автором той политической системы, которая известна как «тетрархия», а именно своим «Эдиктом против христиан», который оглашен был буквально под занавес его блистательной политической карьеры.

Августовский эдикт 303 года предусматривал следующее.

Позднеантичная рукопись

1. Все христиане объявлялись врагами Римской империи. На официальном уровне признавалось, что их вероучение нравственно порочно, глупо и вредно, губительно для душ римских граждан.

2. Церковь как организация христиан и как одна из суще ствующих в пространстве Римского мира религиозных институций подлежала запрету, ее имущество конфисковывалось в пользу государства, а реликвии немедленно уничтожались. Особо обращалось внимание на тексты – их следовало сжигать в первую очередь.

3. Христианам запрещалось находиться на государственной службе. Это касалось как гражданских магистратур, так и военных. Христианам запрещалось не только занимать в армии командные должности, что старшие, (например, военных легата и трибуна), что средние и младшие (например, центуриона, примипила, оптиона или декуриона), но даже и быть простыми легионерами. Более того, им не дозволялось входить в число технической обслуги легиона.

Те, кто добровольно признаются в исповедании христианства, просто увольнялись с должностей. При этом они лишались не только заслуженных наград, званий и сословных привилегий, но также и римского гражданства (независимо, получили ли они это гражданство в результате военной службы или являлись гражданами потомственно). Правда, в отношении их конфискации не предусматривались, заниматься ремеслом или торговлей (но не владением землей) им дозволялось. Те же, кто в надежде сохранить свои привилегии скроет свою принадлежность к христианству и будет впоследствии раскрыт, рассматривались как заговорщики, злоумышляющие против императора и империи, а потому подлежали смерти, их имущество конфисковывалось, а члены семьи обращались в рабство.

Четвертое. Христианам запрещалось иметь молитвенные дома и вообще иметь недвижимость в личной собственности. Также им запрещалось проповедовать, учительствовать, врачевать и, конечно, исполнять религиозные обряды, в том числе и похоронные. Запрещалось также носить какие-либо отличительные знаки и хранить дома религиозные тексты и обрядовые предметы. Нарушители немедленно подвергались смерти, имущество – конфискации и, соответственно, члены семьи обращались в рабство. Причем оговаривалось, что они должны были выполнять самые грязные и унизительные работы (например, очистка скотобоен и клоак) и при этом без права выкупа.

Диоклетиан, как ему казалось, нашел эффективное средство борьбы с христианским религиозным фанатизмом. Не страшась собственной смерти и поругания, главы семей должны были страшиться хотя бы за судьбу своих родных и близких.

Пятое. Представители нобилитета, исповедующие христианство, подлежали извержению из числа римской аристократии независимо от древности рода и личных заслуг. Имущество их конфисковывалось в пользу государства, хотя римское гражданство им оставлялось.

Конечно, это было сделано по настоянию Максимиана. Сам Диоклетиан полагал такую меру излишней и даже вредной, поскольку репрессии против знати неизбежно приведут к консолидации аристократических кланов, независимо от их исповедания, и созданию монолитной и агрессивной аристократической оппозиции, к которой, и это неизбежно, примкнут и их весьма многочисленные клиентелы[13]. В то же время Диоклетиан вынужден был сделать эту уступку своему соправителю как плату за выполнение договоренности о совместной отставке в ближайшее время.

Первое, что сделал Диоклетиан 23 августа, сразу после оглашения своего грозного эдикта, – он пересек площадь и участвовал в сожжении христианского храма. В тот же день были сожжены во множестве храмы в Македонии, Ионии и Элладе.

После этого он вернулся во дворец и в большом атриуме собрал всех придворных, а точнее – всех тех, кто входил в высшую императорскую администрацию и дворцовое ведомство, начиная от префекта палатия до последнего референдария. Это были люди, дорожившие близостью к императору, своими местами во власти и предоставляемыми этими местами возможностями и комфортом. Многие из тех, кто собрался в атриуме, относились к самым влиятельным лицам в Римском мире. В их ведении были финансы и торговля, продвижения по службе тысяч людей в военных и гражданских сферах. Их боялись, их стремились подкупить, общением с ними дорожили, перед ними заискивали провинциальные префекты и грозные проконсулы.

Все они отлично понимали, с какой целью они собраны Диоклетианом – если мучения (или так сказать «мучения») императора были известны всей стране, то уж тем более, и во всех подробностях, об этом были осведомлены придворные. Диоклетиан, конечно, знал, сколь много среди его окружения христиан – все они составляли приход того самого столичного храма, который горел на другой стороне дворцовой площади. И император предупредил собравшихся, что то, что изложено в эдикте, будет применено без какого-либо исключения прежде всего к чинам дворцового ведомства. Впрочем, одно исключение было – если они сейчас отрекутся от христианства и вернутся к «старой, доброй римской религии», то им даруется полное прощение, об их бывшем христианстве никто никогда не вспомнит и они останутся на своих должностях и при своих имуществах.

Каково же было удивление Диоклетиана, когда лишь несколько человек из нескольких сотен отреклись от веры. Почти все ответили отказом.

Среди них были и вице-префекты палатия, и магистры разных уровней, и кастрензионы, и кубикулярии, и референдарии. Поразило императора и то, что среди них были и те, кто числился «императорскими вольноотпущенниками». Многие из них успели стать весьма состоятельными людьми и обрасти должностями и полномочиями. В отличие от прочих, которые лишались должностей, титулов, доходов и римского гражданства, вольноотпущенники возвращались в рабское состояние и по большей части отправлялись в каменоломни, где скорая гибель была неизбежна.

Единодушие в верности своей вере среди придворных чинов было первым ударом, поразившим Диоклетиана. Вскоре последуют и иные, которые заставят императора усомниться в верности избранного пути.

4. Наследники Диоклетиана

Августовский эдикт 303 года это, конечно, – рубеж, указывающий на принципиально новую политику императора Диоклетиана. Назвать эту политику «новой» для Римского мира нельзя: империя не раз обрушивала свой гнев и жестокие репрессии на христиан. Однако, вот что следует отметить в эдикте от 23 августа. Его положения лишали христиан правоспособности, обрекали христиан на нищету, однако же Диоклетиан воздержался от смертных казней. Смерть предполагалась лишь в двух случаях: если христианин, находящийся на государственной (цивильной или военной) службе, скроет факт своего вероисповедания или если христианин будет подвержен «религиозному экстремизму», т. е. будет демонстративно заниматься проповедничеством, учительством и открыто (т. е. публично) проводить религиозные обряды.

Надо сказать, Диоклетиан выбрал удачное время для начала гонений. Христианство было разъединено и Церковь как организация переживала кризис, из которого ее выведут Вселенские соборы. Прежде всего, весьма активными оставались монархиане, отстаивавшие единство лица в Боге и противившиеся тринитарности. Сформировались монархиане еще во II веке в группе христианских апологетов, которые пытались, с одной стороны, защитить веру от язычников и, адаптировав, укоренить ее в пространстве Римского мира, в основном в группе переселяющихся в пределы империи варваров; а с другой, адаптировать христианское вероучение в рамках философии к традиционным ценностям Античности, прежде всего в методологии стоической школы. В острой полемике в монархианстве выкристаллизовались два направления: монархиане-динамисты, утверждавшие, что Христос был человеком, в котором действовала особая Божественная сила, и монархиане-модалисты, утверждавшие, что Христос есть воплощение Бога-Отца… В монархианстве III века весьма отчетливо обнаружились зачатки как гностицизма вообще, так и двух опасных ересей, с которыми придется столкнуться уже на Вселенских соборах – монофизитством и монофелитством. Несомненно, монархиане исходили из лучших побуждений, но последствия своих «адаптации» предусмотреть не смогли.

Как реакция на гностицизм, угрожавший христианству обезличенностью и растворением в эллинистической философии, возникла во II веке ересь фригийца Монтана и сопровождавших его женщин-пророчиц Максимиллы и Прискиллы. К числу наиболее значительных монтанистов следует отнести плодовитого писателя и проповедника Фемизона, автора т. наз. «кафолических посланий», в которых он пытался подражать ап. Павлу. М.Э.Поснов писал: «Откровения Бога в Монтане и его спутницах достигло новой, последней ступени своего проявления и действия для того, чтобы ввиду близко предстоящего конца мира подготовить общину через новые откровения и новые требования к делу совершенства и совершения всего». Монтанизм, с характерными для него апокалиптической риторикой и избыточной экспрессией, предельным субъективизмом и ярко выраженным агрессивным социологизмом, жесткой непримиримостью и органической неспособностью к диалогу, оставался весьма распространен в III веке.

Для Диоклетиана крайний ригоризм монтанизма, угрожавший «свертыванию» Церкви в секту, был вполне приемлем, но императора куда более в монтанизме отпугивала социальная ожесточенность. На самом стыке II и III веков монтанизм едва не привел к церковному расколу на Западе, когда после кончины папы Виктора I часть итальянских общин создала как бы «вторую (истинную, конечно!) Римскую церковь» во главе с пресвитером Наталией. Спустя семнадцать лет, опять-таки не без влияния монтанизма, произошла новая попытка раскола, которую инициировал Ипполит, грек по рождению, автор многих трудов по истории и философии, человек страстный, искренний и лично безупречный. Церковь пережила попытки внутренних расколов, но избыть монтанизм не сумела. Впрочем, монтанизм не смог не только сокрушить, но даже и минимализировать гностицизм, который в ереси Маркиона именно в III веке нашел свое мощное выражение.

Выходец из Малой Азии (его отец был епископом Синопа, кстати, отлучившим своего сына от Церкви), Маркион ушел в Рим и основал там в 146 году собственную религиозную организацию – фактически, антитезу Церкви. И эта организация в III веке распространилась от Месопотамии до Бискайского залива, находясь в расцвете. Ересь Маркиона была очень близка также распространившемуся в пределах Римского мира манихейству – обе религиозные системы придерживались жесткого дуализма[14]. Маркион в своих взглядах основываясь на тенденциозном редактировании и анализе Предания, а также ссылался на некие «тайные апостольские послания». Он довел до предела противоречия между Ветхим и Новым Заветами, утверждая наличие Бога зла (т. е. Бога творения, которому и поклонялись иудеи) и Бога добра, который направил Христа в «кажущемся теле», чтобы вырвать людей из объятия тварного мира. Таким образом, мир человеческий становится ареной битвы «доброго» и «злого» начал. Сравним с манихейством: Мани утверждал, что «материальный (тварный) мир» создан Богом тьмы, а «духовный мир» создан Богом света и на Земле идет борьба-противостояние между этими богами. Для Диоклетиана манихеи были так сказать «агентами Востока», таковыми казались и маркионцы-гностики. Казалось бы, логично было бы Диоклетиану использовать против них авторитет апостольской Церкви, но, повторим, Церковь пугала императора своей принципиальной самостоятельностью и неподконтрольностью.

Император Диоклетиан

Между тем, в Риме и Карфагене сразу после гонений Деция возникло движение «непримиримых», весьма близкое к донатистам, а также (к примеру, в сфере социальной) – к монтанистам. Новациан (его имя и даст название «непримиримым» – «новациане») после гибели папы Фабиана в 251 году управлял римскими приходами (их, между прочим, было не менее сорока) и был очень обижен, что спустя какое-то время новым епископом в столице империи избрали не его, а пресвитера Корнелия. Скорее всего, римлян пугала в священнике Новациане, известном своей ученостью христианском писателе, жесткость и страсть к публичности, что неизбежно, в условиях конфликта Церкви и империи, умножило и без того избыточное количество жертв среди христиан. Новациан был, конечно, личностью яркой и избыточно темпераментной – скорее всего, избрание Корнелия спасло ему жизнь во время гонений. Ведь даже политичный и готовый искать компромисс Корнелий был арестован, изгнан в Центумеллу и вскоре там (в 254 году) умер.

Новациан, впрочем, приложил руку к изгнанию Корнелия, фактически расколов римскую общину. Правда, для этого он дождался отъезда на Дунай и гибели там императора Деция. Новациан занял непримиримую позицию к тем, кто во время гонений, спасая себя или своих близких, ложно отрекся от веры и участвовал в новом языческом обряде «культа гения императора». В Карфагене столь же максималистически-ригористскую позицию занял тамошний епископ Киприан, но он, в отличие от Новациана, сам пополнил ряды мучеников Церкви. Новациан был, нельзя этого не отметить, тверд в догматике, чему свидетельством является его сочинение «О Троице». Новациане впоследствии будут последовательными борцами с арианством.

В то же время он считал (идя вслед Тертуллиану и далеко обгоняя даже его религиозный экспрессионизм), что Церковь есть «собрание святых», в ней нет места оступившимся. Это столь очевидно в ближайшей перспективе предполагало сокращение численности христиан, что реально угрожало превращению Церкви в секту. На Востоке где то в VI–VII веках новациане естественно слились с монтанистами. На Западе они после первых Вселенских соборов уйдут в подполье, где в эпоху «темных веков средневековья» соединятся с маркионцами и манихеями, дав на стыке Романской и Готической эпох смертельно ядовитый для мира плод в виде альбигойской ереси. Ересь эта, являющаяся ярчайшим образцом инверсии как агрессивно-негативистского мировоззрения, едва не погубила христианство на Западе и много способствовала искажению вероучения и повреждения умов в Европе.

В целом Церковь представляла собой, что совершенно естественно при широте ее распространенности и основательности вхождения в различные этнокультурные фактуры, картину довольно пеструю и неспокойную. На Западе Римского мира усиливались тенденции аскетизма, в то время как на Аппенинском полуострове, Элладе и Пропонтиде чрезвычайно силен был аристократический характер. Если в восточных провинциях сильна была тяга к мистицизму, то в Египте и Карфагене не менее сильна тяга к синтезу христианства и античной философии.

Несомненно, Церковь как организация переживала кризис, и это было естественно. Имея единый базис, христианство распространилось среди множества народов с разными уровнями культур, с разными обычаями и разными религиозными опытами. Миссионерство – процесс творческий, предполагающий если не в полной мере адаптацию, то, во всяком случае, учитывание местных особенностей. Отсюда – та обрядовая пестрота, которая не страшна при наличии догматического единства поместных церквей. Но под воздействием огромных расстояний и беспокойной жизни внутри империи общение между поместными церквами было крайне нерегулярно и фрагментарно: при необходимости постоянно решать проблемы различных по историко-культурным традициям регионов неизбежно возникала не только пестрота в обрядах, но и в интерпретациях. Путь выхода из кризиса был очевиден – собор всех епископов. Но как раз именно это было менее всего нужно той империи, которую реанимировал Диоклетиан.

Задача Диоклетиана была вовсе не в уничтожении христиан, а в уничтожении христианства как вероучения. Христиан все же было уже слишком много и они были подданными империи, которая была со всех сторон окружена врагами и которая за многие десятилетия внутренних и внешних войн уже давно не испытывала не только избытка, но и достатка в людях. Как политик Диоклетиан был расчетлив и бережлив, отлично сознавая ту простую истину, что именно люди – основной капитал государства. Как опытный полководец-стратег Диоклетиан знал, что армия противника сильна не столько количеством (хотя этот фактор и немаловажен), сколько организацией и командным составом. Поэтому главный удар был нанесен императором именно против Церкви как полифункциональной организации христиан и против епископата как «командного состава» этой организации.

Поскольку Диоклетиан был «плоть от плоти и кровь от крови» «и по духу, и по букве» римлянином, т. е. человеком, в плоскости правовой и материалистической мыслящим системно-логически, то он был исполнен уверенности, что достаточно лишить Церковь влияния, а также средств к материальному и политическому существованию, как поставленная задача будет лишена. Как только нахождение в Церкви станет опасным и гибельным для комфорта и социального статуса, от христианства отречется та часть христиан, что укоренена на разных ступенях государственного механизма. И чем выше социальный статус, чем больше имущества, тем быстрее это произойдет. А значит, по мысли императора, из Церкви выйдут, спасая свое положение и привычный образ жизни, представители социально-политической и интеллектуальной элиты, а значит большая, наиболее деятельная и влиятельная часть епископата. Лишение Церкви имущества (и недвижимости, и финансов) делает ее бесполезной для нижних слоев населения. Иначе говоря, Диоклетиан был уверен, что достаточно использовать правовое пространство и для уничтожения христианства как «чуждого и опасного для империи учения», вовсе не придется прибегать к репрессиям, уж тем более масштабным. Достаточно будет «создать условия, для существования в системе нецелесообразные».

Но сколь ни умен и опытен был Диоклетиан, он просчитался. За остаток 303 года (собственно, с самого первого дня оглашения «Августовского эдикта») он – в нарастающем удивлении и раздражении, переходящем в гнев – имел возможность убедиться, что борьба с христианством не может быть ограничена только мерами административно-законодательными. Церковный клир вполне осознавал свою ответственность, а равно и потенциальную силу. Кроме того, среди христианских неофитов было множество сторонников активных действий. Достаточно сказать, что за короткий срок в императорском дворце в Никомедии произошло несколько пожаров. Пожары произошли и в иных императорских резиденциях. Закрытие храмов (не везде, но в большинстве случаев) проходило отнюдь не спокойно: вспыхнули массовые волнения и даже настоящие сражения вокруг храмов. В отличие от прежних времен христиане отнюдь не собирались ограничиваться непротивлением и пассивно взирать на творимые властью бесчинства и разрушения. В ряде случаев местные власти дрогнули и отступили перед полученным единодушным отпором.

Основа Римского мира – армия и право. В армии оказалось слишком много христиан, в том числе и на командных должностях. Если бы, скажем, Констанций Хлор в полном объеме выполнил в западных провинциях положения «Августовского эдикта», то границы по Рейну просто некому было бы защищать и вторжению германских племен ничто бы уже не препятствовало. Впрочем, христиане были готовы покинуть легионы. Выслуга лет, пенсии, гарантированные земельные наделы для ветеранов, социальный статус оказались бессильны превозмочь прочность их веры. Но неизбежно возникал вопрос – а куда подадутся эти десятки тысяч профессиональных военных? Они неизбежно примкнут к сопротивлению, которое уже было готово приобрести угрожающие масштабы. Ему еще не хватало систематичности, стихийность носила дилетантский характер. Вчерашние легионеры как раз и способны привнести и опыт, и систему!

В правовой же сфере Церковь привычно готовилась дать бой империи. В суды были поданы иски от епископов, а разбирательства в империи, как известно, публичные: пламенные речи защитников Церкви сведут на «нет» запрет о проповедничестве, легко возбудят массы к сопротивлению. И вот когда Диоклетиан понял, что на этот раз Церковь решила защищаться всеми доступными средствами, он перешел к репрессиям.

В декабре прошли первые казни – погибли епископ Никомедийский и все священники и диаконы столичной епархии. Затем массовые казни клириков и настоящие, можно сказать, показательно-демонстративные, погромы прошли в Амастрисе, Халкидоне, Византии, Никее, Магнессии, Никополисе, Филиппах Македонских, Гераклее. Под погромы попали церковные приходы провинций Азия, Памфилия, Галатия, Вифиния, Фригия, Каппадокия, Киликия, Фракия, Македония. Здесь репрессии коснулись не только клира, но и простых прихожан – те, кто не успел скрыться, были перебиты. Города этих провинций на стыке 303 и 304 годов представляли жуткое зрелище – опустевшие, разоренные города и огромные костры, на которых сжигались тысячи погибших. Это были первые жертвы христиан.

Однако обратим внимание: массовые погромы коснулись далеко не всех римских провинций, а только тех, что располагались в «Эгейском регионе» – в Малой Азии и в южной части Балкан. Примечательно, что Диоклетиан предпочел (во всяком случае – пока) не лютовать ни в Армении, ни в Остроене, ни в Каммагене, ни в Египте. Хотя, скажем, в Египте христиан было больше, чем где бы то ни было. Но они там были весьма активны, а Египет и без того был взрывоопасен: не прошло и пяти лет, как его с трудом удалось усмирить. Остальные же провинции – пограничные с Сасанидским царством, война с которым хоть и блестяще, но с видимым трудом только что завершена. Если проводить здесь репрессии, то мятежи, вызванные погромами, ослабят оборону восточной границы и могут легко спровоцировать персов на новую войну в надежде взять реванш за разгром Нарзес-шаха. Итак, можно видеть, что в основном репрессии обрушились на ограниченную часть провинций, входящих в юрисдикцию собственно Диоклетиана и его родственника Галлерия.

Галлерий – личность противоречивая. Именно в пределах курируемой им части империи, т. е. на Балканах, гонения носили и самый жестокий, и самый продолжительный характер. Гонения эти превратили процветающие провинции между Адриатикой и Эвксинским Понтом в разоренную и обезлюдевшую территорию. Множество людей просто бежало с Балканского полуострова, в основном на запад.

Из-за свирепости Галлерия возникла возможность для проникновения к югу от Дуная варварских племен: сначала – готов, затем – болгаров и славян. Галлерий во многом определил трагическую судьбу Балкан с характерной для него этнической «чересполосицей» и ожесточенными, то затухающими, то вновь обостряющимися на протяжении почти двух тысяч лет этническими и религиозными конфликтами. Ненависть Галлерия в отношении христиан носила какой-то «зоологический характер». Август относился к людям, легко оказывающимся в плену собственных «фобий».

При этом Галлерий обожал свою жену Валерию, дочь императора Диоклетиана и Приски. И Валерия, и ее мать были глубокими и несгибаемыми христианками. Валерия прожила жизнь трагическую и поистине подвижническую. Она стала женой Галлерия в 293 году и восемнадцать лет боролась с характером своего супруга. Ни уговоры, ни угрозы, ни богатые подарки были не в состоянии сломить стойкость ее веры. В противостоянии со своим свирепым мужем, способным на самые неожиданные и дикие выходки (достаточно только вспомнить, как он – естественно, ради шутки – запер в клетке со львами будущего Константина Великого, вынужденно гостившего у Галлерия), которого опасался даже Диоклетиан, Валерия вышла победительницей. К концу своей пестрой, парадоксальной жизни Галлерий изменит свое отношение к христианам и именно он перед смертью официально положит конец гонениям.

А тогда, в 303-304 годах, погромам не подверглись еще и западные провинции Галлии и Иберии, находившиеся в юрисдикции кесаря Констанция Хлора. Впрочем, Констанций кроме вопросов обороны руководствовался также и своей благосклонностью к христианам. Констанций Хлор был полной противоположностью и Галлерию и Максимиану Геркулию. Простота в быту, личная скромность, благородство и деликатность в общении с людьми подтверждаются всеми источниками. О степени его талантливости как администратора и полководца судить трудно. Во всяком случае, в обеих этих сферах он был удачлив благодаря своей осторожности, практичности и умению слышать полезные советы. Перед ним не трепетали от ужаса, как перед Галлерием или Максимианом. Его уважали, ибо он воплощал в себе те лучшие качества римлянина, какие можно было когда-то наблюдать в Фабии Максиме Кунктаторе или Сципионе Африканском. Но, пожалуй, не только уважали. Евтропий писал, что «галлы любили его и радовались». На положительный образ хозяина Галлии, Иберии[15] и Альбиона (а его Констанций в 296 г. отвоевал у узурпатора Алекта) работал разительный контраст с его кровожадно-свирепыми соправителями.

Правда, Аврелий Виктор, хоть и мягко, но все же упрекал Констанция в плохом образовании и недостаточной организованности. Второе утверждение, как минимум, спорно. Слишком оно противоречит распорядительности и своевременности действий Констанция в своих провинциях, которые при нем процветали. Успешность Констанция подтверждается и тем, что за свою жизнь он был удостоен одиннадцати почетных титулов. С первым же согласиться легко. Констанций был также из среды «солдатских императоров», хотя и приходился внучатым племянником императора Клавдия Готского, образ которого был для него путеводительным примером. Характеристика Треболия Поллиона, данная Клавдию Готскому («Человек безупречный, заслуживающий уважения, друг Отечеству, друг законам, любезный Сенату и известный народу с хорошей стороны») без какого-либо зазора может быть применена и к Констанцию Хлору.

Отсутствие классического образования этот один из наиболее симпатичных и достойных представителей «иллирийской династии» компенсировал не столько самообразованием, сколько природным здравым смыслом и жизненной опытностью. Правда, он был двоеженец, но это как раз тот случай, который в контексте реального исторического времени трудно осудить. Первым браком он был женат на дочери трактирщика из малоазийского Дрепанума Елене и это был, несомненно, брак по любви. От нее он имел старшего сына Константина, которому суждено было стать святым и равноапостольным первым христианским императором. Елена – не менее значимая в истории христианства личность, достойнейшая и долгая жизнь которой также увенчана равно апостольского статуса. Правда, христианкой она при жизни мужа не являлась, обратившись к вере около 310 года в возрасте шестидесяти лет.

Когда же Констанций Хлор стал кесарем, то ему пришлось соблюсти все формальности главной из которых была «правильная родственная связь». Он вступил в брак с Флавией Феодорой, падчерицей августа Максимиана Геркулия (настоящим ее отцом был проконсул Флавий Афраний Аннибалиан). После этого Констанций мог быть «усыновлен» Максимианом, что давало ему право наследования ему после объявленной на 305 год отставки первых августов. О Феодоре известно крайне мало. Разве что она была плодовита и являлась хорошей матерью. От нее Констанций имел шесть детей, которые погибли, когда начался дележ власти после кончины Константина Великого. Елену Констанций Хлор любил. Любил ли он Феодору, неизвестно, но вел себя в отношении ее достойно, не оскорбив свою жизнь скандалами.

Во владениях Констанция Хлора христиане могли чувствовать себя спокойно. К ним кесарь и ранее относился хорошо и видел в них наиболее надежную свою опору. После «Августовского эдикта» его отношение не изменилось и никого из христиан кесарь из своего окружения не удалил. Позицию Диоклетиана он считал ошибочной и опасной. В галльских провинциях (а это: Бельгика, Германика, Реция, Аквитания, Лугдунская Галлия и Нарбоннская Галлия), в испанских провинциях (а это Тарракона, Баэтика и Лузитания), а также в Альбионе Констанций Хлор никаких гонений в отношении христиан не проводил. Остается только пожалеть, что он из-за невозможности тогда должным образом сосредоточиться на проблемах в Альбионе и по Рейну, в свое время отказался от предложенного Диоклетианом также и протектората над Африкой.

Для христиан западные провинции поистине были «землей обетованной», и сюда бежали во множестве семьями и даже общинами. В результате христианские общины на западе упрочились как количественно, так и качественно. Христианство здесь стало столь устойчивым и авторитетным, что это позволило Церкви пережить, не утратив своего влияния и авторитета, волны варварских миграций, которые последуют спустя век. Заметим также, что благодаря беженцам-переселенцам весьма ощутимо повысился богословский уровень христианства в Галлии и, особенно в Альбионе что создало благоприятную почву для создания здесь сильных богословских школ и миссионерских центров. К сожалению Констанций Хлор в конце своей жизни сильно болел. Когда он в 306 году, всего-то спустя год после отставки Диоклетиана и Максимиана, умер, его равно оплакивали и язычники и христиане.

А вот где можно было ожидать самого жуткого террора, так это в Италии, ведь Максимиан Геркулий, виновник Октодурского инцидента, с которого все и началось, так настойчиво добивался того, чтобы поставить христиан «вне закона». Максимиан – самая свирепая и кровожадная фигура во всей «тетрархии». Распущенность Галлерия, например, не смогла полностью поглотить одаренности его натуры и способности к постепенной трансформации. У Максимиана нечего было «поглощать» и нечему было «трансформироваться» – настоящее животное, хищное и смертельно опасное, жестокое и примитивное.

Действительно, в первое время Максимиан со всей дремучей стихией своей порочной натуры обрушился на христиан в Италии. Но очень-очень скоро, уже в конце зимы – начале весны 304 года, политику свою резко изменил. Прежде всего, желаемому для Максимиана масштабу репрессий помешала едва ли не паническая его боязнь выхода легионов из подчинения. Урок, преподнесенный «Фиваидским легионом», не прошел даром. Христиан в легионах, особенно же в тех, основная часть которых комплектовалась из варваров, было очень много.

Если бы Максимиан в полной мере применил к ним положения «Августовского эдикта», то фактически разрушил бы всю систему обороны. При всех порочных издержках своего характера Максимиан все же был профессиональным военным и эти вопросы он понимал хорошо. Кроме того, легионы могли перейти на сторону гонимого гражданского населения. Даже если легионы были бы зачищены, то вчерашние легионеры-христиане могли сформировать отряды самообороны. И эти отряды ничем не отличались бы от настоящих легионов, за исключением лишь того, что подчинялись бы они не августу Запада, а епископам. А это – путь к гражданской войне. И в той войне исходная позиция самого Максимиана была бы отнюдь не преимущественной, потому что на поддержку населения он рассчитывать не мог. Максимиану пришлось столкнуться со сплоченной аристократической оппозицией, а это не только собственно патриции, но и их многочисленные, исчисляемые в десятки тысяч людей, клиентелы.

Отношения Максимиана и аристократии не сложились сразу. Август и знать ненавидели друг друга не без оснований и взаимно подозревали в недобрых намерениях. Нобилитет – и те, кто были уже христианами, и те, кто оставался язычниками – были отлично осведомлены о желании августа обогатиться за их счет. В аристократии сработала социальная кастовость. Если бы тиран был, как в прежние времена – при Нероне, Комоде, Калигуле и иных извергах, единственным и несменяемым, нетрудно предсказать, как бы повел себя нобилитет. Но на дворе стояло начало IV века, а не I или II века. Во-первых, тиран был уже не один: наличествовала «тетрархия». Во-вторых, тирану оставалось находиться во власти (до заранее объявленного «ухода в частную жизнь» двух августов, т. е. «старших императоров» Диоклетиана и Максимиана) всего-то год. И Максимиан отлично понимал, что очень скоро он превратится в «частное лицо». Иначе говоря, в политике он уже был «хромой уткой».

Уходить ему, конечно, не хотелось. Казалось бы, гражданская война давала если не легитимное основание, то хотя бы повод отменить вообще или хотя бы оттянуть на неопределенный срок время отставки. Максимиан, однако, этим не воспользовался. И причина такой необычной для него робости проста – расстановка сил была очевидно не в его пользу. Поэтому-то он и был вынужден ограничивать себя лишь формальным преследованием христиан, фактически саботируя «Августовский эдикт».

И все же надо иметь в виду, что Максимиан Геркулий – выходец из плебейской семьи, не изживший свои, а пожалуй даже приумноживший свои комплексы, характер имел буйный и непоследовательный, а значит от него можно было в любой момент ожидать любой неожиданности.

5. Смена действующих лиц

Сравнивая гонения на христиан в 250 году и 303 году, т. е. сравнивая репрессии двух императоров – Деция и Диоклетиана, нельзя не увидеть двух существенных отличий.

Во-первых, если Деций обрушился всей силой государственной репрессивной машины на христиан с самого начала своего короткого правления, то Диоклетиан это сделал под самый занавес своего ухода из власти. Это было сделано вполне осознанно: ведь Диоклетиан заранее объявил о своей предстоящей отставке и уходе в «частную жизнь». То, что все предыдущие двадцать лет Диоклетиан не обнаруживал политической враждебности к христианам, говорит о том, что он изначально не имел относительно их сколь либо определенного, во всяком случае – враждебного отношения. Он считал их полезными для империи, и что они вполне смогут вписаться в созданную им структуру тетрархии. Понятно, что гонения не могут произойти «вдруг». Понятно, что какие-то внутренние предубеждения у императора имелись, но он не считал «христианский вопрос» для себя главенствующим в течение очень долгого времени.

Во-вторых, гонения Деция были обращены против всех христиан, не оставляя им никакого шанса ни спастись от террора, ни «сохранить лицо», найдя компромисс между своим вероучением и жесткими требованиями империи. Что же касается Диоклетиана, то по изначальному замыслу гонения обрушивались только на Церковь, на клириков и прежде всего на епископов. Для рядовых христиан Диоклетиан предусмотрел в своих распоряжениях множество юридических «лазеек» и был весьма удивлен и озабочен тем, что большая часть христиан не захотела ими воспользоваться. Недоумение Диоклетиана свидетельствует о том, что он при всей своей проницательности так и не понял ни существа христианского вероучения, ни того, что означает для христиан Церковь.

За предельно короткий срок – за четыре месяца, к январю 304 года, тюрьмы Восточной части империи и Италии были переполнены христианами. Социальный, этнический и профессиональный состав заключенных был исключительно широк. Среди заключенных оказались и представители знатнейших фамилий. Диоклетиану пришлось испытать на себе огромное давление со стороны римской и провинциальной знати. Как ни странно, первым почувствовал это давление, и даже угрозу, август Максимиан. К христианам давно уже привыкли. Они воспринимались органической и даже неотъемлемой частью империи.

Аристократия увидела в гонениях на христиан сначала просто форму ужесточения режима, а вскоре – повод для тотального уничтожения знатных родов. Учитывая такую социальную институцию, как клиентела, это приводило к угрозе разрушения всех веками отлаженных общественных механизмов, на которых держалась империя. По всей империи знать на время предала забвению имевшиеся многочисленные взаимные конфликты и претензии, сплотилась перед общей угрозой и настоятельно потребовала от деспота прекращения репрессий и даже полного отказа от них. Перед их сплоченным и мощным натиском Диоклетиан дрогнул, тем более, что ему уже пришлось столкнуться с нарастающим как снежный ком кризисом в управлении. Христиан было полно на всех иерархических ступенях власти и заменить их равноценными кадрами даже в обозримом будущем не представлялось возможным.

Ситуация приближалась к административному параличу. Диоклетиан для начала вынужден был внести ясность в свою политику – так появился «Февральский эдикт 304 года». В этом эдикте акцентировалось, что репрессии касаются отнюдь не всех христиан, а главным образом их руководства, т. е. прежде всего епископата. Диоклетиан оставался в полной убежденности, что Церковь, лишенная своих лидеров, неизбежно распадется и прекратит свое существование. Он был убежден, что руководство Церкви видит в ней источник своей власти, авторитета и благосостояния, и едва Церковь перестанет обеспечивать статусно-материальные блага и преимущества, и более того, станет опасной, как ее немедленно покинут. Собственно, именно об этом и говорил император в своем «Февральском эдикте»: оставьте Церковь и вы сохраните свои дома, свои земли, свое общественное положение! В том же эдикте указывалось: чтобы сохранить свои жизни и состояния, простым христианам достаточно участвовать в установленных правительством жертвоприношениях – участие в официальных обрядах свидетельствовало бы о лояльности людей к верховной власти. По сути дела, Диоклетиану было все равно, во что человек верит.

Вместе с тем, Диоклетиан отнюдь не хотел заходить в репрессиях слишком далеко. Скорее всего, он надеялся и даже, пожалуй, был убежден, что достаточно одной угрозы. Однако угроза не подействовала и все же пришлось прибегнуть к террору. И снова Диоклетиан был уверен, что необходимо лишь ярко продемонстрировать решительность власти: необходимы отдельные жертвы, показательные действия, чтобы вызвать паралич воли и массовые отречения. Для Диоклетиана не было разницы между христианским священником и языческим жрецом, между епископом и сановником – жить, а тем более хорошо, комфортно, хотят все. Отдельные фанатики возможны и даже неизбежны, но «массовый фанатизм» не укладывался в рациональном сознании Диоклетиана. На долгое и упорное сопротивление он не рассчитывал. Здесь Диоклетиан опирался на свой полководческий опыт: можно очень долго готовиться к сражению, но сам удар должен быть точным, молниеносным и парализующим. Затянувшееся сражение свидетельствует об утрате контроля над ситуацией и, как правило, по своим результатам может оказаться непредсказуемым.

Именно потому, что Диоклетиан был рационалистичен, он понимал – массовый террор невозможен, поскольку он подорвет основы империи. Но ситуция стала развиваться непрогнозируемым путем: епископы не отрекались от веры, клирики и миряне проявляли завидную стойкость. Сверх того, сопротивление христиан местами консолидировалось с социальными бунтами и с национальными сепаратистскими движениями. Замаячила перспектива распада империи. Одновременно стремительно формировалась аристократическая оппозиция, наэлектризованная до такой степени, что готова была перейти к заговорам и мятежам. Диоклетиан был в растерянности.

Эдуард Гиббон

«Февральский эдикт» как раз и свидетельствовал об известной растерянности императора. Он словно пытался еще раз объяснить свою позицию. Но ситуация и в самом деле вышла из под контроля. Если в Никомедии у императора еще были иллюзии, то в Риме, куда он прибыл зимой, в январе 304 года, иллюзии растаяли. Именно в Риме ему пришлось столкнуться с категорическим неприятием своей политики в отношении христиан со стороны древнего римского нобилитета, римских сенаторов. Это был очень сильный Удар.

Эдуард Гиббон прав, отрицая какое-либо лицемерие Диоклетиана в его приверженности к «старым римским добродетелям», ко всему исконно римскому. При этом нельзя не видеть противоречивости как политики, так и самой личности Диоклетиана. Ведь в выстроенной им тетрархии нет ничего собственно римского и прав Эрнст Майер, который отказывал Диоклетиану именно в «римском государственном мышлении». С одной стороны, Диоклетиан исходил из «подлости ситуации» и пытался оперативно реагировать на исторические вызовы в кардинально изменившемся мире. Здесь он был реалист и рационалист, здесь был его рассудок, но не было души и сердца. С другой стороны, Диоклетиан был исполнен идеи, что причиной всех кризисов является отступление от «римских добродетелей» и по сути занимался стилизацией Древнего Рима. Здесь он был идеалист и именно здесь лежала его душа.

Но если «стиль» является выражением мышления, то «стилизация» – это заимствование мышления, это «игра в мысль». Кроме того, что стилизация – явление декоративное и потому непрочное, сам факт «стилизации» свидетельствует о глубоком и, возможно, безысходном кризисе. «Стилизация» – это послевкусие умершей эпохи, это воспоминание-ностальгия по идеализированному прошлому, это подмена существа эстетикой. Римский Сенат в тетрархии утратил свое былое значение. В то же время в нем воплощались «иллюзии», «духи прошлого», столь дорогие для Диоклетиана. Но ведь и Рим, который так обожествлялся Диоклетианом, именно Диоклетианом и был обречен на прозябание и запустение, навсегда перестав быть императорской резиденцией и столицей империи.

«Февральским эдиктом», который был написан и оглашен императором именно во время его последнего в жизни пребывания в Риме, он попытался в том числе и объясниться с Сенатом, с римским нобилитетом, но понят так и не был.

В дополнение ко всему Диоклетиан заболел. Точнее, некоторое недомогание обнаружилось еще во время дороги, но император был уверен, что в Риме, у древних алтарей, болезнь отступит. Случилось наоборот: именно после пышных обрядов и жертвоприношений он едва не умер, и именно этот неожиданный результат, который был воспринят им как роковой знак, явился для него страшным ударом. Болезнь была результатом не столько возраста и даже не столько физического недомогания, сколько психологического надлома и глубокого разочарования. Некоторое время состояние здоровья императора оставалось столь безнадежно, что в ближайшем окружении ожидали его смерти.

Не без труда вернулся он в Никомедию, где недуг то ослабевал, то усиливался, но уже не отпускал полностью. С весны Диоклетиан стал заметно устраняться от управления, что незамедлило сказаться на гонениях – они перешли в той же Малой Азии в откровенно инерционную фазу. Казни и аресты приостановились, но из тюрем никого не выпускали, а в судах началась волокита. Многочисленная бюрократия мгновенно ощутила наступление безвременья. Сам же Диоклетиан окончательно уверился в желании отойти от власти и уйти в «частную жизнь».

Триумф в Риме

Для объяснения ситуации вернемся немного назад. Еще в апреле 285 года, когда Максимиан Геркулий был взят в соправители, было объявлено, что они оба спустя двадцать лет отойдут от дел и передадут власть более молодым избранникам. В это вряд ли кто верил и обещания были восприняты не более чем благие намерения. Как известно, из власти тиранической добровольно не уходят, тем более, что это и небезопасно. В истории Рима давались разные «обещания», но всегда находился повод от них уклониться – «благодарные граждане», искусно организованные префектами, возлагали на пурпуроносцев еще большие полномочия.

Впрочем, двадцатилетний срок казался огромным, зато сам по себе способствовал динамизации преобразований. Но слишком много времени ушло на подавления восстаний и на войну с персами. Восстания подавили. Войну выиграли. С невероятной помпезностью в еще ноябре 303 года Диоклетиан в Никомедии отпраздновал свой триумф – помпезная театрализованность этого архаического спектакля не была в состоянии скрыть того, как из-за «вопроса о христианах» империя готова была впасть в кому. Между прочим, проводя в Никомедии триумф, Диоклетиан праздновал официально и двадцатилетие своего пребывания на императорском престоле. Традиция требовала, а Диоклетиан свято чтил римские традиции, амнистии для всех томящихся в тюрьмах, кроме уголовников. Амнистия была проведена и заключенные были выпущены на свободу, в том числе и все находившиеся там христиане. Диоклетиан воспользовался традицией, чтобы показать свое «миролюбие» и тем снять или хотя бы минимизировать накал страстей и сопротивление христиан.

Но оказалось, что христиане в равной степени стойки и к угрозам, и к лукавому милосердию – их невозможно ни испугать, ни подкупить! В январе 304 года император вновь начал аресты, которые шли три месяца. Сам факт подобного колебания Диоклетиана свидетельствует о его растерянности, о потере контроля над ситуацией.

В Рим Диоклетиан отправился не для того, чтобы повторить триумф, а чтобы понять, что же происходит на самом деле. Реальность была хуже всяких предположений. Даже при очень сильном желании собрать «благодарных сограждан» для триумфа и «нижайших просьб о продлении полномочий» не представлялось возможным. Диоклетиан был потрясен и кажется впервые не знал, что делать. Он утратил интерес к власти и официально объявил о скором уходе, запустив механизм передачи власти. Ослабленному телом и духом «божественному императору» было, кажется, все равно, кто придет на Олимп империи. Если верить Лактанцию, то при обсуждении с Галлерием кандидатур новых цезарей он назвал предложенного Севера «танцором, пьяницей легкомысленным человеком, перепутавшим день с ночью», а Максимина вообще не знал, но все же их выдвижению не препятствовал. Только в завершении устало сказал Галлерию: «Не таких ты даешь мне людей, которым можно вверить защиту государства. Но я согласен. Смотри теперь ты, а я потрудился достаточно. Если же случится что-либо плохое, вина будет не моя».

Начатые «Августовским эдиктом 303 года» гонения проходили весьма неравномерно. Активными они по-прежнему были в Восточной части Римского мира, причем, если в 303 – начале 304 года эпицентр приходился на Малоазийские провинции (прежде всего – в провинциях Пропонтиды и Ионии), то после 304 года эпицентр переместился в провинции Балканского полуострова. В Италии гонения пришлись на самый конец 303 и самое начало 304 года, затем произошел резкий и очевидный спад и все обрело формальный характер. На самом же западе, от Гибралтара до Твида, гонений практически не было. Уже одно это свидетельствует, что масштабная задача тотального террора против христиан была в принципе невозможна для осуществления. Ни одно из гонений христиан за всю историю Античности не продумывалось столь долго, основательно и всесторонне, не имело столь основательную «философскую концепцию», не осуществляло столь планомерного наступления на политическом, социальном и экономическом фронтах, как задуманное и проведенное Диоклетианом. И ни одно из гонений не имело столь ничтожных перспектив с самого их начала, ни одно не имело столько непоследовательности, противоречий и результативной ничтожности!

Дворец Диоклетиана в Сплите

Решение, которое Диоклетиан принял в Риме и к которому склонил Максимиана, было реализовано 1 мая 305 года. Диоклетиан удалился в роскошный дворец в Сплите[16] на берегу Адриатики, величественные руины которого и сегодня производят сильное впечатление. В поистине сказочной роскоши он проведет восемь лет, демонстрируя свое равнодушие к всему, что происходило в Римском мире. Был ли счастлив этот сильный и странный человек? Вряд ли. Его уход из власти был вызван крахом его политики, в основе которой лежало в принципе невозможное соединение современной реальности и идеализации умершего прошлого. Здесь в 313 году он и окончит жизнь. По не слишком достоверному свидетельству Аврелия Виктора бывший император принял яд, боясь очередного поколения своих приемников – Константина и Лициния. Примечательно, что Диоклетиан скончался как раз в год Медиоланского эдикта, успев увидеть полный крах своей ре лигиозной политики. К тому времени умер и его старый боевой соратник и соправитель, грозный Максимиан: он погиб тремя годами ранее в Массилии (современный Марсель). Либо покончил с собой, либо был убит. Почему? Он попытался (конечно, неудачно) оспорить власть у Константина Великого.

С мая 305 года августами (т. е. старшими императорами) стали: на Востоке, со столицей в Никомедии, – Галлерий; на Западе, со столицей в Равенне, – Констанций Хлор. Соответственно, цезарями стали: иллириец Флавий Север, к которому благоволил и всячески помогал Галлерий, – ему надлежало занять место на самом западе империи; и племянник Галлерия Максимин Даза, которому предстояло заменить дядю на Балканах (правда, вскоре Балканы заменены были на Переднюю Азию и Египет). Порядок, однако же, тотчас стал разрушаться.

Равенна

Прежде всего, Констанций Хлор не соблаговолил въехать ни в одну из своих новых возможных столиц – его не увидели ни в Риме, ни в Медиолане, ни в Равенне. Конечно, Констанций сильно «врос» в западные провинции, где его боготворили буквально все и где он ощущал себя не только нужным и делающим полезное дело, но и, что немаловажно, защищенным своими верными и благодарными подданными. Он слишком долго обустраивал провинции, чтобы передать их на легкомысленное разорение Флавию Северу. Кроме того, Констанций Хлор был немолод – всего-то на четыре года моложе Диоклетиана – и все чаще болел. Положение его осложнялось тем, что его старший сын, на которого он смотрел как на своего полноценного наследника, Константин, волею обстоятельств оказался в Никомедии и, т. о., стал как бы заложником в руках Галлерия, проницательно увидевшего в нем опасного соперника.

Кроме того, что Галлерий ненавидел Констанция Хлора как «второго императора» и, следовательно, соперника, он ненавидел его также и за явное покровительство христианам. Акцентируем: все эдикты против христиан Констанций Хлор проигнорировал, не утрудив себя хотя бы формальными объяснениями. Благодаря беженцам с востока в западных провинциях количество христиан многократно увеличилось, всем им нашлось место и они чувствовали себя в полной безопасности. Уверенность Констанция в своих действиях не в последнюю очередь способствовала и отказу Максимиана Геркулия от жестких репрессий в Италии. Жестокие «правила политической игры» не позволяли, правда, самому Констанцию принять таинство крещения. Впрочем, кто знает, имелись ли у него такие мысли? Но не будучи христианином, он был, несомненно, одним из самых стойких защитников христианства.

Константин вполне разделял позицию отца и, т. о., становился «идеологическим врагом» Галлерия. Правда, что-либо открыто предпринять против Константина новый «божественный император» опасался, однако при дворе способного на коварства Галлерия сын Констанция Хлора ежемгновенно находился в смертельной опасности. Константину пришлось проявить настойчивость и незаурядную отвагу, чтобы вырваться из «цепких объятий» переменчивого в настроениях Галлерия. Константин успел вовремя добраться до Эборака[17], где находилась резиденция «августа Запада». Смертельно больной Констанций, привыкший при всей свойственной ему внешней мягкости и деликатности сам во вверенных его попечению провинциях устанавливать правила игры, успел представить западным легионам своего сына и объявить его наследником. Это было встречено с восторгом. Во-первых, слову Констанция Хлора верили безоговорочно. Во-вторых, Константина любили заранее как сына обожаемого Констанция Хлора. В-третьих, никто не хотел (и христиане прежде всего) появления на западе галлериевской марионетки Флавия Севера. В-четвертых, во время войн на востоке Константин успел отличиться распорядительностью и отвагой, так что имел в войсках империи высокий авторитет. Кстати, Лактанций как раз и указывает, что Галлерий, конечно, уничтожил бы Константина, если бы не опасался нежелательной реакции в легионах.

Констанций Хлор умер 26 июля 306 года. Вопреки всем планам Диоклетиана и Галлерия, Константин вступил в управление западными провинциями, опираясь на единодушную поддержку легионов и гражданской администрации. Ярость Галлерия передать едва ли возможно, однако сил на войну с новым хозяином Пиренеев, Галлии и Альбиона он не имел, а потому вопреки своей воли вынужден был признать случившееся легитимным. Правда, Константин получил не титул «августа», а только «цезаря», т. е. младшего императора. Это понижение «статуса» Константин очень быстро и легко преодолел уже в следующем, 307 году – титул «августа» был получен от Максимиана Геркулия, которому не сиделось на покое.

Император Константин

Предсмертное самовольство Констанция Хлора и решительность его сына Константина поставили Галлерия в крайне неловкое положение перед всем Римским миром. Узаконив свершившийся факт, демонстративно нарушающий договоренности 305 года, «божественный август» Галлерий демонстрировал свою политическую слабость. Эту слабость он попытался компенсировать новой волной гонений на христиан в пределах своей непосредственной юрисдикции. Попытался и сделал, хотя отнюдь не в желаемом масштабе. Это было не просто. Во-первых, то, что можно было разрушить в Малой Азии, почти все уже было разрушено. Во-вторых, Галлерий не менее Диоклетиана опасался заговоров и мятежей, отлично понимая, что оказавшиеся в его распоряжении средства весьма ограничены. В-третьих, как и Диоклетиан, Галлерий вынужден был оставить «неприкосновенной зоной» пограничные восточные провинции.

Флавий Север

Напомним, Галлерий был даровитый талантом и опытом стратег, а потому очень хорошо понимал, что гонениями в пограничных провинциях он спровоцирует персов на новую войну и заранее создаст для римской армии проигрышную ситуацию – войну можно вести, только опираясь на прочный тыл, а не на территории, охваченные мятежами. Кроме всего этого, превращение Константина из заложника в хозяина западных провинций фактически оставляло без места галлериева любимца, Флавия Севера, которого «божественный август» успел превратить в своего соправителя, передав ему освободившийся после кончины Констанция Хлора титул «августа Запада» В непосредственный удел Флавию переданы были Италия и Африка (т. е. земли бывшего Карфагена).

Но в этой ситуации не у дел оказался Максенций, сын Максимиана Геркулия. Максенций хоть и был женат на одной из дочерей Галлерия, однако тот ему откровенно не доверял. Причина была в том огромном влиянии, которое оказывал на своего сына Максимиан, который хоть и ушел в отставку под давлением Диоклетиана, но лелеял мысль о возвращении во власть. Сложившаяся ситуация показалась Максимиану удобной для реализации своих амбиций. В Риме из-за введенных Галлерием дополнительных налогов вспыхнуло восстание. Максенций, живший близ Рима на роскошной вилле, поспешил к восставшим и был провозглашен ими своим «цезарем». Максимиан также поспешил в Рим, где ему удалось выставить именно себя восстановителем спокойствия, и Сенат подтвердил его титул «августа».

На исходе октября 306 года сложилась забавная ситуация – в империи было сразу три «августа» (старших императора): Галлерий, Максимиан и Флавий Север. Галлерий не мог допустить такой анархии, вторичного за полгода публичного оскорбления, и с его подачи Флавий Север двинул войска на Рим. Но мог ли справиться изнеженный, капризный, распущенный и напрочь лишенный талантов, а главное, воли Флавий с двумя такими «зверюгами» как Максимиан Геркулий и его сын Максенций? Разгром Флавия Севера был предопределен. Вопрос был о масштабе неминуемого поражения. Оно оказалось сокрушительным. Под стенами Рима Флавий потерял почти всех своих людей и, чудом избежав гибели, бежал в Равенну, где решил держать оборону до того момента, покуда Галлерий не придет на выручку.

Понимая, что с Флавием надобно покончить как можно быстрее, до подхода армии Галлерия, Максимиан немедленно осадил Равенну, которая, как и Рим, была весьма основательно укреплена. Но и растрачивать силы на штурм Максимиану не хотелось – легионы понадобятся для схватки с тем же Галлерием. В окружении Флавия были люди Максимиана. Они убедили Флавия, и что в городе зреет мятеж, а при дворе составлен заговор, что единственный выход – пойти на переговоры. Флавий начал переговоры с опытным и беспринципным Максимианом, был захвачен, отвезен в Рим и там был вынужден покончить жизнь самоубийством. Случилось это в апреле 307 года.

Спустя месяц в Италию вторглись легионы самого Галлерия. Это была схватка равновеликих полководцев. Оба пытались обмануть противника и легионы активно маневрировали в северной части Аппенинского полуострова. Положение Максимиана и Максенция было, все же, куда предпочтительнее: они опирались на мощные крепости и еще более мощные по укреплениям крупные города, а кроме того их поддерживало местное население. В конечном счете, Галлерий счел за разумное решение отвести свои легионы на Балканы.

А что же гонения на христиан? Как только началась война, о гонениях забыли. Максенций вообще смог получить власть в Риме именно потому, что объявил себя «защитником христиан». И говоря о поддержке населением августа Максимиана и цезаря Максенция, надо иметь в виду прежде всего христиан, которые вернулись в легионы и в магистратуры. Не стоит обвинять христиан центральной части империи в короткой памяти, они не обольщались личностью хорошо им знакомого Максимиана Геркулия. Но ведь времена меняются и, кстати, этот свирепый человек в 305 году оказался, как выходит, вполне вменяемым. И, потом, какой выбор? Либо Максимиан и Максенций, которые без массовой поддержки христиан не удержатся в Италии, а потому и готовы их «полюбить», либо Галлерий, который известен своей упорной ненавистью к христианам. Но в такой важный момент и Галлерию тактически было невыгодно настраивать против себя доказавших свою живучесть и огромное влияние христиан. В период 306-307 годов гонения продолжались, пожалуй, только в Египте, где сидел полный суеверий и языческой мистики Максимин Даза.

Началась последняя фаза в агонии языческой империи.

6. Агония языческой Римской империи

Напрасны были усилия Диоклетиана, создававшего систему тетрархии и скреплявшего возглавителей Римского мира родственными связями. Сам Диоклетиан, удалившись от дел, осознавая призрачность и бессмысленность своих деяний, наслаждаясь роскошью в своем огромном дворце на берегу Адриатики и всем видом своим демонстрируя пренебрежение и презрение к миру, мог воочию убедиться в том, сколь хрупкую конструкцию представляла теперь империя. Теперь за власть, которая в империи могла принадлежать лишь одному, будут сражаться не Марий и Сулла, не Цезарь и Помпеи, не Антоний и Октавиан, а четверо – Лициний, Максенций, Максимин Даза и Константин. А ведь были еще живы тетрархи «первого призыва» – Диоклетиан, Максимиан Геркулий и Галлерий.

Диоклетиан не проявлял ни малейшего желания вернуться к власти, и нет сомнений в том, что его уход «в частную жизнь» был искренним. На его глазах стремительно рушилась система тетрархии и были все основания вернуться на трон, тем более, что многие этого ожидали и именно с этим возвращением питали упования на восстановление порядка. Даже Галлерий неоднократно приезжал в Сплит и искренне и настойчиво просил Диоклетиана надеть вновь диадему. Все тщетно. Видеть своих наследников у себя в Сплите как гостей, беседовать с ними и давать советы – в этом Диоклетиан не отказывал. Но категорически отвергал всякую надежду окружающих на его возвращение во власть.

Максимиан Геркулий также ушел в отставку, но разочарования своего товарища и соправителя Диоклетиана были ему неведомы, а возраст хоть и не умножил разума, но и не укротил темперамента, не умерил жажды власти и деятельности. Ему не дано было наслаждаться ни философствованием, ни ведением хозяйства, ни искусством. Ему вообще не была свойственна никакая рефлексия. При первой же возможности он попытался вернуться к активной политической жизни. Она подвернулась при столкновении его сына-наследника Максенция с Флавием Севером и стоящим за ним Галлерием. События 306 года показали, что хватка у старого вояки осталась прежней. Ему удалось устранить ничтожного Севера и сохранить Италию для своего сына и себя.

Вообще-то Максимиан считал старшим себя и полагал, что сын будет при нем младшей и подчиненной фигурой. Но и Максенций, унаследовавший от отца алчность, несговорчивость, нетерпимость и свирепость, думал точно так же. Впрочем, позиции отца были предпочтительнее, однако проиграл в схватке за власть именно он. Почему? Решающее слово в споре было за римским нобилитетом и наиболее организованной частью населения Аппенинского полуострова, а ею были как раз христиане. Не обольщаясь обоими, было решено, что Максенций, который сразу в 306 году обратился за поддержкой к христианским приходам, предпочтительнее.

Император Максенций

Максимиан не только вновь, уже не по своей воле, лишился власти, но ему римлянами было поставлено условие – немедленно и навсегда покинуть пределы Италии. Максенций не возражал, тем более, что присутствие отца близ Рима было бы крайне опасно. Максимиан Геркулий бросился за помощью к Галлерию. Их последняя встреча произошла в Иллирии, где Галлерий навещал своего тестя. Весьма возможно, что именно Диоклетиан и посоветовал своему родственнику избавиться от столь одиозной и непредсказуемой фигуры, как Максимиан, и тому было предложено немедленно покинуть территории, входившие в непосредственную юрисдикцию Галлерия. Последний раз три «августа» (Диоклетиан, Максимиан и Галлерий) встречались на так называемой «Карнунтской конференции» в ноябре 308 года. Что оставалось делать бывшему «императору Запада»? Только искать убежища у своего родственника – августа Константина, ведь тот был женат на его дочери Фаусте. В конце концов, именно благодаря Максимиану цезарь Константин поднялся на последнюю ступеньку и стал «августом».

Император Константин

Встреча того, кто во всей полноте своей яркой вульгарности представлял языческий Рим, и того, кому суждено было в скором времени воплотить идеальный образ христианского монарха, произошла в Нарбоннской Галлии, в городе Арле (тогда он назывался Арелатом). Константину совсем не хотелось давать убежище отцу своей жены Фаусты, но во-первых, для Константина, вопреки всеобщему распаду нравов, не были пустым звуком узы родства и законы гостеприимства. Внешними приличиями он чрезвычайно дорожил, видя в них одну из важных составляющих своего политического образа. Во-вторых, в отличие от Максенция позиции Константина в его провинциях были на редкость прочными и в случае каких либо эксцессов бывший император мог быть вовремя блокирован.

Итак, Максимиану было предложено доживать свой век на роскошной вилле, ни в чем не нуждаясь, но и ни во что не вмешиваясь, для чего предусмотрительный Константин потребовал от своего непрошенного гостя официально и публично подтвердить формулу отречения от власти, что и было сделано. Ожидать «эксцессов» долго не пришлось. Едва Константин отъехал в поход против рапуарских франков и фризов к низовьям Рейна, как Максимиан распространил слух, что он там и погиб, и потому он, Максимиан, вновь принимает императорскую власть. Это была очевидная попытка переворота и узурпации. Но население и гарнизоны хранили верность Константину, и мятеж был сразу же ликвидирован. Тем не менее, Константин поспешил вернуться из похода в Арль. Максимиан успел сбежать, впрочем, недалеко – до Массилия (т. е. Марселя). Здесь он собирался сесть на корабль и, кто знает? куда бы он направился и сколько бы еще бед сумел причинить. Не успел – бывшего императора арестовали.

С Константином лучше было не шутить, когда дело касается власти. Но как быть? Не судить же Максимиана! Эта форма не предусмотрена законом. Но все разрешилось самой собой – загнанный в угол, Максимиан покончил с собой. В истории античного Рима есть множество примеров, когда оказавшийся в тупике политик кончал с собой. Одни вскрывали себе вены, иные, прежде всего полководцы, пронзали себя мечом. Стоит вспомнить Марка Антония, Брута или Кассия. Максимиан повесился, что недостойно римлянина. Быть может, так оно и было. А может, это были сознательно распущенные для дискредитации Максимиана слухи. Но вполне возможно, что смерть бывшего соправителя Диоклетиана не была добровольной. Его память была официально предана забвению. Надо сказать – закономерный финал жизни.

Галлерий – вот кто мог наслаждаться жизнью. Но трудно наслаждаться жизнью, когда империя рушится, а теперь именно Галлерий несет за нее самую большую ответственность. Возможно, будь он человеком легкомысленным, гедонистом, живущим одним днем (подобно Флавию Северу), ничто не мешало бы ему предаваться праздным забавам. «После нас – хоть потоп!» – по этой циничной формуле задолго до короля Людовика XV жило множество римских императоров. Но не тех, что происходили из «Иллирийской династии». А Галлерий был «иллирийцем».

Его образ в исторической ретроспекции двоится: в зависимости от предпочитаемых источников возникает ощущение, что речь идет о двух разных людях. Христианские авторы, из которых наиболее авторитетны Евсевий и Лактанций, рисуют облик не столько даже человека, сколько кровожадного и безнравственного чудовища, не желавшего знать ни милосердия, ни справедливости, ни соблюдения даже внешних приличий. Это исчадие ада, уродливое физически и духовно, забавляется тем, что всех – по малейшему подозрению или даже мимолетному капризу! – распинает, сжигает и отдает на растерзание огромным и свирепым, прямо как он сам, медведям. Христианские историографы возлагают именно на Галлерия основную вину за гонения начала IV века, видят в нем губителя тысяч своих единоверцев и потому не находят в нем (да, собственно, и не ищут!) ничего достойного уважения.

Причины понятны, но слишком уж образ выходит тенденциозный, одномерный, какой-то сказочный в своем однообразном злодействе. Понятен и «художественный умысел» – чем страшнее и темнее будут даны фигуры Диоклетиана, Максимиана и Галлерия (которому, по Лактанцию, «присуща дикость истинного зверя и свирепость, несвойственная римлянам»), тем ярче и возвышеннее личность Константина Великого. Мы же полагаем, что святой и равноапостольный император в такой «жертве» не нуждается. Авторы, представлявшие позднюю античную историографическую традицию, такие, как Секст Аврелий Виктор или Евтропий, не отрицая грубости нрава и некоторой вульгарности поведения Галлерия, указывают на его тяготение к справедливости, выдающиеся способности в сфере военной и административной, а также на то, что он воплощал в себе черты «истинного римлянина».

Лактанций

Кто же прав, Аврелий Виктор или Лактанций? Считается, что Аврелий Виктор был язычником, а потому ненавидел христиан и возвеличивал их гонителей. Возразим: никак не возвеличивал, а пытался разобраться. Кроме того, никаких доказательств, что Аврелий Виктор – язычник, нет. Он – выходец из карфагенского простонародья, сделал отличную карьеру при Юлиане Отступнике, управляя Паннонией, но ведь зато при Феодосии Великом он был префектом Рима. На то время (а это последнее десятилетие IV века) было уже невозможно занять это место на вершине чиновной иерархии, не являясь христианином. Да, это правда – Галлерий однажды подставил христиан, чтобы оправдать перед Диоклетианом свою халатность на начальном этапе в войне с персами. Да, правда и то, что Галлерий весьма последовательно выполнял положение «Августовского эдикта» против христиан. Почему? Да потому, что не различал свою политику от политики тестя – не случайно именно его Диоклетиан видел своим непосредственным наследником.

Кстати, стремясь подчеркнуть чудовищность звериной натуры Галлерия, христианские авторы поздней Античности подчеркивают, что его (Галлерия) боялся даже Диоклетиан, что является очевидным вздором. Галлерий выказывал все знаки почтения ушедшему в отставку тестю, публично признавал его мудрость, неоднократно ездил к нему за советами и совершенно искренне просил его вернуться на трон.

Стоит задаться вопросом: а отличался ли Галлерий какой-либо особой, в сравнении с остальными императорами (не беря, естественно, Констанция Хлора и Константина) свирепостью? С его именем связано приобщение многих христиан к венцу мученичества. Но если приглядеться внимательнее… Три наиболее знаменитые фигуры из мучеников того времени, связываемые обычно с Галлерием – святые Дмитрий Солунский, Екатерина Египетская и Федор Тирон. Их гибель связана отнюдь не с Галлерием, а с Максимианом. Галлерий – политик, и преследования им христиан носили рациональный, политический характер: так было в 303-304 годах. Время довольно скоро показало бессмысленность этой затеи, и Галлерий утратил интерес к теме, а террор заметно ослабел. Затем, в 306-307 годах, во время схватки с Максимианом и Максенцием за Италию, когда их активно поддержали христианские общины, тема эта вновь стала для Галлерия актуальной и отношение к христианам вновь было ужесточено. Этому же способствовало и то, что Константин в своих провинциях также опирался на христиан. Ужесточение – все же не террор. В конце концов, Галлерий был достаточно профессионален, чтобы понять – не христиане способствуют «сепаратизму окраин», а как раз сами «тетрархи».

С тревогой грозный и многоопытный Галлерий обнаружил в пределах своей юрисдикции, т. е. на востоке, электоральную пустоту и отлично понял ее причину: суровую политику против христиан. Политика для таких людей, как Галлерий, первична. Политический же профессионализм заключается прежде всего в пластичности: если нет возможности справиться с проблемой, надобно ее возглавить. Именно так он и сделал. И именно по этой причине 30 апреля 311 года появился эдикт, который официально прекращал любые гонения на христиан. Если принять традицию, заложенную в нашем сознании Лактанцием и Евсевием, объяснить этот «Апрельский эдикт» вразумительно невозможно. Обычно выдвигается два объяснения одновременно. Первая: тяжелая болезнь, которой император страдал в последние годы своей жизни, пробудила в нем совесть и сострадание. Вторая: его жена Валерия смогла преодолеть предубеждения мужа против христиан. Но вообще-то мучительная болезнь скорее должна способствовать еще большему ожесточению таких людей как Галлерий, особенно учитывая ту однозначную характеристику мертвой души, которую ему дает христианская традиция.

Подобными примерами полна история. Наиболее красноречивый и все объясняющий пример – царь Ирод. А ведь, скажем, Галлерий Лактанцием живописуется теми же красками, и римский император ничем, даже поразившим его под конец жизни страшным недугом, не отличается от иудейского деспота. Что же касается Валерии, все может быть. Во всяком случае, «христианский вопрос», первое время казавшийся Галлерию совершенно ясным и однозначно решаемым и по ходу времени обнаруживавший ту сложность и глубину проблематики, о которой прежде даже и не догадывались «иллирийские императоры», не мог не привести к тому, чтобы Галлерий постарался понять христиан как можно лучше. Его жена могла и должна была более всего ему в этом поспособствовать. Если это так, а в этом трудно сомневаться, то Валерия, учитывая, что в годы гонений она не поколебалась в вере, находясь, можно сказать, в самом эпицентре зла, совершила великий подвиг. И это опять указывает на то, что главной причиной, заставившей императора кардинально изменить свое отношение к христианам, лежит в плоскости сугубо политической и преследовало одну единственную цель – сохранение Римского мира. Вообще-то, именно этим Галлерий и объяснил принятие эдикта 30 апреля 311 года – «во имя блага и безопасности империи».

Текст эдикта таков:

«Среди важных забот, которыми мы были заняты во имя блага и безопасности империи, мы имели в виду все исправить и восстановить согласно древним законам и древним общественным благочиниям (т. е. порядкам, традициям, обрядам – прим. Ю.С.) римлян…»

Галлерий ясно указывает в эдикте цель тех реформ, которые начаты были при его предшественнике Диоклетиане, а именно – восстановить идеализируемое и существующее, быть может, только в воображении прошлое. Далее речь идет собственно о христианах, к которым Галлерий не скрывает своего недоброжелательства.

«Мы особенно желали возвратить на путь разума и природы впавших в заблуждение христиан, которые отказались от религии и обрядов предков и, самонадеянно отвергая старинные обычаи, сочинили нелепые законы и мнения по внушению своей фантазии и организовали разнообразные общества в различных провинциях нашей империи. Так как эдикты, изданные нами с целью поддержать поклонение богам, подвергли многих христиан опасности и бедствиям, так как многие из них потерпели смерть, а многие другие, в более значительном числе, до сих пор упорствуя в своем нечестивом безрассудстве, лишены всякого публичного религиозного культа, то мы желаем распространить и на этих несчастных людей наше обычное милосердие.

Поэтому мы дозволяем христианам свободно исповедовать их религию и собираться на их сходки без опасений и препятствий, лишь с тем условием, чтобы они всегда оказывали должное уважение существующим законам и властям.

(Другим рескриптом) мы сообщаем нашу волю судьям и должностным лицам. И мы надеемся, что наша снисходительность побудит христиан возносить Богу, которому они поклоняются, молитвы о нашей безопасности и о нашем благополучии, а также об их собственном благоденствии и благоденствии государства».

Нет, умирающий Галлерий нисколько не приблизил свою душу к христианству и вряд ли что понял в вероучении. Он понял то, что было нужно ему, а именно – христианство не враждебно империи, оно не ставит перед собой цель ее разрушения. Более того, оно заинтересовано в сохранении страны, укреплении ее и процветании, поскольку обратное приведет к страшному хаосу и горю. Галлерий понял, что хотя христиане никогда не признают «божественности природы языческого императора», однако именно они являются единственным некорумпированным сообществом в Римском мире и деятельность их позитивна что в военных, что в гражданских сферах. Причем, альтернативы им во всем Римском мире нет! Собственно, именно за счет христиан империя функционировала, защищала свои границы и одерживала победы. Галлерий вынужден был признать, что уничтожая христиан, уничтожалась сама империя. «Апрельский эдикт» 311 года трудно переоценить – это признание поражения языческой империи перед христианством.

Спустя месяц, в мае того же 311 года, находясь в Никомедийском дворце, Галлерий умер, с избытком перед тем намучившись. Лактанций и Евсевий не преминули живописать это ярко и подробно. В их текстах (достоверность колоритных подробностей в которых сомнительна) неприятно удивляет даже малое сочувствие к страдающему человеку, пусть даже и язычнику, пусть даже и виновному во многих прегрешениях, но все же искреннему в своем служении империи и все же, хотя и после долгих колебаний, прекратившему гонения на христиан. Похоронили его не в восточной столице империи, хотя там и была заготовлена гробница. И не в Фессалонике, хотя именно там показывают ротонду начала IV века, известную как «гробница Галлерия». Его похоронили на родине, в городке, появившемся на месте его родной деревни, что была расположена севернее Сердики[18], почти у самого Дуная. Городок этот носил название Ромулия, а назван был так в память матери Галлерия, которую он нежно любил всю жизнь.

Все же остается какая-то недосказанность в образе этого последнего великого языческого императора. Обычно в таких случаях обращаются не к эпиграфике, а к пластическим искусствам, к знаменитым римским скульптурным портретам. К сожалению, художественная культура Рима, отражая общий системный кризис, пережила с середины III века резкий и решительный регресс, а потому изображения эпохи домината[19] лишены того психологического реализма, каким отмечены лучшие образцы римской станковой пластики I–II столетий. Но Галлерий даже в портретах, несущих в себе ярко выраженные признаки художественного вырождения, производит сильное впечатление, прежде всего сочетанием мощи и изнеженной капризности, монументальной величественности и почти безумной страстности. Галлерий был хоть и крайне противоречивой фигурой, но личностью, не лишенной харизматичности и способной навязать свою волю подданным. Его кончина освободила «младших цезарей» от необходимости соблюдать приличия. Политические амбиции и страсти более ничем и никем не сдерживались.

Император Лициний

На востоке Галлерию наследовали Лициний и Максимин Даза. В Италии и Африке закрепился Максенций. На западе власть Константина обладала завидной для всех прочих «августов» прочностью.

Флавий Галлерий Валерий Лициний – коренастый, широколицый, несколько с годами погрузневший, но сохранивший недюжинную физическую силу и выносливость, а главное, плебейские привычки с характерной грубоватостью и типично солдатским юмором. Ничего показного, искусственного в нем не было, как, впрочем, не было и бравирования простотой. Он имел смелость (а, впрочем, и наивность) быть таким, каким он был на самом деле. Типичный «солдатский император», какими до него были Филипп Араб, Аврелиан, Клавдий Готский, Проб, каким после него будет Феодосии Великий. Человек, сам себя создавший, обязанный своим возвышением не происхождению, не искусству выбирать друзей, не конформизму, а своим деловым качествам и, конечно, удаче.

Лициний по происхождению был крестьянином, родом с берегов Дуная, видимо, из дакийской семьи. Он был земляком Галлерия и не случайно они сблизились во время службы в легионе, когда настоящее было суровым, изматывающе тяжелым и полным смертельной опасности, а будущее – неопределенным. Не раз оба будущих императора ходили в атаку, прикрывали друг друга в обороне, ходили в дозоры и разведку, делились пайком у костров на стоянках. Галлерий, обладая недюжинными способностями стратега, рос в чинах и подтягивал за собой по карьерной лестнице более молодого товарища. Во время войны с персидским царем Нарзесом Галлерий был уже «цезарем» и командующим армией, а сорокалетний Лициний – военным легатом легиона. Дружба Галлерия и Лициния прошла испытание временем и многими искушениями. Два уже очень немолодых человека доверяли друг другу, и потому нет ничего удивительного, что в 307 году начинавший болеть и в то же время вынужденный осаждать амбиции Максимиана Геркулия и его сына Максенция Галлерий назначил своего старого боевого товарища правителем Иллирии и Фракии с титулом «цезаря», а в следующем году официально сделал своим соправителем, даровав титул «августа».

Лицинию в историографии сильно не повезло. Он заслужил самую уничижительную оценку и от христианских авторов, и от римских писателей-интеллектуалов (типа Аврелия Виктора). Для христиан Лициний – последний классический римский язычник-тиран и нечто вроде «тени» ненавистного Галлерия. Кроме того, Лициний в финале своей жизни, непосредственно перед Первым Вселенским собором, окажется соперником Константина Великого. Можно сказать, что гибель Лициния в Фессалонике осенью 324 года и явилась, в полном смысле этого слова, «зримым выражением» гибели языческой Римской империи.

Историографов же интеллектуального типа Лициний отпугивал тем, что не имея никакого образования и тяготея к архаическим обычаям, он с крайней враждебностью относился к наукам, искусствам и вообще терпеть не мог интеллектуалов и всяких «праздношатающихся». Он ненавидел ораторов и юристов, считая их паразитами, которые своим крючкотворством и бесконечным «умножением слов» способствуют только запутыванию дел. Кстати, по этой же причине он более чем на половину разогнал придворных, чем сильно умножил число своих врагов. По этой же причине он лишил заработка многих философов, историографов, литераторов, архитекторов и художников. Они сторицей отплатили Лицинию, выведя укоренившийся в истории образ «случайного человека» на престоле, тупого, алчного, злобного и развратного солдафона в пурпуре. Как в любой карикатуре, в этом устоявшемся в историографии образе есть «своя правда» – но не вся, какая-то ее часть.

Отношение Лициния к христианству дружелюбным назвать нельзя. В религиозных вопросах он практически ничего не понимал и не делал (в отличие от Галлерия) ничего, чтобы что-либо в них понять. Христиан он относил к «празднословящим», но несколько раз подтверждал своими эдиктами их права в рамках свободы вероисповедания. Во-первых, потому, что он верил покойному Галлерию и принял как обязательство к исполнению, положения его предсмертного «Апрельского эдикта 311 года». Во-вторых, потому что понимал: Церковь является фактической и реальной силой, объединяющей все сословия. «Апрельский эдикт» свидетельствовал о неспособности империи одержать победу над христианами и, соответственно, признавал фактическую зависимость власти от Церкви. Лициний, как, впрочем, и иные «тетрархи» (кроме Константина, конечно), не испытывая никакой любви к христианам, вынужден был считаться с ними, сознавая, что от их лояльности зависит политической будущее.

Лициний видел идеал государства в военной организации легиона, что было уместно для римского полиса VI–V веков до Р.Х., да и то только на короткое время и в кризисной ситуации. На IV же век по Р.Х. единственно доступная для понимания Лициния модель государства была слишком уж примитивна и совершенно нежизне способна к полифониче ской реальности. Надо полагать, Лициний был отличным исполнителем и не более. Кстати, и как военачальник он был безупречен только в этом качестве. Став императором, Лициний показал, что никаких новаций и сложностей в военном деле он не понимал. Все, что относилось к стратегии он считал бесполезной забавой, а залогом победы полагал строжайшую дисциплину и следование старинным обычаям.

Полной противоположностью Лицинию был хозяин Египта и Сирии Максимин Даза, племянник Галлерия и, стало быть, также относящийся к группе «иллирийских императоров». Цезарем он стал на полтора года раньше Лициния, а августом – позднее на год. Когда его в весьма юном возрасте извлекли из деревни, Галлерий уже мог обеспечить племяннику не слишком обременительную жизнь и быстрое карьерное продвижение. Талантами он ни в какой сфере не обладал, но имел миловидность и спокойный характер. Он был всем приятен, и никто, учитывая ничтожность его способностей, не видел в нем соперника. Но очень быстро стремительный карьерный взлет и постоянные застолья с обильными возлияниями испортили благополучную природу галлериева племянника. Став хозяином богатейшего Египта, он вел исключительно праздный образ жизни, буквально утопая в роскоши и наслаждениях. При этом он любил все таинственное и мистическое, а также полюбил покровительствовать ученым и художникам.

Император Максимиан Даза

Возможно, он стал бы покровителем и христиан, которых в Египте было много на всех социальных ступенях, в том числе и в общественно-политической элите. При этом Александрийская церковь представляла собой явление монолитное, хорошо структурированное и столь же хорошо функционирующее. Александрийская школа, являвшаяся связью между христианским вероучением и античным знанием, школа знаменитая и влиятельная, могла бы привлечь внимание Максимина и, более того, вовлечь его в пространство Христианского мира.

Но неодолимым препятствием к этому стал аскетически-созерцательный дух, свойственный христианскому Египту. Здесь было множество яростно-экспрессивных проповедников, обличавших пороки общества и призывавших к аскезе и смирению. Здесь начало формироваться монашество. Все это так не совпадало с тем образом жизни, к которому привык и от которого не собирался отказываться Максимин. Он стал покровительствовать языческим гедонистам и восточным мистикам, которые не ставили перед ним ригористических преград.

Растлеваемый ими, Максимин быстро превратился в правителя капризно-жестокого и суеверного. Пожалуй, никто не преследовал христиан столь жестоко и настойчиво, как он, но, впрочем, нигде и не было столь жесткого сопротивления власти, как в Египте. Однако даже Максимин понял, что он находится на вулкане, а потому предпочел перенести свою жестокость в Сирию. Здесь, впрочем, также пришлось вскоре свернуть террор – в пограничных с Сасанидсой Персией территориях это было делать небезопасно. Впрочем, примириться с христианами он так и не смог и до конца жизни их притеснял, показывая совершенную неадекватность политическим реалиям, которые поняли все остальные его пурпуроносные коллеги. Именно это предопределило фатальную слабость его позиции и неизбежность гибели.

Столкновение между Лицинием и Максимином Дазой было неизбежно. Но пожар, на котором суждено было сгореть языческому Риму, начался не на востоке, а на западе.

7. Время Константина Великого

После того, как Константин вырвался из удушающих объятий августа Галлерия и успешно добрался до Йорка, где получил власть над западными провинциями из рук своего умирающего отца Констанция Хлора, он демонстративно перестал заниматься «большой политикой», держась в стороне от борьбы между прочими тетрархами. Он, правда, не преминул воспользоваться случаем, чтобы повысить свой титул и стать, как и его покойный отец, «августом».

Также как и Констанций Хлор, Константин никому не отдавал предпочтений, не обнаруживал стремлений к единовластию и занимался только делами провинций, входивших в пространство его юрисдикции. Вряд ли это обмануло кого-то из тех, кто серьезно занимался политикой.

Тетрархия, которую Диоклетиан выстроил ради спасения Римского мира, динамизации ее внутренней жизни и адекватности внешним вызовам, по прошествии четверти века обнаружила свою полную недееспособность. Либо Римский мир должен был отказаться от единой империи и распасться на отдельные государства, либо отказаться от порочной формы тетрархии и вернуться к классической деспотии. Расчленение неизбежно привело бы к ожесточенным войнам между новыми государствами со столь же неизбежным их военно-политическим и экономическим ослаблением, с умножением социальных потрясений и этнических мятежей и, как следствие, – к очередным, еще более мелким расчленениям и к полной неспособности сопротивляться агрессии со стороны варваров. Значит, упорствование в верности тетрархии было быстрым и гарантированным путем к самоликвидации Римского мира.

Поскольку никто этого не хотел, оставался путь возвращения к деспотии, причем, не классического римского образца (принципат), а классического восточного образца (доминат). Только вот претендентов на единовластие оказалось слишком много и, естественно, никто не желал уступать. Проиграть в этой схватке, просто «сойти с дистанции», означало – погибнуть. Политика лишена сентиментальности: вкусивший хоть однажды безграничной власти, почувствовавший перспективу обладания ею уже никогда не сможет избавиться от этого наваждения и всегда будет (сам или в своих наследниках) нести смертельную опасность счастливому избраннику судьбы, по итогам кровавой гонки увенчавшему свою голову диадемой.

Правда, есть пример Диоклетиана, который в рамках своей «игры в тетрархию» добровольно (хоть и в великом разочаровании, духовной опустошенности и презрении к окружающему миру) ушел в «частную жизнь», т. е. «добровольно сошел с дистанции». И не один он это сделал, а вместе с соправителем Максимианом. Но жестокая политическая логика никаких «игр» не признает. Максимиан, преданный собственным сыном, уже погиб. Придет время (всего-то через два года), и погибнет сам Диоклетиан: покончит с собой, осознав, что из «большой политики» уходят только в небытие.

Константин, которому суждено было стать «святым» и «равноапостольным», суждено было обеспечить исторический переход «Римского мира» в «Христианский мир», о предстоящей ему миссии не догадывался и к ней себя сознательно не готовил. В нем было куда больше иллирийской крови, нежели латинской, но он был настоящий римлянин и именно этим в себе гордился. И как настоящий римлянин, ощущал колоссальную ответственность за судьбу Римского мира. Единственное, чем он отличался от Галлерия и Лициния, так это умом и характером. Хотя это «единственное» можно назвать и «всем». Константин отличался от своих современников во власти качественно!

Константину не была свойственна ослепляющая идеализация прошлого и, соответственно, он не был подвержен парализующей рефлексии, что было характерно для Диоклетиана. В отличие от основателя тетрархии Константин, при всем его почтении к Риму, его истории и культуре, был весь устремлен в будущее и не собирался реконструировать то, что было разрушено временем и что уже доказало свою несостоятельность. Как политик, Константин был абсолютно рационален, холодно прагматичен, а значит настроен конструктивно. Он обладал немалым мужеством видеть ситуацию такой, какова она есть на самом деле. Он был, конечно, личностью харизматической, а это невозможно без могучего темперамента. Подобным темпераментом обладал и Галлерий, но ему недоставало масштабности ума, недоставало характера, который бы обуздывал стихийный темперамент, становившийся разрушительным вне концентрации на перспективной цели.

Характер Константина – литой, завораживающий своей монументальной цельностью, органикой ума, воли и интуиции, которые удивительно точно определяли стратегию поведения и строго дозировали проявления могучего темперамента. От своего отца, Констанция Хлора, Константин унаследовал уравновешенность и широту взглядов, но значительно превосходил его по решительности и способности концентрации на стратегических целях. Можно сказать, что Константин обладал исключительным комплексом качеств и он был единственным из своих современников, кто обладал подлинно историческим мышлением: не только «ретроспективным» или только «перспективным», а масштабным! Т. е. он обладал редким даром видеть всю полифонию ситуации совокупно и в упругой динамике времени и пространства. В основе этого качества лежала, конечно, особая культура мышления, где тренированный системный разум не двигается только в плоскости логических переходов, а способен видеть картину объемно.

То, что ему придется однажды выйти за пределы своего удела и вступить в борьбу с прочими тетрархами, Константин понимал, скорее всего, с самого начала, поскольку наивным человеком отнюдь не был. Не зря детство и юность его прошли в окружении таких персонажей, как Диоклетиан, Максимиан и Галлерий. В политике люди быстро взрослеют, случайные же погибают, и для наива и простодушия там места нет. Качества своих потенциальных соперников были Константину известны хорошо. Больше или меньше, но опасны были все. Более всех, конечно, сам «божественный август» Галлерий. После него – тандем Максимиана и Максенция. Флавий Север, хозяйничавший в Африке, Лициний на Дунае и Максимин Даза в Египте были опасны только как «сателлиты»[20] и «марионетки» Галлерия.

Было понятно, что всем этим правителям сейчас не до Константина, сидевшего на далекой периферии. Начиналась схватка за Италию. Если бы Галлерию удалось поставить в Риме своего протеже Флавия Севера, то он стал бы фактически доминусом (абсолютным хозяином) империи и очевидно следующим действием «божественного августа» (если ему не помешают персы на Евфрате или готы на Дунае) была бы смена власти на Западе. Следовательно, будущее Константина завело от итогов «битвы за Рим».

Логика, казалось, подсказывала Константину, что нужно немедленно всеми ресурсами помочь Максимиану и Максенцию. Однако их безоговорочная победа также была нежелательна и кроме того лишила бы Константина возможностей дипломатического маневрирования во взаимоотношениях с Галлерием. Политической задачей Константина, да и задачей элементарного выживания, было сохранение позитивной лояльности со всеми, до известного, конечно, времени.

Дизраэли принадлежит фраза: «В политике нет ничего, в чем не содержался бы решающий, поворотный момент. Не пропустить его и действовать в нем со всей решительностью – в этом искусство подлинного политика». Константин был «подлинный политик» и не хуже других знал, что «промедлить» или «поспешить» – смертельно опасно. До этого «решающего момента» следовало затаиться и быть «всем любезным».

Отец с сыном, Максимиан с Максенцием, Италию за собой удержали. Флавий Север погиб, Галлерию (как впрочем и Максимиану с Максенцием) было не до Константина – война могла вспыхнуть вновь в любой момент. Между тем, спор из-за власти рассорил победителей: Максимиан Геркулий, изгнанный отовсюду и загнанный в угол, нашел прибежище у Константина. И тот, идя навстречу желаниям Галлерия и Максенция, а равно и своей безопасности, добился от беженца вторичного отречения от власти и перехода в состояние частного лица.

Благородный жест, да к тому же и политически безупречный, – хороший политический дивиденд. Возможно, что амбициозный мастер многоходовых комбинаций Константин намеревался при случае использовать старого Максимиана, бывшего «августа Запада» как против Галлерия, так и против Максенция. Не случилось: Максимиан отплатил черной неблагодарностью мужу своей дочери за «политическое гостеприимство» и попытался захватить власть в Галлии. Фауста, его дочь и жена Константина, предупредила мужа об опасности. Максимиан погиб и был погребен в Марселе[21].

Итак, с гибелью одиозного бывшего соправителя Диоклетиана «шахматная доска власти» упростилась, а в ближайшем времени должна была упроститься еще более – умирал Галлерий. «Третья смена» тетрархов теперь с нетерпением ожидала его смерти как команды к началу войны за власть. Наиболее очевидный сценарий дальнейших событий предполагал (на первом этапе) схватку между Лицинием и Дазой за власть на Востоке и одновременно схватку между Константином и Максенцием за власть на Западе. На втором этапе (уже за единовластие в Римском мире) сходились бы победители. Если на Востоке ничтожный Максимин Даза практически не имел шансов против Лициния, который если и был обижен талантами, то хотя бы имел большой опыт и навыки в военном деле, то на Западе все было отнюдь не столь очевидно. Во всяком случае, на тот момент современникам позиции Максенция представлялись более предпочтительными, как, впрочем, и он сам казался личностью более, нежели Константин, искушенной и в политике, и в военном деле.

Марк Аврелий Валерий Максенций, полуиллириец-полусириец (матерью его была Евтропия, сириянка по происхождению) приближался к тридцати годам, когда стал «цезарем», затем – «августом» и хозяином Италии и Африки. Он увенчал себя если и не победой, то, во всяком случае, успешным сопротивлением самому Галлерию, а потому считался великим стратегом. Избавившись, благодаря отцу, от Флавия Севера, и заполучив вследствие этого Африку, Максенций избавился затем и от претензий на власть со стороны своего отца. О юности его известно мало и крайне неопределенно. Очевидно, ему довелось в весьма раннем возрасте участвовать в подавлении восстания в Египте – Диоклетиан любил держать при себе сыновей своих саттелитов, как он говорил, «для воспитания мужества», но конечно и как заложников. Возможно, по той же причине участвовал и в войне с персами. Особых талантов не проявил и каких-либо подвигов за ним не числилось. Лактанций и Евсевий по своей тенденциозности о подвигах, даже если бы они были, все равно бы умолчали, Евтропий и Аврелий Виктор более объективны, однако и им сказать было нечего. Диоклетиан весьма ценил своего соправителя Максимиана Геркулия, а вот его сына, судя по всему, ни во что не ставил, сделав его (уступка Максимиану, а равно и Галлерию, на дочери которого Максимилле, был женат Максенций) только соправителем Флавия Севера. Та ловкость, с которой Максенций укрепился в Италии, казалось бы, должна опровергнуть невысокое мнение Диоклетиана.

Но если вглядеться пристальнее, то можно увидеть: если что-то и проявлено Максенцием, то только абсолютная беспринципность. Его легионами командовал воинственный отец и именно он добился победы. Противостояние с отцом не окончилось катастрофой только из-за нежелания «божественного августа» обострять ситуацию, ведь в случае гибели Максенция в Риме утвердился бы либо его отец, Максимиан Геркулий, либо Константин. Оба эти варианта Галлерия никак не устраивали, ибо они разрушали систему «сдержек и противовесов», которую, собственно, и представляет в своей идее «тетрархия».

Сколь поражает разноголосица в характеристиках, данных, например, Диоклетиану и Галлерию такими авторами, как Лактанций и Аврелий Виктор! Столь же поражает их полное единодушие в описаниях Максенция, которые свидетельствуют о нем, как человеке невероятно грубом и некультурном, невыносимом в общении и суеверном. Обычно с годами человек если не набирается ума, то хотя бы обретает некоторый опыт и научается сдерживать себя, скрывать перед людьми (насколько это возможно) свои дурные свойства. Однако в случае с Максенцием все происходило наоборот. Именно в юности он еще был приемлем в общении (понятно, что ему, лишь укреплявшемуся во власти, смертельно опасно было грубить и свирепому отцу, и скорым на расправу Диоклетиану и Галлерию), но с годами характер его стал совершенно несносным. Его эгоцентризм, нравственная распущенность, гордыня и завистливость при совершенной неспособности слышать советы и трезво смотреть на ситуацию достигли какой-то гротескной величины. Полководческих талантов, как оказалось, в нем вовсе не имелось. Он был совершенным рабом своих страстей и фобий, что при переменчивости настроений и при злобности нрава делало его смертельно опасным для окружающих.

Карфаген

Впрочем, вот – Лициний. Он тоже дарованием был обижен от природы, но хотя бы был упорен, отважен и стойко держался немногих простейших, но не лишенных разумности и эффективности приемов и так овладел ремеслом военачальника. Искусство стратега было ему недоступно, но ремесло – вполне, ведь ему можно научиться. Однако, и для ремесла в лихорадочной природе Максенция не нашлось места, поскольку в нем отсутствовала элементарная мужественность и хладнокровие перед лицом противника. На поле боя он впадал в нервическое состояние и лихорадочно отдавал один за другим приказы, непродуманные, основанные не на анализе ситуации, а на чувствах; приказы нелогичные, противоречившие друг другу. Наличие воли, более всего необходимое как политику, так и полководцу, у Максенция подменялось жестокостью. Вызвать страх он мог, но увлечь идеей – нет. Правда, эти обстоятельства не помешали ему провести успешное подавление восстания в Карфагене в 309-310 годах.

В Африке было много сторонников покойного Флавия Севера и, потерпев поражение в Италии, они были полны решимости сохранить на своей территории независимость от Максенция. В 308 году фригиец Александр, бывший на тот момент африканским проконсулом, был против своей воли провозглашен африканскими легионерами «императором». Контакты Африки и Италии были полностью прекращены и, соответственно, был прекращен и подвоз зерна в Италию, которая полностью зависела от него. Естественно, на Апенинском полуострове начались перебои с продовольствием. При всей примитивности Максенция даже ему было понятно, сколь опасно это для его власти. Высадка десанта в Африке была неизбежна.

Карфаген

Но напрасно искать во время военных действий иной инициативы Максенция, кроме требований предельной жестокости в отношении восставших: военными действиями занимались полководцы, в частности Руриций Помпеян. Но победа была достигнута и плоды ее Максенций присвоил. В Риме был организован триумф и не только жителей Италии удалось убедить в выдающихся способностях Максенция, которого всерьез провозглашали «новым Юлием Цезарем». И сам хозяин Рима, упоенный этим лестным сравнением, официально заявил, что он «пойдет по стопам великого основателя империи». Вряд ли это было только бахвальство. Правильнее видеть в этом политическую программу: установку на деспотию в пространстве всего Римского мира, а затем – и на военные походы в Галлию и Египет.

Откровенность Максенция заставила поспешить Лициния и Максимина Дазу примириться друг с другом. Правда, Максимин Даза тотчас начал тайную дипломатию, имея желание вступить в союз с Максенцием на условиях раздела империи между ими обоими на две части. Естественно, Константин и Лициний в этом разделе были «лишними фигурами». Удержать переговоры в полной тайне не удалось, и Лициний первым начал решительное сближение с Константином. В свою очередь, Константин поспешил с завершением подготовки к войне и на союз с Лицинием поспешил дать согласие и, более того, предложил скрепить его браком Лициния с Констанцией, своей сестрой.

Константин, хотя и готовился к войне давно, и все время с 306 года имел ее в своей памяти, но в полной мере вряд ли был готов. Хотя он располагал большими по численности, закаленными и испытанными в боях, беспредельно верными ему войсками, для вторжения в Италию он мог использовать только часть (не более половины) своих легионов. «Он не мог оголять границу, ввиду латентной опасности, исходящей от франков» – это утверждение Карла Криста требует уточнения.

Как ни старался Константин, он не смог полностью избавиться от опасности со стороны варварских племен, живших к востоку от Рейна. Рейнская граница, при том, что она была основательно укреплена и Константин десятки раз за последние лет пять одерживал победы, оставалась «уязвимым местом» во владениях Константина, которому при всех колоссальных усилиях, упорстве и полководческом даровании не удалось решить проблему агрессии лесных варваров.

Впрочем, задача эта, в пришедшем в движение мире и начавшемся Великом переселении народов и не имела решения. Готские племена, теснимые ледниками, уже покинули Скандинавский полуостров и расселились в Повисленье, потеснив оттуда венедов, которые, в свою очередь, войдя в Моравскую равнину, подвинули за Одер бургундов и вандалов. Это, в свою очередь, потревожило маркоманов (в верховьях Эльбы) и их западных соседей гермундуров. Следствие этого – нарастающее беспокойство вдоль Рейнской границы. Тенденция эта сохранится до конца истории Римской империи.

Франки были отнюдь не самыми опасными из соседей римлян. Большая их часть, впоследствии названная «салическими франками», уже проживала оседло в провинции Галлия Бельгика и активно романизировалась, защищая римские границы. В том числе – и от своих же родичей, оставшихся на правом рейнском берегу; их впоследствии будут именовать «рапуарскими франками». Куда опаснее были фризы и усипеты, жившие в низовьях Рейна, их южные соседи сугамбры и вышедшие на римскую границу (в районе современных Франконии и Швабии) маркоманы и гермундурии.

Процесс был объективным и винить Константина за то, что он не справился, нельзя. Наоборот, можно удивляться тому, как искусно он сочетал военные действия с дипломатией, как умудрялся одновременно наносить точные и болезненные удары, парализуя на время то одного, то другого противника, а с помощью дипломатии то находить, пусть и временные, компромиссы, а также стравливать варварские племена друг с другом. А ведь в то же время шли безостановочные работы по созданию вдоль Рейна почти непрерывной линии мощных крепостей. Крепости эти со временем превратились в многонаселенные города и процветают в наше время. Среди них – Кельн и Вейсбаден, Майнц и Гейдельберг, Нимвеген и Вормс, Страсбург и Регенсбург[22].

Пять лет, проведенных на Рейне, были для Константина серьезным и важным испытанием. Он впервые выступал не как исполнитель, а как главнокомандующий. Испытание это он выдержал блестяще. Именно отточенному искусству Константина как стратега и тактика предстояло компенсировать недостаточную численность его армии, нацеленной на Италию. Если верить источникам, перед началом войны с Максенцием он имел не более сорока тысяч легионеров, т. е. вдвое меньше, чем противник. Правда, войска эти были испытаны в боях и, надо полагать, качественно превосходили легионы Максенция.

А у Максенция, между тем, все очевиднее обнаруживалось главное слабое место – его отношения с населением. Причем со всеми сословиями. И не только с христианами, но и с язычниками. И не только с Церковью, но и со всеми древними и новыми институциями.

Каких-либо пристрастий Максенций не имел и был совершенно равнодушен и к языческой религии, и к христианству, равно как равнодушен он был и к наукам, и к литературе, и к искусствам. Единственное, чем он увлекался, была архитектура, но и здесь – как это слишком распространено у тиранов – его увлекали грандиозность размеров и роскошь[23].

Архитектура привлекает всех правителей тем, что через нее можно выразить собственное величие и утвердиться во времени: оставшиеся грядущим потомкам храмы, дворцы и общественные сооружения, такие как цирки, стадионы, театры, базилики (т. е. залы собраний) и т. д. являются своеобразным автопортретом эпохи, со всей полнотой выражая ее идеологию. Страсть к строительству имел и Диоклетиан. В не меньшей степени это будет выражено позднее и у Константина, заложившего огромный город на берегах Босфора, ставший столицей Православной империи и величественным памятником своему основателю.

Так что интерес к архитектуре у Максенция – не более чем отражение его главной страсти, каковой была власть неограниченная, тотальная. Именно по этой причине его взаимоотношения с Церковью обострились. Дело не в том, что Максенций имел какую-то особую неприязнь к христианству – этого как раз и не было. И не в том, что ему пришлось столкнуться с какими-то очень выдающимися и амбициозными римскими епископами – как раз личности римских епископов в эти годы маловыразительны: сведений о епископах Рима Марцелле, Евсевии и Мильтиаде практически нет. Правда, тот факт, что за столь короткое время сменилось три святителя, причем в течение примерно двух лет в Риме епископское место пустовало, свидетельствует о несомненном конфликте власти и Церкви в Италии.

Но как не быть конфликту? С одной стороны, Максенцию приходилось считаться с христианами, которые представляли очень значительную и самую сплоченную часть общества. Их организация – Церковь – обладала огромным авторитетом, колоссальным влиянием во всех сословиях, имела уникальный способ выживания и, как казалось, безграничными ресурсами, что людскими, что интеллектуальными, что материальными. Ни Диоклетиан, ни Галлерий, ни Максимиан Геркулий оказались не способны сокрушить Церковь, и это внушало невольный страх. С другой стороны, Максенций ненавидел столь монолитную самоорганизацию христиан, поскольку они мешали установлению деспотического режима.

В 307-310 годах Максенций не без успеха и с явной выгодой для себя делал вид, что симпатизирует христианству. Конечно, Максенций – личность крайне непривлекательная, даже отталкивающая. Историки превратили его в нечто гротескное в стремлении противопоставить Константину, но, судя по всему, если и сгустили при этом краски, то ненамного. Но его линейный и жестко ориентированный на сохранение власти ум оказался в состоянии понять, сколь он зависим от лояльности христиан.

Первое, что он сделал – возвратил христианам имущество и свободу собраний. И тут же столкнулся с явлением неожиданным, но в истории христианства распространенным – консолидированные при опасности, они при отсутствии таковой превратились в общество весьма пестрое и беспокойное. Не будем забывать – догматика еще не устоялась (это вскоре предстоит сделать Первому Вселенскому собору), споры проходили постоянно и весьма темпераментно. В Риме было много последователей Маркиана и Новациана, что еще более подогревало страсти. Максенций оказался в положении, в котором уже побывал Диоклетиан: в отчаянии от невозможности понять происходящее при остром ощущении опасности, поскольку внутрихристианские споры легко могли прорваться социальным восстанием – экстремистов в рядах христиан было в избытке.

Максенций сделал то, что после него будут делать сотни правителей, нуждающихся в поддержке христиан – он попытался навести «порядок» в Церкви, унифицировать ситуацию и через жесткую иерархическую организацию, замкнутую на себе, поставить Церковь под свой контроль. Диоклетиан, который был несоизмеримо умнее Максенция, счел это невозможным. Но Максенций был, как все недалекие люди, весьма самонадеян. Произошло то, что и должно было произойти: не обладая ни умом, ни интуицией, ни культурой, ни тактом, он со свойственной ему грубостью вмешался в дела Церкви, изгнал двух епископов, множество пресвитеров и диаконов. Да, вмешательство Максенция преследовало цель «помочь» римским общинам, но выглядело и по форме и по содержанию, как настоящий погром. А что, собственно, еще можно было ожидать от такого человека? Неудивительно, что у христиан Рима и иных итальянских городов сработала инерция, выработанная предшествовавшими годами гонений – началось сопротивление. Максенций пришел в бешенство, тем более что совершенно не в состоянии был разобраться, кто тут правоверные, кто маркиане, кто новациане. А ведь были и иные еретики.

Устраивал ли Максенций гонения на христиан в Италии с 310 года? Ответ может быть амбивалентным: и да, и нет. Сам он так не считал и вообще-то не ставил перед собой целью уничтожение Церкви. Он хотел ее «упростить», «организовать под себя», встроить в систему своей власти, т. е. сделать ее послушной и полностью подконтрольной со всем ее движимым и недвижимым имуществом, связями и влиянием. Но разве не то же делали спустя тысячу триста лет Генрих Тюдор и Фридрих Саксонский? И только ли они? Сколько можно найти примеров и раньше, и позже по времени! То, что у Максенция в результате вышел погром – так у него только это и выходило, что бы он ни начинал делать. Такова уж природа, общая с его отцом Максимианом Геркулием. Кроме того, в это время погрому – точнее, террору – подвергались отнюдь не только христиане, не только Церковь, но все сословия, все вероисповедания и все институции в пределах его юрисдикции.

Задача террора общеизвестна – уничтожение всякой самостоятельной мысли, установление такого страха, который парализует любое действие. Во-первых, так Максенций наводил порядок в своих владениях перед началом войны с порфироносными коллегами за деспотическую власть во всем Римском мире. Во-вторых, для ведения войны Максенцию нужны были деньги. Очень много денег. Получить их можно было быстро только с помощью массовых конфискаций. Для конфискаций же нужно было найти «врагов августа и Отечества». Иначе говоря, террор обеспечивал тотальный грабеж населения.

Римляне, и не важно, христиане или язычники, были в ужасе от истинного лица своего «августа». «Он был дик и бесчеловечен и становился все хуже, предаваясь своим страстям» – писал стремившийся сохранить самостоятельность взгляда и объективность Аврелий Виктор, но так и не нашедший в Максенций ничего достойного хотя бы снисхождения. И вот, доведенные до отчаяния римляне сами обратились весной 312 года к августу Константину за заступничеством. Максенций своим злодейством лишил себя целого года для подготовки к войне. Ведь Константин не хотел торопиться, но ввиду чрезвычайных обстоятельств смог выдвинуться своими легионами к горным перевалам в Альпах на исходе лета. Через два месяца перевалы стали бы непроходимы до окончания следующей весны. Но Константин медлить не стал: обращение римлян, террор в Италии и, наконец, разбитые по приказанию Максенция статуи Константина, что стояли в Римском Сенате и на Форуме-Романуме были настоящим «казусом-белли».

Война началась.

8. Поход на Рим

Император Константин

Нельзя сказать, что поход Константина и его появление в Ломбардии[24] в начале сентября 312 года были неожиданными для Максенция. Неизбежность войны сознавалась всеми в пределах Римского мира. К ней готовились. Готовился и Максенций, создавая огромную армию. Именно для нее и потребовались те огромные средства, которые август решился получить путем массовых конфискаций, что, в свою очередь, потребовало установления в Италии режима жесткого террора. Террор окончательно рассорил Максенция с римлянами. Средства для создания огромной армии были собраны, но положение внутри Италии оставалось столь взрывоопасным, что весьма ограничило стратегию. Большая часть армии так и осталась в самом Риме и в его окрестностях – только ее присутствие не позволяло вспыхнуть восстанию.

Можно быть уверенным, что именно данное обстоятельство определило столь странную дислокацию сил Максенция: его многочисленные легионы ожидали противника в Лациуме[25] и лишь треть из них, возглавлявшаяся префектом преторианцев Рурицием Помпеяном выдвинулась далеко вперед, в Цизальпинскую Галлию. Было ли в планах Помпеяна перекрытие альпийских перевалов – неизвестно. Во всяком случае, это было первое, что следовало бы сделать. Особенно если учесть, что Константин и Лициний заключили союз и, следовательно, нужно было ожидать вторжения не только армии из Галлии, но и из Паннонии или Иллирии.

Римский легион

Более крупным полководцем, чем Константин, на то время слыл Лициний, на счету которого было куда больше побед и имелся богатый опыт в управлении войсками. Он считался грозным противником, особенно если помнить о его суровой непреклонности, упорстве и бесстрашии, а также об авторитете, который он имел в легионах как полководец, вышедший из простых воинов. Этого «апологета воинской простоты», бывало, боялись до ужаса, но в то же время и уважали. Императоры и большие полководцы на то время уже перестали лично участвовать в бою, руководя движениями войск со стороны. Лициний же, не забывая свое солдатское прошлое и следуя примерам военных вождей еще республиканского Рима, сам возглавлял атаки, показывая пример завидного мужества и выдающихся качеств профессионального бойца.

Учитывая, что на дунайской границе в 312 году было затишье, а на рейнской границе было все еще неспокойно, и имея ввиду союз Лициния с Константином (это означало, что значительная часть галльских легионов останется на фронте от Батавии до Аргентората), Помпеяну следовало делать вывод, что основной удар будет нанесен именно легионами Лициния. В свою очередь это значило, что основные военные действия пройдут не в Транспадане (это западная часть Цизальпинской Галлии), а в Венетции (т. е. в восточной ее части).

Кроме того, собственно территориальных споров у Максенция и Константина не было, во всяком случае Максенций никаких деклараций по этому поводу не делал. А вот что касается владений Лициния, здесь Максенций был неосторожен, открыто заявляя свои права на Иллирию. А Иллирия – это сразу две провинции: Паннония и Далмация. Переход их к Максенцию автоматически передал бы в его руки и расположенные западнее приграничные провинции Норик и Реция. Т. о. Максенций собирался забрать у Лициния половину его владений. Понятно, что при неизбежном (на следующем этапе) союзе Максенция и Максимина Дазы у Лициния при одновременной войне на два фронта не оставалось шансов выжить.

Константин не должен был решиться взять на себя основное бремя военных действий, не располагая хотя бы равными с Максенцием силами. А таковых сил взять ему было неоткуда. Лициний же такими силами располагал и имел все основания для начала наступления. Вместе с тем, как ни стремительно готовился к войне Константин, как ни пытался он сохранить эту подготовку в тайне, сделать это не удалось. Да, впрочем, и невозможно сконцентрировать пять легионов у северо-западного подножия Альп незаметно. Соответственно, Максенций должен был готовиться к вторжению с двух направлений. Очевидно, Константин также представлял себе военную компанию осени 312 года как совместное вторжение.

О войне на Рейне, где себя так удачно проявил Константин (и эти пять лет были его пока единственным самостоятельным полководческим опытом), известно немного. Но полководческий «почерк» просматривается довольно ясно. Константин предпочитал действовать предельно быстро и решительно, но осторожно, заботясь о безопасности своих тылов и флангов, не растягивая коммуникации, не удаляясь от укреплений, складов и резервов. Он предварял свои действия тщательным сбором и анализом информации, заранее выстраивая план боевых мероприятий и стараясь последовательно его реализовывать. Война с варварами полна неожиданностей и, как следствие, предполагает со стороны римлян ответные импровизации. Но таковой тяги к экспромтам, всегда сопровождаемых риском, у Константина не наблюдалось. Его трудно назвать азартным полководцем, скорее, он был рассудочным стратегом.

Собственно, военные действия не являлись для него самодостаточными. Он всегда был готов к переговорам, к компромиссам. Дипломатом, во всяком случае с варварами, он показал себя весьма искусным. Кого-то «перетягивал» на свою сторону, делая хоть и временным, но союзником. Кого-то стравливал друг с другом. И, что существенно, Константин всегда добивался количественного и качественного превосходства на направлении главного удара. Поэтому-то трудно согласиться с тем, что, уступая (да еще как сильно!) армии Максенция, он рискнул бы в одиночестве вступить в Италию. Скорее всего, Лициний должен был взять на себя легионы Помпеяна, в то время как Константин имел два варианта в своих действиях. Первый – удар в тыл легионам Помпеяна, что привело бы к их окружению и капитуляции. Второй – прорыв через Лигурию и Этрурию[26] и Этрурию (ныне это Тоскана) прямо к Риму. Этот второй вариант был бы весьма возможен, если бы Константина уверили в том, что как только его армия выйдет к стенам Рима, в самом городе вспыхнет вооруженное восстание. Только в этом случае можно было бы не опасаться собравшихся там десяти легионов Максенция.

Следует помнить, что Константину важно было либо опередить Лициния с вступлением в Рим, либо (что, естественно, предпочтительнее) вообще не допускать его до Рима. Ведь именно к Константину, а не известному своими гонениями на христиан, изнеженных аристократов-бездельников, интеллектуалов и опасно размножившихся чиновников Лицинию обратились римляне с просьбой о помощи и защите. И Константин должен был сам, без Лициния, освободить Рим от жестокого тирана, что и стало бы его подлинным подтверждением его прав на Италию. Реализация такого плана была не лишена риска, но огромные политические дивиденды его бы оправдали.

Лициний, однако, в Венетцию со своей армией не вступил, нарушив предположения Максенция и поставив Константина в столь сложное, даже отчаянное положение, что в последний момент тот предложил провести переговоры с целью примирения. Максенций на это не пошел. Официально потому, что не желал идти на примирение с «убийцей своего отца». Но вопросы чести для таких людей, как Максенций, не многого стоят. Такой ответ говорит о том, что свое положение он считал преимущественным, тогда как положение своего соперника – практически безнадежным. Но почему Лициний не ввел свои войска в Италию? Не захотел «таскать каштаны из огня» для Константина, понимая, что ни Рима, ни Равенны ему не видать? Может быть, но при всем множестве далеко не симпатичных черт в своем характере, Лициний как «настоящий римлянин» оставался верен заключенным союзам и не нарушал даваемого им слова. Кроме того, он не мог не понимать, что если с кем-то из коллег-тетрархов и можно иметь дело, то только с Константином: его гибель просто отсрочивала гибель Лициния. Так что Лициний никак не мог желать гибели Константина и, следовательно, не мог без веских оснований в самый последний момент уклониться от военных действий. Причину следует искать в поведении Максимина Даза.

Август Востока Максимин, эстет-мистик, любитель роскоши и изысканных развлечений, обладал всеми свойствами капризного дилетанта – огромным самомнением, самоуверенностью и совершенной непредсказуемостью. Он имел договор с Лицинием о четком разделении сфер влияния, который был заключен менее года назад. Одновременно он заключил тайный договор и с Максенцием. Видимо, сочтя складывающуюся ситуацию подходящей для увеличения своих владений, Максимин выдвинул восточные легионы к Геллеспонту и Босфору. Такая угроза была слишком явной, чтобы Лициний оставил ее без ответа. Ни один римский полководец не начал бы войну к западу от Иллирии, имея вражескую армию на своей юго-восточной границе. Конечно Лициний понимал, что ставил своего союзника в крайне тяжелое положение и, очевидно, был уверен, что Константин не начнет войну самостоятельно. Во всяком случае, у того было время, чтобы остановить наступление и вернуться в Галлию, заблокировав горные перевалы. За давностью лет трудно восстановить последовательность событий, но скорее всего галльские легионы уже прошли Монженеврский перевал и начали спускаться в долины Транспаданы, когда пришло известие о проблемах Лициния. Технически осуществить возвратное движение через Альпы было крайне проблематично, да и к тому же наносило ущерб авторитету Константина. Думается, в этой ситуации Константин более беспокоился о своем авторитете не в Галлии, а в Риме: отступление могло иметь для него самые негативные последствия.

Итак, можно быть уверенным в следующем.

Император Константин

1. Константин собирался воевать с армией Максенция, опираясь на своего союзника Лициния, однако уже после перехода Альп получил известие о его проблемах на востоке. Армия Константина оказалась в исключительно сложном, практически безнадежном, казалось бы, положении. Мы можем только догадываться, какие чувства испытал Константин в этот момент. Важно, что он не дал отчаянию и панике овладеть собой. Ему нужно было время, чтобы привести в порядок измученные горным походом легионы и он предложил своему противнику начать переговоры. Вряд ли он надеялся, что они состоятся, но короткое время для того, чтобы оглядеться и найти выход из положения, он получал.

2. Максенций проявил свойственную ему самоуверенность и неспособность к перспективному анализу. Он, естественно, от переговоров отказался. Еще бы, его противник попал в безвыходное положение и теперь его легко уничтожить! Любой известный римский полководец в этой ситуации не медля бросил бы все свои легионы на блокаду противника и его последующее уничтожение. Максенций, однако, лишь слегка помог Рурицию Помпеяну, сам оставаясь с основной армией в Риме. Почему? Объяснений может быть два: первое – Максенций был уверен, что войск у Помпеяна на севере Италии достаточно для разгрома скромной по численности армии Константина; второе – положение в Риме оставалось взрывоопасным и от мятежа римлян удерживало только присутствие здесь огромной императорской армии. Максенцию стоило бы рискнуть и, оставив Рим на произвол судьбы, спешно идти всеми легионами в Транспадану. Ему следовало бы дать четкие указания Помпеяну не опасаться наступления из Иллирии, а концентрировать легионы в Турине. Максенций не стал рисковать и не стал мешать своему полководцу советами. Это стало его главными роковыми ошибками.

3. Константин принял за короткое время непростое для себя решение – провести военную компанию одному. Основания для оптимизма имелись. Прежде всего – главная армия Максенция не двинулась с места и, следовательно, огромные силы, которые ему удалось собрать, были разобщены. Далее: легионы Помпеяна в северной Италии были рассредоточены широкой дугой Турин-Милан-Верона, т. е. также, в свою очередь, рассредоточены. Причем, Помпеян все еще ожидал наступления Лициния и не собирался менять диспозицию. Т. о., Константин получал шанс разбить легионы противника по частям, когда в каждом случае боевого столкновения не противник, а он будет иметь хоть и не явно выраженное, но все же численное превосходство. Залог победы – быстрота и точность ударов.

Осталось прояснить вопрос: какими средствами располагал Константин? Цифры приводятся весьма различные. Лактанций говорит о 25 тысячах воинов, Иоанн Зонара – о 100 тысячах. Считается, что Лактанций субъективен, поэтому ему часто не доверяют. Это правда, у него присутствует жесткая тенденциозность: и любит, и ненавидит Лактанций в своих сочинениях откровенно и без полутонов. Но если его иногда и «заносит» в характеристиках, он не замечен ни в подтасовках фактов, ни в манипуляциях с цифрами и датами. И потом, не стоит забывать, что Лактанций был непосредственным свидетелем событий, причем человеком уже умудренным жизненным опытом и беспредельно мужественным. Ведь он, знаменитый ритор из Африки, блистательный оратор и литератор, известный изяществом слога и безупречностью стиля, принял христианство на пятьдесят третьем году жизни в самый разгар гонений, в 303 году! Он единственный из известных нам историографов, который лично знал и Диоклетиана, и Галлерия, и Лициния, и Максенция, и тем более Константина, сыновей которого он обучал в конце своей длинной жизни.

Когда Лактанций умер в Трире[27] (а это был 325-й год) Луций Аврелий Виктор только-только появился на свет (и это не безусловный факт – возможно, он родился в 330 году). О многом, о чем ему пришлось писать, он знал либо из документов (а относительность их объективности общеизвестна), либо из вторых-третьих «рук». К тому же он широко пользовался сочинениями и того же Лактанция. В нем заметна тяга к объективности и рациональной взвешенности. Почему он увеличил армию Константина в два раза? Очевидно, исходя из собственного опыта администратора. Константин для него – человек разумный и не склонный к риску, а значит не мог предпринять такую авантюру: с малым числом войска начать войну против Максенция. Но при этом Аврелий Виктор плохо знал специфику быстро меняющейся ситуации лета 312 года. Он понимал ее как личное противостояние Константина и Максенция. В отличие от Лактанция, который, вступив в седьмой десяток лет жизни, находился в самом эпицентре событий, Аврелий Виктор представлял события абстрактно и умозрительно.

Тем более это относится к Иоанну Зонара, византийскому богослову и историографу рубежа XI и XII веков, секретаря Алексея Комнина и автора восемнадцати книг «Экстрактов истории», где была сделана смелая попытка сведения известных исторических сюжетов в единую драматургию от сотворения мира до 1118 года (т. е. до смерти императора Алексея I, после чего сам Иоанн ушел в монастырь св. Гликерия, где остаток жизни провел в молитвах и литературных трудах). Иоанн отнюдь не автоматически вновь увеличил вдвое цифру, предложенную Аврелием Виктором – ему не интересно было драматическое противостояние Константина и Максенция. Ему важно было показать массовость поддержки населения будущему равноапостольному императору.

Однако, именно его «стотысячная армия Константина» была принята на вооружение новоевропейской исторической наукой, поскольку это давало возможность Гиббону, Буркхардту, Кристу, Бейкеру, Керенскому и многим иным представить Константина, при помощи огромной орды, в основном состоящей из галлов, франков и германцев разрушающим, последние остатки античного Рима. Позиция более чем понятная для секулярного мировоззрения, возросшего на атеистической почве Возрождения и Просвещения, ненавидящего христиансткое Средневековье как «обморок человечества», и идеализирующего Античность языческую. По сути дела – придумывающего тот образ Античности, который не имеет ничего общего с подлинной историей. Им важен контраст между «светлой гуманистичностью Античности» и «мрачным, темным, мракобесным, полыхающим инквизиционными кострами Средневековьем» (хотя костры инквизиции полыхали массово именно в эпоху Возрождения и в начале Нового времени).

Логика такова: Средневековье уничтожило гуманизм, погубив Античность. Средневековье – это эпоха христианского мировоззрения. Следовательно, тот, кто погубил Античность и нанес ей главный и смертельный удар, есть один из злейших врагов новоевропейского человека. А таковым человеком является именно Константин Великий. И как удачно! Можно сослаться (иллюзия любезной в секулярной науке «объективности») на церковного же историка, на монаха Иоанна Зонару, и вывести столь почитаемого всеми христианами равноапостольного императора коварным и безжалостным предшественником Аттилы, Ганзериха и Аллариха.

Пожалуй, современная историческая наука ничуть не менее тенденциозна, чем Лактанций. Прав все же именно Лактанций. Если он и приуменьшил численность войск Константина, то вряд ли намного. Совокупность сопроводительных факторов (война на Рейне, предполагаемое участие в боях легионов Лициния, затеянные Константином мирные переговоры и гордый отказ от них Максенция) заставляет согласиться с тем, что на момент спуска с Альпийских гор Константин вряд ли располагал армией более 30 тысяч человек. Кроме того, будем помнить – армия Константина двигалась одной дорогой и шла через один единственный перевал (Монженеврский). И впоследствии Константин не расчленял свои силы, действуя компактной массой. Все это было бы невозможно при армии в сто и даже 60 тысяч человек. Тогда Константин мог бы позволить себе наступление без оглядки на Лициния, без «паузы» с переговорами, сразу на нескольких пунктах противника (и стратегически это было бы правильно, т. к. использовался бы фактор внезапности). Но тогда и проходить армия Константина должна была через несколько дорог и перевалов, что невозможно было бы организовать без длительной подготовки, а главное невозможно было бы синхронизировать их действия при тогдашних средствах связи.

Что же касается качественного состава армии Константина, то здесь все единодушны в том, что подготовка его воинов была безупречна, равно как и верность главнокомандующему. Единодушны все и в том, что в этой армии были не только легионеры, но и так называемые «варварские отряды». Но было бы крайней нелепостью видеть в них орды правобережных германцев. Это были отряды тех варваров, которые перешли в римское подданство, которые защищали римскую границу (именно они и составляли гарнизоны порубежных крепостей), которые в большей или меньшей степени уже романизировались и которые, что весьма существенно, в большей части приняли христианство. Они были отличными воинами и использовались главным образом в коннице, нанося сокрушительные фланговые удары.

Сражение римской армии

Но неправильно было бы считать, что если армия Константина хоть и была численно меньше войск Максенция, но состояла из «элитных частей». В то время, как противник хоть и располагал стотысячной армией, но качественно это были плохие войска. Нет, армия Максенция была великолепна, значительная ее часть состояла из ветеранов, имевших за плечами не менее десяти лет, проведенных в войнах, и десятки сражений. Отменно организованная, она была предана своему вождю. В 312 году слишком часты были случаи, когда воины Максенция предпочитали смерть сдаче в плен, и не было ни одного случая предательства.

Первое сражение произошло у Сегузия. Это была сравнительно легкая победа Константина: нападение произошло неожиданно и противник, значительно меньший по численности, нежели атакующие, не успел даже развернуть строй.

Куда тяжелее далась победа под Турином (тогда это был город Аугуста). Армию Константина здесь ожидали на идеально выбранной возвышенной позиции, еще и дополнительно укрепленной. Сравнительно узкий фронт не позволял армиям маневрировать. Прорыв сомкнутого фронта каждой стороне мог стоить слишком дорого. Константин же, помня о неизбежности новых сражений и ограниченности своих резервов, берег людей. Да и в случае поражения отступать ему было некуда. Сражение шло вяло, противники в основном обстреливали друг друга из луков и пращ. Наконец, Кассий Лонгин, командовавший войсками Максенция в Транспадане, счел пассивность Константина за трусость и решил нанести таранный удар клибанариями. Это была тяжелая конница, в которой и всадники, и кони были покрыты доспехами. Этот род войск появился совсем недавно – его переняли у персов. Маневренность таких соединений была невелика, но лобовой удар был подобен тарану. Когда эта тяжелая конница сомкнутыми клиньями устремилась на армию Константина, то, казалось, исход сражения предрешен.

Однако именно в этом сражении под стенами Турина обнаружилась предусмотрительность Константина и то, что его войска готовились к разным формам боя. Прежде всего, Константин использовал ту же тактику, которая позволила победить Сципиону Африканскому в сражении при Замах. Победить не кого-нибудь, а самого Ганнибала! Тогда Ганнибал бросил на центр римской позиции боевых слонов. Римляне же разомкнули строй и пропустили слонов внутрь своих позиций, а затем атаковали их со всех сторон, каждого в отдельности. Точно так же легионеры Константина разомкнули строй и клибанарии оказались внутри фронта, после чего были атакованы весьма искусно. Константин обнаружил редкую изобретательность.

Против клибанариев использовались тяжелые металлические шары на длинных цепях, которыми сбивали с ног лошадей, а также огромные, обитые металлом, на длинных рукоятках подобия палиц, которыми сбивали всадника с коня. Использовались длинные бревна (с шипами и без) на цепях, которыми ломали ноги коням. Использовались и простые факелы, которых кони на близком расстоянии боялись, вставали на дыбы, сбрасывали всадника, становясь неуправляемыми.

Разгром клибанариев столь поразил противников Константина, что они бежали. Вот тут и настала очередь «варварской конницы», которая разила беглецов, усугубляя панику в их рядах. Напрасно они пытались найти себе защиту за стенами Турина – ворота были заперты. Население города воспользовалось тем, что почти все войска вышли, перебило немногих сторожей и захватило крепостные стены. Оказавшиеся между крепостным рвом и легионами Константина, войска Лонгина попытались оказать сопротивление и были почти все перебиты. Обратим внимание: солдаты оставались до последнего вздоха верны присяге Максенцию, а вот жители Турина ожидали Константина именно как освободителя от тирана. Подобное произойдет еще не раз в 312 году.

Клибанарии

Опережая известие о разгроме Лонгина, Константин без промедления выступил к Медиолану. Та стремительность, с которой он рассекал пространство и брал крепости и города, заставляет вспомнить Суворова или Наполеона. Крепости, которые упорствовали в обороне и на которые требовалось много времени, Константин оставлял без внимания, здраво понимая, что их гарнизоны не покинут укреплений, что главное – это уничтожение основных сил противника. Теперь это была армия префекта Руриция Помпеяна, находившаяся в восточной части Цизальпинской Галлии, под стенами Вероны. Именно туда со скоростью, до того характерной лишь легионам Юлия Цезаря (т. е. совершая до сорока-пятидесяти километров за марш – поистине «суворовские переходы»!) и устремилась галльская армия, пересекая Ломбардию от Милана к Вероне[28].

Константин рассматривал сражение под Вероной – и справедливо! – как генеральное. Во-первых, противник, хоть и не намного, но превосходил галльскую армию по численности. Во-вторых, в распоряжении Помпеяна были лучшие войска, в том числе и большая часть прославленной Преторианской гвардии. В-третьих, сам Руриций Помпеян был выдающимся военачальником и слава его была заслуженной. Константин был уверен, что если удастся одолеть армию Помпеяна, то все города и крепости Лигурии, а возможно и Этрурии и Умбрии, откроют перед ним ворота и их гарнизоны перейдут на его сторону.

Современная Верона

Веронское сражение – одно из самых кровопролитных и ожесточенных в истории человечества. И, несомненно, одно из самых значительных по своему историческому значению и по своим последствиям. Константин несколько раз безуспешно атаковал арию Помпеяна. В свою очередь Помпеян контратаковал галльскую армию с тем же результатом. Но каждый раз преторианский префект чувствовал, что победа близко и что войска Константина хоть немного, но поддаются натискам, что они отступают. Действительно, легионы Константина к концу дня весьма сильно отступили от первоначальной позиции. Помпеян всей массой лучших своих сил предпринял последнюю, решительную атаку. В ней он значительно продвинулся вперед и неосторожно ослабил фланги и оторвался от прочного тыла, который представляли укрепления Вероны.

Отступление галльской армии оказалось не более чем тактическим приемом. В азарте наступления Помпеян не заметил, как в надвигающемся вечернем полумраке часть пехоты Константина и его «варварская конница» обошли его не только с флангов, но и с тыла. Когда же заметил, было уже поздно. В этот момент, а солнце уже заходило за горизонт, Константин ввел в бой приберегаемые именно на этот случай резервы. Его хладнокровие и хватка оказались поразительными, подобными той, что проявлены были Юлием Цезарем при Аллезии. Сражение не остановилось перед надвигающейся ночью. Оно продолжалось с исключительным ожесточением при свете горящего лагеря цизальпинской армии. Лишь очень немногим удалось вырваться из окружения. Почти вся армия, в том числе преторианцы во главе с Рурицием Помпеяном, погибла. После этого перед Константином открыли свои ворота Верона, Аквилея, Модена и иные города. Путь на Рим был открыт, и туда, на юг, почти не останавливаясь, не встречая до самого Лациума никакого препятствия, устремилась галльская армия.

Веронское сражение заслуживает того, чтобы войти в анналы военного искусства. Одного его достаточно, чтобы ввести Константина Великого в «элитарный круг» величайших из полководцев Римского мира и мировой Цивилизации. Но прославление в этом качестве того, кто опустил занавес языческой Античности и легализовал христианство, для историка Нового времени с его обязательной влюбленностью в цивилизационный прогресс, мыслимый в своем развитии исключительно в противоположном христианству направлении, в принципе невозможен. Для них он – «христианский фараон», таинственный и потому зловещий, коварный и конечно лишенный искренности. Для христианина же Константин естественно связан с Медиоланским эдиктом и Первым Вселенским собором, с торжеством веры и началом эпохи Христианства.

В контексте этого слава военачальника представляется излишней. Возможно, что и так. Но, думается, не следует забывать, что путь к февралю 313 года в Медиолане и к июню 325 года в Никее лежал через Альпийскийские горы, через Монженеврский перевал, через Сегузий, Турин, через молниеносный марш-бросок через всю Ломбардию, через Верону и, наконец, через Красные скалы и Мильвийский мост. Без них ничего бы не было. Точнее – было бы, но позднее, в ином поколении, с куда большими гонениями и потоками крови. Страшно представить судьбу христиан, оставленных на произвол таких тиранов, как Максенций, Лициний и Максимин Даза. Но Господь избрал Константина своим орудием. И Константин оказался достоин возложенной на него исторической миссии.

9. Конец языческой империи

Император Константин

Сломив, хотя и не без труда, сопротивление Руриция Помпеяна и уничтожив его цизальпинскую армию, Константин резко развернул свою армию и двинулся ускоренным маршем на Рим. Победы на севере Италии его воодушевили.

Конечно, в военном деле Константин не был новичком. Ему было чуть более двадцати, когда он, вместо того, чтобы отправиться с отцом в Галлию, принял участие в подавлении восстания в Египте. Затем было участие в славной и победоносной войне с персами, завершившейся разгромом огромной армии Нарзес-шаха в горах Армении. Учиться было у кого – и Диоклетиан, и Галлерий были выдающимися стратегами, одними из лучших в богатой войнами и полководцами истории языческого Рима. Они научили Константина сочетать масштабность замысла с тщательной проработкой деталей, азарт и темперамент с холодным расчетом, последовательность в реализации стратегии с готовностью к импровизации при том непременном условии, что всякий экспромт должен быть основательно обдуман и подготовлен. На примере персидской компании Галлерия он видел, как можно поставить все под угрозу, оказаться на грани катастрофы при малейшем замедлении темпа. На примере египетских походов Диоклетиана он видел, какого эффекта можно добиться, сочетая серию стремительных, концентрированных ударов с искусной дипломатией. И всегда важно победить противника психологически, вызвать у него страх еще до непосредственного столкновения войск, как важно навязать ему свою волю, овладеть инициативой.

Рим

Константин был учеником способным, хватким, памятливым на детали и умеющим делать обобщения. Десять лет военных походов основательно закалили его и позволили ему проявить себя, как воина выносливого, исполнительного и инициативного. Он быстро рос в чинах, дослужившись к моменту отречения Диоклетиана до трибуна-латиклавия, т. е. заместителя военного легата (командующего легионов), но все же самостоятельного опыта в командовании крупными соединениями у него не имелось.

Император Константин

Константину было за тридцать, когда он смог применить свои знания уже именно как стратег, но не на востоке, а на севере – против варваров. Но как ни ценен был пятилетний опыт военных действий на Рейне, все же война с варварами имела специфический характер хоть и активной, но обороны, с короткими ударами с опорой на многочисленные римские крепости. Когда Константин перешел Альпы, ему было уже сорок лет – возраст расцвета и для полководца, и для политика. Но ему впервые пришлось столкнуть с армией, равной по качеству, воспитанной на тех же, что и он, принципах стратегии и тактики. И при этом армии многочисленной и преданной своему вождю, с командирами опытными и отважными. Константин за предельно короткое время понял, что на тактическом пространстве у него нет шансов на победу. Он обыграл противника стратегически, совершив неожиданный фланговый маневр, навязав противнику фантастический темп, не дающий времени осмыслить происходящее, проявив смелую изобретательность в методике боя что в обороне, что в наступлении. И добился решительной и полной победы. На юг, к Риму, он устремился с верой в свои силы. Был октябрь 312 года.

Равенна

Но полную победу торжествовать было рано. В Риме у Максенция была огромная и даже не думающая об измене своему императору армия. Случись на месте Максенция быть его отцу, Максимиану Геркулию, и тогда шансов на победу у Константина было бы немного. Константин – и это очевидно – обладал большим талантом, прекрасной армией, однако численно уступающей и утомленной боями и быстрыми переходами. На стороне Максимиана были огромный военный опыт и личная отвага, а также многочисленная, сытая и отдохнувшая армия. Но вместо покойного Максимиана был Максенций, в полководческом деле явление весьма заурядное, к тому же лишенное элементарной мужественности. Он, конечно, предпочел бы отсидеться за могучими римскими стенами, которых в свое время убоялся даже Ганнибал. Для такого военачальника, как Максенций, это было бы не худшим вариантом. Однако на длительную осаду можно было решиться только в том случае, если бы население Вечного города единодушно поддерживало императора.

Но город затаил ненависть и готов был взорваться мятежом. Собственно, Константин на мятеж и рассчитывал. Пожалуй, его решительность в немалой степени имела в своем основании именно этот фактор. Римляне, с нетерпением ожидая армии Константина, на это все же не решились. Но и Максенций вынужден был вывести свои легионы из города. Окрестности Рима знали за историю множество сражений, много их еще будет и в последующие века. В Лациуме достаточно места для расположения большой армии, желающей использовать свое численное преимущество. Максенций, не долго думая, вывел свои легионы (от 75 до 100 тысяч человек) к Мильвиеву мосту, расположенному в трех верстах от нынешней Пьяццадель-Попполо, на северной стороне старого римского Марсова поля. Здесь обычно проходили сборы республиканских легионов на Мартовских идах, здесь обычно упражнялись легионеры, здесь же и собирались издревле войска, чтобы выступить в поход, и если путь их лежал на север, то они шли именно по этому мосту и далее по Фламиниевой дороге.

Мильвиев мост

Он существует и сегодня, этот мост. Правда, последние поколения знают его как «мост поцелуев», и именно с него началась в 1992 году традиция вешать на ограждения мостов замки в знак прочности брачных уз и вечной любви. Впервые этот мост упоминается Титом Ливией в 207 г. до Р.Х. – тогда это была деревянная конструкция. Свой нынешний шесигарочный профиль, поднятый на высоту четырехэтажного дома над Тибром, мост приобрел, когда его в камне перестроили по приказу цензора Марка Эмилия Скавра в 109 г. до Р.Х., во время Югуртианской войны.

Впоследствии кто только не вступал на этот мост, чтобы войти в Рим – и Юлий Цезарь, «перешедший Рубикон», и Карл Великий, в иллюзиях о восстановлении Римской империи, и Оттон Великий, в надежде образумить римских баронов-кардиналов, и католический король Карл V, невольно наносящий фатальный удар по католицизму, и Наполеон Бонапарт в гордыне о мировом господстве… Именно по этому мосту в Рим въедут Бруналески и Донателло, Леонардо да Винчи и Микельанджелло, Рафаэль и Боттичелли. И все русские путешественники, и все русские пенсионеры Академии художеств, художники и архитекторы не минуют его. Именно по этому мосту отправится из Рима останавливать орды Аллариха папа Лев Великий. Всего 9 метров в ширину и целых 136 метров в длину. Можно сказать, вся (или почти вся) история прошла по его каменному настилу. Но все же самое главное событие в истории этого моста, который на огорчение современным дизайнерам все еще прочно связывает крутые в этом месте берега Тибра, было то, что случилось 28 октября 312 года.

Максенций расположил свою огромную армию на чрезвычайно широком фронте, причем в одну линию и спиной к Тибру (не сделав выводов из «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря). Координация между далеко отстоящими флангами практически отсутствовала, а возможностей для маневра не осталось. Очевидно, Максенций предполагал, что Константин сконцентрирует главный удар в центре, в районе моста, чтобы прорваться на него и выйти на Марсово поле. На самом мосту по приказанию Максенция была приготовлена ловушка: центральная часть моста была разобрана и заменена деревянным настилом, который мог раздвигаться. Очевидно, таким образом император собирался разъединить и без того не слишком значительные силы Константина: одни прорвались бы на Марсово поле, а другие остались бы на правом берегу. Эти последние были бы окружены и уничтожены фланговыми ударами. Те же, что оказались бы на Марсовом поле, на следующем этапе сражения легионы Максенция прижали бы к римской крепостной стене, и тогда их гибель оказалась бы неизбежной. Теперь все зависело от того, бросит ли Константин своих легионеров на прорыв к Мильвиеву мосту.

В литературе (прежде всего, конечно, церковной) гораздо больше значения уделяется не столько собственно сражению (обычно говорится, что «оно было»), сколько дню и ночи перед ним. Именно в это время Константин окончательно стал христианином, хотя до принятия императором крещения были еще долгие годы, а событие, случившееся перед сражением, имело в жизни Константина столь огромное значение, когда и в самом деле можно утверждать, что победа ему была дана в награду за его выбор.

Лактанций, современник события, имевший возможность расспрашивать как самого Константина, так и близких к нему в день сражения людей, рассказывает в своей книге «О смерти преследователей», которую он писал где-то между 316 и 321 годами, о том, что в ночь перед самой битвой Константин видел сон. Некто невидимый говорил ему, что на щитах его легионеров следует поставить небесный знак Единого Бога, и Константину был явлен этот светящийся знак – монограмматический крест (т. е. крест с верхним концом, завершающимся петлей). Проснувшись, Константин сам краской начертил виденный им во сне знак на щите и затем велел такой же поставить на щитах своей гвардии. Когда началось сражение, гвардейцы в первой же атаке прорвали фронт противника и вызвали в их рядах панику, после чего началось бегство и конец битвы был предрешен.

Мильвиев мост

Рассказ Лактанция может быть дополнен рассказом самого Константина, поскольку именно он положен в основу данного эпизода в книге «Жизнь Константина», написанной в 330-х годах кесарийским епископом Евсевием. Начиная с 325 года Евсевий имел близкое общение с императором, часто посещал дворец и вел долгие и откровенные разговоры с Константином. С его слов он и рассказал, как за день до сражения Константин объезжал войска, вдохновляя их словом и давая последние распоряжения. В полдень, изрядно утомившись, он сошел с коня и сел посреди легионеров. Понимая, сколь важен для него предстоящий день (ведь восстания в Риме так и не случилось, а армия Максенция была огромной – поражение в таком случае стало бы не только концом карьеры, но и концом жизни), Константин мысленно обратился к своему отцу, Констанцию Хлору. Как известно, Констанций покровительствовал христианам, а в войске Константина было много христиан. И к Риму он пришел по призыву христиан, и именно они ждали его за стенами Вечного города. И тогда Константин мысленно обратился к Тому Единому Богу, Которого исповедовали христиане. Тотчас же и он, и его легионеры увидели в небе знак креста, сотканный из солнечных лучей, и надпись – «Сим побеждай». Константин и окружавшие его были потрясены. Далее была ночь. И ночью был сон, в котором Константину явился Сам Господь в ослепительном сиянии уже виденного на небе креста из солнечных лучей. Христос повелел Константину использовать этот знак как защиту от врагов. Встав довольно рано, император приказал срочно изготовить знамя с изображением креста и таким же знаком украсить щиты легионеров, идущих первыми в атаку.

Быть может (и даже наверное) в рассказе Евсевия Кесарийского что-то приукрашено. Но вряд ли епископ стал бы произвольно фантазировать о таких вещах при жизни самого императора. Если в тексте присутствует некоторая стилизация, то она исходила от самого Константина. Секулярному историку трудно принять изложенное кесарийским епископом по причине сверхъестественности сюжета, но невозможно и игнорировать, ведь достоверность столь необходимого для секулярной науки прижизненного источника подтверждается иными источниками. Например – тем же Лактанцием.

Так по инициативе самого императора появился христианский символ, отличительный знак армии Константина. Важно отметить, что когда армия Максенция будет разгромлена, когда Константин войдет в Рим, приветствуемый жителями города, как долгожданный избавитель, он, приняв участие в церемонии «благодарения памяти предков», уклонится от присутствия в обязательных до того жертвоприношениях Юпитеру Капитолийскому, что указывает на решительный разрыв с многовековой языческой традицией. На Форуме, где римляне устроили Константину триумфальную встречу, вскоре будут воздвигнуты триумфальная арка и монумент императора. На арке есть весьма символическая надпись: «Императору Цезарю Флавию Константину, величайшему, благочестивому, счастливому Августу Сенат и народ Рима посвящает эту арку, потому что он, благодаря Божественному вдохновению и своему величию духа, вместе с войском отомстил за город тирану и всей его клике в справедливом бою». Формула «Божественное вдохновение» здесь заменяет традиционную до того формулу «возлюбленный богами». Еще более, нежели арка, однозначен монумент: это была статуя Константина со знаком креста, испускающего лучи, и надписью, не допускающей двоякого толкования: «Этим спасительным знаком, доказательством Истинной Силы, я освободил ваш город от ига тирана и вернул Сенату и народу Рима их прежний блеск и славу».

Общеизвестно, и это никто даже не пытался впоследствии опровергать, что после битвы у Мильвиева моста монограмматический крест остался уже в качестве постоянного символа на щитах императорской гвардии. Данный знак был закреплен и на императорском штандарте и лишь где-то в 320-х годах дополнен на средокрестин монограммой Иисуса Христа. Этой же монограммой сразу после битвы у Мильвиева моста украшен был и шлем Константина. Все это – яркое свидетельство того, что в день битвы за Рим Константин раз и навсегда определил свое отношение к христианству. То, что Константин особо выделил христиан как покровительствуемую часть общества, указывает и то, что под резиденцию римского епископа он сразу же выделил свой собственный дом – он более известен, как «Дом Фаусты». Между прочим, рядом, буквально через дорогу от «Дома Фаусты», уже в 313 году начали воздвигать новую императорскую резиденцию – Латеранский дворец, который после окончания строительства также будет передан римской христианской общине и почти на все Средневековье (до Константского собора и избрания папы Мартина V) станет основной резиденцией главы Западной церкви.

Максенций тоже готовился к сражению – занимался магическими обрядами, гаданиями по внутренностям жертвенных животных и обращался к оракулам, которые вынесли уклончивый ответ: «В день сражения враг римлян будет уничтожен!» Предсказатели ничем не рисковали – кто-то в любом случае потерпит поражение. Максенций решил, что «враг римлян» это Константин. На место сражения, правда, он особо не спешил и вынужден был сесть на коня и отправиться в сопровождении личной охраны к Мильвиеву мосту под давлением своих сторонников из числа римлян, которые собрались у Палатиума, огромного, роскошного и нелепо раскинувшегося в разные стороны императорского дворца[29].

Когда Максенций переправился через мост, сражение было в самом разгаре и его исход был предрешен. Константин атаковал растянувшуюся и лишенную координации действий армию противника сразу в трех местах и по причине недостаточной глубины фронта с первой же атаки прорвал его. Разъединенные части армии Максенция, прижатые к крутым берегам Тибра, защищались отчаянно и дорого продавали свою жизнь, однако положение их было безнадежно. Та часть армии, что была близ моста, – в основном это были африканские легионы, берберы и отряды италиков – дрогнула первой и начала отступление через Тибр на Марсово поле. Но почти сразу же отступление превратилось в хаотическое бегство.

Марсово поле

Именно в этой группе находился и Максенций, которого бегущая толпа втолкнула обратно на мост. Деревянная раздвижная часть моста, устроенная как ловушка для армии Константина, рухнула как раз в тот момент, когда там находился Максенций. Упав в воду, он спастись не смог – помешали тяжелые доспехи, роскошный длинный плащ, да и падающие сверху тела его воинов. Надо сказать, что на фланги паника не передалась – легионеры, уже после гибели Максенция (впрочем, они не знали об этом), сохраняли ему верность и сражались до последнего. Потребовалось очень много усилий, чтобы сломить их яростную оборону. Дольше всех сопротивлялся отряд преторианцев. Выстроившись плотным сомкнутым строем, они попытались пробиться к мосту. В жестокой схватке все преторианцы погибли – это была финальная точка в истории Преторианской гвардии, символа языческой Римской империи, главной опоры власти языческих римских императоров.

Вечером Константин въехал в Рим, встречаемый ликующими толпами горожан. Первое, что было сделано сразу после триумфа – уничтожена семья Максенция: акт, несомненно, жестокий, но неизбежный в той ситуации. Только он мог предотвратить в будущем рецидивы мятежей и продолжение гражданской войны на Западе империи.

А вот далее Константин поступил весьма своеобразно. Римляне, да и многие из его ближайшего окружения, считали, что смерти следует предать всех сторонников Максенция, однако победитель в отношении их проявил несвойственное римлянам великодушие. Константин объявил, что он пришел не для того, чтобы умножать жертвы, которых и без того пришлось принести на поле брани достаточно, а чтобы принести мир, покой и справедливость. Потому была объявлена полная амнистия. Те немногие легионеры Максенция, что остались в живых и были взяты в плен, отпускались на свободу и могли при желании вступить в армию Константина, что многие и сделали. То же касалось военных и гражданских советников погибшего Максенция. Чиновникам магистратур было предложено либо подать в отставку, либо продолжать исполнять свои обязанности.

Спустя несколько дней после вступления в Рим Константин направил послание Максимину Даза, в котором в весьма категорической форме требовал (не просил, не советовал, а – именно требовал) немедленно и навсегда прекратить преследование христиан и неукоснительно выполнять положения эдикта Галлерия. Послание было составлено таким образом, что не оставляло сомнений: Константин считает себя, во-первых, старшим из тетрархов (примечательно, что послание подписано не от имени «цезаря» или «августа», а от имени именно «императора», т. е. единственного, имеющего высшую власть, божественную по природе); а во-вторых, прямым сторонником христианства и покровителем-защитником христиан. Было понятно, что ущемление прав христиан, не говоря уже об открытых репрессиях, на территории юрисдикции Максимина Даза будет однозначно воспринято Константином как «казус-белли», т. е. как основание к началу войны.

В тот же день Константин направил свои приказы во все римские провинции (обратим внимание: во все! даже в те, что находились в юрисдикции Лициния и Дазы, минуя самих «августов»). В них содержалось повеление не только прекратить угнетение христиан во исполнение эдикта покойного Галлерия, но и немедленно и в полном объеме вернуть Церкви ее имущество, равно как и всем рядовым христианам, пострадавшим от репрессий. Каждый новый шаг Константина указывал, что он все полнее ассоциировал себя с христианством.

Неизвестно, получил ли Максимин Даза грозное послание Константина. Скорее всего, нет. Он еще в ноябре 312 года начал собирать все свои легионы для войны с Лицинием и весной или в начале лета 313 года перешел Босфор, захватив крепость Византии. Именно это обстоятельство и не позволило Лицинию атаковать цизальпийскую армию преторианского префекта Руриция Помпеяна в Вероне: в конце июня Лициний двинул свои легионы к берегам Босфора. В сражении, произошедшем в Пропонтиде, в полной мере обнаружилась фантастическая бездарность Дазы. Его армия была полностью разгромлена. С остатками своих легионов он отступил вглубь Малой Азии, но Лициний, как старый бульдог, вцепился в свою жертву и преследовал своего врага, не оставляя сомнений относительно своих окончательных намерений. Последним прибежищем Максимина Дазы стала родина св. апостола Павла – столица провинции Киликия город Таре. Здесь загнанный в угол Максимин решился покончить счеты с жизнью и во время пира принял яд, который, правда, из-за обилия сьеденного, подействовал своеобразно – не убил Максимина сразу, а превратил его желудок в сплошную язву. Даза умирал на исходе ноября 313 года в страшных мучениях и их не без удовольствия описывали его современники Лактанций и Евсевий.

Разгром Максенция и Максимина Дазы промыслительно произошел практически одновременно. Фактически, империя оказалась разделенной на две части. Запад, где прочно утвердилась власть Константина. И Восток, где не столь прочно, но все же обосновался Лициний. По талантам, по характерам, по мировоззрению это были люди слишком различные. Единым у них было честолюбие и стремление к власти. Лициний воплощал римское прошлое и был совершенно невосприимчив к неизбежным изменениям в Римском мире. Христианство он считал одной из основных, если не главной, причин кризиса, в который оказалась ввергнута империя. Константин же как раз отлично ощущал то глобальное качественное изменение, которое произошло с утверждением и расширением христианства. Более того, можно с уверенностью утверждать, что Константин окончательно в 313 году понял, что будущего у империи вне христианства нет.

Столкновение между Константином и Лицинием становилось неизбежно. Однако от него оба правителя на ближайшее время благоразумно воздержались. Во-первых, необходимо было, так сказать, «переварить» оказавшиеся в их власти обширные земли, т. е. навести в них порядок, сформировать из верных людей администрацию, возобновить работу правительственных институтов и т. д. и т. п. Во-вторых, новая война не была бы понятна населению, жаждавшему мира и покоя. Ведь, в конце концов, именно это и обещали императоры, повергая своих соперников. «Антракт» в затянувшихся кровопролитиях был психологически необходим. Наконец, в третьих, армиям нужен был отдых и восполнение потерь. В последнем был более заинтересован Константин. Но и у Лициния было вдоволь проблем – в Сирии и Египте вспыхивали мятежи, которые требовали времени и сил на усмирение. Поэтому императоры решили, что в сложившейся ситуации «худой мир лучше доброй ссоры», тем более, что формально они оставались союзниками. Поскольку за 313 год ситуация кардинальным образом изменилась, необходимо было встретиться и подтвердить союз, при этом четко разграничв пределы юрисдикции каждого и оговорив условия сосуществования.

Встреча Константина и Лициния произошла в Медиолане. Империя была официально разделена на две части, граница прошла полутора градусами западнее 20-й долготы. В Европе Константину достались Далмация, Норика и Паннония. Африканская Ливия разделялась на две части: Триполитания отходила к Константину, а Киренаика отходила к Лицинию. Судя по всему, вопрос границ не являлся сложной проблемой – решили все довольно быстро. Но для Константина был принципиально важен вопрос, касавшийся «условий сосуществования», который с осени 312 года стал основополагающим. Он касался христиан. Выступая защитником христиан, Константин потребовал принятия специального эдикта как решения именно двух императоров, по которому определялась религиозная политика в Римском мире, единство которого, несмотря на наличие двух империй, декларировалось безусловно. Так родился знаменитый февральский эдикт 313 года, известный как эдикт «О свободе вероисповедания» или «миланский эдикт».

«Когда мы – я, Константин Август, и я, Лициний Август – счастливо встретились в Медиолане, чтобы обсудить все, что связано с общественным благополучием и безопасностью, мы решили, что среди вопросов, которые мы обсуждали на пользу большинства, больше всего требует внимания вопрос о почитании богов. И мы должны дать всем, как христианам, так и всем остальным, свободу и возможность следовать той религии, которую каждый желает. Поэтому мы считаем благотворным и подобающим принять это решение, чтобы решительно никому не должно быть невозможным исповедовать религию христиан или подобающую ему религию, чтобы Верховное Единое Божество, богослужение которому мы в свободной преданности совершаем, показало нам свойственную Ему милость и благоволение».

Современный Милан

Невозможно не обратить внимание на то, что из всех многочисленных и древних религий, исповедуемых в пределах Римского мира, упомянуто было только Христианство. Причем дважды. Невозможно не обратить внимание на упоминание «Верховного Единого Божества» (очевидный знак монотеизма), причем в связи с тем, что императоры совершают служение ему «в свободной преданности». Императорский эдикт – не простой документ и в нем нет случайных и лишних фраз, слов и оборотов. Ни для кого не оставалось сомнений в особом положении, которое теперь обретало Христианство, при декларированном формальном «равенстве всех религий».

Понятно, что такой документ мог появиться только под диктовку Константина. Лициний его никогда бы не составил. Да он, конечно, и воспринимал его, как очередное промежуточное соглашение. Для Константина же этот эдикт являлся сущностно важным, и нарушение его он понимал как основание для разрыва и начала войны. Лактанций с радостью писал, что «…после этого на земле был восстановлен покой, повсюду возвысилась Церковь, которая до этого была попрана». К сожалению, Лактанций выдавал желаемое за действительное. Еще долгих одиннадцать лет пройдут в борьбе Константина за установление единой власти во всем Римском мире. И только после того, как Константин в 323 году станет автократором, он начнет организовывать Первый Вселенский собор, который откроет эпоху Христианской империи.

Современный Милан

Однако, несомненно, занавес языческой империи опустился именно в феврале 313 года в Медиолане.

Заключительным, трагическим, но и неизбежным аккордом в этом действе стала смерть Диоклетиана. Константин и Лициний по обычаю решили скрепить свой союз родством: Констанция, сестра Константина, стала супругой Лициния. Будто бы на эту свадьбу пригласили и Диоклетиана. Но о старике в Медиолане вряд ли вспоминали, и совсем уж сомнительно, что пригласили на свадьбу. Сколько было таких свадеб! Сначала от всех приглашений Диоклетиан отказывался, затем его и вовсе перестали приглашать. Поговаривали, что Диоклетиан испугался кого-то из августов, то ли Константина, толи Лициния. Едва ли кто-то из императоров желал убить старого Диоклетиана, за девять лет своей отставки даже не попытавшегося вернуться к власти. Но несомненно, что Диоклетиан окончил дни самоубийством. Почему?

Медиоланский февральский эдикт он, конечно, читал. Он держал в руках документ, который являлся смертным приговором той языческой Римской империи, которую Диоклетиан любил и ради которой жил. Единственно любимая и дорогая, она окончательно уходила в прошлое, становясь не более чем «страницами исторического манускрипта». Вслед за тем, что было смыслом его жизни Диоклетиан и ушел. В полном смысле слова именно он был «последним римлянином». Тем, кто испив до конца горькую чашу своего поражения, покончил с собой на руинах языческой Цивилизации.

Сноски

1

Эдикт был подписан в городе Милане, который в Римской империи назывался Медиолан, поэтому эдикт также называют Медиоланским. – Прим. ред.

2

Древнее название Дуная – Данувий. – Прим. ред.

3

Альбион – древнее название Британских островов. – Прим. ред.

4

Аврелиан, вообще-то, – очень интересная личность: он умел вызывать трепет и ужас, но был напрочь лишен патологической жестокости. В его яркой и фактурной натуре привлекает не столько даже дар воина, сколько своеобразный юмор, проницательность и тяготение к справедливости.

5

Инсургенты – повстанцы (лат). – Прим. ред.

6

Патрикии (патриции) – родовая аристократия Римской империи, пользовавшаяся исключительным правом на пользование общественной земли. В III веке патриции – привилегированная часть сенаторского сословия. – Прим. ред.

7

Парфия (Парфянское царство) – то же самое, что Персия. – Прим. ред.

8

Германские племена, жившие за Рейном. – Прим. ред.

9

Древнее название Рейна – Рен. – Прим. ред.

10

Древнее название Лиона – Лугдун. – Прим. ред.

11

Древнее название Роны – Родан. – Прим. ред.

12

Латифундисты – крупные землевладельцы. – Прим. ред.

13

Клиентела – социальная группа в римском обществе, материально зависимая от патрона и оказывающая ему поддержку, взамен защиты прав и материального обеспечения клиентов. – Прим. ред.

14

Дуализм в данном случае означает жесткое противопоставление добра и зла как двух изначальных, равных враждующих начал, олицетворяемых в дуалистических религиозных системах двумя соответствующими божествами. – Прим. ред.

15

Иберия – римское название Испании. – Прим. ред.

16

Древнее название Сплита – Салона. – Прим. ред.

17

Эборак – древнее название города Йорка в Англии. – Прим. ред.

18

Сердика – современная столица Болгарии София. – Прим. ред.

19

Доминат – (от лат. dominus – господин) форма государственного устройства в Римской империи, когда император, присвоив себе характеристики божественности, стал претендовать на абсолютную власть. Сложилась в конце I – конце III веков по РХ, окончательно узаконена императором Диоклетианом. – Прим. ред.

20

Сателлит в Древнем Риме – наемный телохранитель. – Прим. ред.

21

Кстати, где-то в начале XI века арльский архиепископ Реймбольд случайно нашел могилу Максимина. Тело в мраморном саргофаке сохранилось столь хорошо, что всех перепугало – по решению совета общин оно было утоплено в море.

22

Древнее название Кельна – Колония Агриппина, Вейсбадена – Аква Маттиакорум, Майнца – Могонтиаций, Гейдельберга – Руфиниана, Вормса – Борбетомагнус, Страсбурга – Аргенторат, Регенсбурга – Кастра Регина. См. карту. – Прим. ред.

23

От его пятилетнего правления сохранились руины самой большой римской базилики и недостроенный самый крупный из римских форумов: было очевидно, что Максенций собирался властвовать долго и намеревался затмить своими постройками всех предыдущих императоров. В этом он был лишен оригинальности.

24

Ломбардия – это современное название Цизальпинской Галлии. – Прим. ред.

25

Лациум – область в Италии, окрестности Рима. – Прим. ред.

26

Этрутрия – древнее название Тосканы. – Прим. ред.

27

Древнее название Трира – Августа Треверов. – Прим. ред.

28

Кстати, по тому же пути пройдет и Суворов, и тоже летом, но только в 1799 году и не с запада на восток, а с востока на запад.

29

Его реконструкция станет любимым занятием всех стажировавшихся в Риме архитекторов в XVIII–XIX веках.

Content

Юрий Алексеевич Соколов
Империя и христианство. Римский мир на рубеже III–IV веков. Последние гонения на христиан и Миланский эдикт

1. Время Диоклетиана: накануне гонений

2. Причины гонений Диоклетиана

3. Гонения Диоклетиана

4. Наследники Диоклетиана

5. Смена действующих лиц

6. Агония языческой Римской империи

7. Время Константина Великого

8. Поход на Рим

9. Конец языческой империи

Сноски