Два памфлета

Эдмунд Берк

Переводчик Александр Николаевич Мишурин

© Эдмунд Берк, 2018

© Александр Николаевич Мишурин, перевод, 2018

ISBN 978-5-4490-2482-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Размышления о причине имеющегося недовольства (1770)

Hoc vero occultum, intestinum, domesticum malum, non modo non existit, verum etiam opprimit, antequam perspicere atque explorare potueris.

Cicero

Поиск причин общественных недугов – занятие в некоторой степени деликатное. Ведь, если кто не преуспевает в этом предприятии, то его принимают за глупца и мечтателя, а если ему удается затронуть настоящие проблемы, то появляется опасность задеть могущественных и уважаемых людей, которые скорее разозлятся от указания на собственные ошибки, нежели будут благодарны за предоставленную возможность их исправить. Если же ему придется обвинить любимцев толпы, то его сочтут марионеткой власти, а если он станет порицать власть имущих – сочтут марионеткой оппозиции. Однако при исполнении долга всегда чем-то приходится рисковать. В случае смуты и беспорядка наш закон, в определенном смысле, наделил каждого человека властью народного слуги. Когда страну настигают беды, частные лица именно в духе этого закона оправданно могут выйти за пределы своих повседневных забот. Они получают возможность в некотором смысле подняться над уровнем бездеятельного нытья о бедствиях, поразивших их страну. Они могут пристально рассмотреть эти бедствия, могут свободно поразмыслить над ними и, если им повезет, обнаружить подлинный источник проблем и предложить любой разумный метод их устранения, пусть даже и обидев тем самым нынешних власть имущих, то они несомненно помогут делу самой власти. Власть глубоко заинтересована во всем, что – пусть и вызывая временные неудобства – может содействовать успокоению умов и охлаждению чувств подданных. Я сейчас отнюдь не говорю про абстрактную ценность гласа народа. Однако пока репутация – самое ценное владение каждого человека, пока общественное мнение – одна из опор государства, полностью зависящая от этого гласа, им нельзя пренебрегать как в частных, так и в государственных делах. Народами правят не законы, уж тем более не насилие. Каким бы зарядом ни обладало принуждение или предписание, применение обоих, по правде говоря, носит чисто инструментальный характер. Народами правят теми же методами и на тех же принципах, на каких человек, не обличенный официальной властью, часто в состоянии руководить как равными ему, так и вышестоящими лицами: с помощью знания и хладнокровной эксплуатации их характера. Я имею в виду – когда общественные дела вершатся поступательно и без потрясений, а не в случае, когда управление страной представляет собой перманентную потасовку между властями и толпой, потасовку, в которой победителем выходит то одна сторона, то другая. Потасовку, в которой они попеременно отступают и наступают в серии презренных побед и постыдных поражений. Потому первым делом политика должно быть изучение характера подвластного ему народа. А добыть знание о его характере тот никогда не сможет, если сам он не заинтересован в том, чтобы понять, что именно он должен знать.

Жаловаться на время, в которое мы живем, роптать на нынешних власть имущих, сокрушаться о прошлом, чрезмерно уповать на будущее – вот обычное дело для большей части человечества, а по факту – неизбежный результат невежества и непостоянства черни. Такого рода жалобы и настроения были всегда. И все же, так как времена не всегда были одинаковы, подлинная политическая проницательность отражается в умении отличать жалобы, присущие общей слабости человеческой природы, от жалоб, являющихся симптомами конкретных проблем нашего собственного времени.

Никто, полагаю, не сочтет признаком сплина или разочарования мои слова о существовании в текущей конъюнктуре чего-то особенно тревожного. Вряд ли во власти или в оппозиции найдется человек, который думал бы иначе: что все нынешнее руководство ужасно и вместе с тем презренно; что законы не внушают больше уважения и целительного страха; что их неисполнение вызывает смех, а исполнение – отвращение. Что положение, должность и титул, равно как и всякая убедительная аргументация, потеряли уже свою значимость и смысл. Что наша внешняя политика в такой же разрухе, как и наша экономика. Что наши сателлиты становятся все более независимыми и неуправляемыми. Что мы не умеем ни уступать, ни принуждать. Что едва ли во власти и в оппозиции, дома и заграницей, можно найти нечто работающее и при этом не половинчатое. И что разобщение и смятение в государственном управлении, в партиях, в семьях, в парламенте и в народе превосходят всякие начертанные прошлым границы: вот факты, которые признают и над которыми сокрушаются все.

Положение дел ухудшается еще и тем, что великие партии, которые прежде разделяли и возмущали это королевство, теперь, в некотором смысле, полностью распались. И ведь не было никакой внешней опасности: ни чумы, ни голода. Не идет ныне речи и о работе над изменением или ужесточением – качественным или количественным – налоговой схемы. Не втянуты мы и в тяжкую войну, которая легко могла бы извратить наши суждения, а наши умы, уязвленные потерей национальной гордости, заставить в каждом повороте судьбы видеть преступную халатность властей.

Невозможно хотя бы иногда не пытаться обсуждать причину этих проблем. И я хотел бы уважить наших власть имущих тем, что сначала рассмотрю их идеи на этот счет. Нашим министрам кажется, что рост торговли и производства, что наше усиление, вызванное колонизацией и завоеваниями, совпало с чрезмерным накоплением богатства в руках конкретных людей. А вследствие того, что эти люди являлись представителями народа, богатство сделало их слишком гордыми, жестокими и неуправляемыми, что присущее части из них высокомерие, исходящее от чрезмерного богатства, и характерная для другой их части смелость, пробужденная ненавистной бедностью, сделали их способными на самые отвратительные поступки. Так что они презрели всякую субординацию и отвергли безоружные законы свободного государства – барьеры, слишком слабые, чтобы остановить гнев такого свирепого и неудержимого народа, как наш. Они утверждают, что для распространения недовольства не было соответствующего повода, что они вели крайне деликатную и предельно мудрую политику. Грязные делишки некоторых клеветников, объединенные с интриганством нескольких разозленных политиков, по их мнению, произвели в народе эти неестественные настроения.

И правда: нет ничего более неестественного, чем теперешние потрясения, если, конечно, принять вышесказанное за истину. Признаться, если я и соглашусь с этой точкой зрения, то очень неохотно и только в случае наличия ясных и неоспоримых доказательств, ибо сама она сводится к простому и очень унылому утверждению: «Руководство у нас хорошее, у нас народ плохой», – мол, мы готовы кусать руку, которая нас кормит, мол, мы с остервенелым безумием сопротивляемся тем мерам и в неблагодарности своей черним людей, единственной целью которых является наши мир и процветание. Если кучке жалких клеветников, действующих в связке с бездарными политиканами, не обладающими ни добродетелью, ни умом, ни харизмой (а именно такими их все время представляют указанные господа), хватает сил для того, чтобы вызвать подобные проблемы, то народ, в котором их можно вызвать такими средствами, и вправду должен быть испорчен. И это уже не говоря про серьезное недовольство этим состоянием народа, ибо, согласно их гипотезе, его болезнь неизлечима. Если богатство народа и есть причина его нестабильности, то, надеюсь, они не предлагают сделать хранителем стабильности бедность. Если наши заграничные владения являются причиной столь буйного роста недовольства, не стоит же отказываться от них из-за такого их эффекта. Если наша свобода ослабила исполнительную власть, не хотят же они – я надеюсь – ради восполнения дефицита законности воззвать к деспотизму. Каковы бы ни были их намерения, пока что о таком открыто они не заявляли. И это, кажется, приводит в отчаяние, ибо не над кем нам больше работать, кроме тех, кого Бог поселил на этой земле. И если уж они окажутся сущностно и неисправимо порочны, то можно сказать только одно: несчастны те, на чью долю выпал долг заботиться о столь недостойном народе. Правда, я слышал от некоторых, что постоянное упорство в осуществлении текущей политики и суровые наказания для препятствующих ей со временем неизбежно положат конец этим проблемам. Однако, по-моему, так говорят лишь те, кто не понимает нашего текущего положения и не знает сущности человеческой природы. Если материал, из которого состоит этот народ, столь легко разлагаем (как и утверждают указанные господа), то он не перестанет бродить до тех пор, пока в этом мире существуют недовольство, месть и амбициозность. Показательные наказания полезны при периодически возникающих в государстве проблемах. Но они не давят, а разжигают недовольство, если то исходит из устоявшихся плохих государственных практик или из отрицательных природных черт самого народа. В применении крутых мер самое главное – не ошибиться, да и упертость становится добродетелью только вкупе с идеальнейшей мудростью. По правде говоря, изменчивость представляет собой род некой естественной защиты от ошибок и неведения.

Я не из тех, кто думает, будто народ всегда прав. Он ошибался часто и по-крупному – как в других странах, так и в этой. Но я действительно утверждаю, что во всех спорных ситуациях между народом и правителями, как правило, следует по умолчанию вступать на сторону народа. Однако опыт подталкивает меня еще дальше. Когда народное недовольство становится повсеместным, то можно смело заявить и отстаивать свое заявление о том, что, как правило, причиной такому положению дел является ошибка в строении или поведении власти. Народ никогда не заинтересован в организации беспорядков. Если народ делает что-то не так, то в том нет ни его преступления, ни его ошибки. Но в случае с властью все наоборот. Она может совершать злодеяния как по ошибке, так и намеренно. «Les révolutions qui arrivent dans les grands états ne sont point un effect du hazard, ni du caprice des peuples. Rien ne révolte les grands d’un royaume comme un gouvernement foible et dérangé. Pour la populace, ce n’est jamais par envie d’attaquer qu’elle se soulève, mais par impatience de souffrir»[1]. Таковы слова великого человека, государственного министра и рьяного поборника монархии. Они касаются фаворитизма, принятого при Генрихе III Французском, и тех ужасных последствий, к которым он привел. То, что он говорит о революциях, так же истинно и для всякой смуты. Но даже если предрасположенность к народу супротив власть имущих неверна, уверен – она куда более полезна, ибо куда проще сменить власть, чем изменить народ.

А потому мысль о том, что источником наших проблем лучше будет полагать партийность, должна заставить прислушаться к себе каждого, кто не хочет простых – приемлемых разве что в светских салонах – ответов на вопрос о нынешнем недовольстве. Нельзя утверждать, будто все хорошо просто потому, что нынешние проблемы отличаются от тех, с которыми мы сталкивались в прошлом: не те, что достались нам от Тюдоров или обрушились на Стюартов. В этой стране произошел большой перелом. Ибо столь постепенно развивающийся процесс, как перераспределение богатств, привел к таким изменениям в политике, характере власти и народов, которые ознаменовались громом революций.

Простые люди крайне редко ошибаются в своих чувствах относительно пренебрежения со стороны властей и так же редко понимают его причину. Повсюду видел я, что большинство населения как минимум лет на пятьдесят отстает от текущей политики. Лишь очень немногие способны различать и понимать происходящее у них на глазах, чтобы вписать это все в четкую схему. Но в книгах все уже проработано, и они не требуют серьезных усилий внимания или мысли. Потому-то люди мудры, не думая, и хороши, не прилагая усилий, в любом деле, кроме своего собственного. Мы – крайне объективные и приемлемо просвещенные судьи в делах прошлого: там страсти не застят глаза, а вся цепь обстоятельств – от пустяковой причины до порожденной ею трагедии – предстает перед нами в правильном порядке. Лишь некоторые являются поборниками павшей тирании, и быть вигом в деле вековой давности вполне подходит нынешней конъюнктуре. Эта ретроспективная мудрость и исторический патриотизм очень удобны и великолепно подходят для преодоления древнего разлада между теорией и практикой. Многие жесткие республиканцы, досыта наглотавшись восторгами перед греческими полисами и нашим подлинным саксонским устройством и излив всю свою желчь праведного гнева на короля Иоанна и короля Якова, сидят довольные отвратительной работой и убогими трудами проведенного так дня. Мне же кажется, что в аппарате короля Якова не было ни одного человека, который бы во всеуслышание восхищался Генрихом VIII. Как и, смею сказать, при дворе Генриха VIII нельзя было найти ни одного защитника фаворитов Ричарда II.

Ни уважение к нашему двору, ни уважение к нашему веку не могут заставить меня поверить, будто природа человека изменилась, но отрицательное отношение к общественной свободе у нас, как и у наших предков, осталось уделом единиц, и в то, что при благоприятных условиях не будет предпринято попыток хотя бы частичного изменения нашего строя. Попытки изменить его, естественно, будут различны в зависимости от времени и обстоятельств. Ибо амбиции, хотя всегда стремятся к одной и той же цели, не всегда используют одни и те же средства и решают одни и те же задачи. Многие приемы древней тирании истерлись в труху, а остальные вышли из моды. Кроме того, немного найдется политиков, столь топорных и неумелых в своем деле, чтобы попадать в те же ситуации, что оказались фатальны для их предшественников. Желая ввести очередной безосновательный налог, власть конечно же не станет поступать с ним, как с «корабельными деньгами». Понятно, что в наше время никто не станет угнетать народ, расширяя «лесные законы». А когда мы, к примеру, слышим о ненасытности властей относительно урезания частных прав, то не думаем, будто они начнут взыскивать с богатой дамы две сотни куриц за право возлечь с собственным мужем[2].

У каждой эпохи свои нравы и своя политика, на них основанная. Нельзя бороться против сформировавшегося и работающего строя теми же способами, что использовались при попытках удушить его в колыбели или препятствовать его развитию на первых шагах.

Против существования парламента, к моему удовлетворению, никаких действий не предпринималось с самой революции. Каждый должен понимать, что в самых непосредственных интересах двора – поместить между министрами и народом какого-нибудь посредника. Господа из Палаты общин также заинтересованы в поддержании своей части этой посреднической функции. Как бы они ни торговали своими голосами, у них никогда не будет зарплаты и права наследования своего положения. Соответственно, те, кто известен своей готовностью угождать желаниям двора, оказались самыми рьяными поборниками установления вертикали в Палате общин. Когда же они узнали, кто будет использовать эту вертикаль и как, то сочли, что ее не стоит ограничивать. Конечно, противники нашего строя всегда желают, чтобы Палата общин, полностью от них зависимая, могла бы по своей прихоти изменять народные права. Однако вскоре стало понятно, что формы демократического правления вполне сочетаемы с целями правления деспотического.

Власть короны – практически такая же опустевшая и прогнившая, как и ее привилегии, – восстановившись под именем влияния, оказалась сильнее и куда менее ненавистной. Влияние, действующее без шума и насилия. Влияние, превратившее своего самого главного противника в инструмент собственной власти, содержавшее в себе вечный принцип роста и обновления, усиливающееся вне зависимости от положения страны, оказалось превосходной заменой привилегий, которые, будучи результатом устаревших предрассудков, сами в себе содержали неодолимые причины собственного разложения и гибели. Невежество народа может послужить хорошей основой лишь для недолговечной политической системы. Интересы активной части населения – вот основа вечная и крепкая. Однако, следует признать, появление некоторых, пусть и случайных, обстоятельств надолго заморозило проявления этого влияния, которые могли бы привлечь к себе серьезное внимание. И хотя государство было сильным и процветающим, двор не заполучил тех преимуществ, которые мог бы добыть из такого мощного источника власти.

Во время революции корона, которую та во имя собственных целей лишила множества привилегий, оказалась не готова бороться с трудностями, давившими молодое и не сработавшееся еще государство. Поэтому двор был вынужден передать часть своих полномочий людям, заинтересованным и преданным государственному делу. Этим людям удалось многих объединить против себя. И эта связь, необходимая в начале, сохранялась даже после того, как перестала быть полезной. Но если ею правильно воспользоваться, она может всегда стать полезным государственным инструментом. В то же самое время посредством вторжения во власть людей, поддерживаемых народом и народ защищающих, последний получил свой голос в государстве. Но по мере усиления короны и постоянного роста ее влияния это теперь некоторым людям представляется скорее помехой. Крепкие государственные управленцы были неудобными для фаворитов, иногда вследствие уверенности в имеющихся у них силах, будь они собственными или же приобретенными, иногда же из-за страха обидеть друзей и ослабить ту власть, что дала им возможность иметь независимую от двора позицию. Люди действовали так, словно двор мог принимать и давать какие-то обязательства. Влияние государства, казавшееся теперь разделенным между двором и партийными лидерами, во многом стало расти с позиции народа, а не короля. И часть этого влияния, которой в противном случае владели бы как несменяемой и неотчуждаемой собственностью, вернулась туда, откуда пришла, распределившись в великом народном океане. А потому к этому виду правления крайне заинтересованных естественным или искусственным образом людей подлинные сторонники абсолютной монархии относились очень враждебно. Деспотизм по природе своей ненавидит любую власть, если та не служит его сиюминутным прихотям, и пытается уничтожить все, что угрожает смене статус-кво его собственной безграничной силы и тотальной слабости народа.

Последние годы главным предметом политики было избавление от всякого посреднического или независимого влияния и защита неограниченного и неподконтрольного использования двором своего широкого влияния ради его же собственных частных интересов. И если бы этого удалось достичь, влияние короны, конечно же, стало бы таким, каким его хотели бы видеть самые рьяные сторонники двора. Тогда государство полностью оторвалось бы от воли народа, не принимая во внимание ни достоинств высших его слоев, ни чувств слоев низших. А потому некоторыми интриганами был разработан новый проект, полностью отличный от системы управления, установившейся со времен восхождения Ганноверской династии. Этот проект, как я слышал, впервые появился при дворе Фредерика, принца Уэльского.

Первая попытка его воплощения была предпринята через одного советника – человека высокого ранга и большого состояния, но неизвестного и не имевшего влияния в королевстве вплоть до момента своего быстрого и неожиданного прихода к власти. Ему весь народ должен был показать немедленное и безоговорочное подчинение. Но то ли из-за желания продемонстрировать непреклонность перед оппозицией, то ли из-за несвоевременности или же неуместности эта идея вскоре была отложена в долгий ящик. А инструментарий данного проекта был несколько изменен, дабы сам он стал более современным и к своей великой цели шел более постепенно и неуклонно.

Первым пунктом данного плана было разделение двора и правительства. До сих пор на них смотрели как на единое целое. Но в будущем двор и администрация должны были полностью разойтись. Так сформировались бы две системы управления исполнительными делами государства. Одна должна была стать тайной. Другая – чисто показной. При этом последняя должна была бы нести всю полноту ответственности, а настоящие руководители, обладавшие максимумом власти, избегали бы любых проблем.

Во-вторых, под этим руководством должна была сформироваться антиправительственная партия двора: эта партия должна была получить большую долю финансовых ресурсов правительства и не допускать к ней марионеточную администрацию.

Третий пункт, от которого в конце концов и зависел успех всего предприятия, – добиться молчаливого согласия парламента на исполнение данного проекта. А потому парламент должен был постепенно быть приучен к полному безразличию в отношении к личностям, рангам, влиянию, способностям, связям и характеру королевских министров. Средствами дисциплины, о которых я расскажу позже, в этот институт должны были попасть люди с противоположными интересами и самыми противоречивыми планами. Все связи и взаимозависимости между подданными должны были быть полностью уничтожены. До сих пор все процессы шли через руки лидеров вигов или тори – людей, способных объединять народ и вселять в него уверенность. Теперь же методика правления должна была измениться, а во главе страны должны были встать люди, которым она не доверяла, которых она не уважала. Этот недостаток присущей им значимости и должен был венчать делегированную им власть. Члены парламента должны были перестать обращать внимание на свою гордость и на свой долг. Их высокие, даже высокомерные чувства, которые служили отличной опорой для их независимости, должны были постепенно сойти на нет. Честь и стремление к первенству теперь должны были определять поведение в парламенте не более, чем в турецкой армии. Конституционной максимой должно было быть признано право короля назначить своего или чужого лакея министром. И при этом он должен был считаться и считался бы равным одним из самых высокопоставленных или мудрых людей в государстве. Таким образом парламент должен был полностью проигнорировать тот факт, что место государственной администрации занимают встречи за закрытыми дверьми и подковерные интриги.

При таком уровне уступок любую инициативу любого двора можно сразу считать исполненной. Так двор получил бы основные атрибуты и самые характерные черты деспотизма. Все скатилось бы от национальных интересов к личному фавору и склонностям принца. Этот фавор и стал бы единственным путем во власть и единственным способом ее удержания, так что никто не обращал бы внимания на другого, но все бы пристально следили за двором. Тогда поведение неизбежно определялось бы только этим мотивом, пока, наконец, низкопоклонство не стало бы универсальным, несмотря на жесткую букву законов или установлений.

На первый взгляд может показаться удивительным, как человеку может прийти в голову участвовать в таком проекте. Но факт состоит в том, что возможности для осуществления этого проекта крайне привлекательны, да и сама схема не лишена правдоподобных преимуществ. Данные возможности и преимущества, к которым уже прибегали ранее, ради осуществления новой схемы управления, как и последствия ее воплощения, по-моему, стоят серьезного рассмотрения.

Его Величество обрели трон этих королевств, имея больше преимуществ, нежели любой из его постреволюционных предшественников. Представитель четвертого поколения династии и третий по счету наследник трона – даже поборники наследственных прав увидели в нем нечто, что польстило их предрассудкам и оправдало смену их приоритетов без изменения собственных принципов. Личность и обоснованность притязаний претендента на трон должны были быть ничтожными. В Европе его титул должен был быть непризнанным. А в Англии его партия должна была распасться. И правда, Его Величество пришли унаследовать великую войну. Но побеждая в каждой части света, он всегда достигал мира – не договорного, но принудительного. Не было у него унаследованной за рубежом привычки или привязанности, которая бы повлияла на усиление его власти дома. Его фиксированное (как тогда считалось) содержание, составлявшее большую, но не чрезмерную сумму, было избыточным, но, тем не менее, не вызывало зависти. Его влияние – прираставшее завоеваниями, уменьшением задолженности, усилением армии и флота – укрепилось и расширилось. К тому же он взошел на трон в лучшие и самые энергичные годы юности, а потому из-за привязанности никто не испытывал к нему ненависти, а из-за опасений на него не нападали, воздерживаясь оскорблять монарха, от чьей мести оппозиции просто некуда было деваться.

Эти удивительные преимущества только распалили желание Его Величества сохранить нетронутым дух национальной свободы, которому он был обязан столь прекрасным своим положением. Но были и такие, кому этот дух внушал совершенно иные чувства. Они-то считали, что теперь появилась возможность (которой всегда пользуются определенного рода политики) с помощью усиления двора заполучить для себя такой уровень власти, которого им никогда не было бы суждено получить благодаря собственному влиянию или честной службе, и который им не удалось бы удержать просто так, пока система управления основывалась на прежних своих началах. Дабы облегчить выполнение своего плана, они должны были внести немало корректив в текущие политические процессы, и коренным образом изменить мнения, привычки и связи большей части публичных политиков.

Во-первых, они продолжили постепенно, но достаточно активно уничтожать всякое влияние, принципиально не зависевшее от прихотей двора. На тот момент самыми популярными и обладавшими большим количеством партийных связей были герцог Ньюкасла и господин Питт. Оба они ничем не были обязаны новым идеям двора, а потому не считались подходящими для их воплощения. И как нельзя кстати для создающейся системы правления в вынужденной коалиции наметился неизбежный раскол и разлад между партиями, контролировавшими администрацию. Первым был атакован господин Питт. Не удовлетворившись его отстранением от власти, они всяческими уловками попытались очернить его репутацию. Вторая партия сочла поддержкой избавление от столь масштабной фигуры, не понимая, что она должна пасть вслед за ним и что все происходящее – часть единого плана. Было немало других причин, из-за которых ее представители не смогли трезво взглянуть на ситуацию. Для великих семей вигов было неприемлемо и почти что неестественно противостоять администрации принца дома Брауншвейгов. День за днем они медлили, сомневаясь и колеблясь, ожидая проявлений иных планов, не давая убедить себя в том, что деяния заговорщиков – это не шутки, а системная проблема. Куда сильнее и очевиднее новая партия двора была заинтересована в изоляции вигов, нежели в уничтожении господина Питта. Власть его была велика и заслуженна. Она во многом она была его личной властью, а потому властью непреходящей. Власть вигов, напротив, уходила своими корнями в саму страну. Ибо, будучи менее зависимыми от популярности, они обладали куда более естественным и утвердившимся влиянием. Долгое пребывание у власти, обширные владения, выполненные и полученные обещания, должностные связи, кровные, союзнические и дружеские узы (то, что тогда считалось важным), имя вигов, близкое народу, их давнишнее и постоянное служение королевской семье – все это давало им власть в стране, оказавшуюся теперь преступной и обреченной на гибель. Великий принцип заговорщиков, вдохновляющий и согласовывающий все их действия, как бы сильно они ни разнились между собой, состоял в том, чтобы доказать всему миру: отныне двор будет опираться только на собственные силы и попытка привлечь любые иные силы ему на службу есть оскорбление двора, а не его поддержка. А потому, когда удалили вождей, дабы добраться до основания, всю партию подвергли проскрипции, столь масштабной и жестокой, что отняли у ее представителей даже самые мелкие должности, причем в такой манере, какой не бывает даже при революциях. Но ведь хотели полностью уничтожить все силы, кроме одной, и при этом явить пример непоколебимой суровости, на которой и должна была держаться новая система правления.

Так в форме вождей вигов и господина Питта (несмотря на все заслуги первых перед королевской семьей и все военные заслуги последнего) на время устранили две единственные гарантии серьезной политической роли народа: власть, исходящую от популярности, и власть, исходящую из связей. Осталось очень мало людей, твердо не принявших гнусных принципов партийных связей и личных привязанностей. И следует признать, что многие из них ревностно сохранили свои предпочтения. Однако такие изменения не могут пройти незаметно для государства.

Дабы примирить умы народа со всеми этими телодвижениями, надо было рьяно проповедовать соответствующие принципы. Каждый должен помнить, с каким невероятным моральным и политическим ханжеством был проведен этот заговор. Те, кто в течение всего нескольких месяцев с головой поварился в этом отваре из чернейшей и отвратительнейшей коррупции, восстали против превалировавших тогда практик непрямого избрания и управления обоими палатами парламента. Это великое отвращение от того, что двор вдруг захватил в свои руки всю власть, выражалось не только в кухонных беседах по всему королевству, но и помпезно было представлено публике в памфлете[3] (содержавшим немало других удивительных деталей), который по всем параметрам походил на манифест некоего серьезного предприятия. Но он полностью состоял из сатиры на политику предыдущего режима, хотя написан был хорошо, искусно и с тактом.

В этой работе впервые была описана схема нашей новой политической системы: в ней впервые проскользнула идея (тогда еще чисто умозрительная) разделения двора и администрации, идея проведения всякой политики посредством народного единения вокруг определенных личностей и создания ради этого постоянной партии, именуемой «людьми короля».

Дабы навязать народу такую систему, ее представили перед удивленной толпой, красиво разрисовав и подсветив изнутри необходимым двору ракурсом. С партийностью и всеми ее злодеяниями должно было быть покончено. Коррупция должна была быть изгнана из двора, как Ата с небес. Власть впредь должна была отражать общественный дух, и никто не должен был считаться попавшим под дурное влияние, кроме тех, кому не повезло попасть в опалу двора, который должен был выступить супротив всех пороков и зол. Замыленный план должен был воплотиться в монархии, бесконечно превосходящей своим совершенством воображаемое государство Платона. Все должно было быть устроено так, чтобы во власть попали хорошие люди, чье неизмеримое легковерие так ценится умелыми политиканами. У них и правда было все необходимое для того, чтобы зачаровать этим видением всех, за исключением тех, кто не очень-то рад заверениям в божественной добродетели – кто знает, из чего эти заверения состоят, для чего они предназначены и к чему неизбежно приводят. Множество невинных господ, которые всю жизнь свою только и делали, что мололи языками, наконец-то начали задумываться о собственных достижениях и приписывать отсутствие таковых партийному доминированию и министерскому засилью, срывавшим благие намерения двора относительно их особ. Теперь же настало время откупорить источник королевских щедрот, который позорно монополизировали и которым барышничали все это время, сделав его доступным для всех. Настало время восстановить монархию во всем ее изначальном блеске. «Mettre le Roy hors de page» стало своего рода лозунгом. И все деятели двора постоянно твердили, что ничто не сможет защитить строй от уничтожения толпой или фракциями знати, кроме суверена, по-настоящему свободного от министерской тирании, под пятой которой королевское достоинство пребывало еще во времена деда Его Величества.

Таковы были некоторые приемы, с помощью которых они хотели примирить народ с великими переменами, несшими в себе кадровые перестановки во власти, и еще более серьезными переменами, произведенными и зафиксированными в ее устройстве. Что касается отдельных личностей, то к ним были применены иные подходы с целью полностью развалить все партии и разобщить все кланы, дабы не было в будущей оппозиции ни единства, ни порядка, ни силы. Так впервые к власти была допущена администрация, не имеющая связей с народом и между собой. Что из этого вышло – мы все знаем: как касательно добродетели – частной или общественной – касательно комфорта и счастья суверена, так и касательно реальной государственной власти. Но раз тогда настолько рьяно напирали на необходимость этого проекта, теперь не лишним будет подвести итоги имевшего место королевского порабощения и отвратительной кабалы, которые столь сильно осуждались при предыдущем монархе и должны были тщательно избегаться при его преемнике. А итоги эти таковы.

Во время опасностей и тревог за себя и семью Георг II продолжал поддерживать народную свободу не только никак ее не урезая, но и увеличивая в течение тридцати трех лет. Он подавил опасное восстание, развязанное иностранной державой и бушевавшее в самом сердце его владений, тем самым уничтожив семена будущих беспорядков, которые могли пройти под теми же лозунгами, что и при нем. Он поднял славу, власть и экономический успех Англии на недосягаемую для нашего прославленного государства даже во времена его величайшего процветания высоту. И он оставил трон покоящимся на настоящих – единственных настоящих – основаниях национального и королевского величия. Любимый дома, признанный за границей, с верными союзниками и напуганными врагами. Даже самый пылкий патриот не мог желать Великобритании лучшей судьбы, чем была у нее тогда. Мы, соревнующиеся в любви к своему суверену, не знаем, как у небес просить большего благословления для себя или большего процветания и славы для государства, иначе как прося для нынешнего короля такой же жизни, правления и – когда провидению будет угодно – смерти, чем как у его знаменитого предшественника.

Великий правитель бывает (хотя и нечасто) вынужден жертвовать своими частными предпочтениями ради своего же публичного интереса. Но мудрый правитель не станет считать, будто такое ограничение свободы действий является рабством. И правда: если таким было предыдущее правление, а его итоги мы только что описали, то надо, не меньше во имя любимого нами суверена, чем ради самих себя, услышать действительно убедительные аргументы, прежде чем отказаться от максим прошлого правления или пойти против этого серьезного недавнего опыта.

Одной из основных тем, которую муссировала и муссирует данная школа политической мысли[4], является ужас перед ростом аристократической власти, пагубной для прав короны и баланса существующего строя. Любые новые полномочия, обретенные Палатой лордов или Палатой общин, или короной, определенно должны возбуждать жгучую зависть у свободных людей. Даже новый беспрецедентный законодательный курс, без явной и серьезной на то причины, может быть поводом для оправданного беспокойства. Не стану утверждать, будто в Палате лордов не было предпринято попыток уменьшить законные права подданных. Но если они и были на самом деле, то исходили не от аристократии как таковой, но от тех же сил, что подтолкнули к таким же действиям Палату общин. А ведь эта Палата, при неудачной попытке изменить своим избирателям и будучи в этом обвиненной, не могла бы иметь ни власти, ни желания противостоять подобным попыткам других органов. Данные попытки в Палате лордов можно именовать аристократическими не больше, чем действия по отношению к Мидлсексу со стороны Палаты общин можно именовать демократическими.

Верно, что пэры обладают большим влиянием как в королевстве в целом, так и в отдельных вопросах ведения политики. И это влияние невозможно пресечь, ибо они – собственники, а пресечь влияние собственников можно только искусственно ограничив права собственности: предприятие крайне сложное, учитывая, что собственность и есть власть, да и ни в коем случае не желательное, пока жив еще дух свободы и есть еще средства, которые поддерживают его. Если некоторые пэры обрели в стране влияние, будь то благодаря мундиру, честности, законопослушности, общественным и частным добродетелям, то народ, от которого это влияние зависит и из которого оно исходит, никакими уловками нельзя будет убедить, будто величие данных пэров является проявлением аристократического деспотизма, ибо он знает и чувствует, что оно является результатом и доказательством его собственной важности.

Я – не друг аристократии; по крайней мере, не в общепринятом смысле этого слова. Если можно порассуждать, что было бы при уничтожении существующего строя, то я смело могу сказать: если бы он перестал существовать, я бы куда охотнее желал бы, чтобы он обрел какую-нибудь иную форму, чем растворился бы в суровой и высокомерной власти. Но вне зависимости от моих преференций я не этого боюсь. Вопрос о влиянии двора и пэрства – это не вопрос, какая из двух угроз меньше, а какая ближе. Того называю я слепцом, кто не видит, как большинство пэров, вместо того чтобы оставаться независимыми, слишком уж легко забывают о своем достоинстве и сломя голову несутся смиренно прислуживать. Боже, если б только вина наших пэров состояла в чрезмерной непреклонности. Стоит заметить, что наши господа, столь сильно завидующие аристократии, не жалуются на власть тех пэров (которую сложно назвать небольшой или незначительной), которые всегда встают на сторону двора и чье влияние можно считать частью неотъемлемой власти короны. Тут все в порядке. Но если некоторые пэры (а мне жаль, что их не так много, как следовало бы) защищают себя и народ от тайного влияния и теневого правительства, тогда уже начинают бить в колокола, тогда строй в опасности и вот-вот обернется аристократией.

Я скажу еще пару слов на тему двора, потому что о ней часто говорили во время реформ, и с тех пор ее постоянно поднимают его многочисленные сторонники. Ведь они пугают могущественных и состоятельных людей ужасами народного правления, но в то же самое время, они (хотя и без особых успехов) пытаются взбаламутить народ с помощью призрака тирании знати. Все это делается в соответствии с их любимым принципом разделения, сеяния раздоров между различными частями государства и развала естественной силы этого королевства, дабы оно стало неспособным сопротивляться злодейским планам порочных людей, монополизировавших королевскую власть.

Вот и все, что я могу сказать о действиях придворных по созданию своей системы правления. Еще необходимо будет добавить пару слов в целом о природе той клики, которая сформировалась для поддержки данной системы. Без нее все это дело было бы не проблемой, действительно касающейся всей нашей нации, а всего лишь фантазерством по типу планов политического клуба Харрингтона. В качестве мощной силы и партии, основанной на новых принципах, ее рассмотрение вызывает интерес.

Следует помнить, что со времен революции, вплоть до того периода, о котором идет речь, влияние короны всегда поддерживало государственных министров и политику, проводившуюся в соответствии с их представлениями. Но партия, о которой идет речь, сформировалась вокруг совершенно иной идеи. А именно – перехватить расположение, протекцию и доверие короны на пути к министрам. А именно – встать между министрами и их влиянием в парламенте. А именно – отделить их от своих близких и далеких клиентов, то есть, на деле, контролировать, а не поддерживать, управление страной. Механизм этой системы кране запутан и по своей природе фальшив. Он основан на положении, согласно которому король отделен от собственного правительства; он может усиливаться и возвеличиваться за счет его ослабления и унижения. Данный план ясно строится на основе идеи обескровливания легитимной исполнительной власти. Его главная идея – ослабление государства ради усиления двора. И он целиком зависит от недоверия, от разобщенности, от принципиальной неустойчивости, от систематической слабости каждой части государства. А потому невозможно, чтобы в итоге его воплощения последнее обрело хоть какую-то серьезную силу.

В качестве основы для воплощения своего плана заговорщики создали во дворе что-то типа Роты. Таким образом, во власть пробивались самые разные клики, но мало кто впоследствии смог отойти от власти, не опозорившись, и вообще никому не удалось избежать при этом без серьезных потерь. В начале любого предприятия не нужно никаких увещеваний в доверии и поддержке, дабы подтолкнуть его главарей к действию. Но хотя тогдашние министры ходили полные и гордые своей властью, хотя подставляли они свои паруса ветру, и каждый парус был полон сильным и попутным дуновением королевского одобрения, вскоре они заметили, что беспричинно ветер стал дуть в противоположном направлении и тем самым остановил всякое движение вперед, а то и вовсе потянул их назад. Они почувствовали себя униженными и оскорбленными таким положением, которое благодаря их близости к власти еще сильнее напоминало им о собственной незначительности. Они были вынуждены либо исполнять приказы своих подчиненных, либо оказаться заложниками соответствующих рычагов собственной власти. Вместе с потерей достоинства они потеряли и самообладание. В свою очередь, они стали мешать заговору, который вне зависимости от того, кому именно оказывается поддержка, а кому чинятся препятствия, позорит и предает всех министров. Вскоре стало понятно, что пора обезглавить администрацию, но только не трогать тела. И так как даже среди лучших групп всегда найдутся слабые звенья, нетрудно было уговорить нескольких человек остаться на службе и без своих руководителей. Так их партия стала куда прочнее, и ослаблена она была только временной передачей власти. Кроме того, на случай, если вдруг или по ходу дела власть ушла бы из их рук, заговорщики оставили бы после себя только тела этих временщиков, которыми можно было бы прикрыться в случае опасности. Они справедливо заключили, что эти прогнившие люди станут первыми жертвами отвращения и мести со стороны их бывших товарищей.

Они умудрились включить в марионеточное правительство как минимум две партии, которые, разрывая друг друга на куски, в то же самое время стремились добиться расположения и защиты у самих заговорщиков, и благодаря этому соперничеству все более и более передавали власть в руки серых кардиналов.

Бывает, государственные министры полностью отстраняются от всех своих коллег, отказываются принимать их точку зрения, пресекают и открыто противостоят их усилиям. Однако их не освобождают от должности. Вместо того, чтобы проявить неудовольствие, двор осыпает их ласками и наградами, ибо они делают именно то, чего от них ожидают; то, чего ожидают от всех государственных служащих. Тем самым они помогают сохранить видимость работы администрации и в то же время поддерживают ее максимально слабой и разобщенной.

Однако не стоит ошибаться или считать, будто такие люди могут что-то сделать, если перейдут в оппозицию ко двору. Убедив администрацию в том, что она не имеет значения, они в том же самом убеждают и себя самих. Им никогда не удавалось настоять на своем. И они, и все остальные должны быть довольны тем, что ни должности, ни авторитет, ни собственность, ни способности, красноречие, ум, навыки или политические союзы не имеют никакого значения, зато чистого влияния двора, лишенного всякой поддержки и управы, более чем достаточно для воплощения всех его целей.

Заговорщики редко уничтожали враждебные им связи собственными руками. Они находили авторитетного в партии человека. Старались ввести его в заблуждение своими уловками, подталкивая его сначала к недоверию своим друзьям, а затем к разрыву с ними. Среди его друзей они точно так же поселяли подобную подозрительность к нему самому. Так что в создавшейся атмосфере страха и сомнения он смог стать инструментом внедрения желаемых ими перемен. После чего они неизменно избавлялись и от него, помещая на его место того, кому он доверял больше всего и кто теперь вел за собой большую часть его прежних сторонников.

Так, будучи отторгнутым от прошлых своих связей, он вскоре вынужден был совершить ужасный акт чудовищной личной враждебности к бывшим соратникам (например, лишить своего друга его родового имения), с помощью чего заговорщики хотели лишить стороны возможности объединиться. По правде говоря, они оказались столь изобретательны, что люди куда сильнее возненавидели не их – кукловодов, а их послушные инструменты.

Усиливая своих друзей, они применяли тот же метод, что и при устранении врагов: используя тех, кто не был членом заговора. С целью повысить в должности или увеличить доход своих друзей они обычно действовали так, чтобы соответствующая рекомендация исходила от марионеточного министерства; однако подобные рекомендации могли быть приняты за проявление доверия со стороны министров и тем самым служить их усилению. Дабы избежать такого поворота событий, продвигаемые данным образом персоны повсюду должны были постоянно твердить, что они ничем не обязаны действующей администрации, что они получили желаемое иными методами и что они совершенно свободны и независимы.

Когда клика заговорщиков хотела нажиться или отомстить, они выбирали для этого дела таких людей, чьим привычкам, друзьям, принципам и заявлениям подобные дела были открыто противны. Тем самым одновременно делая своих подчиненных более отвратительными и потому более зависимыми, а заодно не давая людям возможности довериться любым частным связям или политическим принципам.

Если иногда создается впечатление, что администрация в результате своей небрежности или страха оказаться неугодной – задеть общественное мнение – остается безнаказанной, заговорщики немедленно создают нечто, что бы поднимало волну возмущения против министров, обвиняя их в бесстыдном пренебрежении государственным достоинством. Еще они принуждают министерства активно раздавать награды и почести людям, которые их же и опозорили, и, клевеща на них за то, что законы проспали развращение масс, они (в качестве возмещения предыдущей министерской медлительности) принуждают министров к какой-нибудь жестокости, которая делает их совершенно невыносимыми для народа. Те, кто помнят бунты, сопровождавшие выборы в Мидлсексе, начало работы нынешнего парламента и произошедшее на полях Святого Георга, сразу поймут, о чем я тут говорю.

Если заговорщики смогут достичь всех намеченных целей, то они едва ли вообще когда-либо захотят претендовать на высокие и ответственные государственные должности. Ибо их и так не без искусства и логики раздают через второстепенные, но при этом хорошо работающие департаменты и через имения всех ветвей королевской семьи: так, чтобы, с одной стороны, занять все подходы на пути к трону, а с другой – в соответствии с собственными интересами обойти или саботировать любою контрмеру правительства. Ведь с тем доверием и той поддержкой, которыми, как известно, обладают эти люди, хоть и, по большей части, находясь на местах, которые иначе как номинальными назвать нельзя, они держат в руках все влияние на высшие посты. И они открыто, почти не скрываясь, демонстрируя свое превосходство, диктуют, что делать. Когда же они (как это часто бывает) расходятся во взглядах со своими номинальными руководителями, то интуитивно получают поддержку подотчетной им части сената. Это, конечно, если их руководители, понимая сложившееся положение, сами со временем не отступят от ранее обозначенных ими позиций. А так чаще всего и происходит. Кто этого не видел – тот не поймет, сколько удовольствия получают заговорщики, делая своих формальных начальников абсолютно презренными и смешными. А те, лишь потеряв свое достоинство, получают максимальный шанс на поддержку.

Члены дворовой клики никогда не попадут на шаткие высокие посты не только благодаря обретённому ими контролю, но и благодаря абсолютной защите, которая присутствует в случае менее публичных, но зато куда более выгодных должностей. Все занимаемые ими позиции, выражусь языком закона, бессрочны, а на самом деле – пожизненны. Пока лучших и самых уважаемых людей в королевстве гоняют туда-сюда, словно теннисные мячики, и они остаются заложниками слепого и высокомерного каприза, ни один министр даже косого взгляда не кинет на своих подчиненных. А если и попытается с ними что-то сделать, то немедленно бежит в убежище и просит оттуда для себя нерушимых гарантий. Никакая общественная поддержка не позволит ему снять своих подчиненных. И даже если самый могущественный министр попытается взяться хотя бы за одного из них, то это, несомненно, будет началом его собственного конца.

Сознавая свою независимость, они ведут себя высокомерно по отношению к министрам. Словно янычары, они извлекли определенную степень свободы из собственного служения. Они могут делать, что захотят. При условии, что будут верны основному принципу установившихся отношений. Потому-то все так и плохо, ибо люди должны стремиться к власти, которая может одарить и примирить их с самыми привлекательными и, на вид, самыми противоречивыми удовольствиями: дать им одновременно наслаждаться окрыленным удовольствием свободы, огромными заработками и солидными выгодами службы.

Вот вам небрежный набросок способа правления, законов и политики этой новой клики двора. Сами себя они называют «людьми короля» или «друзьями короля», тем самым преступно лишая остальных самых верных и любящих подданных Его Величества права именоваться таковыми. Вся эта система, включающая в себя марионеточную и теневую администрации, на техническом языке двора обычно называется «двойным кабинетом» – будь то по-французски или по-английски.

Является ли все вышеописанное миражом, созданным воспаленным мозгом, изобретением зловредной души или же реальной фракцией, следует судить по последним восьми годам. Но я уверен, что нет ни одного политика, имеющего или не имеющего государственной должности, который в то или иное время не был бы свидетелем описанных мною событий. В частности, не было людей более твердых в своих утверждениях, более шумно и нагло заявляющих о своих жалобах, чем те, что составляют марионеточную часть нынешней администрации. Именно тогда фракция двора достигла такой силы и смелости в ее использовании, которые, возможно, в конце концов и станут залогами ее гибели.

Правда, около четырех лет назад, во время правления маркиза Рокингемского, была предпринята попытка управлять страной без их согласия. Но то было мимолетное облако, закрывшее их лишь на мгновение, да и практически сразу после его завершения их созвездие заблистало с большей силой и большим влиянием. В то время попытались (хотя и не задумываясь о проскрипциях) развалить их ряды, осудить их доктрины, восстановить старые связи, вернуть принципы и политику вигов, реанимировать дело свободы с помощью министерской поддержки. После чего в администрации впервые появились люди, сохранившие свои оппозиционные принципы. Никто не станет сомневаться, что их ненавидели и атаковали представители фракции двора и что такое положение дел не могло тянуться долго.

Может показаться странным, что так подробно рассказывая об этой удивительной партии, я буду краток в отношении предполагаемой ее главы – эрла Бута. Но в том нет ни лицемерия, ни ошибки. Я стараюсь тщательно избегать личных нападок любого рода. Тем более, что попытки очернить этого аристократа слишком уж часто были либо несправедливыми, либо же поверхностными. В лучшем случае они были склонны направлять негодование этой жуткой бедой в неверное русло и превращать общее горе в средство личных или публичных раздоров. Там, где есть работающий план – именно система, а не отдельный ее представитель, несет в себе подлинную опасность. Эта система не возникла благодаря одной только амбициозности лорда Бута, ее породили обстоятельства, а оформило безразличие к строю, укоренившееся среди наших джентри. Она появилась бы даже в том случае, если бы эрла Бута никогда не существовало. И ей не потребуется ни разумная голова, ни активные сторонники, когда эрла Бута не станет. А потому, чтобы получить возможность выйти из сложившейся ситуации, нужно нападать не на лорда Бута, но на саму партию двора и ее действия.

Есть и еще одна причина, заставляющая меня полностью опустить вопросы, связанные с лордом Бутом. Он крайне мало напрямую общается с нашими политиками. Это просто не в его стиле. Ему достаточно окружить их своими приспешниками. А потому некоторые сочли, что имеют отличное оправдание: работая с самой фракцией, не иметь личных сношений с лордом Бутом. Но кто стал частью администрации, составленной из отдельных личностей, без веры, союза или общих принципов, администрации немощной – не поддерживаемой в народе, кто помогает уничтожать связи между людьми и их доверие друг к другу или в каком-либо виде перестает обращать внимание на общественные запросы ради частных дел, тот может и не иметь ничего общего с эрлом Бутом. Малую роль играет то, друг он или враг этого конкретного человека. Да мало ли, кто он – важно, что он поддерживает фракцию, уничтожающую его собственную страну. Он подрывает основания ее свободы, душит источники ее внутреннего спокойствия, ухудшает в ней управление подданными, лишая ее места в европейской системе международных отношений.

Именно это искусственное слияние системы фаворитизма с государственным управлением, которое, по большей части, является народным, и возмутило страну. Народ, не вникая в принципы правления, отлично видит его итоги, заключающиеся в чрезмерном применении насилия, ненужных инновациях и хаосе во всех государственных делах. Лично меня только это слияние и интересует. А если я и коснусь итогов его существования, то лишь для того, чтобы обрисовать полную картину. Вот он – источник тех горьких вод, которые мы – через тысячи каналов – вынуждены пить, пока не лопнем. Волюнтаристская власть короны при формировании министерств, которой вдобавок злоупотребляли злые или слабые люди, взрастила систему, которая, напрямую не нарушая буквы закона, губит дух всего этого государства.

Дух фаворитизма в исполнительной власти по сути несовместим с духом нашего законодательства. Великая цель создания смешанной формы правления, включающей в себя монархию и контроль над ней со стороны высших и низших слоев населения, заключается в том, чтобы не допустить нарушения королем законов. Это полезный и действительно фундаментальный принцип. Но даже с первого взгляда видно, что он дает лишь негативное преимущество, лишь защитную броню. А потому следующим и равным ему принципом должно быть то, что использование неизбежно присущих монарху дискреционных полномочий – будь то исполнение законов или назначение на должности, или решение вопросов мира и войны, или упорядочивание доходов, должно основываться на общественных началах и государственных интересах, а не на предпочтениях или предрассудках, интригах или политике двора. И это, по-моему, так же важно, как и правление в соответствие с законом. Законы работают, но плохо. Формируйте правительство, как посчитаете нужным, но оно максимально должно зависеть от применения власти, оставленного на откуп благоразумия и честности государственных министров. Даже исполнение и область применения законов зависят от них. Без них наше государство не более чем схема, нарисованная на салфетке, а не живой, действующий, эффективный институт. Может такое быть, что из-за пренебрежения, некомпетентности или умело построенного плана одна часть правительства ослабнет, другая лишится своего функционала, и все государственные интересы будут позабыты без возможности наказывать за уже совершенные преступления. Тогда первым делом нужно провести соответствующую организацию активной части населения, разделяющую цели мудрого правления. А потому, когда поборники новой системы управления говорят нам, что между ними и их противниками нет ничего, кроме борьбы за власть, и, следовательно, что нас эта борьба никак не касается, мы должны ответить этим наглецам, что из всего многообразия событий, происходящих в стране, нас больше всего должны беспокоить личности людей, которым доверили самое дорогое для нас. Ничто не может сделать этот вопрос безразличным для страны иначе, как либо заставив нас полностью отчаяться, либо доведя нас до состояния спокойной идиотии. Мы легковерностью должны превзойти детскую наивность, чтобы поверить, будто все люди добродетельны. Нас должна испортить дьявольская злоба, чтобы поверить, будто все люди одинаково злы и коррумпированы. В политике, как и в частной жизни, некоторые люди злы, некоторые нет. Принижение первых и возвышение вторых – вот главное дело настоящей политики. А такая форма правления, которая ни в самих своих институтах, ни в их работе не позаботилась о наличии добропорядочных голов, но отдала исполнительную власть в руки первого встречного – сколь бы прекрасным и добродетельным он ни был, – дефективна не только в этом конкретном случае, она неправильна по своей сути.

При произвольном правлении формирование министерств следует за формированием законов. Закон и власть, его исполняющая, являются производными воли. Иначе и быть не может. Если подумать, нет ничего более верного, чем утверждение о том, что любая форма правления должна иметь такую исполнительную власть, которая бы соответствовала ее законодательству. Если будет иначе – все обратится жутким беспорядком. Граждане свободного государства, позаботившиеся о том, чтобы создать устраивающее всех законодательство, не могут быть настолько глупыми, чтобы наполнить свою исполнительную власть людьми, на которых они не могут оказывать влияния, кого к высшей власти, от которой зависит само существование государства, привели не народная любовь и вера.

Всенародное избрание должностных лиц, а также открытая система присуждения наград и распределения почестей являются одними из главных преимуществ свободного государства. Без них или их эквивалента народ, скорее всего, не сможет долго наслаждаться вкусом свободы. И он уж точно не сможет рассчитывать на животворящую энергичность хорошего правительства. Рамки нашего государства не позволяют таких прямых выборов, однако они дают нам нечто лучшее (пока жив дух этого строя), чем могло бы дать избирательное право любого демократического государства. До недавнего времени они всегда первым долгом парламента делали отказ поддерживать правительство до тех пор, пока власть не оказывалась в руках тех, кто люб народу, или пока во дворе доминировали фракции, которым народ не верил. Так сохранялись все преимущества всенародного избрания и отсеивались все его недостатки в виде постоянных интриг и бешеной конкуренции за каждую выборную должность в государстве. То была лучшая и самая изысканная часть нашего государственного устройства. Народу в лице его представителей и выдающихся в стране лиц доверили законотворческую власть, королю – право вето. Королю также обеспечили право выдвижения и избрания на должности, народу – право вето в виде парламентского отказа поддерживать королевских кандидатов. Ранее именно эта власть держала министров в страхе перед парламентом, а парламент – в благоговении перед народом. Если способность контролировать систему государственного управления через назначение исчезнет, то исчезнет все: и парламент, и все остальное. Можно быть уверенными: если парламент молча допустит злодеев к власти и даст им время и ресурсы укрепиться в ней под предлогом честного к ним отношения и в надежде, что власть их исправит или что их действия окажутся лучше, чем они сами, – такой парламент на деле поддержит их политику, как бы он там ни выкручивался и какой бы эта самая политика ни была.

Каждое хорошее государство должно быть способно к саморегулированию и к самовосстановлению. Ему должна быть присуща естественная склонность к исключению плохих кадров из правительства и недоверию к инструментам одного только наказания постфактум – наказания запоздалого и не неизбежного, наказания, которое, окажись власть в плохих руках, скорее постигнет жертву, нежели преступника.

Перед тем как люди смогут получить возможность занимать государственные посты, своим поведением они должны завоевать такое признание в стране, чтобы оно служило публичной гарантией отказа от злоупотребления этими должностями. Хорошей гарантией защиты от злоупотребления властью является поведение человека, его верность, его образ, уверенность в том, что он хочет заботиться о своих согражданах; что все вышеперечисленное для него является нормой жизни. Как и то, что он ни капли своей власти или богатства не получил благодаря преступному поведению или предательству народного доверия.

Тот, кто до или во время прихода к власти вынужден отказаться от друзей или, кто теряя ее, остается без таковых, тот, у кого нет влияния на землевладельцев или предпринимателей, но кто получил авторитетность вместе с должностью и потеряет ее, потеряв должность, – того действительно работающий парламент никогда не должен долго терпеть, особенно если дело касается воплощения и определения целей государственной политики, ибо такой человек никак не связан с интересами народа.

Люди, устраивающие хитросплетения и заговоры, открыто отрекаясь от государственных принципов, дабы побольше возыметь от своего совместного беззакония и потому являющиеся абсолютно низменными, никогда не должны получить власть в государстве, ибо они никак не связаны с душами и умами народа.

Вот мысли, которые, на мой взгляд, заставляют раздумывать над лучшим оправданием – в свободной стране, при свободном парламенте – необходимости поддерживать королевских министров, нежели то малое оправдание, которое звучит следующим образом: «прежде чем назначить их, король крепко поразмыслил». Есть в этом принципе нечто утонченное. Однако он таит в себе всяческого рода проблемы – при нашем строе он будет отворачивать умы активных людей от интересов страны к интересам двора. Сколько бы ни было путей к власти, пойдут именно этим. Общественное мнение будет бесполезно для власти, и потому им будут пренебрегать, а качества, которые, как правило, служат основанием для этого мнения, больше не станут культивироваться. А будет ли правильно – в государстве столь демократичном, как наше – лишать амбиции связи с народом и доверять все добродетелям короля, министров и политиков – пусть решает английский народ.

Умные люди меня остановят и, напрямую не оспаривая указанного принципа, поставят под сомнение мой вывод, прикрываясь трудностью, возникающей из-за того, что суверену трудно отличить подлинный глас народа от фракционных воплей, которые постоянно под него маскируются. Нация, скажут они, как правило, разделена на партии, чьи взгляды и желания совершенно несовместимы. Если король доверится одной из них, то обидит остальные. Если же выберет по одному представителю от каждой партии, есть опасность, что они обратятся против него. А те, кому не повезло быть выбранными, сколь бы разобщенными они ни были, вскоре все вместе окажутся в стане оппозиции, которая, будучи собранием многих противоречий в одном месте, без сомнений окажется радикальной и неразборчивой в средствах. Голос оппозиции найдет отражение в народе, и покажется, будто взвыла вся страна, в то время как подавляющее большинство населения – лучшая его часть, словно утонет в той тишине, с которой оно в своей добродетели и умеренности наслаждается благами существующего государственного управления. Кроме того, мнение толпы – плохой советчик, даже для нее самой, из-за ее нестабильности и готовности к насилию. Так что, если сегодня станешь потакать ее склонностям, это самое потакание и окажется причиной ее недовольства завтра. А поскольку все эти особенности общественного мнения трудно постижимы и плохо применимы на практике, то что лучшего может сделать король, как ни принять на службу таких людей, чьи взгляды и наклонности удобны ему самому, людей, которые, как минимум, полны гордости и упорства, которые менее всего склонны мешать воплощению его идей и разрушать плоды его усилий, веря, что если он не собирается вредить народу, то народ поддержит назначенных им людей, захочет ли он оставить или заменить их в соответствии с собственным суждением или чувством? Он найдет необходимые ресурсы в силе и влиянии короны, если, конечно, она не превратится в инструмент в руках одной из фракций.

Не буду лгать – в этом есть своя логика, ибо искусство государственного управления само по себе трудно. Без сомнений, даже самая лучшая администрация неизбежно встретит серьезную оппозицию. Но в то же время даже самая худшая найдет поддержку. Тот, кто задумал обмануть самого себя, в предлогах не нуждается. Но подчеркивать проблемы, связанные с любым вариантом выбора, забывая про различный масштаб и последствия этих проблем, – вот уловка, которой постоянно пользуются те, кто хочет все уровнять и смешать правду с ложью. Главный вопрос – не в том, как полностью уберечься от волнений или как достичь абсолютного удовлетворения работой правительства – этого все равно не будет в чистом виде нигде и никогда. Главный вопрос – в том уровне благих склонностей народа, которого можно достичь и к которому, безусловно, нужно стремиться. Пока некоторые политики медлят, желая узнать отношение к себе каждого отдельного человека, аккуратно отличая простых людей от лучших, разводя действия фракций и усилия конкретных индивидуумов, то можно дождаться того, что правительство – которое они так хорошо измерили, разделили и развели – обрушится прямо во время проведения этих мероприятий. Когда на весах находится такая важная вещь, как безопасность государства или даже его спокойствие, разумные люди не будут брать на себя ответственность за решение, которое может его погубить. Те, кто в состоянии разобраться в политическом климате, опознают ураган по облачку величиною с ладонь, висящему где-то на горизонте, и постараются найти ближайшее укрытие. Нет пределов гражданской или политической прозорливости. Их нельзя точно измерить. И пусть никто не может провести четкие границы смены дня и ночи, свет и тьма в целом вполне различимы. Да, принцу не сложно будет найти такой способ правления и таких его исполнителей, которые удовлетворят народ, не прибегая к доскональным и скрупулезным поискам абстрактной, универсальной, идеальной гармонии, которая тем самым заставит его забыть о средствах достижения обыденного спокойствия, и так пребывающих в его власти.

Стремиться к стабильности своего правления – не столько долг принца, сколько его интерес. Но его советники вполне могут стремиться к хаосу и беспорядку. И если им противостоит общественное мнение, естественно, они захотят его подавить. Тут уже дело народа – доказать, что он сам осознает свою ценность. Ибо его роль, а еще первее – его свобода, стоят на кону. Да и народ не будет свободным, если не имеет никакой роли. Здесь на первый план должна выйти естественная сила нашего королевства: пэры, крупнейшие землевладельцы, богатейшие торговцы и фабриканты, крепкие крестьяне должны подняться, дабы самостоятельно спасти себя, своего принца и своих потомков.

А ведь как раз и настали такие времена. Началась смута, и какую бы сторону вы в ней ни заняли, вы погубите собственные души и принципы. Пока смута не разрешится, страна будет разделена. Ибо, хотя ныне и пытаются создать администрацию, полностью противоречащую духу народа и противную организации его правления, все какое-то время будет находиться в беспорядке до тех пор, пока эта новая система правления не уничтожит государство или само государство не изменит эту систему правления к лучшему.

Есть, как мне кажется, особый яд и скверна в теперешней смуте, которые превосходят все, что я ранее слышал и читал. Раньше создатели планов по введению произвольного правления нападали только на свободы внутри собственной страны. Уже это было настолько ужасно, насколько вообще можно удовлетворить распаленные амбиции. Но противная свободе система правления может быть сформирована так, чтобы серьезно усилить величие государства, и тогда люди, в гордости и блеске этого процветания, смогут найти некоего рода утешение за потерю былых привилегий. И правда, рост государственной мощи часто использовался умелыми людьми в качестве оправдания для сокращения народной свободы. Но задумка той клики, о которой мы теперь говорим, не только парализует каждый нерв нашего свободного государства, но также душит и обездвиживает всю исполнительную власть, ослабляя правительство, лишая его решительности и эффективности, подавляя министерскую инициативность и способность к воплощению любого полезного предприятия во внутренней или внешней политике. Ее создание не ведет ни к усилению независимого правительства, ни к пробуждению энергии абсолютной монархии. Соответственно, власть короны уменьшилась пропорционально с неестественным ростом опухоли во дворе.

Министерства прекрасно понимают, что война – это такая ситуация, которая отлично проясняет ценность народного духа. И они также прекрасно осознают, что их собственная влиятельность исчезнет, как только влиятельным станет народ. Поэтому при каждой возможности они выказывают невероятный ужас перед событиями, которые могут привести к вышеописанному результату. Я не говорю, что они проявляют тот благочестивый страх, который является оборотной стороной желания защитить страну от сомнительного опыта войны. Такой страх, будучи порождением добродетели, возбуждаемый и управляемый разумом, часто оборачивается своевременным проявлением смелости, отгоняющим всякую опасность простым актом презрения по отношению к ней. Но теперешний их страх с первого взгляда выдает подлинную свою причину и настоящий свой субъект. Иностранные державы, зная эту их черту, не побоялись нарушить самые важные договоры. И, бросив им вызов, посреди всеобщего мира начали захватывать территории прямо в сердце Европы. Таковым был захват Корсики отъявленными врагами человеческой свободы, бросивший вызов тем, кто ранее был ее главными защитниками. К этим державам у нас были справедливые претензии – права, которые должны были быть священны как для них, так и для нас, ибо они исходили из нашего милосердия и щедрости по отношению ко Франции и Испании в день их величайшего унижения. Таковым я именую выкуп Манилы и возвращение Франции пленников Восточной Индии. Но эти державы совершенно справедливо понадеялись на наш «двойной кабинет». Данные требования (по крайней мере, одно из них) быстро устаревают. Наши логичные возражения начинают покрываться пылью забытья. По той же причине исчезает часть самых ценных наших рынков. И я не имею в виду те рынки, что растут сами по себе, я говорю о тех рынках, которые мы получили по недавним договорам. Отдельно хочется упомянуть португальский рынок, потеря которого совпала с приходом к власти наших заговорщиков.

Но даже если вдруг окажется, что министры-марионетки обладают силой духа или способны ее проявлять, то особого толку от этого все равно не будет. Иностранные дворы и министры, которые первыми обнаружили и использовали механизм «двойного кабинета», не обращали внимания на протесты марионеток. Они понимали, что эти бледные министерские тени ничего серьезного сделать не могут. Зависть и взаимная вражда цветут в марионеточной администрации и даже считаются causa sine qua non ее существования: потому-то иностранные дворы так уверены в том, что эта страна уже ничего не сможет достичь с помощью общественного консенсуса. Если один из министров-марионеток смело берется за дело, он лишь яснее подчеркивает никчемность остальных и тем самым расходится с ними. А потому его собственные коллеги хотят скинуть его и уничтожить все его достижения. Таковым было удивительное дело, в котором лорд Рочфорд – наш посол в Париже, получив прямые указания от лорда Шелберна, протестовал против решения корсиканского вопроса. Французский министр, что вполне естественно, пренебрег этим протестом, ибо французский эмиссар при нашем дворе уверил его, что приказы лорда Шелберна не поддерживаются (хотелось бы мне сказать «британской») администрацией. Лорд Рочфорд, будучи волевым человеком, не мог стерпеть подобного обращения. Однако продолжение этой истории крайне любопытно. Он в ярости возвращается из Парижа. Лорд Шерберн, отдавший приказ, вынужден уйти в отставку. Лорд Рочфорд, этот приказ выполнивший, занимает его место. Правда, его принимают на работу в другом департаменте того же министерства, дабы ему не пришлось официально соглашаться в ситуации, подобной той, при которой он официально протестовал ранее. В Париже герцог Шуазель счел подобные перестановки признаком хорошего к себе отношения, а на родине утверждалось, что они стали результатом учтивости по отношению чувствам лорда Рочфорда. Но будь то хорошее отношение к одному из них или к обоим разом, для этой страны все равно. В данном случае наш двор предстал во всей своей красе. Наша официальная корреспонденция потеряла даже видимость своей независимости: британская политика стала объектом насмешек в тех странах, где еще недавно содрогались от мощи нашего оружия, видя при этом объективность, непоколебимость и безупречность, которые мы источали во время любых переговоров. И все это было воспринято именно так, как я и описываю.

Вот такой оказалась наша внешняя политика под влиянием «двойного кабинета». И, учитывая положение двора, она вряд ли могла быть иной. Да и невозможно, чтобы данная схема управления улучшала наше руководство колониями – главнейшими и важнейшими, требующими наибольшего внимания объектами внутренней политики этой империи. Колонии в курсе, что администрация отделена от двора, разделена на части и презираема народом. «Двойной кабинет» в обоих своих частях проявлял по отношению к ним лишь враждебность, при этом не имея ни малейшей возможности навредить им.

Они на своем собственном опыте убедились, что ни один план, сколь бы мягок или суров он ни был, нельзя воплотить согласованно и единообразно. Потому-то они перестают обращать внимание на Великобританию, со стороны которой нет ни стремления к дружбе, ни попытки избежать вражды. Они начинают заботиться лишь о себе и своих делах. С каждым днем они все сильнее удаляются от этой страны. И пока они освобождаются от влияния нашего правительства, у нас даже нет гарантий, что, обретя независимость, они будут дружелюбно к нам расположены. Ничто не сможет уровнять тщетность, слабость, опрометчивость, нерешительность и вечные противоречия нашей политики в данной части света. На эту грустную тему можно писать тома, но лучше полностью оставить ее на рассмотрение читателю, чем не уделить ей должного внимания.

А как эта система государственного управления влияет на нашу экономику, даже говорить не надо. Ибо они-то и сами постоянно на нее жалуется.

Клика двора делит страну на части. Я уже затронул эту тему ранее, поэтому сейчас замечу лишь, что когда при дворе начинают говорить о том, что фракционность и так является повсеместной, то подрывают уверенность народа в собственном правительстве. Так пусть знают, что как бы они там ни развлекались различными проектами по замене главного и единственного основания нашего правительства – уверенности народа, каждая попытка воплотить эти проекты только ухудшит их положение. Когда люди считают, что еда напичкана ядом – когда они не доверяют и не любят тех, кто эту еду подает, именование блюда «Старой доброй Англией» никак не убедит их сесть за накрытый стол. Когда люди убеждены, что законы, суды и даже народные собрания более не работают, они найдут в них лишь новые поводы для недовольства. Эти институты, будучи полны здоровья и красоты, находятся у них в руках и являются источниками народной радости и спокойствия. Но если они мертвы и коррумпированы, то только добавляют мотивов для недовольства. Страшное уныние и жуткий беспорядок сопровождаются судорогами: страна лишается стремления к миру и процветанию, как это было при конце стабильности времен Карла I. Та разновидность людей, которых наличие порядка навсегда оставило бы в тени, обрела невероятную силу вследствие ужасов тяжелых потрясений. И не удивительно, что благодаря некоторого рода приверженности злу они, в свою очередь, порождали беспорядок – отца всех их достижений. Поверхностный наблюдатель счел бы их причиной общественных проблем, в то время как на самом деле они есть лишь результат последних. На все это безумие хорошие люди смотрят со скорбью и негодованием. Их руки связаны. Они лишены какой-либо возможности объединить власть правительства и права народа. Будущее не сулит им ничего хорошего. Но выбирая из возможных зол, они надеются, что временный хаос окажется лучше вечного рабства. А тем временем закон молчит. Беспредельная коррупция ведет к жесткому ограничению свобод. Военные становятся единственной опорой режима, и тут уж как ни именуй свое правление – править все равно будет меч. Политическая власть, как и все, что призывает союзника сильнее себя, гибнет, получая помощь, на которую рассчитывала. Но архитекторы такого правления из-за своего коварства не станут полностью доверять военным. Их алчный испорченный дух гонит их за выгодой в любую грязь. Неспособные править людьми, они пытаются разделить их. Одну толпу подначивают напасть на другую, что одновременно и вселяет в людей смелость, и – что вполне логично – повышает уровень народного недовольства. Люди становятся заложниками государства из-за участия в бунте и смущения умов. Ранее правительство нарушало законы, чтобы подавлять ту самую распущенность, которую теперь оно же и покрывает от их исполнения. Все приходит к изначальному беспорядку. Есть анархия, но нет свободы, есть рабство, но нет подчинения или субординации. Таковы неизбежные последствия применения схемы управления, сделавшей правительство одновременно и ненавидимым, и слабым. Схемы, освободившей администрацию от конституционного и благотворного контроля со стороны парламента и создавшей для нее новый способ контроля, неведомый режиму – «теневой кабинет», который делает правительство слабым и презренным.

Описав так коротко, как могу, влияние этой системы правления на наши международные дела, на политику правительства по отношению к колониям и на экономику, в данном контексте остается только сказать пару слов о том великом принципе, применение которого и подтолкнуло двор к созданию этой системы. Идея была в том, чтобы не допустить попадания короля в руки одной из фракций, сделав его заключенным в собственном будуаре. Эта схема должна была, как минимум, достичь следующего исхода: защитить короля и его влияние, несмотря на тот хаос, в который в результате ее воплощения оказалось втянуто правительство. Но была ли данная цель достигнута? Я уверен, что если бы так и случилось, каждый преданный подданный короля имел бы оправдание кротко терпеть все сопровождающее ее зло.

Дабы разобраться в этом вопросе, не будет лишним вдаться в детали. Я говорю о короле, а не о короне, интересов которой мы уже коснулись. Отдельно от той славы, которой король обладает просто потому, что является олицетворением национального достоинства, его личные интересы, кажется, сводятся к следующему: обогащение, траты имеющихся богатств на роскошества, удовольствия или благодеяния, уважение и внимание к его личности и, прежде всего, отсутствие потрясений и спокойствие разума. Таковы условия процветания отдельного человека – будь то владыка или подданный, ибо их радости отличаются только масштабом.

Предположим, нам интересно: стал ли наш король богаче своих предшественников с момента установления схемы фаворитизма? Лично мне кажется, что представляемая двором – вплоть до этого года – картина королевской нужды воистину позорна. И это ужасное положение было исправлено такими методами, которые отвратили и пошатнули уверенность народа в парламенте. Если бы государственные средства потратили ради усиления блеска и величия короля, это было бы понятно и даже в какой-то мере простительно. Не было бы ничего более позорного для нашей страны, чем посредством жесткого механицисткого правления лишить корону ее блеска. И правда, мало найдется людей, готовых к столь жалкому шагу. Но народ в своей массе – надо признаться – действительно чувствует себя подавленным, когда сравнивает нужды двора с его тратами. Он не видит причины такого положения в какой-то одной части механизма королевского величия. Во всем этом он видит лишь скупость, приводящую к расточительству. Ничего не потрачено и ничего не сохранено. Удивление народа растет по мере получения новой информации, что помимо средств на государственном счету Его Величества в размере 800 000 фунтов в год он также получает пенсию примерно в 90 000 фунтов в год в Ирландии, плюс доходы герцогства Ланкастерского (которые, как мы знаем, серьезно выросли), доходы герцогства Корнуэльского, американские квинт-ренты, по четыре с половиной процента налогов с Подветренных островов – а только это больше чем по 40 000 фунтов в год. Итого не менее миллиона в год.

И это по информации наших компетентных государственных органов. У нас нет прямого права изучить доходы немецких владений Его Величества и Оснабрюгской епархии. Тут и спорить нечего. Однако то, что находится вне компетенции парламента, все же остается в сфере интересов каждого отдельного человека. Если бы сейчас среди нас находился иностранный правитель, мы бы не преминули поразмышлять о его богатствах. А как можно, заботясь о вопросах богатства нашего суверена, обойти вниманием то жалкое состояние, в котором он ныне пребывает. То, что его доходы существенны, есть всеобщее и абсолютно верное мнение. Так же, как и то, что он не накапливает и не тратит их. А в итоге вывод один: все эти богатства уходят на поддержку фракции двора, которая одновременно давит страну и обворовывает государя. Я еще раз напоминаю читателю, что меня мало интересуют его зарубежные доходы – я не думаю, будто мы вправе исследовать траты с этих доходов. Я лишь хотел показать, сколь мало фаворитизм дал самому монарху. Эта система, не прибавив ему величия, даже несмотря на то, что он обладает источниками серьезных доходов как дома, так и зарубежом, привела его к бедности, которой можно было бы избежать.

А привела ли эта система к лучшему обращению с его высокой и священной особой, защитила ли она короля от проблем, связанных с необходимостью назначать людей, которые лично ему неприятны? Этой темы по многим причинам мне не хотелось бы касаться вовсе. Но утверждение о том, что таких проблем больше нет, является одним из краеугольных камней фракции двора. Однако, если бы мне позволили исправить один недостаток, за который данную систему можно особенно сильно винить, то, судя по итогам его существования, разумно было бы выбрать тот, который унижает достоинство суверена и подвергает последнего бесконечной череде конфликтов и унижений. Но и без того видно, как именно королевские креатуры выполнили данные ими чудесные обещания. Не перечисляя всех деталей их правления, каждая из которых более или менее подтверждает мою точку зрения, давайте остановимся на том, что говорил двор пару лет назад относительно большинства персон, находящихся сейчас в марионеточной администрации. Позвольте спросить: мог ли какой личный ненавистник суверена изобрести лучший инструмент унижения и деградации его достоинства, чем теперешние положение дел? Да за всю историю не было такого, чтобы согласие с волей народа было отторгнуто от правителя вопреки всем его желаниям и стремлениям – вопреки всему, чего желает и к чему стремится народ.

Принято считать, что уже не раз поступали советы пожертвовать королевским величием ради снисхождения по отношению к некоторым личностям, а не к народу. Ибо худший и самый зависимый инструмент данной системы управления понимает, что бывает время, когда его существование зависит от его верности ей, и пользуется этим. Воистину таков закон природы: тот, кто необходим для достижения наших целей, так или иначе, рано или поздно, становится нашим господином. Однако, дабы избежать чрезмерного зла при правлении, все это находится в согласии с общественным мнением. Ибо, кажется, максимой уже стало то, что король заинтересован в усложнении жизни для своих подданных. Что все, кто люб народу, не любы королю. Что как только те, кто противны двору, становятся противны народу, на них тут же обрушиваются всевозможные награды и почести. Что только те считаются сторонниками короны, кто предлагает непопулярные меры. Что служить ей могут только те, чья жизнь целиком от нее зависит. Что только те могут быть служителями государственного храма, кто бежит туда в поисках убежища. Таковы итоги этого сложного проекта. Таковыми всегда бывают итоги всех хитроумных планов, с помощью которых желают освободить людей от подчинения разуму и от необходимости следовать собственным интересам. Эти планы, призванные избежать мнимых ограничений, которые в действительности могут сопровождаться некоторыми выгодами, на самом деле неизбежно приводят их к подлинному и гибельному рабству.

А потому, если эта система управления так плохо отвечает своим собственным притязаниям на защиту короля от необходимости назначать тех, кто ему не нравится, то, быть может, она освободила от потрясений личную жизнь Его Величества? Определенно нет. Отец народа не может наслаждаться покоем, пока его детям плохо. Так что же получила корона или король от этой отлично проработанной схемы? Разве стал он богаче, величественнее, могущественнее или свободнее после стольких предпринятых усилий и воплощенных задумок? Разве они не истощили его финансы, не затемнили блеск его двора, не унизили его достоинство, не озлобили его чувства, не расстроили порядок и счастье в его личной жизни?

Мне кажется, будет очень трудно понять, что именно дала королю эта фракция, члены которой нагло именовали себя «его друзьями».

Если какие-то люди, выработавшие взаимную привязанность благодаря чести находиться в обществе суверена и принимать участие в его досуге, иногда удовлетворяли бы его личные наклонности, дабы поддержать его настроение, это было бы естественно и довольно терпимо. Но проблема состоит в том, что эти самые «друзья короля» имеют право так называться не больше, чем какой-нибудь свободный землевладелец из Камберленда или Корнуолла. Они целовали руку короля лишь для того, чтобы, воспользовавшись его добротой, заполучить должности, жалования и подарки. Да не придет тот день, когда доказывать свою привязанность к нему им придется делом. Тот день, который через страх, трепет и страдания покажет подлинную разницу между настоящими преданными друзьями монархии и скользкими сикофантами двора! «Quantum Infido scurræ distabit amicus».

Пока что я рассматривал итоги существования системы управления, созданной двором, только с точки зрения ее влияния на нашу исполнительную власть, настроения нашего народа и счастье нашего суверена. Остается немного коснуться ее действия на парламент.

Парламент и правда попал под серьезное действие всех этих мер – он был их целью и инструментом их политики. Но до того, как подчинить парламент системе правления, которая должна была лишить его статуса государственного совета и превратить в придаток двора, сначала должен был серьезно измениться его подлинный характер.

Говоря об этом институте, я в основном подразумеваю Палату общин. Думаю, меня простят, если я скажу пару слов о природе и характере этого собрания, но не с точки зрения его институциональной формы и полномочий, а с точки зрения его духа и тех целей, которые поставлены перед ним государством.

Палата общин изначально не должна была быть частью действующего правительства страны. Она задумывалась как способ прямого контроля, исходящего из народа и быстро в народ возвращающегося. В этом смысле она была тем же в высшей власти, чем присяжные в низшей. Учитывая, что возможности должностного лица являются временными, а возможности гражданина – постоянными, последние должны были превалировать во всех дискуссиях – не только между народом и постоянной властью короны, но и между народом и временной властью самой Палаты общин. Тогда надеялись, что естественно находясь между подданными и правительством, ее члены будут куда внимательнее заботиться о делах народа, чем другие, более далекие и стабильные части законодательной власти.

Какие бы изменения ни произошли со временем и неизбежным приспособлением дела, этот изначальный ее характер не сохранить, если только Палата общин не будет хоть как-то представлять народную массу. Куда более естественным и терпимым злом (помимо остальных общественных проблем) было бы, если бы Палата общин была наводнена всеми народными истериями, ибо это демонстрировало бы некоторую близость, некоторую симпатию ее членов к народу, чем если бы они всегда оставались чужды мнениям и чувствам простого люда. Без этой симпатии они перестали бы составлять Палату общин. Ибо не происхождение власти этой Палаты из народа превращает ее в его представителя. Король – тоже представитель народа, как и лорды, и судьи. Они все – доверенные лица народа и представители общины, ибо власть дается не только ради того, кто ее получает, и хотя государство определенно исходит от Божественной власти, его форма и люди, им управляющие, исходят из народа.

А потому тот факт, что он из народа, не может быть отличительной чертой народного избранника. Ведь то же самое можно сказать обо всех частях государства, каким бы оно ни было. Добродетель, дух и сущность Палаты общин состоит в том, что она представляет собой образ ипостаси народных чаяний. Ее создавали не для контроля над народом, как теперь учит самая губительная доктрина. Ее задумывали как способ народного контроля. Для контроля над эксцессами в народной среде создали другие учреждения, и они – насколько я понимаю – отлично работают. А если нет, то надо сделать так, чтобы работали. Палата общин плохо служит целям поддержания общественного покоя и послушания, ибо она не для этого создавалась: нет у нее другого оружия, кроме булавы, и нет у нее других людей в форме, которыми она могла бы самостоятельно командовать, кроме парламентского пристава. Бдительное и строгое око за исполнительной и судебной властями, рьяная обеспокоенность тратой общественных денег, открытость для поступающих жалоб – вот кажется каковы подлинные черты Палаты общин. Но повелевающая Палата при ходатайствующем народе; Палата общин, полная уверенности, когда люди в отчаянии; Палата, находящаяся в невероятной гармонии с министрами, которые вызывают у народа омерзение; Палата, которая голосует против, когда общественное мнение призывает к отставкам; которая готова прощать, когда общественное мнение призывает к ответственности; которая во всех спорах между народом и администрацией по умолчанию выступает против первого; которая наказывает за беспорядки, но даже не пытается понять, что именно их провоцирует, – это противоестественное, чудовищное положение дел. Подобное собрание может быть великим, мудрым, внушающим благоговение сенатом, но оно ни одним местом не Палата общин. Данная перемена – от репрезентации и делегирования к действиям словно бы посредством независимой власти – любых избираемых народом лиц привела бы к извращению первоначальных целей их избрания. Вот в чем состоит величайшая и порой неистребимая коррупция. Ведь наличествует существенное различие между коррупцией, которая мешает разумному решению отдельных вопросов (такую нельзя предотвратить, но она куда менее опасна), и коррумпированием самого принципа работы. Ибо тогда зло становится не случайным, а закономерным. А ошибка приобретает характер привычки.

Что до меня, то я буду вынужден заключить, что принципы работы парламента сегодня полностью развращены, и потому он не в состоянии достичь своих целей, если я вижу, что, во-первых, он оказывает безоговорочную поддержку министрам, ибо такая политика полностью уничтожает саму цель парламента – контролировать и препятствовать развалу в управлении страной; а, во-вторых, что он хоть как-то нарушает право свободных выборов, ибо это лишает Палату общин ее легитимности.

Я знаю, что со времен революции вместе с многими опасными рычагами управления были ослаблены и многие полезные. А потому постоянное обращение к законодательной власти просто необходимо. Следовательно, парламент должен проводить заседания каждый год и в течение большей части года. Трудности, вызываемые постоянными переизбраниями, обусловили необходимость перехода с трехлетнего на семилетний срок членства. Эти обстоятельства, я имею в виду – привычка решать государственные вопросы и большой срок пребывания у власти, – практически превратили Палату общин в постоянно действующий сенат. Столь серьезная проблема возникла как способ решения еще более серьезных проблем, она возникла из-за большой трудности объединения свободы под монархическим правлением с существованием сильного и стабильного государства.

Абсолютно ясно, что мы не можем полностью освободиться от этой серьезной проблемы. Но я не стал бы усиливать проблему, потому что не могу от нее избавиться. И, так как не в моей власти поддерживать Палату общин верной ее изначальным принципам, то я не стал бы выступать за полное их забвение. А ведь именно так в наше время и поступали. Те, кто не хотели служить общему благу и не могли прикрыться интересами короны, решили действовать иначе. Они полностью забыли про пошатнувшееся и старомодное убежище, которое ранее находили в этих интересах и обнаружили для себя новый приют в самом парламенте. Если у них появлялся зловещий план, который не могла воплотить местная законодательная власть, они обращались в парламент. И через парламент осуществляли его от начала до конца. Парламент предоставлял им абсолютную власть для достижения своих целей и совершенную безопасность при их осуществлении: без правил, которые следовало бы соблюдать, без последствий, которых следовало бы бояться. Парламент не может по-настоящему наказывать других за преступления, в которых участвовал сам. Так он и потерял контроль над исполнительной властью. Потому что начал участвовать в каждом серьезном шаге, предпринимаемом правительством. А теперь мы рискуем остаться даже без самой идеи об импичменте – великом страже этого режима.

Так заговорщики смогли достичь сразу нескольких основных своих целей. Если власть парламента держится только на самой себе, то сила каждого действия правительства, за которым стоят заговорщики, не будет подвергаться сомнению. Но если это действие окажется настолько отвратительным, что даже всех усилий парламента не хватит, чтобы его протолкнуть, то это дискредитирует сам парламент. И такая дискредитация с каждым разом усиливает безразличие к строю – а это и есть главная цель его врагов: злоупотребляя парламентской властью, сделать народ индифферентным по отношению к ней. Как только парламент сольется с исполнительной властью, то потеряет уверенность, любовь и почтение, которые ранее еще оказывались ему, когда считалось, что он занят коррекцией и контролем за работой государственных властей. Но так оно и случится, даже если сам он после извращения этих своих функций будет справедлив и умерен. А если же он окажется чересчур несправедливым, агрессивным, полным страстей и интриг, то его существование могло бы и вовсе считаться самым невыносимым видом тирании.

Уже довольно долго идет это отделение представителей народа от самого народа. И имей те, кто задумал осуществить полное их размежевание, соответствующие терпение и способности, то все бы прошло как по маслу. Но со своей поспешностью они не смогли сохранить его в тайне: страна теперь в курсе, и заговорщикам это может выйти боком. Во время последней сессии объединение, именующее себя «друзья короля», совершило отчаянную попытку разом изменить само избирательное право, разрешив Палате общин лишать мандата любого члена парламента, противного данному объединению, не руководствуясь при этом ничем, кроме собственных симпатий: лишать избирательного права либо целые категории населения, либо отдельных личностей, и включать в собственные ряды тех, кто не был избран большинством в соответствии с законом.

Аргументы, которыми это все обосновывалось, меня не интересуют. Не было еще предмета столь подробно, логично и, по моему мнению, столь удовлетворительно обоснованного. Тех, кто не убежден уже написанным, не убедить, даже если мертвый воскреснет.

Я и сам размышлял на эту тему, однако сейчас я должен увидеть в ней лишь часть плана по введению лучшего способа правления, обозреть мотивы ее появления и вывести ее политические последствия.

Предлогом к ее введению послужило дикое желание наказать господина Уилкса. Этот господин, жестко встав в оппозицию к заговорщикам, с одной стороны стал объектом их преследования, с другой – народным любимцем. Фракция двора нападала – народ защищал, и вскоре вопрос встал уже не об этом отдельном человеке, но о мощи двух указанных сил. Итогом победы в данном столкновении было бы решение не только этого, но и другого, куда более принципиального вопроса. А оно, в свою очередь, оказало бы огромное влияние на Палату общин. Вот чего хотели достичь заговорщики: создать прецедент, который бы показывал, что народная любовь, в отличие от фавора двора, не обеспечивает государственные почести и доступ к должностям. Рьяное сопротивление любому беззаконию со стороны власти, стойкий независимый дух, стремление находить и смелость обнажать коррупцию и ошибки правительства – вот качества, необходимые тому, кто хочет попасть в Палату общин посредством всенародных выборов. Пассивность и смиренность, благорасположение ко всякому действию власти, стремление во всем ей угодить, склонность одобрять чрезмерное ее использование, нежели терпеть распущенность народа, – вот качества, проявления которых не ждут во время всенародных выборов членов парламента.

Инстинкт, толкающий людей к выбору первого, разумен, ибо человек такого склада даже при эксцессах не нарушает оказанного ему доверия, целью которого является контроль над властями. В то время как человек второго склада, даже если он умерен, не слишком будет оправдывать это доверие. А будучи неумеренным, он определенно провалит, а не защитит дело контроля над правительством. Но когда Палату общин хотели реформировать, данный принцип должен был не просто быть изменен, но перевернут с ног на голову. Так, любые ошибки, идущие на пользу власти, должны были рассматриваться законом как нечто позитивное, а наказание за них – смягчаться или вообще отсутствовать. В то время как все эксцессы свободы, стремления к народной любви или защиты прав и привилегий народа, не только следовало наказывать по всей строгости закона, но и делать это посредством произвола, который вообще уничтожает всякий предмет народного контроля. Популярность в народе должна была считаться если не наказуемой, то, как минимум, крайне опасной. Народная любовь могла привести к лишению возможности представлять народ. А ненависть народа, процеженная сквозь пару-тройку схем, могла послужить попаданию в ряды его слуг. Так преступник наказывает жертву за совершенное им же преступление. До того общественное мнение посредством все еще отчасти популярного парламента служило для короны источником великих почестей и серьезных доходов. Теперь же все наоборот: двор решает, кто получит те почести, которые должны находиться в распоряжении народа.

Спорить по этому поводу нет никакого смысла. Пример – единственный значимый аргумент в политической жизни – доказывает истинность моих слов. Ничто не изменит моего мнения о его губительном характере, пока я не увижу, что человека, во всем поддерживающего власть именно за рьяное и чрезмерное раболепство перед ней, считают неспособным быть членом парламента. Ибо сейчас за чрезмерную демократичность и, если хотите, незаконное стремление к защите народных привилегий членства как раз и лишают. В то время как противоположные действия вообще никак не наказываются. Сопротивление власти закрыло двери Палаты общин одному человеку, низкопоклонство и раболепие – ни одному.

Не то чтобы я подстрекал к народному бунту, да и вообще к любому бунту. Но, по-моему, закон должен наказывать за любые преступления пропорционально их тяжести. Законы этой страны по большей части хороши для достижения основных целей правительства, а не для сохранения присущих нам свобод. А потому все, что сделано в поддержку свободы частными лицами, более или менее, но выходит за пределы рамок закона. И за это – по закону же – они могут быть жестоко наказаны. Ничто кроме сочувствия жури присяжных не может воспрепятствовать его жесткой букве уничтожить нас. Но если закрепится привычка выходить за рамки закона, вытесняя нормальный судебный процесс – рассматривать обвинения – мнимые или реальные – в законодательных органах, превратив их в суды криминальной юстиции (так при лорде Бэконе именовалась Звездная палата), то оживет все связанное со Звездной палатой зло. Обширная и слабо ограниченная свобода действий при рассмотрении обвинений, а также волюнтаризм при наказании – вот идея криминальной юстиции, которая, по правде говоря, является чудовищем от юриспруденции. И не важно, будет ли в качестве суда выступать комитет совета, Палата общин или Палата лордов – все они одинаково будут подавлять свободу подсудимого. Подлинная цель и задача той палаты парламента, которая прибегнет к этому инструменту, будет им же и уничтожена.

Я ни за что не поверю, будто кто-то и вправду полагает, что господин Уилкс был наказан за непристойные публикации или безбожные взгляды, выражаемые им в личных беседах. Если бы он пал во время всеобщей охоты на пасквилянтов и богохульников, то я бы еще поверил в эти объяснения. Но когда я вижу, что годами нечестивые и, возможно, куда более опасные для веры, добродетели и порядка произведения не караются, а их авторы не осуждаются, что самые наглые пасквили на Его Королевское Величество проходят спокойно, что самые изменнические выпады на законы, свободы и устройство страны не встречают никакого сопротивления, я вынужден считать данные утверждения самыми шокирующими и бесстыжими предлогами. Никогда еще ядовитые нападки на религию и государство, публичную и частную жизнь, не потрясали наше королевство со столь невероятной и разнузданной вольницей. И это в то время, как страну трясет от попытки уничтожить одного пасквилянта – оторвать от народа его единственного любимца.

Да и не то чтобы этот порок просто прикрывается неясной и презренной безнаказанностью. Разве народ не смотрит с возмущением не только на людей, ведущих скандальную жизнь, но и на подобных им персон, чье общество, советы, пример и поддержка привели этого человека к тем самым ошибкам, ставшим предлогом для преследования, что обеспечили заговорщикам благость, честь и награды, которые только может предложить двор? Добавьте к любому иному преступлению порок низкопоклонства («foedum crimem servitutis»), и оно тут же превратится в добродетельное дело, став объектом наград и почестей. А потому, когда я думаю о методах заговорщиков, с помощью которых они раздают награды и наказания, я неизбежно заключаю, что господин Уилкс преследуется не за то, что было сделано и другими – и за что лично их наградили, – но за то, чем он отличается от них: что его преследуют за его моральные позиции, смешанные с его пороками, за его бескомпромиссную прямоту, за его непоколебимое, неутомимое и рьяное сопротивление гнету.

А потому тут не одного человека надо было наказывать и не только его ошибки осуждать. Оппозиция власти должна была отметиться хоть каким-то видом публичной опалы. Популярность, которая из такой оппозиции должна вырастать, должна была предстать неспособной к ее защите. Те качества, которые двор хотел видеть в людях, должны были полагать каждую провинность перед ним неискупимой, а каждую ошибку – неисправимой. Качества же, благодаря которым двор пришел к власти, должны были оправдывать и освящать все. Тот, кто обеспечил себе почетное место в Палате общин, должен позаботиться о том, как именно он сможет рискнуть и сохранить свой демократизм. Иначе ему придется вспомнить старую максиму: «Breves et infaustos populi Romani amores». А потому, если стремление быть популярным приводит к большим опасностям, нежели низкопоклонство, то принцип, которым живут и существуют всенародные выборы, обречен на исчезновение.

После таких вот примеров английскому народу следует подумать над тем, как именно будет формироваться Палата общин. Двор будет распоряжаться оказанием почестей, распределением должностей, размерами зарплат, будет контролировать все виды личных радостей, связанных с алчностью или тщеславием, и, что важнее для большинства господ, распространять свое влияние на всю страну благодаря оказанию всевозможных мелких услуг. С другой стороны, давайте представим себе человека, никак не связанного с двором – враждебного созданной им системе управления. Без должности, жалования и титула, без карьеры – клерикальной, гражданской, армейской, флотской – у него самого, его детей и родственников. Впустую будет его город ожидать от него распределения должностей или средств для мэрских детей, старшин и местных депутатов. Все они – на стороне его соперника от партии двора. В то время как этот самый соперник может бесконечно источать щедроты и любезности и даже проявлять гражданские чувства. Он может освобождать от налогов. Может предоставлять торговые льготы. Может освобождать от наказаний. Он может оказать тысячу личных услуг и защитить от тысячи зол. Будучи предателем интересов королевства, для своего городка он может быть благотворителем, патроном, отцом и ангелом-хранителем. Бедному независимому кандидату нечего предложить, кроме резкого отказа, жалкого оправдания или унылой репрезентации безнадежных интересов. Кроме как с помощью личной репутации, в которой его легко может превзойти соперник от партии двора, он не может продемонстрировать ничего хорошего или заполучить хотя бы одного сторонника. А если попадет в Палату, то окажется среди жалкого меньшинства. Когда он говорит, его никто не слушает. Куча голосящих креатур всем объяснят, что единственной его целью является получение мягкого кресла. И если он не обладает талантом красноречия – а это так для большинства мудрых и толковых людей в Палате, – то он окажется открыт для всех указанных проблем, не имея под рукой того «éclat», которое дает любое качественное применение красноречия. Разве можем мы придумать более обескураживающую задачу? Лишиться и без того жалкой награды популярности. Именно по причине чрезмерной защиты общественных интересов стать для большинства Палаты общин и к их удовольствию вне закона, при этом не только потеряв избирательное право, но и пережив все формы личного позора. Если такое случится, то жители этого королевства могут быть уверены: служить их интересам – честно и преданно – не будет никто. Такого не в состоянии – и не должен – выдержать ни один человек. А кто думает иначе, тот сам виноват. Власть народа в границах закона сама должна быть способна защитить каждого своего представителя, дабы тот качественно исполнял свой долг, иначе ничего сделать будет невозможно. Палата общин никогда не сможет контролировать остальные части государства, если она не контролирует саму себя и если ее члены не располагают правом выбора, которое сама Палата у них отнять не в состоянии. Если же они готовы терпеть власть волюнтаристского исключения членов Палаты, то значит, что они уже извратили всю власть, какая только у нее есть. И я не могу назвать эту процедуру противозаконной. Но она должна быть таковой, ибо подобной властью не может законно обладать ни один государственный институт.

Власть, на которую они претендуют – власть лишать членства в Палате – не была бы свободна от справедливых требований правосудия, если бы они не утвердили свой главный принцип, согласно которому ничто, кроме их собственного выбора, не может влиять на их действия. Ни один из их сообщников никогда не усомнился в качестве или уровне того преступления, на основании которого Палата общин будет исключать своих членов, ни в самой процедуре исключения, ни в ее доказательной базе. А ведь прямым следствием таких изменений будет то, что пассивное избирательное право определенного человека, на котором все и держится, будет потеряно из-за обвинения, которого никто не слышал, подтвержденного доказательством, не имеющим никакого легального статуса. Это настолько противно всему нашему строю, что я осмелюсь сказать: даже самое тривиальное право, на которое претендует подданный нашего королевства, никогда не было и не может быть отнято таким вот образом.

Данная попытка узурпации власти основана на следующем доказательном методе. Мы, мол, не пишем законов. Нет, нам такая власть ни к чему. Мы лишь утверждаем законы. А так как мы судьи компетентные и верховные, то, что мы утверждаем в качестве закона, становится таковым, даже если и не было им ранее. Это доказательство подразумевает, что раз они отталкиваются не от своей юрисдикции, то и не управляют ею: их приговоры приобретают юридическую силу не из-за согласия с законами, наоборот: закон подгоняется под приговор, а сила этого приговора есть не более чем артикулированная воля самой Палаты. Волюнтаризм ведет, законность следует, такова теперь природа и суть законотворчества.

Эти притязания подкреплены серьезной теорией. Теорией, следствия которой были доведены до предела, а взрывоопасный принцип породил соответствующую практику. Дух логики пронизывает тут все. Избиратели Мидлсекса выбрали человека, которого Палата общин исключила. Вместо него Палата выбрала человека, которого избиратели Мидлсекса не выбирали. С помощью толкования законодательной власти по уже указанному принципу они объявили, что в данном конкретном случае подлинный дух государства отражало меньшинство. И его, при таких же обстоятельствах, может отражать любое иное меньшинство.

Толкование закона, идущее против духа тех привилегий, которые он должен был поддерживать, – это опасное толкование. Для нас сущностно важно иметь реальное, bona fide представительство – а не представительство в форме, виде, отражении или функции закона. Избирательное право не сводится к своей форме, дабы соответствовать какому-то методу или правилу технического обоснования, это не принцип, который может заменить Тита или Мэвия, Джона Доу или Ричарда Роу на месте избранника – не принцип, который одинаково готов принять любого. Это право, смысл которого сводится к тому, чтобы дать народу определенного человека – и только его одного, которого народ знает, ценит, любит и которому доверяет своими голосами, отданными в действительности, а не благодаря какому-то там толкованию. Это право является частью их собственной способности к вынесению суждений и проявлению чувств, а не ens rationis и творением закона. Ну не могут схемы, подменяющие реальное голосование, хоть как-то отвечать задаче народной репрезентации.

Знаю, суды и раньше давали натянутые трактовки законов. Таковой является виндикация по нормам общего права. Толкование, которое в данном случае дает тем, о ком мы говорим – ради их же безопасности и права – ключника, зазывалу или подметальщика двора, или какую другую должность без смысла или цели, конечно же, является очевидным вымыслом. Однако королевство всегда шло на подобные уступки, ибо дыра в старом Вестминстерском статуте, которая позволяла вступать в право бессрочного владения, была куда более полезной и логичной, нежели закон, который с ее помощью обходился. Но вот попытка превратить избирательное право в фарс и насмешку, как в случае с виндикацией – я надеюсь – будет иметь иную судьбу, ибо законы, давшие его, нам куда ближе и милее, в то время как дыра, его отнимающая, куда более ненавистна.

Правда, народу сказали, что власть волюнтаристского исключения из Палаты общин находится в руках людей, которым можно доверять, которые точно не станут использовать ее в своих целях. Но пока я не найду в этой аргументации нечто отличное от обычной защиты деспотизма, особого внимания обращать на нее я не буду. Народ доволен возможностью самостоятельно пользоваться своими правами и не потерпит никаких нападок на эти права со стороны Палаты общин. И он прав. Народ не должен вручать Палате общин возможность отнять свои избирательные права, ибо государственное устройство, доверившее контроль над ними двум другим ветвям власти, не предоставляло его этой палате. Глупостью, подобающим наказанием за которую было бы рабство, – вот чем является вера в институт, которому не доверяют законы. Глупостью является и оказание Палате общин, нагло присвоившей самую жесткую и самую отвратительную часть законодательной власти, того уровня подчинения, который может получить только сам закон.

Когда Палата общин в попытке получить новые функции за счет других государственных институтов ради самих только общин перешла к серьезным мерам, пусть и несправедливо, зато, как минимум, естественно, что члены общин смотрят на это сквозь пальцы, ибо, в конце концов, Палата старалась ради нас. Но когда от нас требуют подчинения в противостоянии народа и его представителей, и все, что получили бы последние, было бы отнято именно у нас, то они принимают нас за детей, утверждая, будто являются нашими избранниками, нашей кровью и плотью, и что они бичуют нас – ради нашей же пользы. Само их желание иметь такую власть супротив закона показывает, что они ее не стоят. Что они точно будут ей злоупотреблять. Ибо все, у кого была неподконтрольная власть, ведущая к их собственной выгоде и величию, всегда ей злоупотребляли: и лично я не вижу ничего такого, что бы теоретически могло чудесным образом преодолеть воплощение этой максимы.

Но нам придется ослепнуть, дабы счесть данную проблему простым частным случаем столкновения Палаты общин и избирателей. Ибо подлинное столкновение происходит между избирателями нашего королевства и короной. Короной, управляющей Палатой общин. Какая разница, могут ли министры короны исключать неугодных с помощью утратившей свою независимость Палаты общин или с помощью Звездной палаты, или же с помощью зависимого от них суда королевской скамьи, если члены парламента хотя бы раз на деле уверуют в то, что в своей политической карьере они не зависят от народа, то они, без всяких оговорок, окажутся под влиянием двора.

Воистину, парламент не связанный с народом, как воздух необходим министрам, ранее потерявшим ту же самую связь. А потому те, кто знает, сколь серьезные трудности преодолело теневое правительство, и сколько выпало на долю правительства марионеточного в этом предприятии, поймет, какую невероятную важность имеет для всей новой схемы управления принцип волюнтаристского и личностного ограничения прав, введенный этими новыми «слугами короля».

А потому, когда Палата общин почувствовала себя вправе исключать собственных членов, для того, чтобы не допустить ее возвращения в подчинение народу, необходима была всего одна вещь: неограниченное финансирование, распоряжаться которым мог бы только двор.

Дабы воплотить план уподобления нашего двора дворам соседних государств, нужно было уничтожить те ассигнования доходов, которые направлены на ограничения собственности короны – как те законы, что были направленны на ограничение ее власти. За дело взялись, предложив парламенту покрыть долги цивильного листа. В 1769 году они составляли примерно 513 000 фунтов. Такие предложения выдвигались и раньше, но процедура осуществления прежних предложений совершенно не удовлетворяла текущей цели.

Когда корона обратилась к общинам за оплатой долгов по цивильному листу, само обращение должно было соответствовать как минимум одному из трех требований, а то и всем трем разом. Либо должно было утверждаться, что парламент перераспределил финансирование, предназначенное короне, на иные цели, либо что выделенные суммы были меньше назначенных парламентом и потому должны были быть дополнены, либо же что средства, необходимые для оплаты долга по цивильному листу, возросли из-за возрастания расходов. Во время правления королевы Анны корона оказалась в долгах. Причиной долгов парламент счел уменьшение и передачу части ее фондов и принял объективное решение (а таким оно и было) погасить их. И никого не волновало, что доходы, которые должно было предоставить для этой цели правительство, составляли более 580 000 фунтов в год. Ибо потом, когда их передали Георгу I, к ним добавили еще 120 000 фунтов, доведя общую сумму до 700 000 фунтов в год. Правда, тогда утверждалось – и в этом я не сомневаюсь, – что реальное финансирование годами не превышало 550 000 фунтов. Эти гигантские цифры тогда всех озаботили, да и сравнивать их можно только с теперешними. К парламенту обратились не за выплатой денег, а за предоставлением королеве возможности расплатиться с долгами, увеличив финансирование цивильного листа.

Дважды уплачивали долги по цивильному листу при правлении Георга I. Финансирование предоставлялось по той же схеме, что и при королеве Анне. Доходы цивильного листа были кредитованы для получения дополнительных средств и должны были быть выкуплены за получившуюся сумму.

Георг II получил дополнение к своему цивильному листу. Он должен был получать уже по 800 000 фунтов в год. Прошло девятнадцать лет и одно восстание, прежде чем он попросил парламент расплатиться по долгам цивильного листа. При этом за такие немалые растраты целиком и полностью несет ответственность указанное восстание. Однако же эти гигантские финансовые требования считались правительством временными.

За несколько лет до этого дефицит доходов цивильного листа стал главным, если не сказать единственным, основанием для финансового обращения к парламенту. Примерно тогда же доходы листа сильно упали. За все время правления Георга II средняя цифра доходов ни разу не достигала 800 000 фунтов.

Этот правитель занимал трон еще четырнадцать лет, и не только не было с его стороны никаких новых финансовых обращений, но так хорошо регулировались все его доходы и расходы, что даже несмотря на то, что многие члены двора были куда раскованнее и свободнее в тратах, нежели теперь, по его кончине на счетах осталось 170 000 фунтов, которые перешли на цивильный лист нынешнего монарха. Так что даже если бы новое правление началось бы с больших, чем обычно, трат, средств для дополнительных расходов оставалось более чем достаточно. В том факте, что фонды цивильного листа должны были увеличиваться при предыдущих двух монархах – и особенно при Георге I, – нет ничего удивительного. В год он получал всего 700 000 фунтов, если, конечно, получал все, ему полагающееся. Огромное и опасное недовольство самим существованием истеблишмента и наличие подстрекаемого из-за границы претендента на трон породили множество дополнительных расходов как дома, так и за рубежом. Тогда потребовалось немало сил и средств. Сейчас же трон устойчив как никогда.

Увеличить размеры финансирования для цивильного листа и при этом задолжать по нему без специального разрешения парламента было prima facie преступлением: сами по себе министры скорее должны были утаить его от парламента, а не привлекать к нему дополнительного внимания. И, конечно, сами себя они должны были подготовить для дебатов, которые могли бы опровергнуть предполагаемую вину. Однако давление Палаты общин теперь направлено отнюдь не на них.

С другой стороны, положение Палаты общин в качестве управляющего общественными средствами должно было бы заставить ее педантично заботиться обо всех государственных расходах и досконально исследовать каждую расходную статью.

Трата предполагает, что цель траты, причина, справедливая ее необходимость появляются до, а не после самого факта траты. Никто не платит вперед и лишь потом требует счет. Ибо так были бы потеряны главные – единственно действенные – способы получить полный и справедливый расчет. Но в государственных делах есть еще одна дополнительная причина заранее знать о любой грядущей трате. Ведь данная уловка, возможно, единственное средство бесконтрольного и расточительного использования государственных фондов. Счет после оплаты не имеет никакого смысла. Однако Палате общин показалось, что все это уже устарело. Ей казалось, что парламенту подобает сначала отдать требуемую двором сумму, а уж потом – в свободное время – проверить полученные счета.

Страна, следуя оценке своих министров, сочла 800 000 фунтов в год достаточными для поддержания достоинства короны. А когда министры обратились к парламенту, заявив, что этих средств мало и что они уже должны 500 000 фунтов, разве не логично было бы для парламента сначала спросить: как так получилось, что уже выделенных средств не хватает? Или было бы несправедливо узнать, когда именно администрация успела столько задолжать, несправедливо найти и, при необходимости, наказать растратчиков? Самостоятельно начать управлять лишними или чрезмерно раздутыми расходными статьями и в будущем купировать их появление? Но счета оказались делом любопытства, а не парламента. Те из них, что действительно соответствовали парламентским требованиям, были отвергнуты или отложены в долгий ящик. Всякая мысль о контроле над ними была отринута как проявление предосудительного недоверия по отношению к королевским министрам.

После того, как все основные счета были отвергнуты, все побочные были с радостью предоставлены.

А в процессе, с превеликой добротой, Палате было объяснено, что ни один из них она не увидит вплоть до следующей сессии, а некоторые – и того позже. Но чтобы окончательно закрепить прецедент оплаты до получения счетов и тем самым задать для Палаты новое правило, вытащили бога из машины – ни много ни мало, чудотворный парламентский закон. Утверждалось, что именно по этому закону при обращении короны к Палате последняя должна немедленно обратиться к комитету ассигнований, а уже там со всей тщательностью и степенностью рассматривать и подписывать счета. Вот и получалось, что Палата без отлагательств и без счетов обращалась к комитету, дабы тщательно и степенно рассмотреть то, чего не было и в помине. После такого блеска обычного и парламентского остроумия и шутки юмора, Палата и правда обратилась к комитету и щедрой рукой проголосовала за оплату счетов.

Во всем этом есть одно обстоятельство, мимо которого пройти никак нельзя. Оплата долга по цивильному листу защищалась теми же аргументами, что и оплата государственного долга, от уплат которого зависит авторитет государства. Его оплату объявили таким же делом чести и достоинства нашего общества, и после того, как были установлены расходы того, что зовется бюджетом, министры потребовали таких денег, словно только что освободили флот или казну от трат в 500 000 фунтов. Хотя на деле траты из и без того слабого бюджета, на которые никогда не соглашался парламент, сами навлекали новый долг. Но таково теперь всеобщее представление о кредитах и уплате долгов. Неудивительно, что все оборачивается таким вот образом.

Сама Палата не думала ни как уберечься от таких ошибок в будущем, ни как наказывать за уже совершенные. Мне и самому должно было прийти в голову, что министры могли бы, пока еще занимали свои должности, дать определенные гарантии – хотя это и не защитило бы общественные интересы в должной степени. Господин Пелэм дал такую гарантию и сдержал свое слово. Но никакими клещами нельзя было вытащить из наших министров хоть что-то, что напоминало бы обещание сдерживать расходы цивильного листа в рамках, заданных парламентом. На эту их сдержанность я смотрю как на открытое заявление о том, что они как раз таки сдерживаться и не собираются.

Но чтобы окончательно все прояснить, в тронной речи, поблагодарив парламент за столь легкое решение денежных проблем короны, министры заявили обеим палатам, что они постараются ограничить расходы правительства – и в каких же пределах, спросите вы? В тех, что предписаны законом? Ни разу: «в таких пределах, которые может себе позволить честь короны».

Тем самым они задали волюнтаристский стандарт для содержания короны, который парламент определил и ограничил стандартом закона. Они под предлогом непонятной и растяжимой идеи о «чести короны» сами себе дали разрешение на всяческого рода растраты и коррупцию. И этот волюнтаристский стандарт они не побоялись представить перед обеими палатами, в то время как жалкий и неработающий парламентский акт, определивший содержание короны в 800 000 фунтов и ограничивший его именно этой суммой, пополнил собой полк устаревших статутов, бессмысленно заполняющих библиотечные полки и не приносящих народу абсолютно никакой пользы.

После такого, думаю, не найдется дурака, который бы и вправду счел, что корона хоть как-то ограничена в ассигнованиях. Ибо если министерства по закону получают 800 000 фунтов, и если по закону же все дополнительные их долги должны оплачиваться до представления счета, то, думаю, можно смело заключить, что тут имеет место вариация дохода, не ограниченного ничем, кроме средств самой страны и умеренности двора, – то есть такого дохода, которым располагают абсолютные монархии Европы. Доход этот, как сказал во время дебатов один очень одаренный человек, приравнивается к неограниченной власти над средствами фонда погашения долгов. Его влияние на государственный долг этого королевства должно быть очевидно. Ибо бессмыслен этот фонд, обязанный быть опорой всему бюджету, если министры, прикрываясь цивильным листом, окажутся в состоянии через него оплачивать любые свои долги, проводя решения об их уплате сквозь комитет, который считает себя по закону обязанным покрывать эти долги, не опираясь ни на что, кроме факта их существования.

Пятьсот тысяч фунтов – большие деньги. Но они – ничто по сравнению с тем головокружительным принципом, руководствуясь которым, парламентарии одобрили выделение этой суммы, – принципом, который можно именовать плодовитой матерью еще сотни таких же голосований. Даже ущерб государственному долгу кажется не такой большой бедой в сравнении с ущербом общественной морали и крепости строя, нанесенным открытием бездонной бочки коррупции зафиксированным принципом оплаты долгов по цивильному листу постфактум. В случае если способность волюнтаристской отмены действия одного закона, а также необходимость оплачивать долг цивильного листа по другому закону, останутся незамеченными, то они приведут к такой практике кнута и пряника, что парламент сам станет наилучшим придатком и инструментом волюнтаристской власти, который только способен помылить человеческий ум. И это не прошло незамеченным. Между народом и его представителями начались конфликты. И основной их причиной является фракция двора.

В таких проблемах легко может запутаться даже самый мудрый человек, они могут вести в ступор даже самого смелого. Ибо, по большей части, все это в новинку. И предки тут нам ничем помочь не в состоянии. В лучшем случае мы можем следовать духу принятых ими ранее решений. Я стараюсь внимательно рассматривать общественные проблемы. Мотивы, по которым эти наблюдения публикуются, кажутся мне достойными. Но я не знаю, каким будет лучший план по их решению и будущему купированию. Мое дело – начать публичное обсуждение вопроса. Пусть над его решением подумают другие. Ведь и авторы медицинских трудов нередко крайне скрупулезно описывают истории тех болезней, лечение которых им неизвестно.

При поиске решения проблем парламента обычно первыми приходят идеи по сокращению сроков службы парламентариев и исключению всех или большинства чиновников, занимающих места в Палате общин. Сколь бы эффективными ни были эти средства – уверен, в текущих условиях они неприемлемы. Первым делом необходимо восстановить избирательное право. А что там потом надо менять в государственном устройстве – это вопрос, требующий глубокого и вдумчивого исследования.

Если бы я писал лишь для того, чтобы удовлетворять популярные вкусы, то я не постеснялся бы, как и все остальные, восхвалять решения известных теоретиков, которые, однако, даже их самые преданные сторонники не спешат воплощать на практике. Признаюсь, не верю я ни в трехлетний срок избрания парламентариев, ни в закон, регулирующий занятие мест в Палате общин. Что касается первого – может так случиться, что он скорее помешает, нежели поможет в достижении тех целей, ради которых задумывался. Не говоря уже про ужасные народные беспорядки, вызванные частыми выборами, – лично я боюсь каждые три года отправлять приличного человека воевать с казначейством. Понятно ведь, кто в этой борьбе проиграет. Каждый, кто внимательно следит за общественными делами, дабы основывать свои теории на опыте, знает, сколь непомерно велика власть министров в первой и последней сессии парламента, когда его члены либо еще, либо уже непрочно сидят в своих креслах. Опытные парламентарии, с которыми мне довелось беседовать, при обсуждении законов постоянно делали уступки двору из-за неизбежных и определяющих их судьбу выборов. Данную проблему, если причиной ее является все-таки текущее положение дел, едва ли возможно решить с помощью уменьшения срока службы парламентариев до трех лет, ибо до тех пор, пока влияние исполнительной власти на выборах не будет сведено к нулю, чем чаще будут переизбираться парламентарии, тем более зависимыми от власти они будут, тем чаще они будут вынуждены идти на поводу у ее интересов, ведясь на бесконечные ресурсы цивильного листа. Конечно, для уменьшения ее влияния на выборы можно и нужно принять определенные меры. И не важно, планируется ли увеличить или же уменьшить срок службы парламентариев. Ничто не справится с данной проблемой лучше, чем успешная попытка сделать предвыборную гонку и ее частые и крайне опасные столкновения независимыми сначала от денежных, а затем и от личностных аспектов. Так как я лишь выражаю свое мнение по данному вопросу, а не защищаю определенную позицию, надеюсь, что мне простят и следующее наблюдение. Я никогда не встречал серьезного политика, который бы считал сокращение срока парламентских полномочий средством улучшения нашего политического строя. Господа, которым близко дело народа, готовы в этом узреть следы коррупции. Но даже если мы допустим, что привычка разлагает разум, то придется признать, что с другой стороны она укрепляет его, предоставляя ему опыт. Слово опытных людей всегда будет обладать весом. Оно может противоречить рассуждениям менее опытных политиков, которые, обладая более чистыми помыслами, все же не в состоянии здраво оценить положение дел. Не говоря уже о вульгарной и свойственной молодым ошибке: каждого политика считать коррумпированным – считать его мнение по любому государственно важному вопросу результатом хищнического интереса.

Следующая любимая спасительная мера – закон, регулирующий занятие мест в парламенте. И в ее основе тот же принцип: вера большинства в безотказность законов и правил при решении общественных проблем. Будучи умеренно критичным – в отличие от чрезмерно уверенного большинства, – я скажу лишь, что и в данном случае надо крепко и хорошенько подумать. Нелегко предвидеть итоги исключения из парламента тех, кто занимает государственные должности в таких больших и важных институтах, как армия и флот. Возможно, было бы лучше, будь у них шкурный интерес в существовании нынешнего строя. Данный вопрос совершенно не походит на запрет занимать места в парламенте для офицеров, имеющих определенные источники доходов, или, возможно, на лишение младшего командного состава права голосовать на выборах. Первое правило касается очень малого количества людей, второе – незначительного. Но карьерный, профессиональный армейский и флотский интересы, разделяемые многими влиятельными, одаренными и богатыми людьми, и создали это королевство. Эти интересы должны иметь свое представительство, иначе может случиться так, что они вынуждены будут разрушить институты, в работе которых сами не принимают участия. В этом вопросе не надо мелочиться, но и не стоит думать, будто каждого хорошего человека нужно допускать до управления страной. Тут ведь есть множество серьезных проблем. Я их сейчас касаться не буду, ибо они не связаны с моей нынешней целью. Просто хочу продемонстрировать читателю сложности, сопровождающие всякие серьезные изменения в государственном строе. Дабы он увидел, что не дать могущественному двору оказывать влияние на парламент – если не лишить его этого могущества – мягко говоря, сложно. И, возможно, в том случае, если сделать этого цивилизованным путем не удастся, то необходимо пойти по куда более страшному и опасному пути. Хорошо подошли бы тут закулисные и подковерные методы. Наука уклоняться от прямых столкновений, и так неплохо развитая теперь, была бы доведена тогда до совершенства. Ведь немало мудрости состоит в понимании терпимого количества зла, иначе, в попытке сохранить чистоту в деградирующих обстоятельствах, вместо выжигания существующих порочных практик можно создать новые виды коррупции, скрывающие и защищающие прежние ее проявления. Без сомнения, в идеале ничто не должно влиять на решения члена парламента. Но из всех видов влияния, на мой взгляд, быть подконтрольным власти менее всего позорно тому, кто и так является ее представителем, к тому же стране так спокойнее. Я не стал бы указывать на открытое давление на парламентария посредством его государственной службы, пока не смог бы ограничить влияние контрактов, взносов, взяток и прочих коррупционных приемов, столь масштабно используемых двором, и которые будут использоваться до тех пор, пока на них будет спрос и предложение. Наше государственное устройство балансирует на вершине крутого холма, окруженного глубокими водами. Создание любого плана по реформированию столь сложно устроенного правления вкупе с еще более сложными обстоятельствами представляет собой огромную трудность, в преодолении которой разумный человек всегда будет сомневаться, осторожный – медлить, а честный – иметь совесть не обещать. Те, кто берется за дело, не подумав или не рассчитав собственных сил, не уважают ни других, ни себя. Таковы мои мысли, может и не обоснованные, зато честные и беспристрастные, открытые для обсуждения серьезными людьми, заботящимися о стране и понимающими, что может ей больше всего помочь, а что навредить.

И правда: в нашем теперешнем положении, при гигантских доходах, непомерном долге, сильных институтах, когда правительство само оказалось и банкиром, и торговцем, лично я не вижу иных способов сохранить в народных представителях стремление защищать общественный интерес, кроме как с помощью вмешательства массы самого народа, будь оно вызвано какими-то ужасными и безумными действиями и радикальными инновациями. Вот тогда народные представители не смогут плевать на закон и вводить волюнтаристское правление. Подобное народное вмешательство – дело не очень приятное. Но если бы такая практика была регламентирована законом, то к ней прибегали бы только в тех случаях, когда становилось бы ясно, что нет другой возможности защитить подлинные принципы этого строя.

В прошлом веке активнее всего занимались рассмотрением и исправлением ошибок монархии, в этом веке – ошибок парламента. Но исправлять ошибки парламента можно и не прибегая к его помощи, да и едва ли сам парламент может начать их исправлять. До тех пор, пока народ снова не будет уверен в правительстве, он должен особое внимание уделять поведению своих представителей. На народных и корпоративных сходах нужно устанавливать стандарты оценки их работы. Нужно постоянно и точно фиксировать, кто как голосовал по важным вопросам.

Это поможет. Поможет обнаружить тех, кто, безоговорочно поддерживая исполнительную власть, потерял уже всякое достоинство и уверенность в решении общественных проблем. Кто спутал лучших людей с худшими. Кто вместо того, чтобы укреплять и объединять государство, ослабляет и разрушает его. Даже тот, кто больше озабочен властью и порядком, нежели свободой его собственной страны, все равно собирается покончить с нынешним курсом безоговорочной поддержки двора. Ведь именно она является источником всех тех расстройств, страшась которых, он обращается к фракции, являющейся единственной их причиной, ибо именно она ослабляет стабильно действующую власть в государстве. Проблемы растут из-за его неразумных и нелепых усилий – а то вовсе лишь их имитации – эти проблемы разрешить.

Марионеточная администрация ни на что не способна, или, скорее, она создана ни на что не способной, дабы все видели ее второстепенность и потому не подчинялись ее указаниям. Но ведь никто не будет уважать законы, если презирает их защитников: а их будут презирать, так как нет у них власти, идущей от короны или от королевства. Никогда еще парламент так не поддерживал министров. Парламентская поддержка зависит от министерства – она не зависит ни от конкретного человека, ни от признания заслуг. Так стало ли правительство сильнее? Нет, оно слабеет день ото дня. Народный поток каждую минуту отрывает от него куски. Давайте будем учиться на опыте. Правительству нужна не наша поддержка, ему нужна реформа. Если исполнительная власть зависит от общественного мнения, то, конечно, она не на адамантовой скале стоит – но зато хотя бы стоит. А если она зависит от прихотей конкретных людей, то ее постоянно трясет, ведь у нее нет основания. Повторяю: кто поддерживает любую власть, подрывает государство. И вот почему. Интересы двора реализуются вне зависимости от качества власти: благородные ли там люди, безродные ли, мудрые или глупые, уважаемые или опозоренные. А потому двор не заинтересован ни в постоянном существовании какого-то института, ни в проведении долгосрочной политики. Ничто не мешает двору изливать свои капризы и чувства на слуг народа. Система управления открыта к перманентным потрясениям и переменам, основанным на принципах заговорщиков и их интригах. Нет ни стабильности, ни постоянства. А потому от такой службы бегут все приличные люди. Люди благородные и способные, полные духа, который и должен наполнять государственных деятелей в свободной стране, борясь против заговорщиков, желающих контролировать их действия и богатства – охотно пожертвуют и тем и другим ради своей страны. Они доверятся работающему парламенту, ибо тот будет реально работать. И им будет известно, что если сами они не сделали ничего плохого, то парламент поддержит их, в противном же случае они не смогут уберечься от его суда. Как бы ни было ужасно такое положение дел, оно все же почетно. Но когда всего за час одно и то же собрание безо всякой причины может самого уважаемого и высокопоставленного своего члена кинуть на растерзание волкам – такое положение дел не только опасно, но и позорно. Его будут одинаково сторониться все разумные и честные люди.

Таков результат разделения двора и администрации и разобщения политиков между собой. Первое уничтожило законность власти, второе сделало всякую оппозицию беззаконной власти невозможной. Нет, можно восстановить нормальное правление, если, конечно, приличные люди соберутся и твердо решат не подчиняться администрации до тех пор, пока кучка «людей короля», узурпировавшая и удерживающая власть, не будет разбита и рассеяна, а их труды не будут сравнены с землей. Теперешнее поведение политиков, поддерживающих получившийся живой труп законной власти, подчиняющихся ему или же с ним сотрудничающих, является маркером того, как будут относиться к любой следующей администрации. Всем ясно, что существование данной фракции несовместимо с общественным спокойствием и целями хорошего правления, а потому, если политики выступят против нее, то вскоре уже не смогут служить короне; если же они подчинятся ей, то утратят доверие страны. До тех пор, пока министры публично не отрекутся от нынешней системы управления государством, то что бы они ни говорили, можно быть уверенными: они куда больше стремятся получать зарплаты, чем исполнять свои обязанности. Если же они не отрекутся, то мы поймем, из какого теста они сделаны. Именно в таких вопросах избиратели и должны следить за поведением своих избранников. Избиратели должны одинаково воспринимать как голос парламентария, поданный в поддержку такой администрации, так и решение принять предложенную ему должность как активное, так и пассивное с ней согласие. Особо должны волновать избирателей знаменитые скептицизм и изменчивость мнений членов парламента. Ведь они служат одним из главных оснований той губительной системы управления, что разрушила все добродетельные, почетные и полезные связи в королевстве.

Заговорщики с большим успехом пропагандировали доктрину, прикрывающую все эти акты измены. И пока она продолжает одобряться, бессмысленно будет искать сильную оппозицию партии двора. Доктрина эта состоит в следующем: все политические связи по природе своей фракционны и как таковые должны быть разорваны и уничтожены. Формирование администрации должно быть основано только на личных качествах, оцениваемых самими заговорщиками, без привязки к партии или весу самих политиков. Такое решение было объявлено лично главой партии двора – эрлом Бутом – в речи от 1766 года против тогдашней администрации – единственной администрации, против которой он выступил публично.

И неудивительно, что такие вот люди выступают с такими вот заявлениями. Политики, враждебные всякому строю, всегда пытались приравнивать личные связи к политическим. Причина тому очевидна. Пока люди связаны друг с другом, им куда легче противостоять злодейским планам. Совместно люди не только могут обнаруживать такие заговоры, но и бороться с ними. Но когда они оторваны друг от друга, без организации, порядка или дисциплины, между ними нет ясной коммуникации, им трудно советоваться друг с другом и практически невозможно координировать свои действия. Если люди не знакомы с принципами друг друга, не знают способностей друг друга, не имеют выработанных совместными действиями привычек и предпочтений, то между ними не может существовать уверенности, дружбы, общего интереса. И потому они не могут единообразно, непоколебимо или эффективно совершать политические действия. Имея связи, даже самый жалкий человек получает часть функций и авторитета чего-то большего, нежели он сам. Вне связей даже величайший талант не способен трудиться на благо общества. Лишь самые тщеславные могут тешить себя мыслью, будто их личных, никем не поддерживаемых, отрывочных, беспорядочных усилий хватит для того, чтобы одолеть искусные планы и масштабные заговоры амбициозных граждан. Когда объединяются порочные люди, должны объединяться и добродетельные, иначе они – один за одним – падут бесславными жертвами односторонней борьбы.

Тому, кто верит в государство, мало быть просто хорошо к нему расположенным, мало никогда не делать зла, всегда голосовать сердцем и осуждать все, что вредит интересам страны. Такие безобидные и бездеятельные личности, занимающиеся защитой одних и изобличением других, совершенно не способны исполнять общественные обязанности. Ибо долг требует, он велит, чтобы правильные меры не только озвучивались, но и применялись, чтобы злодеяния не только выявлялись, но и пресекались. Когда политик перестает эффективно исполнять свой долг – он практически предает оказанное ему доверие. Человек, который всю жизнь поступал правильно, но старался все сделать так, чтобы ни одно его усилие ни к чему не привело, не может считаться разумным.

Меня не удивляет, что поведение большинства партий мотивировало мягких и порядочных людей не заводить каких-либо политических связей. Признаю, обзаводясь ими, люди часто становятся узкомыслящими, нетерпимыми и агрессивными, что они связывают идею общего блага со своими конкретными узкими партийными интересами. Но когда долг указывает на создание критической ситуации как необходимой, мы должны сделать все, чтобы уберечься от несомого ею зла, а не бежать, поджав хвост. Если крепость наполнена ядовитым воздухом, командующий гарнизоном должен защитить свое здоровье, но он также обязан остаться в ней. Каждая профессия, не исключая почетного солдатского дела или священных обязанностей слуги божьего, имеет свои недостатки. Но они не могут служить аргументом против ее существования. И уж тем более они не могут быть присущи каждому представителю этой профессии. Так же и с политическими связями: они необходимы для исполнения общественного долга, но иногда приводят к формированию фракций. Государства состоят из семей, свободные государства – еще и из партий, и можно смело добавить, что наши естественные отношения и кровные связи также могут коррумпировать по мере того, как партийные связи ослабляют те, что соединяют нас с нашей страной.

Некоторые законодатели дошли до того, что объявили отказ от следования партийным интересам государственной изменой. Не берусь сказать, не перегибают ли они палку собственного принципа. Одно ясно наверняка: лучшие патриоты величайших государств всегда выступали за наличие политических связей. «Idem sentire de republica» они считали основой для дружбы и привязанности. И мне неизвестен другой принцип, который формировал бы более крепкие, близкие, приятные, почетные и добродетельные связи, чем этот. Лучше других его воплощали римляне. Даже совместное руководство, бывшее результатом случайности, а не отбора, приводило к появлению связей, длившихся до самой смерти. Они именовались «necessitudo sortis» и считались священными. Разрыв любого рода гражданских связей считался проявлением невероятной низости. Весь народ был поделен на различные политические сообщества, которые в рамках государственной деятельности защищали свои собственные интересы. Ибо тогда не считалось зазорным любыми честными средствами добиваться господства собственных предпочтений. Этот мудрый народ был далек от представления, будто данные связи не сближают людей, не обязывают их, будто их можно просто разорвать при первом же несовпадении интересов. Римляне полагали, что честь отдельного человека является основанием общественного доверия, что дружба, в конечном счете, ведет к патриотизму, что человек, который в обычной жизни заботился о ком-то, помимо самого себя, придя в политику, будет защищать не только свои собственные интересы. Как удачно выразился один французский комик, никогда мы не будем – «plus sages que les sages» – мудрее мудрых людей прошлого. Они хотели, чтобы частные и гражданские добродетели не диссонировали друг с другом, взаимно подавляясь, но соединялись в гармонии, вырастали друг из друга, взаимно укрепляясь. В один из самых прекрасных периодов своего расцвета эта страна управлялась при помощи связей. Я имею в виду связи вигов при правлении королевы Анны. Один из высоко ценимых ими поэтов хвалил их за соблюдение этого принципа связей. Аддисон, знакомый с их чувствами, не стал бы превозносить их за то, чего бы сами они не ценили. Как и подобает поэту, он не мог одобрять в них того, чего не одобряло бы общественное мнение. Обращаясь к Британии, он произнес:

Не чудесам фортуны благодаря твои друзья растут,

Не прихоти и подлости двора им помогают тут.

Достоинство одно их поднимает ввысь,

Ведь их вера и дружба друг с другом слились.

Те виги верили, что единственный надлежащий метод обретения власти, как говорит поэт, – это дружба и доказанная преданность. Тогда патриотизм не был еще кровавым идолом, требующим приносить себе в жертву детей, родителей, ближайших друзей и те добродетели, что исходят от личностных связей. Не было у них нынешней извращенной морали, дабы помыслить себе, что умеренность требует отказа от помощи друзьям или что беспристрастность нужно проявлять только за чужой счет. Они-то думали, что эффективные действия требуют совместных усилий, что совместные усилия требуют уверенности друг в друге и что этой уверенности нет там, где нет общих мнений, общих чувств и общих интересов.

Эти мудрые люди – я имею в виду лорда Сандерланда, лорда Годолфина, лорда Сомерса и лорда Марлборо – слишком сильно верили в указанные максимы, на основании которых и покоится сила общества, чтобы пугаться каких-то там юношеских мыслей. Они не боялись именования «клики» или того, что их решение быть вместе до конца может каким-нибудь карьеристом интерпретироваться как метод борьбы за должности.

Партия – это сообщество людей, объединившихся с целью защиты национальных интересов совместными усилиями на основании единого принципа, разделяемого всеми ее членами. Что до меня, то мне кажется невозможным поверить, будто каждый человек имеет свое собственное – отличное от других – представление о политике или полагает, что только его представление имеет смысл и что никто не готов идти на компромиссы ради дела. Определять подлинные цели правления – дело теоретической философии. Дело политики, являющейся практической философией, – найти соответствующие целям средства и успешно их применить. А потому каждая полезная связь поможет политикам честно попасть туда, где они смогут совместно привести в исполнение свои планы, воспользовавшись властью и авторитетом государства. А так как власть имеется только в определенных позициях, их долг – бороться за эти позиции. Никого не обвиняя, они обязаны все достижения приписывать собственной партии и ни в коем случае, следуя собственным планам, не принимать сторонних предложений, не поддаваться чужому руководству, контролю или сдерживанию, будучи должностными лицами или депутатами, со стороны тех, кто отрицает фундаментальные принципы их партии или же принципы, на которых покоятся все добропорядочные связи между людьми. Борьбу за власть, основанную на столь мужественных и честных максимах, легко отличить от хищнической и эгоистичной борьбы за мягкие кресла и большие жалования. Одна только манера поведения отличает таких людей от бесчисленной толпы самозванцев, сначала дурящих народ невыполнимыми обещаниями, а затем гневящими его непристойностями, противными его простой честности.

Тот факт, что максимы простых мудростей и простых моралей на первый взгляд не отличаются от указанных принципов, явно служит им на пользу. Ведь ими легко манипулировать. Они повсеместны словно медная монетка, и ценятся так же. Они одинаково подходят и высшим, и низшим качествам, и они, как минимум, одинаково применимы как для лучших людей, так и для худших. Отсюда и фразочка «не люди, а средства» и притягательность, которая многих увела прочь от благородных дел. Когда я вижу бесцельно и бессвязно действующего человека, вредящего себе так же, как предрассудки вредят целям любой партии, я не убеждаюсь в его правоте, но я готов поверить в его искренность. Я уважаю проявление добродетели вне зависимости от ситуации, даже когда ее сопровождает непристойная слабость. Я страшно хочу найти в этом человеке редкие и ценные качества, расточаемые им без всякой политической пользы. Но когда он ради личной выгоды уходит из своей партии, а утверждает, будто бы полагается на свое собственное суждение о доступных ему средствах и будто бы обязан следовать собственным решениям, а не решениям, принятым другими, – с его доводами невозможно спорить, его характер невозможно не узнать. Что думать о том, кто всегда оставался в партии, пока она была у власти, и вышел из нее, сразу как она эту власть потеряла? Разве это совпадение? Разве не великой случайностью было бы обратное: что человек вступил в партию именно тогда, когда она теряет власть или когда он получает должность? Когда люди обрубают свои связи, это заметно, и каждый разумный человек в состоянии понять суть такого рода действий. Оценка действий правительства – верная или неверная, – это не факт, а выражение мнения, о котором можно бесконечно спорить. Но то, насколько мнение человека верно вообще, оценить невозможно. А потому для политиков крайне удобно не прибегать к прямым действиям, чтобы не быть судимыми обычными судами, но обращаться к тайным трибуналам, где их любят или где, в крайнем случае, их просто пожурят.

Полагаю, читатель не хочет слышать про учения, отменяющие всякую оценку характера на основе поведения человека. А потому он извинит меня, если я проясню еще одно место, в котором под завесой тьмы и неясности скрывается бесчестие.

Дабы очернить политические связи, указанные политиканы утверждают, будто люди слепо следуют мнениям партии, даже если те противоречат их собственным убеждениям – вот уровень раболепства, о котором приличный человек и помыслить не может и который, как мне кажется, не навязывают никакие политические связи (за исключением фракции двора). Свободомыслящие люди иногда расходятся во мнениях. И все же большая часть политических действий связана или зависит от подчинения общим принципам правления, и человеку совсем должно не повезти, чтобы, попав в партию, он расходился с ней во мнениях в девяти случаев из десяти. Если основные принципы партии ему чужды, что автоматически означает и чуждость их исполнения, то ему следовало бы с самого начала выбирать какую-нибудь другую партию, близкую его собственным представлениям. Если же проблема по природе своей сомнительна или по большей части не важна, умеренность, присущая каждому отдельно, и (несмотря на утверждение дворовых моралистов) пристрастие, присущее хорошей дружбе, часто будут порождать согласие в общих действиях. Потому, как правило, раздоры будут возникать редко и станут всего лишь проявлением свободы, не нарушающей общего согласия или совместных действий. А ведь даже для величайшего единства и прочности связей только это и нужно. Но вот как люди могут действовать, не имея вообще никаких связей, – для меня загадка. Из чего они должны быть выкованы, как должен сложиться их характер: кто может годами сидеть в парламенте вместе с пятьюстами пятьюдесятью согражданами, посреди бури бьющих чрез край страстей, сломанных копий, судеб и личностей, при рассмотрении столь серьезных вопросов, при обсуждении столь обширных и глубоких интересов, не видя людей, чей настрой, поведение или позиция не были бы ему близки, кому он не захотел бы помочь и от кого не захотел бы получить помощи в любом виде?

Вспоминается старый афоризм: «человек, живущий вне общества, должен быть либо ангелом, либо дьяволом». Так что, если я увижу в теперешних наших «отшельниках» ангельскую чистоту, силу и милосердие, придется признать, что они ангелы. А пока давайте-ка будем людьми. Хватит и того, чтобы быть хорошими людьми. А потому мы должны с особой тщательностью культивировать – взращивать в себе до предела – все благие и благородные чувства, свойственные нашей природе. Заставить положительные в личной жизни черты характера служить и помогать государственному делу, быть патриотами, не забывая, что мы – благородные люди. Любить друзей и ненавидеть врагов. Но и те, и другие должны быть сильными и избранными: одни – кроткими, другие непоколебимыми. Подправлять наши принципы в соответствии с нашим долгом и нашим положением. До конца верить в то, что добродетель, мешающая делу, – не добродетель вовсе, и что лучше ошибаться, пытаясь чего-то достичь, чем жить, ничего не делая. Занятие политикой требует силы и энергичности. И одинаково презирает свой долг и тот, кто спит в карауле, и тот, кто перебегает к врагу.

Однако всему свое время. Разные проблемы требуют различной степени усилий от честных людей, но периодически возникают и серьезные. И я уверен, что перед нами как раз такой случай. Люди увидят необходимость честно объединиться, но как бы ни было для этого слишком поздно. А когда они наконец объединятся, то навредят сами себе и стране не помогут. Тогда стремление к такому союзу поможет им защитить законы, имея их на своей стороне, но вскоре они могут обнаружить, что нужно не советоваться, а сговариваться. Закон, который они защищают, может оказаться орудием в руках их злейших врагов. И в итоге, они окажутся перед ужасной альтернативой – рабство или смута, о которой ни один приличный человек не может думать без содрогания, – альтернативой, принять какую-либо сторону в которой с чистой совестью попросту невозможно. А потому нашей первой задачей будет сделать все, чтобы не допустить такой ситуации, когда придется брать на себя грех. Чем раньше мы начнем действовать, тем больше шансов избежать потом бессмысленного насилия. Пока еще мы действуем открыто. План противников общественного спокойствия провалился – он не уничтожил нас.

Если читатель верит, что фракция, которую я описал, существует – фракция, правящая в соответствии с личными предпочтениями членов двора вместо того, чтобы править в соответствии с духом народа. Верит, что эта фракция, стремясь подорвать основания нашей свободы (по крайней мере, пока что), ослабляет исполнительную власть, уничтожая наш международный престиж и сея внутреннюю смуту. Он поверит также, что единственным средством против этой фракции может быть только крепкое объединение политиков, поддерживаемое основной массой народа. Народ увидит необходимость политикам снова начать ориентироваться на общественное мнение, необходимость вернуть государство к его изначальным принципам. Но прежде всего он попытается не дать Палате общин превратиться в нечто противное ее характеру. Ради ее же блага он попытается не дать ей стать зависимой от других, но сделать ее зависимой от себя самого, насколько это вообще возможно. Для Палаты общин «свобода» и есть служение народу (подобно подчинению Божественному закону). Ибо если Палата однажды перестанет следовать этому естественному, рациональному и либеральному принципу служения, презрев единственное основание собственной власти, она должна будет искать поддержки в никчемной и неестественной зависимости от чего-то иного. Когда же посредством наличия связей с собственными избирателями будет восстановлено изначальное достоинство Палаты, она начнет лишаться этой зависимости, с презрением отбросив все ложные знаки законной власти, которые ее позорили. Тогда она вернется к своей прежней задаче контроля. И не потерпит того зла, что давит страну, – людей без поддержки, без сторонников, без связей, без доверия, управляющих всеми ветвями власти.

Когда она сама усвоит этот урок, она сможет преподать его двору, а именно: подлинный интерес правителя состоит в том, чтобы иметь всего одну администрацию, и что составлена она должна быть из людей, поддерживаемых страной, а не мнением фаворитов. Именно такие люди будут верно и преданно служить суверену, ибо тот факт, что он избрал их, основываясь на указанных принципах, будет доказательством их добродетели. И они будут служить ему эффективно, ибо к силе исполнительной власти они прибавят вес общественного мнения. Они будут служить своему королю с достоинством, ведь никогда не смешают его имя собственными частными ошибками. Вот так – плюс-минус человеческий фактор – должны вести себя министерства, отчитывающиеся перед Палатой общин, которая, в свою очередь, отчитывается перед избирателями. Но если победят другие представления о работе власти, то проблемы будут расти. Расти до тех пор, пока не выльются в ужасы гражданской смуты или пока не обретут свой вечный покой в деспотизме.

Замечания о политике союзников по отношению к Франции (1793)

Так как, насколько я понимаю, предложенный манифест должен объяснить всему миру общий замысел плана по контролю над великим королевством и посредством этого контроля, возможно, навсегда определить судьбу Европы, то его следует обдумать как можно серьезнее, учтя время его создания, положение тех, кому он адресован, и его предмет.

Что касается времени (по моему скромному мнению), то я сомневаюсь, не слишком ли уже сейчас не подходящее время для любого манифеста о будущей французской власти – и вот почему: сейчас (во время нашего решающего наступления) Франция находится в состоянии хаоса и разрухи. А такого рода манифесты обычно выпускают, когда армия суверена вторгается на чужую землю и, заставляя признать себя властью, угрожает тем, кого хочет напугать, и обещает тем, кого хочет переманить на свою сторону.

Что касается возможных наших сторонников, то после тулонских событий нет сомнений в том, что создаваемая нами партия обязана четко заявить, что в основе этого государства должна находиться королевская власть.

Что же касается угроз, то, как мне кажется, ничто не может унизить суверена в глазах общества больше и превратить его поражения в позор быстрее, чем угрозы, произнесенные в решающий момент. А потому второй манифест герцога Брауншвейгского был опубликован в самое неподходящее время. Однако хотя угрозы, выраженные в его манифесте, и были несвоевременны, они были верны. Необходимо было предотвратить грядущие преступления и нависшие беды. Но ныне все то, что могли бы предотвратить угрозы, уже свершилось. Пришло время наказывать и мстить – и пусть никто этого не забывает! Однако наказание обидчиков не будет менее тяжелым или менее примерным оттого, что мы не станем бросаться угрозами, не имея еще возможности их исполнить. С другой стороны, замолчать те ужасные преступления, что вершились во Франции, не показывая стремления отомстить, значило бы автоматически их одобрить, тем самым став соучастниками этих гнусностей, которые невозможно повторить и о которых нельзя думать без содрогания. Как по мне, то пока что единственным правильным шагом было бы полное молчание.

Вторая половина манифестов, как правило, состоит из обещаний тем, кто согласится содействовать воплощению наших планов. Обещания эти по большей части – если не целиком – зависят от способности обещающего держать слово. То, что обещания эти даются в сложные времена, не добавляет достоинства обещающему и не делает его посулы более желанными. Вряд ли кто-либо захотел бы склонять забитых людей к восстанию против безжалостной тирании, не имея реальной возможности их защитить.

А потому (как я и сказал) сейчас для подобного рода манифестов не самое подходящее время из-за не самого лучшего положения наших дел. Однако я пишу это в быстро меняющейся ситуации, и то, что кажется ошибкой сегодня, завтра может оказаться крайне уместным ходом. Какая-нибудь серьезная военная победа может переломить ситуацию так, что у нас появится сила воплотить любые идеи, которые придут нам в голову.

Но относительно целей данного манифеста есть и еще одно важное замечание. Общественность и заинтересованные стороны будут приглядываться к положению обещающего, отражающемуся в его поведении так же, как и к его способности выполнять обещания.

Что касается этой страны как части международной коалиции: а мы вообще уверены в том, что нам поверят, когда мы заявим, что способны защитить тех, кто рискнет своими жизнями во имя восстановления французской монархии, если мир видит, что естественные, легитимные и легальные представители этой монархии – если таковые еще остались – вообще не упоминаются в официальных документах, что кого бы там из них ни продвигали – их права не были четко и ясно артикулированы, и что с ними никто не советовался по вопросам, представляющим их же витальные интересы? Наоборот, их забыли и презрели, так что они чуть не оказались на грани нищеты. На самом деле они такие же заключенные в Ханау, как и члены королевской семьи, запертые в башне Тампля. Что это (следуя здравому смыслу, который один только формирует мнения людские), как не узурпация французской короны под предлогом ее защиты?

Я также серьезно опасаюсь наличия других обстоятельств, которые могут ослабить действенность наших заявлений. Никакая вера в союзников не может преодолеть серьезные опасения в честности наших намерений при поддержке французской короны или поддержке подлинных принципов легитимного правления против якобинства, если каждому понятно, что два ведущих государственных института Франции, которые ныне подорваны и которые всегда должны служить этой монархии опорой, в лучшем случае рассматриваются только как субъекты благотворительной помощи, а в худшем если и используются, то используются как наемники; что они лишены всяких почетных обязанностей, брошены и ни во что не ставятся даже в том деле, которое должно быть их собственным, что с ними не считаются даже в вопросах судьбы их короля, страны, законов, религии и собственности. Кажется даже, что мы стыдимся их. Во всех наших действиях мы тщательно избегаем их участия. Думая о мирном договоре, мы не принимаем их в расчет в качестве двух главных институтов французского королевства. А коли так, то мы вынуждены признать тех дикарей, которые их изгнали, которые пошли войной против всей Европы, которые опозорили и выступили против человеческой природы, открыто отвергли Господа, что создал их, подлинными правителями Франции.

Сильно пугает меня и то, что нас вряд ли сочтут истинными сторонниками законной монархии супротив якобинства, если мы продолжим заключать и соблюдать с ними договоры об обмене пленными, в то время как роялисты, стоящие под нашими знаменами и поверившие в нашу борьбу против якобинцев, если вдруг оказываются в плену у этих дикарей, то попадают прямо к палачу даже без намека на попытку ответных действий с нашей стороны. Достаточно посмотреть на поведение прусского короля в сравнении с его манифестами годовалой давности. Достаточно взглянуть на сдачу Меца и Валансьена в ходе текущей военной кампании. Этими двумя поражениями роялисты были исключены из участия в действиях союзных держав. В Европе они оказались изгоями. Против них фактически отправили две армии. Одна из них (сдавшая Мец) почти одолела жителей Пуату, а другая (сдавшаяся при Валансьене) просто перебила людей, которых гнет и отчаяние заставили поднять восстание в Лионе – без сожаления вырезав несколько тысяч человек, разграбив местность и загнав их в дома, подвергнув этот прекрасный город опустошению в неслыханных ранее масштабах.

А потому становится ясным факт, опровергающий все наши декларации, а именно – что французских роялистов мы считаем лишь удобным инструментом временной борьбы с якобинцами, а этих варваров, убийц и атеистов считаем bona fide обладателями французской земли. Как минимум, кажется, что мы рассматриваем их как в качестве легального правительства de facto, если не de jure, сопротивление которому любым человеком, родившимся на территории страны, во имя короля может справедливо рассматриваться другими странами как измена родине.

Что до меня, то я бы лучше руку в огонь положил, чем пригласил бы изгнанников сражаться под своими знаменами, а затем при каждом поражении отдавал бы их на растерзание тем, кто считает их предателями, имея при этом захваченных в плен врагов, которых я мог бы умертвить ради защиты своих сторонников, тем самым защитив общекоролевскую честь. Но мы не даем даже таких гарантий тем, кого призываем поддержать наше дело. А без них – я полностью уверен – все заявления союзников (не сомневаюсь, супротив их истинных намерений) будут считаться лживыми смертельными ловушками.

Вот как соотносятся наши заявления и действия: пусть говорят, что хотят, наше поведение и только оно одно все всем прояснит. Подобные действия, предваренные подобными заявлениями, оставят монархию без монарха, а заодно и без представителей и доверенных им лиц. Они предполагают королевство без порядка и законов, землю без собственников и без преданных подданных, которые теперь неизбежно превратятся в повстанцев и предателей.

Дело установления правления крайне сложно для иностранных держав, выступающих его зачинщиками, хотя в качестве помощников и посредников они выступают довольно часто, что является благоразумным, человечным и достойным актом.

Первое, что мы должны сделать – если, конечно, мы не станем навязывать законы в качестве завоевателей, но выступим дружелюбными советчиками и помощниками в успокоении обезумевшей страны, – так это хорошо изучить состав, природу и характер ее населения, и, в частности, тех, кто уже обладает или должен будет обладать властью в этом государстве. Крайне важно знать, чем является и как существует то, что мы называем французским народом.

Далее надо будет подумать, кого мы используем для достижения наших целей, и какие принципы правления мы должны предложить.

Первый вопрос относительно народа таков: будем ли считать членов якобинских клубов, находящихся на территории Франции, представителями государства, формирующего французскую нацию, или же таковыми мы сочтем подлинных владельцев земель, изгнанных Революцией, и политические институты, например, местные парламенты, корпорации – знатных и незнатных людей – бальяжи, города и селения, священников и духовенство.

В этом нелегком вопросе очень важно, чтобы используемые нами понятия ясно отражали заложенные в них максимально четкие идеи, ибо понятно, что злоупотребление словом «народ» стало первой и главной причиной всех тех зол, излечить которые – войной и уговорами – ныне пытаются все государства Европы.

Если мы, как то прописано в любом законодательстве, сочтем действующую во Франции власть за народ, тогда выбора нет – придется признать республику. Но ведь мы уже сделали выбор в пользу монархии. А коли так, нам нужен король и подданные, да притом их права и привилегии должны поддерживаться на родине, ибо я не считаю, что королевское правительство может или должно регулироваться волей конфедерации иностранных держав.

А что до клики, находящейся у власти там теперь, то полагать, будто монархию могут поддерживать принципиальные ее враги, религию – открытые атеисты, порядок – якобинцы, собственность – проскрипционные комитеты, а законность – революционные трибуналы, значит быть настолько оптимистичным, насколько я позволить себе не могу. Лично я считаю, что они не могут быть легальной политической силой и что не с ними мы могли бы (если станем) создать новое французское правительство.

Ибо, как только мы приняли сторону монархии в этом королевстве, мы должны были также решить, кто будет там монархом, кто станет защитником слабых, как будет работать и существовать монарх и монархия. Если монарх будет выборным, то кто будет выбирать, а если наследственным, то в каком порядке. Кто будет заниматься изменением монархии, кто будет ограничивать ее власть в случае надобности, каков будет предел этих ограничений, а для их эффективности – кто будет их поддерживать или расширять, что будет субъектом, что поводом и обстоятельствами для их усиления. В конце концов, все это нужно четко прояснить, ибо, не сделав этого (особенно в вопросах владения землей и положения господствующего сословия), мы не сможем помешать закреплению власти якобинской республики (в виде 1790-91 годов) под названием «Démocratie Royale». Суть якобинства – не в наличии или отсутствии марионеточной монархии, а в «вере в равенство всех людей вне зависимости от их наследственного положения или рода, от их собственности, власти и формировании правительства из делегатов, избранных от определенного количества людей – в уничтожении или изъятии собственности, в подкупе государственных кредиторов или нищих с помощью собственности, изъятой то у одной части общества, то у другой, невзирая на право владения или собственности».

Надеюсь, не найдется глупцов, готовых поверить, будто французская монархия может существовать и иметь поддержку, не опираясь на принцип собственности – коллективной и частной, – или будто она может существовать в мире и безопасности, отбросив извечные сословные права и привилегии и уничтожив все свои древние законы и обычаи: политические, гражданские и религиозные, создав вместо них систему, якобы основанную на правах человека и абсолютном равенстве всех и каждого. А потому, пока мы четко не заявим, что поддерживаем восстановление прав собственности и права наследования королевской власти со всеми его ограничениями и условиями, кровь и деньги Европы будут литься ради установления во Франции власти якобинства. Нет сомнений в том, что Дантон и Робеспьер, Шометт и Барер, что Кондорсе, что Томас Пэйн, что Лафайет и бывший епископ Отёна – «аббат Грегор» со всякими Сийесами, Генриотами и Сантерами – сумей они сохранить все, что получили путем восстания и грабежа, были бы совершенно безразличны к тому, что самый несчастный из всех наследников, которого посредством сапожника – его учителя и защитника – они последовательно превращают в идиота или – что еще хуже – в самого злого варвара, продолжает обучаться в Тампле или в Тюильри, пока они и им подобные на самом деле правят королевством.

Нужно постоянно подчеркивать, что монархия и собственность во Франции должны сосуществовать, что они неотделимы друг от друга. Помыслить перманентное наследное правление в стране, где нет ничего наследного или перманентного в частных и институциональных аспектах, значит представить жуткую химеру, достойную воображения аббата Сийеса и его глупых отвратных приспешников, насилием захвативших власть 19 июля и 6 октября 1789 года и породивших монстра под именем «Démocratie Royale», или французская конституция.

Я уверен, что большинство мыслящих людей куда больше предпочли бы монолитную республику, в которой не было бы места королю, но которая бы обеспечивала сохранение собственности, жизни и личной свободы, собранной из разных частей «Démocratie Royale», основанной на нечестии, аморальности, мошенничестве, обмане честных людей и ложных правах человека – которая, как итог, лишилась целых классов аристократии, духовенства и земельных собственников, все отдав в руки жалкой кучки никому не известных искателей приключений, приведших за собой слепую и кровавую толпу «санкюлотов». Во главе, или скорее в хвосте этого строя находился жалкий павлин-марионетка, который вынужден был терпеть всякого рода оскорбления, пока его не отправили с этого презренного места в ужасное подземелье, а затем, ведомый палачом в собственной столице, сквозь аплодисменты подкупленной, неистовой, пьяной толпы, опустил голову на эшафот.

Вот она – французская конституция, или «Démocratie Royale». Вот что неизбежно опять возникнет во Франции, что точно повторится вновь, если короля заставят принять власть, оставив якобинцам (то есть тем, кто ниспроверг монархию и уничтожил собственность) возможность изменять первую и перераспределять вторую по собственному желанию, словно свою добычу. Под якобинцами я одинаково подразумеваю как бриссонтинцов, так и маратинцов, не различая их никоим образом. А иных партий в этой несчастной стране нет. Роялисты (не считая запертых в Пуату) изгнаны и разбиты. Что же до конституционистов или «Democrates Royaux» – да не было у них никогда даже жалкой толики власти, веса или авторитета, к тому же, даже если бы они и отличались от остальных преступников-атеистов (а основываясь на их действиях и принципах, я этого сказать не могу), они всегда были лишь инструментами в руках более решительных, одаренных и последовательных убийц. Можно насчитать несколько попыток поддержать химеру «Démocratie Royale»: первая была предпринята Лафайетом, последняя – Дюмурье, и они лишь доказывали, что у этого абсурдного проекта нет поддержки. Жирондисты под командованием Вимпфена и при Бордо пытались сопротивляться. Конституционисты – никогда, и ясно почему: они сами руководили восстанием. Все их принципы и схема правления были республиканскими, так что они и слова не могли сказать в поддержку бедного презираемого ими монарха, не говоря уже о том, чтобы сделать его главой исполнительной власти в своем новом государстве. Предателями они казались только для якобинцев, а отнюдь не для верных последователей монархии.

Обращаясь к Франции в попытке с ней договориться или хоть как-то взаимодействовать, мы же не к географической области обращаемся, а к моральной и политической сущности. Мне кажется, мы совершим большую ошибку, если сочтем, что на этой территории присутствуют организованные силы, которые будут готовы работать с нами на справедливых условиях ради восстановления монархии, будут готовы эти условия обсуждать и принять те из них, что покажутся им разумными, но одновременно спокойно подчинятся господствующей власти, если не получат в итоге того устройства, которое было бы им на руку.

Я вижу внутреннее положение Франции совершенно иным. Нет такой силы или партии. В отличие от группы в двадцать человек, (исключая, конечно, Пуату), я никогда не слышал, чтобы кто-то один обладал достаточной властью или влиянием, дабы отвечать даже за кого-то другого, не говоря уже и о самом малом округе страны или даже о самой малой группе солдат армии. Мы видим, что якобинцы любого могут арестовать как в собственной деревне, так и в собственном доме, и отправить в тюрьму без особых проблем – независимо от того, подозревается ли он в сочувствии роялизму, федерализму, модернатизму, демократическому монархизму или любой иной фракции, кои у них там появляются каждый час. И что еще более удивительно (и должно представляться невероятным тому, кто не верит в гений этой революции), даже самый заслуженный из их офицеров, от генералиссимуса до капрала, может быть арестован (прямо посреди военного лагеря, увешанный медалями за совершенные подвиги), связан по рукам и ногам, брошен в карету и отправлен в Париж на милость революционных трибуналов.

Как нет личной власти или личностного авторитета, так нет и объединений, будь то корпорации адвокатов или горожан. Собрание, именуемое учредительным, сразу уничтожило эти институты. Основные и второстепенные собрания, по собственным же правилам, должны были быть распущены после того, как достигли цели своего создания – избрания магистратов, к тому же им было запрещено действовать на основе корпоративной солидарности. Недолго просуществовавшие магистраты были практически полностью сняты еще до окончания своих сроков, а новые были навязаны народу без использования электорального церемониала. Эти магистраты, как и все институты исполнительной власти – от первого до последнего – в соответствии с приказом Национального конвента починены местным коллективным сообществам (именуемым якобинскими клубами): им под страхом смерти запрещено противиться воле этих клубов или пытаться их распустить. К тому же их подвергают постоянным проверкам, дабы уничтожить любой намек на то, что у них называется преступлением «модернатизма»; правда, действительно виновных в нем немного. Однако когда народ стал прибегать к защите у себе подобных, его лишили и этого последнего убежища.

Государство во Франции максимально примитивно. Оно состоит всего из двух составляющих: угнетателей и угнетаемых.

За первыми – вся государственная власть: вооруженные силы, налоги, частные и корпоративные проскрипции. Они нашли самые жалкие слои общества, купили их доверие и организовали из них янычарские полки для отъема собственности. И они никогда не дают остыть головам этих бедняг. Их все время пичкают новыми поводами для злобы, не говоря уже о присущем им почти физическом состоянии опьянения, протрезвление от которого они практически и не испытывают. Они заставили священников и народ отречься от веры, они подавили в них все гражданские, моральные, общественные или даже естественные и инстинктивные чувства, привычки и обычаи, сделали из них дикарей, дабы никто не смог вовлечь их в здравые и добродетельные союзы или склонить их хоть к какому-нибудь порядку.

За вторыми – угнетаемыми – стоит какая-то собственность, они – остатки ныне преследуемых землевладельцев, горожане и крестьяне. Именно потому, что они владеют собственностью – хотя незначительной – их крайне немного. В городах природа их занятости делает их слабыми и уязвимыми, в деревнях она ограничивает их добыванием пропитания с земли. Национальная гвардия полностью изменена и реформирована. Всякие подозрительные элементы в ней были жестко подавлены. Повсюду создаются комитеты бдительности и общественной безопасности, представляющие собой самые старые и дотошные институты инквизиции, куда более непреклонные, чем это можно было бы себе представить. Два человека не могут встретиться, не ставя под угрозу свою свободу и даже жизнь. Казнено какое-то невероятное количество людей, их собственность конфискована. В Париже и в большинстве других городов живут на одном хлебе, получить который можно только по карточкам, ежедневно выдаваемым новыми властителями. Тюрьмы полнятся людьми всех возрастов и полов. Есть основание полагать, что во Франции за различные преступления в тюрьмах сидит двадцать тысяч человек[5] – это большое число собственников для любого государства. Если глава семейства оказывает сопротивление или отказывается подчиняться властям, наказываются его жена и дети. Так, открывая свою истинную сущность – используя заложников, – формируют они войска, которые (выражаясь их же языком) массово отправляются на поле боя.

Нельзя забывать и про еще один их ресурс. Недавно они нашли способ сделать высшую власть вездесущей, чего не удавалось еще ни одному монарху.

Комиссары Национального конвента, – являющиеся его же членами и обладающие всей полнотой его власти, колесят по провинциям и посещают все армии. Они стоят выше любых властей – гражданских или военных – и производят любые нужные им изменения. Вот и выходит, что у населения отнимается всякое право голоса.

Тулон – как таковой республиканский город – принял решение об отложении, находясь уже под ножом гильотины перед прибытием комиссаров. Тулон, будучи хорошо укреплен и имея под боком такой же недовольный республикой флот, отложился лишь чудом. Отложения бы не произошло, не будь рядом еще двух флотов, готовых оказать ему мощную и незамедлительную поддержку, особенно учитывая тот факт, что ни один морской порт Франции не является надежным укрытием для военно-морских кораблей из-за варварских наклонностей, манер и отношений среди живущих там низших классов населения. Вот так, я думаю, обстоят дела во французских институтах – формальных или неформальных ассоциациях, которые могли бы сформировать хоть какое-то подобие военных сил.

Что же касается угнетаемых отдельных людей, то их множество, и они крайне разрознены, как и бывает при разного рода тирании, которая их там теперь давит. Им не нужны стимулы для того, чтобы сбросить с себя это отвратительное ярмо, им не нужны манифесты, от которых их уже тошнит, – им нужна реальная защита, сила и поддержка.

Политические дебаты и вопросы, посещающие людей праздных, никак не влияют, да и не появляются в умах людей, находящихся вот в таком вот положении. Им теперь не до теорий, те и так уже наделали проблем. Вопрос не в том, что выбрать: файетизм, кондорсеонизм, монархизм, демократизм или федерализм с одной стороны и основные французские законы с другой, – и даже не в том, что лучше. Проблема кроется в противостоянии (неравном и все-таки одностороннем) между собственником и грабителем, между заключенным и тюремщиком, между шеей и гильотиной. Четыре пятых жителей Франции с радостью примут защиту от императора Марокко и даже задумываться не станут относительно абстрактных принципов той власти, что вырвала их из заточения, что защитила их собственность и жизнь. Но зато такие люди сами мало что могут сделать, если вообще могут. Нет у них ни оружия, ни вождей, ни единства, ни возможности обрести все указанное. А потому я с уверенностью заявляю, что якобинцев не переубедить, а других независимых и самоорганизованных сил на территории Франции просто нет.

Правда состоит в том, что Франция раздвоена – нравственный дух ее отделен от географического тела. Грабители выгнали хозяина из дому и теперь хозяйничают сами. Если мы поищем членов независимых институтов Франции – институтов, признанных законом (под таковыми я имею виду организации, способные к самостоятельным коллективным решениям, способные обсуждать и решать проблемы) – то обнаружим их во Фландрии, Германии, Швейцарии, Испании, Италии и Англии. Там теперь находятся все члены королевской семьи, все государственные институты, все парламентарии этого королевства.

Таково, насколько я понимаю, истинное территориальное и духовное положение Франции, а потому встает вопрос: с кем мы должны договариваться и кого использовать для подавления, умиротворения и успокоения Франции. Специфика задачи должна указывать на специалистов в ее решении. Предположим, у нас есть две главные и одна второстепенная цель. Главные цели настолько крепко взаимосвязаны, что их не отделить друг от друга даже в теории: мы должны восстановить королевскую власть и право собственности. Кажется, нетрудно доказать: наиболее серьезные усилия по восстановлению королевской власти будут предприняты роялистами. А восстанавливать право собственности в королевстве наиболее активно будут бывшие собственники.

Когда я говорю о роялистах, я имею в виду роялистов принципиальных. Каждый, кто встал на защиту монархии с самого начала революции, был принципиальным роялистом. Не думаю, что среди них можно найти и десять исключений.

Но принципиальные роялисты не в силах достичь указанных целей самостоятельно. Если бы они могли осуществить их сами, текущие действия нашей великой коалиции были бы совершенно ненужными. Я утверждаю, что с ними нужно советоваться, взаимодействовать, что их нужно использовать и что ни один иностранец не имеет ни того интереса, ни тех знаний, что нужны для достижения всех указанных целей, коими обладают бывшие собственники Франции.

К тому же, для изгнанников, их крайне немало. Практически все французские землевладельцы – как церковные, так и гражданские – являются сторонниками монархии. А их не менее семидесяти тысяч человек – огромное число в сравнении с привилегированными классами других стран. Я уверен, что если бы хотя бы вполовину меньше аристократов сбежало отсюда, то тут не осталось бы никого, кто мог бы носить имя английского народа. В кампании 1792 года за императором и королем Пруссии под руководством двух его братьев следовало десять тысяч аристократов, потративших на обмундирование все, что у них было, и взявших в долг[6]. Сейчас не время размышлять, как можно было пренебрегать и разбрасываться такими силами. Я упомянул об этом только для того, чтобы указать, что огромная часть этих сил еще жива и готова к применению, если ей дадут такую возможность. Я уверен, что эта война четко показала: один француз стоит двадцати иностранцев. И Вандеи тому доказательство.

Если мы хотим хоть как-то повлиять на умы во Франции или убедить их встать под наши знамена, то ясно, что они быстрее отдавались бы и с куда большей готовностью подчинялись бы (будь то в гражданской или военной жизни) тем, кто говорит с ними на одном языке, кто знаком с их обычаями, кому хорошо понятны их привычки и образ мыслей и кто знает местные особенности самой страны и обладает остатками древних обязательств и уважения, нежели пошли бы служить разнородной и многоязычной коалиции. Если понятно, что, сменяя режим, мы не защищаем интересов французского народа, то никакие декларации не убедят ни тех, кто живет внутри страны, ни тех, кто находится за ее пределами, что мы не являемся завоевателями. В лучшем случае мы заманим колеблющихся (если такие вообще есть), которые увидят в нас шанс поправить свое положение, увидят выбор: подчиниться своим бандитам или достаться иностранным победителям в качестве трофея и быть обобранными до нитки. Такие могут пожелать сторонней защиты (и пожелают, я не сомневаюсь), но по-настоящему присоединиться к борьбе они не готовы, да и не захотят. Если по улицам бегают банды англичан, испанцев, неаполитанцев, сардинцев, пруссаков, австрийцев, венгров, богемцев, словенцев и хорватов, ведущих себя так, словно они здесь власть, никто не скажет, что у нас благие намерения. Многие из этих свирепых варварских народов уже доказали, что ни в грош не ставят интересы французов. Некоторым из них французский народ завидует – в частности, англичанам и испанцам, других – презирает, например, итальянцев, третьих – ненавидит и боится: в эту категорию попали немецкие и дунайские державы. В лучшем случае такое взаимодействие старых врагов приводит к взаимному признанию между ними, но сейчас как они могут поверить, что мы пришли, дабы восстановить законную монархию при подлинно естественном французском правлении, дабы защитить их привилегии, их законы, их веру и собственность, если сами они видят, что среди нас нет никого, кто бы поистине был заинтересован в процветании французского народа, кто знал бы его нужды или хотя бы радел за него? Наоборот, они видят, что мы на дух не переносим тех, кто старается достичь декларируемых нами целей, добровольно переходя на сторону союзников.

Если мы собираемся задобрить народ, то мы должны понимать, чего он ожидает. А ведь у нас было предложение от роялистов Пуату. После восьми месяцев кровавого сопротивления силам анархии, они имели полное право говорить от имени всех роялистов Франции. Хотели ли они, чтобы мы изгнали их принцев, духовенство и дворянство? Ровно наоборот. Они открыто просят, чтобы им отправили всех указанных лиц. Они не английских офицеров звали, не австрийских, не прусских. Они зовут французских офицеров-эмигрантов. Они зовут изгнанных священников. Они требуют, чтобы их возглавил граф д’Артуа. Таковы (разумные) требования людей, которые и так стоят под знаменами монархии.

А потому хорошим инструментом восстановления монархии – нашей главной цели в этой войне – является помощь в восстановлении естественной ценности достоинства, веры и собственности на территории Франции. Вот какой должна быть основная задача всей нашей политики и всех наших военных операций. Иначе все пойдет кувырком, и ничего, кроме беспорядка и разрушения, мы не достигнем.

Я знаю, что трудности не привлекают ординарных людей. Я знаю, что они любыми способами хотят разбогатеть и готовы ради этого на все. Я знаю, что богатство надеются обрести скорее всяческими злодеяниями, нежели придерживаясь одного скучного и неизменного принципа. Признаю, бывали случаи, когда, перетянув на свою сторону какого-нибудь вождя или партию, можно через них захватить всю страну. Пытаясь совершить подобный переворот, воспользовавшись собственными противниками, было бы умно позабыть на время про своих друзей. Однако полагаться на исторические примеры, подобные нынешнему, не стоит. Франция отличается от других стран, трудности в отношении с которыми не только были преодолены, но и пошли нам на пользу. Если в якобинской Франции – а такой она является уже полных четыре года – есть силы, готовые с нами сотрудничать (а их, конечно же, нет), то такое сотрудничество не протянет и трех месяцев: их глупость столь велика, что они изгнали из страны все достойное уважения, вот сколь велики их свирепость, невежество, дух и привычка сопротивляться авторитету человеческому и божественному. Да и не смогли бы они совместно построить цивилизованное общество, если бы оказались представлены сами себе. Надо не только одолеть их, их надо еще и цивилизовать. И все это надо делать одновременно, иначе нам не о чем будет с ними договариваться: ни целиком, как с народом, ни с отдельными партиями. Нам нужен целый класс французов, только вышестоящий по рангу, более одаренный собственностью и манерами, обладающий привычкой к почтению, приличию и порядку, дабы сделать их хотя бы способными контактировать с цивилизованными народами. А кучка жестоких и вооруженных дикарей, предоставленных самим себе в одной части страны, пока мы занимаемся другой, начнет вершить ровно те же злодейства, что и ранее. Нужно, чтобы их сразу (если перейдут на нашу сторону) возглавили, повели и ими управляли лучшие представители французской нации, или они сразу же вернутся к якобинству, только на этот раз в еще худшей его форме.

Не стоит судить обо всей Франции по поведению Тулона, у которого в гавани стояло два быстроходных флота, а численность гарнизонных войск серьезно превышала число горожан, способных держать в руках оружие. Окажись последние предоставлены сами себе, уверен, они и на неделю не сохранили бы своих монархических настроений.

Мне кажется, мы должны благодарить Бога за то, что он в наши руки отдал средство лечения неслыханных бед этой разорванной на части страны, серьезно превосходящее любые человеческие возможности. На нашей территории и на территории других цивилизованных государств расположилось практически сорок тысяч человек, спасенных провидением не только от жесткости и насилия, но и от разлагающего влияния якобинских практик, чувств и слов и свято убереженных от необходимости лицезреть все их гнусности. Если нам удастся закрепиться на большой территории Франции, то у нас уже есть огромное число врачевателей и управителей мысли, которые, как нам теперь известно, являются самыми сдержанными, кроткими, умеренными, миролюбивыми, добродетельными и благочестивыми людьми, какие только существовали на белом свете. Для каждого прихода найдется свой такой посланник мира и порядка. Нет более разумного вложения средств, чем безвозмездная их поддержка за счет Англии и других стран. Нет лучшего способа потратить деньги, чем плата этой армии для восстановления порядка во Франции, который, в свою очередь, обеспечит защиту цивилизации в Европе. При условии правильного ими распоряжения имеющиеся у нас под рукой средства бесценны.

Более того, эти цивилизационные полки не ограничиваются одним только сословием – я имею в виду духовенство. Союзные державы имеют в своем распоряжении чрезвычайно большое число хорошо информированных, разумных, изобретательных, высокоидейных и высокоморальных рыцарей, иммигрировавших из Франции, столь же хорошо подготовленных, как и следует ожидать от земельной знати и воинов по праву рождения (и это говорю я – человек, которого время и опыт приучили умерять пыл ожиданий от способностей других людей). Франция прошла не через одну чистку. Ее лучшие люди, как мне кажется, являются самыми добродетельными людьми на свете, так же как ее худшие – самыми отвратительными. Если на территории Франции еще остались обычные люди, они должны тяготеть в сторону лучшей ее части. Когда каждый благородный человек вернет себе свое поместье, свою родовую землю, поддержит духовенство в сохранении преданности, верности и веры народа, все поймут, что эти истинные хозяева могут каждого выделить по заслугам, могут вооружить честных и добрых, обезоружив смутьянов и злодеев. Ни одному иностранцу не удастся совершить ни подобного отбора, ни подобных действий. Необходимо восстановить древние городские институты и передать их (как и должно быть) в руки влиятельных людей, обладающих собственностью в городах и бальяжах, в соответствии с организацией общин или третьего сословия Франции. Они будут сдерживать и подавлять бунтующую чернь в городах, а знать – у себя в поместьях. Так и только так можно овладеть этой страной и успокоить ее (после победы иностранных держав). Ею должны овладеть (и успокоить) ее же граждане посредством их собственных прав и владений. Бесчестно, неподобающе и глупо иностранным державам сейчас пытаться самим сделать что-то внутри страны, на местном уровне, ведь тут они могут продемонстрировать лишь свое невежество, слабоумие, непонимание деталей и бездумную силу. Что же до принца, который только что стал регентом Франции, то он, как и любой другой человек, не без изъяна. Но изъяны (наверное, являющиеся результатами нашей общечеловеческой немощи) не способны погубить законную власть. Принцы живут у короля Пруссии – в бедности и забытьи. На их репутацию может покуситься любой клеветник. Они не в состоянии защитить себя сами, как полагается. Получив всю информацию, которая нам доступна, я не нахожу оснований полагать, что недостатки этого великого человека значительны или что они могут повлиять на его честный, благородный, щедрый и по-настоящему добрый характер. В некоторых аспектах он даже чересчур походит на своего несчастного брата, который – несмотря на все его слабости – имел светлую голову и множество других качеств, присущих замечательному человеку и хорошему королю. Но Его Светлость, ни в чем ему не уступая, превосходит своего брата знаниями, остротой взгляда, поведением и более удачной манерой речи и письма. В беседе он предстает открытым, приятным и хорошо осведомленным человеком. Он любезен и ведет себя подобающе статусу. Его брат – граф д’Артуа – еще лучше соответствует своему положению. Он красноречив, весел, невероятно активен, решителен, полон энергии и сил. Короче, он смелый, достойный и заслуженный представитель знати. Их королевские родственники, будь они верны общему делу и интересам, не засунули бы этих прославленных людей в какой-то городишко, а дали бы им возможность принять участие в военной кампании, позволив насладиться почтением, уважением и приязнью всего света (которые они вскоре бы заполучили).

Что же касается их обращения ко всем и каждому (как кажется, оскорбительного), то разве оно не естественно? Брошенные, презираемые, оказавшиеся вне закона для всех держав Европы, обращавшихся с собственными братьями слишком высокомерно и чрезмерно дерзко из-за своего слепого благополучия, даже не пославших им соболезнований по поводу убийства их брата и сестры, разве не удивительно, что они пробовали любой способ – работающий, не работающий, хороший, плохой – в частности, пытаясь привлечь к монаршему делу – делу французских королей, понесшему урон от убийств и изгнаний, – своих кровных родственников, относившихся ко всему происходящему как охоте на куропаток? Если бы они были совершенно пассивны и примирились бы с жалкой долей нахлебников, то оказались бы забыты или, в лучшем случае, считались бы ничтожествами, недостойными своих притязаний, ради осуществления которых они и палец о палец не ударили. А если они не соответствуют нашим интересам, то что было сделано для того, чтобы такое соответствие появилось? Проявили ли мы желание сделать их чем-то большим, нежели средствами их собственной деградации, позора и гибели?

Парижский парламент, который должен признать (а не назначить) регента согласно законам королевства, готов его признать и зарегистрировать в том случае, если бы удалось организовать с ним встречу в их юрисдикции, учитывая, что только на своей территории они могут выполнять имеющиеся у них функции: ибо править из любого места – привилегия монарха. Они могут вывести свои функции за пределы имеющейся у них юрисдикции, только если это будет позволено другими державами.

Мне хорошо известно, что мелкие интриганы, сплетники и заносчивые, глупые болтуны, которые хуже обоих указанных видов людей, хотят обесценить гибнущую добродетель великой нации. Но пока они болтают, мы должны сделать выбор: или они, или якобинцы. Других вариантов нет. Что же до тех, кто по собственному довольству так и не увидел в принцах мудрости, чести или усердия и ныне думает о себе хорошо, а об остальных плохо, то истина вынуждает меня заявить: относительно самих себя они ошибаются, как и в отношении французских принцев, магистратов, знати и духовенства. Вместо того чтобы вызывать у меня презрение и недоверие по отношению к этим несчастным, вместе с нами борющимся против якобинцев, они позорят самих себя и в моих глазах теряют всякое значение.

Найдется, правда, и несколько благородных французов, говорящих то же самое. Те из них, кого я лицезрел лично, на мой взгляд – отличные солдаты, но на их суждения и размышления о политике я бы не стал полагаться, так же, как и на их познания о собственной стране, ее законах и устройстве. Они, хоть и не враги, но все же и не друзья порядка внутри их же государства – ни для принцев, ни для духовенства, ни для знати. Они радеют за монархию, скорее даже за бывших короля и королеву. Во всем же остальном они – якобинцы. Боюсь, они – или, по крайней мере, некоторые из них – даже общались с нашими министрами и пытались убедить их, что дела во Франции пойдут лучше, если править ей будут союзники, пусть и при помощи местных землевладельцев либо же принцев, имеющих законное право на руководство этой страной. А если французы и должны участвовать в замирении собственной страны, то только такие, которые оставались нейтральны и никак не участвовали в революционных событиях[7].

Я подозреваю, что распространители этих мнений являются обыкновенными наемниками – хотя и не лишенными чести и достоинства – и с одинаковой радостью пошли бы служить как под начало России, Австрии или Пруссии, так и под начало регента Франции. Возможно, они не обладают желаемым влиянием при его дворе и потому придерживаются подобных мнений. А может, они столь безразличны к вопросу восстановления собственности, потому что в старой Франции они ей не обладали. Да, они чрезвычайно льстивы по отношению к иностранным министрам и дворам. Все мы люди, все мы любим слышать о том, сколь велика наша власть и развиты наши способности. Если мы честолюбивы, то завидуем своим партнерам и боимся их возможностей. Из всех видов лести самым эффективным являются утверждения о том, что вы можете управлять делами другого государства лучше, чем его наследные хозяева. Так льстят естественному для всех людей инстинкту завоевателя. Именно этот инстинкт главенствовал при разделении Польши. Державы, это разделение совершившие, были убеждены вероломными поляками, а может даже и сами поверили, что их вторжение будет благом для польского народа, особенно для простых людей. Как бы ни развивались впредь польские дела, я убежден, что Франции будет куда лучше не под иностранной пятой, а под руководством представителей ее собственного короля и ее древних сословий.

Мне кажется, что я знаю Францию не хуже тех людей, которых союзные дворы поставили заведовать обсуждаемой проблемой. И я обладаю настолько же поверхностным и тщеславным мнением о себе, как и все остальные люди. Но если бы я мог единолично командовать всеми военными силами Европы, то уверен, что даже получив взятку от богатейшей французской провинции, я не стал бы вмешиваться в дела этого королевства, если бы вмешательство это не находилось в полном соответствии и согласии с естественными, законными интересами указанной страны, выраженными духовенством, военными, некоторыми корпоративными институтами юстиции и горожан, составляющими под властью монарха (я не устаю этого повторять) французский народ таким, каким он фундаментально и является. Ни один приличный политик не стал бы вмешиваться в этот процесс при любых иных обстоятельствах.

Строй этого королевства по сути своей монархичен. Европейское государственное право никогда не признавало там иной формы правления. Европейские владыки по этому праву обладают возможностью, желанием и долгом знать, с каким правительством должны взаимодействовать и какое могут признавать, находясь в федеративном сообществе – или, иными словами, в межгосударственной европейской республике. Это ясно и неоспоримо.

На какое иное и дальнейшее вмешательство во внутренние дела другого народа имеем мы право, как и на любой иной политический вопрос, нельзя дать четкого и однозначного ответа. Наши соседи – люди. И кто возьмется указывать, при каких условиях можно, а при каких нельзя вмешиваться в дела других людей, будь то отдельные личности или коллективы, хоть в виде безвозмездной помощи им, хоть в виде заботы о своей собственной безопасности, если такая необходимость налицо? Обстоятельства все время меняются, направляя представления о благоразумии и свободе действий. Только общие принципы, остающиеся вечными, должны определять наше поведение в соответствующих условиях. Современные исследователи общего права по большей части прореспубликански настроены и, по-моему, всецело выступают за право народа (словосочетание, извращение смысла которого может привести к самым опасным последствиям) вносить любые изменения в фундаментальные законы собственной страны. Однако если страна разделена, эти же писатели выступают против свободы индивида самостоятельно выбрать себе один из враждующих лагерей[8]. Вмешательство в дела других народов – и правда! – всегда должно быть правом, пока привилегия помогать другим и беречь их от зла является таковым; обстоятельства же могут превратить это право в обязанность. Все зависит от того, будет ли данное вмешательство bonâ fide видом безвозмездной помощи по отношению к одной партии и мерой превентивной самозащиты, или же, прикрываясь заявлениями о помощи, вы хотите усугубить проблемы страны и добиться ее полного уничтожения. По правде говоря, осуждению справедливо подвергается не само вмешательство или воздержание от такового, а чудовищность этого действия или же его предательский характер.

А потому державу, которая вмешивается в дела другого народа, не имея поддержки ни одной из внутренних ее фракций, вполне справедливо и даже неизбежно придется обвинить в непопадающих действиях. Маловероятно, чтобы все эти фракции были одинаково враждебны интересам собственной страны или менее способны к их формулированию, нежели иностранцы, совершенно от этих интересов далекие, не понимающие действующих в этих интересах сил и имеющие лишь отдаленное, слабое и вторичное к ним отношение. Иногда нужен отстраненный, но радеющий за примирение судья. Однако его задача – сглаживать разногласия, а не законодательствовать. И этого нельзя не понимать до конца. Даже те, кто, стремясь к предполагаемому благу для собственной страны, пользовались раздорами соседних государств ради их погибели, не станут открыто предлагать игнорировать их граждан, но вместо этого воспользуются ими так, чтобы те были проигнорированы фактически. В некоторых случаях они предлагают то, что точно послужит поводом к игнорированию, в других – нечто еще более худшее. Они посоветовали министерству, «чтобы ни один француз, сформулировавший ясную позицию или принявший активное участие в решающих событиях Великой революции – на стороне революционеров или против них – не был допущен к участию в политике страны, имел положения, пользовался доверием или получал должности даже при условии полного подчинения руководству союзных держав». Хотя кажется, что подобный совет должен был сразу быть отвергнут, но все же, поскольку он оказался довольно успешным, я считаю правильным рассмотреть его подробно.

И сначала я спросил себя: а кто эти французы, которые – учитывая положение их собственной страны в последние пять лет – из всех европейцев одни только не сформировали ясной позиции или отказывались принимать какое-либо участие в происходящем?

Вспоминая все те имена, что называются в связи с этой Великой революцией во всех областях человеческой жизни, мне не удалось припомнить никого, кто бы сохранил к ней стоическую апатию, кроме принца Конти. Это неотесанное, глупое, эгоистичное, свиноподобное трусливое животное, презираемое всеми, и правда – за исключением одной провальной попытки бежать – сохраняло полный нейтралитет. Однако его нейтральность, которая вроде как должна сделать его достойным доверия и более привлекательным для сотрудничества, нежели принц Конде, никак никому не поможет. Его умеренность не смогла даже уберечь его от тюрьмы. Союзным державам сначала придется его оттуда вытащить, прежде чем они смогут воспользоваться силами этого великого нейтрала.

Кроме него я не вспомню ни одного талантливого человека, который своим голосом, пером или мечом не был бы участником этих событий. В такое время, и правда, ни один достойный человек не мог остаться нейтральным. Во Франции изначально произошло два великих переворота: свержение правления церкви и государства и создание республики на базе атеизма. Их главным двигателем был Якобинский клуб, отщепенцы которого на тех же принципах создали другое недолгое учреждение, именуемое Клубом восьмидесяти девяти[9], которым в основном руководили выходцы из королевского двора, в свою очередь виновные не только в общих с якобинцами преступлениях, но и в том, что предали своего благодетеля и господина. Осколки этой партии, которые мы имели возможность наблюдать, сохраняют те же принципы, цели и средства. Единственное расхождение в их рядах касается власти: в борьбе за нее они походят на прибой – одна волна сменяют другую, более сильная партия одолевает более слабую. Так Лафайет на какое-то время оказался сильнее герцога Орлеанского, а потом герцог Орлеанский одолел Лафайета. Бриссо победил герцога Орлеанского. Барер, Робеспьер и иже с ними одолели их обоих, затем обезглавив. Те, кто не были роялистами, так или иначе участвовали в этих событиях. И если уж определять степень вовлеченности, то максимум ее должны получить зачинатели. Создатели, изобретатели и придумщики того ужасного плана кажутся мне наименее заслуживающими нашего доверия или уважения. Мне довелось видеть тех, кого изначальные повстанцы считали лучшими своими представителями, и я хорошо осведомился об остальных. И могу со всей уверенностью заявить, что зло, порожденное их проектами, не вызывает у них – ни у кого из них – даже малейшего признака раскаяния. Конечно же, их одолевают разочарование и досада, но никак не раскаяние. Они же атеисты. Это отвратное неверие, которое нередко переходит в фанатизм, заставляет их исключить из числа государственных принципов жизненно важный принцип физического, морального и политического мира, пустое место которого они заполняют мириадами абсурдных измышлений и уловок. Неспособные к здравому спокойствию, достойным деяниям или разумному мышлению – сидя заграницей, куда (погубив все) они бегут вместе с невинными жертвами их же безумия – в это самое время они производят коричневую субстанцию воображаемых государственных устройств, словно и не уничтожили только что своими нечестивыми дурацкими капризами величайшее государство на свете.

Впрочем, именно такие или подобные таким – виновным, но не раскаявшимся, презирающим других и самих себя – люди утверждают, что мы должны вести переговоры с якобинцами, которые, как им видится, способны прислушаться к голосу разума. По-моему, они льстят себе, если думают, будто одинаковые привычки, сформированные совместными измышлениями, близостью характера и согласованностью основных принципов, в состоянии помочь им договориться и склонить тех к хотя бы частичному признанию монархии. Думать так – значит абсолютно не понимать человеческой природы. Парочка отколовшихся от якобинцев еретиков вряд ли могут стать друг другу надежными союзниками. Совместное предательство – плохое основание для взаимного доверия. Недавние разногласия – самые острые, а удары, полученные или нанесенные союзниками, труднее всего сглаживаются. Народ Франции во всех своих ипостасях в тысячу раз скорее послушает принца Конде или архиепископа Экс-ан-Прованса, или епископа Сен-Поля, или монсеньора де Калазе, нежели Лафайета, Дюмурье или виконта де Ноай или епископа Отена, или Некера, или его последователя Лалли-Толендаля. К первым он не испытывает никакой враждебности, кроме той, что вызвана разницей в политических взглядах. Вторых же он считает предателями.

Первые – христианские роялисты, люди, с одинаковой страстью желавшие изменений и противостоявшие инновациям в фундаментальных вопросах церкви и государства. В них никто не сомневается. Соответственно, им и надо вверить восстановление церкви и государства. Странно было бы исключать их из решения таких вопросов. Если бы (Господь, упаси!) с Англией случилась бы такая же катастрофа, как и с Францией, и ответственность за возрождение нашей монархии легла бы на венский двор, то, думаю, было бы невероятно странно возражать против участия господина Питта или лорда Гренвилля, или господина Дандаса, в исполнении данного предприятия, ибо в прошлом (а как мне кажется, и в будущем) они твердо, мужественно и всеми своими немалыми силами защищали монархию и законное правление своей страны. Я уверен, что если бы сам я в то время оказался в Вене, я – как человек, англичанин и роялист – запротестовал бы против таких суждений, как протестую сейчас против нелогичного и опасного принципа действия, использование которого не может не заставить тех, кто хочет поддержать корону, крепко задуматься о последствиях выбора стороны конфликта, и задаться вопросом: а не случится ли так, что за свою публичную и ревностную преданность делу роялизма они могут совершенно лишиться доверия и возможности участия в тех делах, которые касаются интересов коронованных особ.

Таковы имеющиеся партии. Я уже сказал, и сказал не лукавя, что мне не знакомы те, кто бы остался нейтральным. Но в качестве общего рассмотрения общего принципа выбора нейтральных личностей в таких случаях, как этот, я считаю нужным сказать, что он приводит нас к следующему шокирующему выводу: мы должны исключить честных и способных людей, не дав им служить нашей общей цели, и доверить наши самые сокровенные интересы и наше процветание в руки нерешительных людей, людей, неспособных выбрать сторону и не обладающих смелостью открыто выступить в защиту того или иного принципа.

Такие люди бесполезны по одной простой причине: их вообще ничего не волнует. В лучшем случае их можно использовать в качестве наемников. Да, они не совершали серьезных преступлений – но только потому, что слишком ленивы умом, чтобы подняться до высот порочности. Они не ястребы, не коршуны. Они – жалкие курицы, предел высоты полета которых – навозная куча или насест. Они трясутся перед творцами настоящих ужасов. Они их уважают, соблюдая при этом безопасную и почтительную дистанцию. Не было никогда еще злобного и низкого ума, который бы не уважал бесстрашного и одаренного злодея. В глубине своей души они верят, что лишь такие мужественные злодеи подходят для великих свершений. Если вы отправите их для работы с такими людьми, то они тут же окажутся в их власти. Да они даже не смогут смотреть своим противникам в глаза. Они рождены для того, чтобы им подчиняться, а не для того, чтобы повелевать ими или их контролировать.

Уж эти-то люди точно смогут без отвращения наблюдать за злодеяниями, смогут взирать на попрание добродетели, не испытывая жалости. Потому-то их и считают трезвомыслящими и невозмутимыми. Но у них есть и другие качества характера, пусть и чуть иного рода, которые уж точно смогут отвратить их от исполнения собственного долга. Они послушны, робки, слабы и инертны там, где дело касается чужого благосостояния. В таких обстоятельствах, так как у них нет причин действовать, они не видят ни одной реальной к тому возможности и полностью лишены всяких ресурсов для действий.

Поверьте тому, кто многое видел и кое-что подметил. В течение жизни мне довелось лицезреть немало людей такого рода. Как правило, их выбирают потому, что у них нет своего мнения, и потому, что их можно заставить принять любую точку зрения своего нанимателя (от которой они не отступятся ни вправо, ни влево) безо всяких споров или вопросов. Единственное, что волнует такого рода людей, когда им в руки попадает забота о чужих делах, так это то, как бы на них нажиться. Те, с кем им придется работать, для них не будут представлять противников, которых надо одолевать, но станут друзьями, с которых можно что-нибудь поиметь. А потому такие люди всегда будут систематически предавать какую-то часть оказанного им доверия. Вместо того чтобы думать, как защищать вверенную им позицию до самого конца, и, если придется отступить, как отдать по минимуму, такие люди будут озабочены вопросами о том, сколькими интересами своих нанимателей можно пожертвовать. Думая только лишь о себе, они понимают, что если будут ревностно служить своему начальству, то наживут враждебность со стороны противника. Но их-то задача – наладить с ним отношения, да так, чтобы к моменту заключения мира разделить с ним добычу. Человека такого рода я бы не стал делать судьей даже в споре за рыбный прудик, ибо если бы ил пруда он присудил мне, то воду, что питает пруд, он отдал бы моему противнику. А в серьезном деле я бы точно хотел, чтобы мой представитель обладал качествами миротворца; чтобы он был чеcтным, открытым и справедливым, мягким по натуре и характеру, дабы уметь смягчить враждебность и завоевать доверие. Он не должен быть ненавистен тому, с кем имеет дело из-за личных обид, насилия, обмана или, что куда важнее, неумения достигнуть своей цели в предыдущих предприятиях. Я бы удостоверился, что используемый мной переговорщик действительно преследует мои интересы, что он так же предан делу, как и я, и демонстрирует это, что он показывает себя не нанятым защитником, а принципиальным приверженцем дела. Во всех переговорах важно, чтобы никому и в голову не пришло, будто он сможет переманить твоего представителя. Я бы не стал вверять дело роялизма человеку, который, проповедуя нейтральность, наполовину является республиканцем. Ведь так противник без борьбы уже выиграл полдела, а в оставшейся половине имеет немалое преимущество. Наличие общих взглядов между твоим противником и твоим представителем дает первому преимущество в любом споре.

Перед тем как завершить обсуждение относительно нейтрального представительства (которого, как я считаю, не существует, а если и существует, то не должно применяться), я хочу добавить еще пару замечаний о том деле, из-за которого, по-моему, к нему и обратились.

Во всем, что мы делаем, будь то во время борьбы или же по ее завершению, необходимо постоянно держать в уме природу и характер нашего противника. Якобинская революция совершена руками безродных, ничтожных людей дикого, варварского ума, легкомыслия, самонадеянности и наглости; совершена аморально, бесчестно, глупо. Чем же тогда они смогли одолеть свои бесчисленные дефекты и сделаться жуткими даже для самых стойких умов? Одним и только одним – правда, это их качество стоит многого – энергией. Во Франции все попало в кислоту, в разлагающееся общество, и выделиться там можно только с помощью предприимчивого духа и энергичного ума. Если мы вступим в схватку с этой чудовищной и поразительной энергией, не оглядывающейся ни на Бога, ни на человека, вечно неусыпной, вечно неуемной, не знающей отдыха, никому не дающей ни часа покоя; если мы вступим в схватку с этой энергией, будучи вооруженными банальностями, тривиальными максимами, пустячными старыми афоризмами, сомнениями, страхами и подозрениями, вялым, неуверенным колебательством, формальным, канцелярским духом, отводящимся от цели любым препятствием, всегда готовым уступить или, в лучшем случае, увернуться, – нас ждет безграничная бездна, уберечь от которой может разве что Проведение. Мы должны вступить в схватку со злобной и хаотичной энергией, вооружившись мужественной и разумной силой. А так как добродетель ограничивается собственными ресурсами, мы едва ли будем стеснены в данного вида средствах, набор которых предоставлен нам в распоряжение нашей моралью.

Я не оспариваю преимуществ взаимного недоверия. В нашем мире без него никак не обойтись. Кто-то из древних даже сказал, что оно составляет основу благоразумия. Но то, что отражено в афоризмах, всегда ли оказывается истинным и соответственным на деле? Недоверие оказывается хорошим или плохим в зависимости от нашей позиции и цели. Недоверие – принцип оборонительный. Он для тех, кому есть что терять и есть чего бояться. Но во Франции нам терять нечего. Мы собираемся уничтожить тамошнюю власть, мы собираемся взять страну штурмом, наскоком, хитростью или всем вместе сразу. А потому в основу нашей политики должен быть положен риск, а не осторожность. В данном случае выбор в его пользу является менее ошибочным.

Мир будет судить о духе наших действий в тех областях Франции, которые попадут под нашу власть, по тому, как мы действуем в тех регионах, которые уже оказались в наших руках. Наша мудрость не должна быть плоской. Другие времена, возможно, потребуют других подходов, но в это жуткое время наша политика должна быть смелой, решительной, мужественной и добросовестной. Мы должны быть максимально открытыми. Такова королевская, повелительная политика. И пока мы будем ее придерживаться, то сможем быть законодателями. Но мы никогда не сможем принять власть на себя, если будем бояться последствий этого шага. А посему мы должны со всей серьезностью следовать принципу: не дать себе волю при первой же возможности заполучить неправомерное преимущество. Ибо в случае, если хоть раз сыграем грязно, то научим тому же остальных, а уж тогда нас быстро перехитрят и одолеют. Испанцы, пруссаки и Бог его знает кто еще ради собственных интересов пожертвуют нами. И вместо того чтобы возглавить великую конфедерацию и стать первыми судьями Европы, мы благодаря нашим же ошибкам обернем грандиозный замысел тысячью мелких эгоистичных споров. Враг победит, и нам придется жить при нестабильном и зависимом от чужой воли мире, будучи ослабленными, подавленными и опозоренными, пока вся Европа, включая и Англию, будет совершенно беззащитна перед якобинскими идеями, интригами и оружием. Что же касается короля Франции, формально являющегося нашим другом и союзником, то мы все же будем считаться его врагами. Из-за этого противоречия, боюсь, несмотря на наши усилия, все наши действия будут выглядеть обманчивыми или, по крайней мере, наша политика запутается настолько, что мы сами себя ими свяжем.

Вспомним про Тулон. Я с величайшей скорбью узнал, что, приняв к себе флот французского короля, мы немедленно разоснастили его и сняли с его кораблей мачты, вместо того, чтобы держать их наготове к отходу на случай катастрофы и для того, чтобы оправдать оказанное нам доверие – то есть сохранять их для владельца, одновременно применяя на пользу нашей общей цели. Ныне эти корабли находятся в таком состоянии, что, если нам придется эвакуироваться из Тулона, то они, несомненно, либо достанутся врагу, либо будут нами же и сожжены. Знаю, некоторые думают, что это хорошо. Но англичане должны быть не хуже древних афинян, а господин Питт – не хуже Аристида.

Неужто нам настолько не хватает ресурсов, что мы ничего не можем сделать с восемнадцатью или двадцатью линейными кораблями, кроме как сжечь их? Если бы мы бросили клич французским морским офицерам-роялистам – которых насчитывается не одна сотня – дали бы им возможность выбрать моряков, которым бы они могли доверять, а нехватку кадров заполнили бы собственными средиземноморскими морскими кадрами, коих по Италии разбросаны тысячи, и отдали бы все это под командование трезвомыслящих англичан, добавив туда таких же трезвомыслящих английских подчиненных, Вест-Индия до сих пор была бы нашей. Можно было бы возразить, мол, эти французские офицеры захватили бы ее во имя короля Франции и не отдали бы ее нам. Пусть так. Пусть Карибские острова не были бы нашими, зато они не стали бы якобинизироваться. Но даже такое возражение было бы ложным. Ведь эти люди на словах и на деле были бы нашими. Все дело в лжепринципе недоверия, который невозможно воплотить, не имея явного превосходства в силе. Кто платит, кормит и одевает, тот и должен управлять. Но тут я вынужден сказать честно: если бы все французские острова на Карибах оказались бы в нашей власти, их не следовало бы под ней удерживать. Их следовало бы по чести разделить. Это серьезный политический вопрос, имеющий множество взаимосвязей и аспектов. И сейчас я лишь вскользь его касаюсь, опровергая вышеозначенное возражение внутри описания проблемных последствий, которые неожиданно для нас оборачиваются натуральным вероломством, смешением союзника с противником, из-за того, что оба они принадлежат к одной территории.

Я твердо уверен, что Тулон нужно сделать примером того, как мы обращаемся с французским городом, поддерживающим короля. А потому он должен находиться в сфере влияния – как гражданской, так и военной – союзников. Однако единственный способ удержать эту завистливую и разнонаправленную группу стран от взаиморазорения собственных частей и риска потери целого – нужно отдать город под номинальное правление регента, при условии, что его подчиненные будут утверждаться нами. Это я считаю абсолютно необходимым для сохранения баланса между союзниками. Иначе, по-видимому, испанцы, которые совместно с нами удерживают город, супротив нашим общим интересам совершенно разумно сочтут нас абсолютными хозяевами Средиземноморья, владеющими Гибралтаром с одной стороны и Тулоном с другой, и это притом, что мы чуть ли не в открытую заявляем, что собираемся захватить всю Вест-Индию, оставив обширные, большие и слабые испанские владения в регионе полностью в нашей власти без возможности уравновесить ее хотя бы чуть-чуть? Нет ничего более опасного для государства, нежели чрезмерная самоуверенность при полном отсутствии понимания, чего хотят или боятся другие страны. Испании кажется, что она видит, как мы пользуемся преимуществом неразберихи, царящей во Франции, чтобы не дать ей и, соответственно, всем остальным защитить себя, и в конечном счете сделать испанскую монархию периферией. Если бы Испания видела происходящее в правильном свете, будьте уверены, она бы не стала думать ни о какой иной политике, кроме политики немедленного уничтожения якобинства. Но ее министры – довольно поверхностные (мягко говоря) политики. Неудивительно, что они не слишком заинтересованы в таком исходе или же уравновешивают его соображениями обычной политики, то есть вопросами распределения власти между государствами. Если мы открыто попытаемся уничтожить сложившийся баланс сил, особенно на море и в торговле, как в Европе, так и в Вест-Индии (притом, что последняя является для них чувствительным и уязвимым местом), из страха того, что Франция может сделать для Испании, чего же удивляться, что Испания, страна куда слабее нашей (слабее, правда, насколько вообще может быть слабой столь огромная империя), будет бояться нашей неконтролируемой власти, которую мы сами себе вручили под предлогом возрождения прежней монархической власти во Франции? И не важно, правы мы, в общем, так поступая, или нет. В наших отношениях с Испанией при воплощении таких принципов действия совершенно нереально создать настоящий союз. А если от союза отвалится Испания, вскоре отвалится и Неаполь. Пруссии вообще ничего не надо, кроме обогащения в происходящей неразберихе. Италия сломлена и раздроблена. Швейцария якобинизирована, боюсь, немногим менее, чем полностью. Я давно уже и с болью наблюдаю, как прогрессируют в этой стране французские принципы. Дальше падать уже некуда. Удержание Тулона, которое, если все сделать правильно, может стать нашим величайшим преимуществом, окажется нашим величайшим несчастьем. Чем больше там наших войск, тем больше будет причин и поводов для раздоров между союзниками. И мне известно всего одно средство не допустить этого: сделать нашу политику гораздо проще. Наше положение неизбежно показывает всем нашим союзникам, что мы заняли его не просто так. А это – проблема, и вместо того, чтобы усиливать ее, мы должны всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами ее уменьшить.

Давайте же посмотрим, каково основное (не говоря уже о других) последствие этого нашего положения. В Тулоне два пропускных пункта – английский и испанский. Английский, согласно нашей политике, вообще не пропускает роялистов. Испанцы создали свой – боюсь, безо всяких принципов работы и не особо задумываясь. Однако благодаря глупой, низкой и завистливой политике с нашей стороны все роялисты, которых мы могли бы счесть наиболее полезными и преданными делу, оказались не в наших руках. Их господами стали испанцы. Что же до жителей самого города, то они являются разносчиками якобинства, доставшимися нам не по здравому решению, но из-за страха. Обитателей Тулона можно описать парой слов: «differtum nautis, cauponibus atque malignis». То же самое верно и в случае остальных морских портов.

Еще одна вещь, которую я не могу понять, – это отправка за епископом Тулона и последующий отказ ему во входе в город. Эта выходка противоречит как декларациям, так и практикам союзных держав. Король Пруссии – и тот поступил лучше. Когда он взял Верден, то восстановил и епископство, и самого епископа. Когда он уже счел себя властителем Шалона, то вызвал епископа из Фландрии и отдал ему пустующее место. Австрийцы восстанавливали духовенство на всех территориях, которые им довелось захватывать. Мы же сами предложили восстановить и веру, и монархию, но в Тулоне не восстановили ни того, ни другого. Скорее всего, якобинские санкюлоты или какая-то их часть воспротивились бы данной мере, ибо скорей бы хотели иметь вместо настоящего духовенства шутов-атеистов, которых они изводили бы до тех пор, пока последние вместе со всей честной братией не вышли бы публично (в Париже и других городах) и не объявили бы себя лицемерами, никогда не верившими в Бога и отказывающимися впредь проповедовать какую-либо религию. Если мы сейчас позволим нашим якобинцам делать, что они захотят, то отдадим формирование института управления – государственного и церковного – не королю Франции, которому как защитнику, правителю, а по сути – и главе Галликанской церкви, принадлежит право назначать епископов, и который назначил епископа Тулона, так вот: не ему и даже не королю Англии или Испании, а безродным якобинцам какого-то порта отдадим мы pro tempore это суверенное право. А отбросив данную часть религиозного вопроса, мы потеряем серьезный инструмент воссоздания Франции. Мы не можем обманываться по поводу подлинной природы текущего ужасного конфликта. Идет религиозная война. Несомненно, она включает в себя множество других общественных интересов, помимо собственно религии, но по сути своей она – религиозная. Именно посредством уничтожения религии думают наши враги достичь воплощения своих взглядов. Французская революция – одновременно безбожная и фанатичная – ничего иного ни для Франции, ни для других стран не желала. Взгляните-ка на действия Национальной Ассамблеи с первого дня ее самопровозглашения в 1789 году до этого самого момента, и вы поймете, что половина из них прямо касается именно этого вопроса. А духом его, на самом деле, пропитаны они все. Институт церкви, называемый «Гражданской церковью», в свете всего происходящего был установлен, только чтобы временно развлекать народ – о чем постоянно говорится на всех их собраниях, – до тех пор, пока они безбоязненно не смогут полностью уничтожить всякое упоминание о религии и начать мечом преследовать христианство по всей Европе. «Гражданское духовенство» не имеет отношения к религии: оно является частью и инструментом ужасного заговора против всякой морали. Именно поэтому в английских поправках к договору, предложенному в Сан-Доминго, мы разумно отказались терпеть такого рода предателей и шутов.

Данная религиозная война, в отличие от всех прошлых, представляет собой не борьбу сект, но войну против всех сект и всех религий. Вопрос не в том, чтобы снять католицизм и поставить протестантизм. При нынешнем состоянии мира такое желание было бы чересчур жалким. Наше дело – оставить обсуждение религиозных противоречий ученым, по возможности ослабляя враждебность между всеми участвующими в их обсуждении сторонами. В текущих мировых условиях христианский политик должен защищать то общее, что есть в различных толкованиях религии, а не рисковать уничтожением самой религии, в фанатичном рвении давя на имеющиеся в доктринах различия. В нашем великом союзе состоят страны со всевозможными формами правления и культа. И несмотря на различие этих форм, мы все фактом самого правления согласились, что правление как таковое необходимо. Тот же принцип должен вести нас и в религиозном вопросе: постараться приспособить форму не к нашим конкретным о ней представлениям (тут у нас мало общего), а к тому, чтобы как можно лучше достичь великих и общих целей нашего союза. Будучи политиками, мы должны знать, какие из этих форм лучше всего согласуются с государственными интересами, которые мы защищаем и продвигаем. Нельзя сомневаться в том, что католицизм, являющейся основной религией во Франции, должен сопровождаться французской монархией. Мы знаем, что монархия не сможет просуществовать без священноначалия – нет, даже без видимости священноначалия – и пары месяцев; на самом деле она не сможет просуществовать и пары часов. Вот какова продолжительность ее жизни, если из-под нее выбито данное основание. Впрочем, то же самое случится, если оно окажется сломлено или ослаблено.

Если Богу будет угодно даровать союзникам возможность восстановить мир и порядок в этом сосредоточии войны и хаоса, я бы – как я уже сказал в начале этой работы – первым делом восстановил бы все прежнее духовенство. Ибо у нас перед глазами находится более чем достаточное доказательство, что вне зависимости от того, начнут ли они с нами теологический диспут или же нет, они не запятнали себя атеизмом – великим политическим злом нашего времени. Надеюсь, что мне не придется извиняться за сказанное, ведь я отнюдь не считаю, будто религия ничего не значит в отрыве от политики: я так не думаю, и надеюсь, что такого вывода не сделать из моих слов. Но в данном случае я касаюсь проблемы именно в политическом контексте. Я говорю и о политике в целом. А политика в целом – это тоже святое дело.

На юге Франции и в других ее областях много – может, полмиллиона, а то и больше – тех, кто зовет себя протестантами. Некоторые утверждают, что их еще больше, но я полагаю, что назвал верное число. Мне жалко признавать, что с начала восстания они вели себя ужасно и неизменно участвовали во всех его отвратительных и бесчеловечных эпизодах. Их духовенство – это такие же атеисты, как и те, кто примкнул к конституционным католикам, только злее и наглее. Трое из них за совершенные ими преступления даже получили награды от своих республиканских пособников.

Вместе с восстановлением прежней католической религии во Франции нужно будет восстановить и прежнюю кальвиновскую религию для тамошних протестантов, обеспечив ее всеми возможными гарантиями и привилегиями. Но ни одного священника, связанного с этим восстанием, после восстановления религий остаться не должно. Если получится так, что какая-то община останется без священнослужителей, то синоды тех мест, где в основном исповедуют кальвинизм и говорят на французском, должны будут найти на их место людей, имеющих приличную репутацию и не запятнавших себя якобинством. Пресвитерианское учение, как мне кажется, должно быть восстановлено со всем рвением, а люди, исповедующие эту религию, должны быть принуждены к его сохранению. Нельзя терпеть человека, который, пользуясь лживым и лицемерным предлогом свободы совести, защищает свою бессовестность. Представитель короля также должен иметь место в их синодах, как это было до отмены Нантского эдикта. Я понимаю, что данное учение располагает людей к республиканизму, но это все равно учение, и оно все равно является лекарством (каким бы то ни было) от извращенных и непокорных привычек, которые на время стали господами в умах тех людей. Подавленный республиканизм вполне может найти себе место в государственной мозаике. Можно ввести практики проверок и личной ответственности среди учителей и старшин пресвитерианского духовенства. Ибо в подобные нашим времена нужно понимать, что народ следует учить тому, как можно собираться, объединяться, делиться и организовываться в иные формы, помимо якобинских клубов. Пусть не выйдет у нас создать тут лучшего вида протестантизма под властью монархии, зато хоть создадим приличную христианскую церковь, верную фундаментальным положениям веры, и, чего мы и хотим, способную делать из людей полезных членов общества. Ведь именно неразумный отказ от учения подверг гугенотов эрозии неприличных мнений и недостойного поведения. Версальский эдикт 1787 был результатом благого к ним отношения со стороны последнего короля, но был изменен развязной глупостью его же министра-атеиста, кардинала де Ломени. Этот опасный министр в Версальском эдикте отказался следовать мудрому курсу Нантского эдикта. Веротерпимость была распространена на «некатоликов» – опасную формулировку, обозначавшую кого угодно и прекрасно выражавшую практически фатальное безразличие по отношению к благочестию. Я говорю за себя и не хочу никого отвратить от принятого вероисповедания. Различия между ветвями христианства, которые прошли путь от враждебности до соперничества, вполне могут оказаться полезными для дела религии как таковой. Ведь благодаря умеренному соперничеству в людях продолжает жить дух истовости. А вот те, кто с легкостью меняют принятую религию (смена религии после серьезного размышления дело нечастое), особенно если эта перемена вызвана политическими соображениями, так же легко скатываются в безразличие и пренебрежение ею, а то и сразу в атеизм.

Встает и еще один вопрос – относительно будущей формы правления во Франции. Мне кажется, манифест (который я прочел до того, как написал основную часть этой работы) отлично подмечает, что его решение необходимо отложить до достижения мира.

Если наша политика ведет нас к свершению великой и практически тотальной политической революции в Европе, мы серьезно должны отнестись к рассмотрению последствий того, что намереваемся сделать. Некоторые видные люди высказывали опасение, будто восстановление в Европе монархии может привести к тому, что новоустановленный строй окажется опасным для свободы и счастья своих подданных, а также для безопасности других государств. А потому они считают, что следует несколько видоизменить эту монархию. И эти люди слишком значительны, как по силе своего ума, так и по положению, а заодно и по моему к ним уважению, чтобы пропустить их слова мимо ушей.

Что касается государственной мощи Франции и ее роли в международных отношениях, то, хочу признаться, мне кажется, что они находятся в страшном упадке. Несомненно, близость Франции делает ее естественным и подходящим объектом нашей зависти и осмотрительности вне зависимости от формы ее правления. Но есть серьезная разница между стремлением к защите собственных интересов и стремлением к полному уничтожению Франции. Если бы на карте было всего две страны, то, признаюсь, такая политика могла бы оправдать желание ослабить нашего соседа до уровня частичной или полной от нас зависимости. Но европейская политическая система многогранна и невероятно сложна. Сколь бы опасной с этой точки зрения ни была для нас Франция, она не настолько опасна для остальных государств. Наоборот, я твердо уверен, что свободу в Европе нельзя уберечь, иначе как сохранив Францию великой и обладающей весом державой. Нынешний план, очевидно, одобряемый нашим монархическим союзом или, по крайней мере, двумя его ведущими лидерами, подразумевает совершенное уничтожение ее мощи. Ибо Великобритания хочет полностью лишить ее колоний, международной торговли и военного флота. Австрия же собирается отторгнуть ее пограничные области от Швейцарии до Дюнкерка. Они также хотят создать в ней слабое марионеточное правительство, заставив его силой оружия других стран и не ориентируясь на естественные интересы самого королевства вести такую внутреннюю политику, которая бы позволила надолго сохранить то шаткое положение, что есть и при якобинстве, когда неясны права собственности, а это неизбежно приведет к разрушению и дестабилизации управления страной, буквально его аннулировав или же отбросив обратно в состояние нынешнего хаоса. А нет более ужасного положения для страны, чем это. Государство, имеющее выход к морю, но не имеющее ни военного флота, ни возможности вести международную торговлю! Континентальная держава, не имеющая буферных областей на тысячи миль и при этом окруженная мощными, воинственными и амбициозными соседями! Возможно, Франция согласится с потерей колоний и способности вести международную торговлю, но от обеспечения собственной безопасности она не откажется. Если же, вопреки всем ожиданиям, имея столь слабое и никудышное правительство, в этой стране останется хоть капля прежней энергии, то она предпримет все, чтобы восстановить безопасное для себя положение, что повлечет за собой столетнее кровопролитие в Европе. Чего Франции стоило заполучить эти пограничные области? Чего будет стоить их возвращение? Австрия думает, что отсутствие буферных областей не позволит Франции защитить Нидерланды. Но без нормального пограничья Франция не сможет даже защитить саму себя. А вот та же Австрия в Нидерландах крепко держалась сотню лет и никогда не лишалась тех территорий вследствие войны, не будучи уверенной, что по достижению мира они будут ей возвращены. Все недавние угрозы ее безопасности никак не связаны с властью или амбициями короля Франции. Ибо они исходят из ее собственной плохой политики, разложившей все ее города и разобщившей всех ее подданных якобинскими новациями. Она губит собственные города, но при этом говорит: «Отдайте мне пограничные области Франции!». Но если мы вне зависимости от возможных исходов для самой Франции, прикрываясь словами о международной безопасности, возвеличим Австрию, то тем самым вызовем недовольство и тревогу со стороны Пруссии. Столь протяженное пограничье, отторгнутое от этой страны и отделенное от основной части Австрии, окажется ненадежным, если не воспользоваться средствами баварского курфюрста (курфюрста Пфальца) и других немецких князей или же не затеять предприятие, которое снова содрогнет империю.

Зайдем с другой стороны и предположим, что Франция настолько пала духом, что готова остаться голой и беззащитной на море и на суше. Разве не будет она тогда легкой добычей? Разве другие страны не захотят ею поживиться? Разве одна только Польша достойна расчленения? Нельзя же быть настолько по-детски наивными, чтобы думать, будто амбиции такого рода не могут быть повсеместными и что питать их могут только страны, находящиеся на соответствующих широтах и долготах. Вот потому-то, на мой взгляд, войны будет не избежать. Но я в состоянии себе представить, как могут столкнуться два указанных принципа: австрийские амбиции отрезать от Франции все больше и больше земли и французское нетерпение такого поведения, учитывая разложенное и взрывоопасное состояние страны. При таком конфликте как смогут другие державы остаться в стороне? Разве Пруссия не потребует себе компенсаций? А Австрия? А Англия? Разве удовлетворена она тем, что получила при разделе Польши? Никак нет. Германия должна за нее заплатить, иначе, по закону подлости, мы увидим, как Пруссия объединится с Францией и Испанией, а то и с какими другими странами, для сдерживания Австрии. И может статься так, что Англии еще придется подумать, на чью сторону в этом конфликте встать.

Я отлично понимаю, сколь трудно противостоять тому, что может послужить усилению собственной страны. Но я считаю, что ни одна страна не сможет усилить своих позиций, пока во Франции царит якобинство. Вот когда его не станет, тогда и надо будет серьезно думать, насколько ее ослабление может поспособствовать усилению международной безопасности, которую лично я всегда держу в уме. Помимо сдерживания чужих амбиций, неплохо было бы подумать и о смирении своих. Должен прямо сказать: я боюсь нашей мощи и наших амбиций. Боюсь, как бы ни стали нас слишком бояться. Смешно полагать, что мы – не люди, и что, будучи людьми, мы никогда не станем так или иначе бороться между собой. Можем ли мы сказать, что в этот самый момент каждый из нас не старается стать сильнее? Мы и так уже практически контролируем всю мировую торговлю. Наша империя в Индии – пугающа. Но если случится так, что мы будем управлять не только мировой торговлей, но и сможем без особого труда подчинить собственным капризам торговлю других стран, то, конечно, можно сколько угодно заявлять, будто мы не станем злоупотреблять этой невероятной и доселе невиданной властью. Но все остальные будут думать иначе. И рано или поздно неизбежно случится нечто такое, что сможет нас полностью уничтожить.

Что же касается Франции, то придется признать, что уже довольно долгое время она сохраняла свои территории. Фактически за весь прошедший век, будь то с помощью завоеваний или договоров, она получила меньше земель, чем любая другая континентальная держава. Исключая часть Лотарингии, не помню вообще, чтобы она хоть что-то получала – да, ни пяди. На самом деле присоединение Лотарингии было обусловлено только вопросами обеспечения безопасности границ. Ведь по сути эта территория принадлежала ей и ранее.

Как бы то ни было, я все вышеобозначенное рассматриваю с одной точки зрения: как препятствие в войне с якобинством, которое будет существовать до тех пор, пока союзные державы будут считать его уничтожение второстепенной целью, а думать будут в основном о том, как бы, вооружившись предлогами получения компенсаций и обеспечения безопасности, воевать со всем французским народом ради собственного усиления, руководствуясь простыми принципами наживы – будто и не было никогда в мире никакого якобинства.

Франция настолько далека от того, чтобы представлять угрозу своим соседям, что, как мне кажется, лучшее что все они могут сделать – как и подобает соседям – так это поддерживать тамошнюю монархию. Они будут стеречь ее, а не потрошить. Франция, в нынешнем ее состоянии, крайне опасна; хотя опасность эта исходит не от великой республики, а от самой жуткой шайки грабителей и убийц на свете. Но эта нездоровая сила станет причиной соответствующей слабости страны во время ее восстановления. Ни одно государство еще не испытывало столь основательного разрушения, и те, кто рассчитывает восстановить его, основываясь на примерах прошлого, плохо понимают происходящее. Не вдаваясь в подробности о том, какие правительственные органы были уничтожены вместе с теми ресурсами, которые только и могут их восстановить, я хочу обратить внимание на то, сколь грандиозным институтом является налоговая система старых европейских держав. Ее не создать иначе, чем с течением длительного времени. Во Франции нет налогов. Тамошние власти обращаются к капиталу и к натуре. Но дикие, недисциплинированные люди куда скорее готовы терпеть грабежи, нежели налогообложение. Первые соответствуют их привычкам и складу ума. Они считают их чем-то спорадическим, да и к тому же чем-то, что можно практиковать самостоятельно. Но террор, используемый нынешним правительством страны, ни одно нормальное правительство использовать не сможет. Те, кто вступят во Францию, не смогут добыть ее ресурсов. Тут нет никакой системы, которую можно было бы реформировать, ее тут надо создавать с нуля. Все дело управления страной надо начинать с нуля.

Насколько это будет сложной задачей в стране, истощенной изъятиями капитала, в народе, частично воспринявшем новые принципы, привыкшим и уже навострившимся в деле анархии, восстаний, беспорядков, безбожия, поймут те, кто знаком с якобинской Францией и, возможно, размышлял о том, что нужно делать, если на их плечи ляжет ее восстановление. Какие подпорки или ограничители монархии следует восстановить и как именно гарантировать ее прочность. Одно мне ясно точно: сделать этого сразу не получится – тут сначала потребуется сила, подобная в рвении, бдительности, расторопности и решимости армейскому управлению. Ибо для учредительной власти не подходят медлительная, методичная, формальная и формализованная система управления, а еще меньше ей подходит блистательный, поверхностный, праздный и полный интриг двор, ведомый дамскими или полудамскими заговорами, и совсем не подходит философская, теоретическая, шумная софистическая традиция – все это никогда не сможет заложить оснований для долгосрочного политического порядка. А кто защищает право наследования власти, должен найти – ну или вообразить – в своем сердце такую энергичность, которую, как правило, не ожидают, а может даже – и не желают видеть в хорошо устроенных государствах. Законный наследник во всем, кроме преступлений, должен иметь характер узурпатора. Он долго на троне не просидит, если захочет править как мудрец. Он должен будет воевать за трон так же активно после своего воцарения, как и до него. Его задача – захватить трон, а вот наслаждаться им и украшать его будут уже его наследники. Мягкого кресла ему ждать нечего. Ему все время (и я не преувеличиваю) придется быть в седле. К этим выводам я пришел путем скрупулезных размышлений, и вряд ли какое-то событие сможет уже их поколебать.

Один мой друг, которого я ценю и который, возможно, займется решением данных вопросов, насколько они окажутся в его компетенции, спросил о моем мнении относительно возможности применения массовых амнистий и помилований в качестве средства умиротворения Франции и восстановления там монархии. Перед тем как я осмелюсь изложить свои собственные взгляды на эти вопросы, придется сказать, что я выступаю абсолютно против вмешательства иностранных держав в дела властей, которые мы публично признали законными. Именно этим властям виднее, что делать для защиты вверенного им королевства, ибо их долг и интерес заключается в осуществлении таких справедливых или милосердных мер, которые – в имеющихся условиях – они сочтут наилучшими. Однако если мы ослабим эти власти не только с помощью волюнтаристских ограничений, но и путем включения туда людей, которые предрасположены к уничтожению грядущего мира, что они уже доказали в прошлом, то лично я не знаю более ясного способа показать нашу перманентную враждебность по отношению к этим властям. Люди, спасенные от правосудия местных властей иностранной державой, никак не будут им обязаны. Они неизбежно начнут ориентироваться на своих благодетелей, ибо те в состоянии освободить их от всякой ответственности. Таким образом, якобинцы, постоянно подпитываемые иностранной заботой, избегут смерти.

Желание обезопасить их нынешних лидеров исходит из благородных мотивов. Их министры теперь считаются братьями последнего милостивого короля, а представители их аристократии, оставшиеся верными чести и долгу, считаются теперь бездушными и жестокими тиранами. Как так получилось, до конца понять не могу. Однако я уверен, что они не сделали ничего, чтобы заслужить такую репутацию. Во времена их властительства ни один из двух принцев ни разу не совершил жестокости или злодейства. До меня не доходило ни единого слуха об их бессердечности. Правда, английские якобинцы (французы о таком и не думали) в качестве оправдания собственной убийственной идеологии именно такими их и изображали. Именно так автор «Морнинг хроникл» оправдывал сентябрьскую резню 1792 года. Действительно, он говорит: «Вся французская нация вот-вот будет отдана в руки злых и мстительных аристократов», – и, судя других по себе и себе подобным, он же заявляет: «Победитель в гражданской войне всегда жесток. Но эмигранты, готовые нести месть на колесницах военной победы, практически безустанно будут требовать жертв и трофеев. Сообщество эмигрировавших предателей уже одаривало короля Пруссии и герцога Брауншвейгского самыми что ни на есть кровожадными советами». Так говорит этот отвратный якобинец. Но такого не скажет ни прусский король, ни герцог Брауншвейгский, которые подобных советов не получали. Братья короля и сообщество благородных господ, которое их сопровождает, не совершали ни единого злодейства, не угрожали ни единому человеку или чьей-либо индивидуальной собственности. Автору было бы неплохо привести пример. Ибо получается как с утверждениями об их роскошной военной жизни, которой якобы живут эти страдальцы за наше общее дело.

Если бы принцы выказали тиранические наклонности, то это было бы причиной погоревать. Францией править больше некому. Если бы мы начали защищать убийц от их справедливого суда, то получилось бы, что мы оставили невинных на растерзание лютых и кровожадных людей, уберечь их от которых, несмотря на все наше вмешательство в их государственные дела, мы не оказались в силах. Но, так как для нас куда страшнее их вялость, нежели их чрезмерная суровость, мы, по моему мнению, должны оставить этот вопрос на их совести.

Однако, если бы меня попросили просто посоветовать что-нибудь в сложившейся ситуации, вот что я бы сказал. Я выступаю как против всеобщей амнистии, так и против тотального преследования. Во-первых, с широкими народными массами никогда не следует обращаться как с преступником. За ними можно более или менее непрестанно следить, но наказывать их нельзя никак. Таков один из немногих фундаментальных и неизменных принципов политики.

Наказать народные массы смертью – значит устроить резню. Но подобные действия лишь ожесточают людей, приучают их считать свои собственные жизни и жизни других не имеющими серьёзной ценности. А ведь государственная политика как раз и заключается в том, чтобы приучить народ к мысли о собственной важности в глазах Бога и государства, к тому, что ими ни в коем случае нельзя пожертвовать или даже подвергнуть риску ради потворствования их же страстям или ради чего бы то ни было еще, за исключением долга, предписываемого правилами морали и направляемого общественным правом и государственной властью. Наказывать их более мягкими приговорами – значит ослабить государство и сделать страну несчастной, а ведь власти должны стремиться как раз к тому, чтобы она была счастливой и процветающей.

Что же до преступлений, то я бы и тут постарался провести четкую разграничительную черту. Ибо ни за какое преступление – то есть, говоря политически, восстание – будь то обдумывание, планирование, агитация или принуждение к нему, за исключением собственно вооруженного восстания, или каких-либо других боевых действий, – нельзя преследовать ни одного человека. Ведь, кажется, только так и можно естественно и правомерно положить конец гражданским распрям. Преступления войны обнуляются миром.

Конечно же, под амнистию должна попасть и другая группа лиц, а именно – все те, кто отплатит за совершенные преступления, помогая в восстановлении законной власти. Ибо принятие услуг человека, ранее совершившего преступление, означает его помилование. Впрочем, боюсь, эта группа лиц не будет такой уж большой.

Это что касается амнистии. Но где же искать тех, кого следует справедливо судить, кто должен послужить примером, кого следует положить в фундамент безопасности будущего общественного порядка? Эти люди естественным образом выделяются не тем, что они оскорбили достоинство государственного и гражданского права, и не тем, что они восстали против государства как такового, но тем, что восстали против закона природы и оскорбили достоинство человека как такового. В этом списке все те, кто принимал участие в убийствах королевских особ, все те, кто наложил свои кощунственные руки на короля, кто, не имея ни единого оправдания своих противоправных действий от Конвента, запустил судебный процесс над ним и единогласно признал его виновным; все те, кто участвовал в бесчеловечном убийстве королевы и отвратительных событиях, связанных с молодым королем и бедной принцессой, – все те, кто хладнокровно убивал, особенно участвуя в революционных трибуналах, где сама идея естественной справедливости и ими же декларированных прав человека была самым наглым образом растоптана; все те, кто имеет отношение к сожжению и сносу поместий или церквей, сопровождавшихся наглыми и бросающимися в глаза актами святотатства и презрения религии – вообще все вожди якобинских клубов. Никто из вышеперечисленных не должен избежать наказания, соответствующего природе, масштабу и уровню их преступления, от твердой, но умеренной руки справедливости.

Во-первых, никто – от самого знатного до самого безродного человека – не должен быть подвергнут наказанию без законного суда, процесс которого должен быть скрупулезным и взвешенным – каким он был в лучших случаях лучших времен французской юриспруденции, чье уголовное право, за исключением некоторых случаев, было крайне добрым и гуманным по отношению к человеческим жизням. Во время восстановления порядка и законности как огня следует бояться проявлений мести. И нужно показать пример полного дистанцирования от якобинских практик отвратительных революционных трибуналов. Нужно избегать всего, что походит на коллективные судебные процессы и проскрипционные списки.

В определении наказаний нужно учитывать все, что может смягчить вину преступника. Милосердие – не враг законности. Оно – ее главная составляющая, в судебных процессах оно важно так же, как важна беспристрастность законов в делах гражданских. Только якобинцам не должно быть никакой пощады. Ибо сами они не даровали ее никому. Соответственно, нужно сформировать совет по делам помилования, наделенный властью рассматривать каждое отдельное дело, с целью смягчить наказание вплоть до полного его устранения в соответствии с обстоятельствами дела.

Сделав это, тут же необходимо призвать к ответу этих кровавых и беспощадных преступников. Без суда над ними новые власти не продержатся и года. Люди плохо понимают, что те, кто поднялся из низов, включая, самое дно общества, получив столь высокие посты и обладая столь безжалостным и кровожадным гневом, никогда уже не вернутся обратно, чтобы там тихо и мирно трудиться, став полезными членами общества. А такого быть не может. С другой стороны, неужели кто-то верит, будто каждый достойный и добродетельный подданный, возвращенный на пепелище своего дома, останется безучастен, ежедневно видя, как убийца его отца, матери, жены или детей, а то и всех разом (такое случалось), обогатился, разграбив его имущество, и в любой момент готов снова возглавить якобинский клуб, дабы нанести ему новый удар? Тот, кто готов такое терпеть, не имеет права называться человеком. А те, кто, забрав право суда из частных рук, не воспользуются им, дабы защитить тех, кто понес урон, не имеют права называться властями.

Знаю, она звучит правдоподобно и с легкостью принимается на веру теми, кто мало проникается страданиями других, эта идея – смешать невинных и виновных воедино, предложив всеобщую амнистию. Но тут под именем гуманности на самом деле скрывается холодное безразличие.

Это вообще невероятно: по мере того, как растут, ширятся и ужесточаются жуткие практики этих цареубийц и тиранов, желание наказать их становится все более и более вялым, а разговоры об их помиловании начинают звучать все громче и громче. Наши представления о справедливости, кажется, захватываются и давятся чувством вины, если то принимает грандиозные размеры. Преступления, которые мы караем каждый день куда меньше, чем накладываемые нами наказания. А сами преступники жалки и ничтожны. Вот как мы видим обычных нарушителей закона и их преступления. Но как только вина, пусть и на время, в наших глазах вооружается и обличается в мантию власти, то кажется, будто она приобретает иную природу и тем самым становится нам неподсудной. И такое, боюсь, происходит со многими людьми. Но есть и иная, не менее мощная причина, защищающая столь жуткие преступления от судебного преследования: овладевающее получившими власть людьми желание пользоваться ей по своему усмотрению. Не гуманизм, а леность и инертность ума ведет к стремлению провести в данном случае амнистию. Люди такого рода любят обобщенные и простые решения. Если они наказывают, то наказание обращается в беспорядочную резню. Если они милуют, то милуют всех разом. Тут проявляется нехватка воли последовательно работать над каждым делом в соответствии с правилами и принципами закона, нехватка воли найти преступников, определить уровень и качество их вины, отделить соучастников от зачинщиков, вождей от последователей, соблазнителей от соблазненных, а затем, все так же внимательно следуя этим принципам, определить наказания и сделать их соответствующими природе и роду вины. Если бы мы только попробовали реализовать этот подход, то вскоре увидели бы, что решение данной задачи не требует большого количества времени, а ее воплощение – жестокости. Да, пришлось бы убивать, но по сравнению с общим числом преступников и населением Франции – не то что бы многих. Да, пришлось бы отправлять в ссылки, на принудительные работы по восстановлению того, что было злодейски разрушено, пришлось бы сажать или отправлять в изгнание. Но, как бы то ни было, я уверен, что если мы не добьемся там установления законности, то ни ее, ни мира не будет ни во Франции, ни в любой другой части Европы.

В истории уже бывали эпизоды, когда прибегали к помилованию. От принцев ждут, что они обратятся к примеру Генриха IV. От нас ждут, что мы обратимся к примеру реставрации Карла II. Но между этими примерами и теперешней ситуацией, по-моему, нет вообще ничего общего. Есть и примеры гражданской войны – во Франции более жесткий, в Англии более умеренный, чем обычно. Но ранее ни там, ни там не гибли общественные порядки, не уничтожались на корню религия и мораль, не аннулировалось право собственности. В Англии правление Кромвеля и правда было довольно суровым, но хоть это и была новая власть, она не обернулась варварской тиранией. Страна чувствовала себя так же хорошо в руках Кромвеля, как и в руках Карла II, а в некоторых аспектах даже лучше. Законы в целом работали и даже неплохо исполнялись. Сам король, конечно, никого не помиловал: на самом деле это господствующая власть – а тогда ею можно было считать сам народ, – навязала ему помилование. Никто не признавал факта случившегося восстания ни в том созыве, ни в том парламенте. Цареубийцы были признаны общим врагом и потому не нашли поддержки.

Помимо прочих достоинств, присущих их рангу, славные принцы, ныне находящиеся в изгнании, также отличаются от других людей редко у кого еще встречающимся уровнем знания собственной истории. И все же я предостерегаю их от впадения в ошибку из-за чрезмерного доверия тому, что должно служить наставлением в жизни. Это предостережение я готов адресовать всем правителям. Не то чтобы я удерживал их от пользования историей. Ведь, показывая и людей, и их действия под различными углами, она отлично служит углублению нашего понимания. Она может стать источником большой политической мудрости – конечно, скорее источником тренировки рефлексов, нежели источником правил поведения – и укрепления силы ума, как проводник материала для его расширения и обогащения, а не как набор повторяющихся дел и прецедентов в юриспруденции: если бы история была именно такой, политикам бы вообще не следовало учиться читать – «vellem nescirent literas». Ибо исторический метод отрывает их внимание от непосредственного объекта размышлений – от нынешних мировых проблем, – направляя его на сравнение со стариной, которую, однако же, мы знаем крайне мало и крайне плохо. А наши руководители в этом вопросе – историки, желающие дать нам свою истинную ее интерпретацию, – часто ангажированы и отказываются принимать новое, а часто скорее заинтересованы в подтверждении собственных теорий, чем в нахождении истины. Но если разносторонне развитый, обладающий природной проницательностью и независящий ни от какого благодетеля человек внимательно изучит лежащую перед ним задачу, не оглядываясь на прошлое и не сравнивая ее с ним, то он будет в состоянии прийти ко вполне разумному суждению о том, что нужно делать. Есть вещи, которые природа всегда оставляет неизменными. Но их немного, они очевидны и скорее относятся к области морали, чем к области политики. Но ведь именно в политике наш разум и наши действия подвержены бесконечному количеству изменений и совершенно новых, ранее невиданных комбинаций. Например, лишь немногим приходила в голову мысль о том, что собственность, которую до того считали естественным суверенным правом, на всей территории одного большого королевства совершенно потеряет свое значение и даже влияние. О таком ни история, ни теоретические изыскания нас не учили. Скольким людям в голову могло прийти, что самая полная и всепоглощающая революция в одной великой империи будет совершена книжниками, выступавшими не в качестве орудий и герольдов подстрекательства, но в качестве основных организаторов и администраторов, а чуть позднее – уже и в качестве прямых руководителей и суверенных правителей государства? Кто мог бы помыслить, что атеизм в состоянии породить один из самых действенных принципов насильственного фанатизма? Кто мог бы вообразить, что в государстве, отчасти рожденном в войне, да еще и в настолько кровопролитной и жестокой войне, военные окажутся не у дел или практически не у дел, что в Конвенте не будет ни одного известного офицера, что гражданские власти, существование которых продлилось какие-то мгновенья, да еще и в полной неразберихе, составленные из самых заурядных людей, окажутся в состоянии править целой страной и руководить ее армиями с такой хваткой, которую едва ли когда-то могли себе позволить самые солидные сенаты и самые уважаемые монархи? Этого, например, признаюсь, я не предвидел даже после нескольких лет размышлений, хотя все остальное дошло до меня довольно быстро.

Думаю, лишь совсем немногим удалось увидеть в чистом терроре не только принцип поддержания власти в определенных руках, но и принцип действия в таких вопросах, в которых самые авторитетные политические теоретики считали невозможным даже намек на применение силы – например, в вопросах работы рынка, будь то денежная политика, сельскохозяйственная или производственная. И все ж четыре года мы наблюдали, как с помощью одного лишь страха выдаются кредиты, поступают средства, собираются и снабжаются армии куда более многочисленные, чем Франция когда-либо выставляла на поле боя.

Вот чему во всей истории едва ли найдутся примеры, а если и найдутся, то чересчур древние и неясные. А потому я не так уж и готов, в отличие от некоторых, обвинять в глупости или трусости тех, кого застало врасплох такого рода зло. Даже теперь, после всего произошедшего, трудно установить все его причины. Однако многие из них проследить вполне можно. Но их предвидению не учат ни история, ни теоретические изыскания (как я уже сказал), и, конечно же, они не учат, как им противостоять. И теперь, когда они уже являются не делом предвидения, но опыта, недавнего опыта, нашего собственного опыта, было бы бессмысленно пытаться вернуться назад – к истории прошлого, дабы найти там наставления о том, как справиться с тем, чего она не научила нас предвидеть.

Комментарий переводчика

Настоящий перевод выполнен по тексту 12-томного полного собрания сочинений Эдмунда Берка: «The Works of the Right Honourable Edmund Burke». Для составления примечаний были использованы русскоязычные переводы оригинальных произведений, если таковое было возможно. Основные труды, к которым Берк отсылает в двух памфлетах, были доступны для него как на латыни и греческом, так и на английском языке. Так, первое издание «Политики» Аристотеля на английском имело место в 1598 году. Берк демонстрирует свое знание трудов Стагирита еще в «Философском исследовании о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» 1757 года, упоминая «Поэтику». Знание «Политики» же впервые можно ясно зафиксировать в «Размышлениях о Революции во Франции» 1790 года. «История Пелопонесской войны» Фукидида в переводе Томаса Гоббса вышла в свет в 1629 году. Берк выдает свое знакомство с трудом во втором из «Четырех писем члену нынешнего собрания парламента о предложениях мира с цареубийственной французской Директорией» 1796-1797 годов. Основные труды Никколо Макиавелли «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» были доступны английскому читателю XVII-XVIII веков сразу в нескольких переводах, как рукописных, так и печатных. Первое печатное издание «Рассуждений» вышло в 1636 году, а издание «Государя» появилось четырьмя годами позже, в 1640 году. Берк ясно показывает, что знаком с «Государем» Макиавелли, еще в 1756 году в «Письме лорду N», а о «Рассуждениях» он говорит в том же втором письме «О предложениях мира с цареубийственной французской Директорией». Первый перевод «Государства» Платона, упоминаемого Берком в «Размышлениях о причине имеющегося недовольства» 1770 года, стал доступен на английском языке в 1763 году. Все эти факты показывают, что Берк точно был знаком с указанными трудами и знакомство это, благодаря знанию языка оригинала и доступности переводов могло состояться еще при обучении Берка. Что касается библейских цитат, лучше всего для их опознания подойдет версия Библии короля Якова (изданная в 1611 году), широко используемая в англиканской церкви. Берк, несмотря на подозрения в католичестве, публично и официально признал себя ее членом, принеся после избрания в Парламент клятву верности (английскому монарху), клятву отречения (признания отсутствия прав на трон у наследников Якова II), клятву верховенства (признания английского монарха главой англиканской церкви) и отрекшись от доктрины пресуществления.

Размышления о причине имеющегося недовольства

Страница 5. Строка 1. Hoc vero occultum. «Но зло тайное, со стороны близких людей, своих, не только не дает знать себя, но и обрушивается на тебя, прежде чем ты успеешь заметить его и разглядеть». Цицерон. Речь против Гая Верреса. II, 1, XV.

Страница 5. Строка 31. Репутация – самое ценное владение. Перифраз из «Отелло» В. Шекспира, акт II, сцена 3: «I have lost my reputation! I have lost the immortal part of myself, and what remains is bestial» («Я потерял свою репутацию! Я потерял бессмертную часть самого себя, а то, что осталось, – зверино»). «Отелло» был любимой пьесой Берка. Повторение этой мысли есть в речи «О примирении с колониями»: «Никто не станет меняться самым дорогим для себя сокровищем собственной души» (The Works of the Right Honourable Edmund Burke. Vol. II, 1887, p. 169), и в четвертом письме «О предложениях мира с цареубийственной французской Директорией»: «Наша погибель будет казаться нашей выгодой, и продажа пары жалких бусин обернется подкупом для дегенератов из народа, которые за них отдадут самые что ни на есть драгоценные сокровища собственных душ» (The Works of the Right Honourable Edmund Burke. Vol. VI, 1887, p. 98).

Страница 6. Строка 14. Первым делом политика должно быть. «При всесилии плебса требовалось знать его природу и уметь с ним обращаться». Тацит. Анналы. IV, 33. В указанном отрывке Тацит говорит, что в зависимости от того, кто находится у высшей власти: плебс, оптиматы или император, политик должен разбираться либо в природе первого, либо в природе вторых, либо в природе третьего. Берк сокращает обязанности политика до знания природы народа, тем самым указывая на единственно должную форму правления.

Страница 6. Строка 22. Результат невежества и непостоянства черни. «Нет ничего менее надежного, чем толпа». Цицерон. Речь в защиту Луция Лициния Мурены. XVII, 36. Ср. Цицерон. Речь о своем доме. II, 4. Берк указывает, что знание природы народа в первую очередь предполагает понимание его непредсказуемости и потому умение отличать ничем не вызванные народные недовольства от недовольств, вызванных конкретными проблемами, которые можно разрешить.

Страница 7. Строка 20. Заставить в каждом повороте судьбы видеть преступную халатность властей. «К какому-либо решению сиракусяне, однако, не приходили, но, как обыкновенно бывает с людьми в затруднительных обстоятельствах, попавших в худшее положение… они много говорили и с Никием, а еще больше между собою в городе. Постигшие несчастья порождали в среде их взаимную подозрительность; они отрешили от должности тех стратегов, при которых обрушились на них эти беды, как будто последние зависели от неудачи или измены вождей». Фукидид. История. VI, 103, 3. Неуверенность и непостоянство народа, о которых говорит Фукидид в указанном отрывке, которые и губят сиракузских стратегов, вызваны военными поражениями и неопределенностью будущего самого города. Именно неопределенность положения и курса государства Берк считает основанием для проявления данной черты природы народа.

Страница 8. Строка 26. Сделать хранителем стабильности бедность. «Наконец, подобно тому, как совершеннейшим невеждой будет врач, который не умеет лечить болезнь иначе как тоже болезнью, так и тот, кто не знает, каким способом исправить жизнь сограждан, кроме как лишая их жизненных благ, должен признаться, что он не умеет править свободными людьми». Т. Мор. Утопия. I. Власть предержащие склонны видеть источником народного недовольства сам народ, тем самым предполагая способом искоренения этого недовольства изменение народа. Берк трезво смотрит на вещи, предполагая, что легче, надежней и безопасней поменять власть, своими действиями вызвавшую народное недовольство.

Страница 9. Строка 11. Показательные наказания полезны. «Казни, подобные вышеназванным, должны бы совершаться не реже чем раз в 10 лет, ибо по прошествии этого времени люди начинают извращать свои нравы и преступать законы, и, если ничто не напомнит им о наказании и не заронит в их душу новый страх, наплодится столько преступников, что власти не смогут карать их с безопасностью для себя». Н. Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. III, 1. Берк частично соглашается с Макиавелли, признавая, с одной стороны, необходимость показательных наказаний, с другой, их бесполезность в случае, если они направлены на поддержание неправильного политического порядка, то есть порядка, вызывающего народное недовольство.

Страница 9. Строка 23. Как правило, следует по умолчанию вступать на сторону народа. «Нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворить притязания знати, но можно – требования народа, так как у народа более честная цель, чем у знати: знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным». Н. Макиавелли. Государь. IX. Берк разделяет и эту республиканскую позицию Макиавелли: природа народа практически всегда делает его позицию справедливой. Таким образом, правитель, желающий быть справедливым или вести справедливое правление, почти всегда вынужден будет уничтожать собственную опору – аристократию, вставая в порождаемых ею спорах с народом на сторону последнего.

Страница 9. Строка 27. Причиной такому положению дел является ошибка в строении или поведении власти. См. J. Swift. Sermon V, on martyrdom of Charles I. The works of Jonathan Swift, containing papers not hitherto published. London, 1841, p. 153.

Страница 9. Строка 28. Народ никогда не заинтересован в организации беспорядков. «Народ требует только, чтобы его не угнетали». Н. Макиавелли. Государь. IX. Это еще одна черта природы народа, которая связывает народное и правильное или справедливое правление.

Страница 9. Строка 30. В том нет ни его преступления, ни его ошибки. См. J. Harrington. Political Aphorisms. §§1,5.

Страница 9. Строка 32. Les révolutions qui… «Революции, имеющие место в крупных государствах, вовсе не являются ни случайностью, ни капризом народов. Ничто так не возмущает грандов королевства, как слабое и беспорядочное правление. Чернь же поднимается не из желания восстать, но из-за невозможности терпеть страдания» (перевод Федоровой М. М.).

Страница 10. Строка 30. В любом деле, кроме своего собственного. См. S. Johnson. The arts by which bad men are reconciled to themselves. The Rambler. Vol. II, New York, 1812.

Страница 11. Строка 11. Всю свою желчь праведного гнева. См. Гораций. Сатиры. II, 3, 140. Берк отсылает к мифу об Оресте, который, пытаясь восстановить справедливость, стал матереубийцей, за что был преследуем Эриниями, богинями мести, и сошел с ума. Эта история, по мнению Берка, должна служить предостережением для всяких мечтателей о восстановлении справедливости путем ее нарушения.

Страница 11. Строка 12. Сидят довольные отвратительной работой и убогими трудами. «Понатворили славных дел вы вместе с вашими мастеровыми». У. Шекспир. Кориолан. IV, 6. Эта речь Менения – заключение об изгнании «демократами» Кориолана и его скором возвращении с армией вольсков, которое грозит Риму гибелью. Тут Берк так же, как и выше, намекает, что демагогия (в данном конкретном случае пропаганда утопических идей народного правления) всегда направлена не на благо толпы, а против лучших.

Страница 11. Строка 23. Частичного изменения нашего строя. «Не существует законов и предписаний, способных остановить всеобщее разложение. Ведь чтобы сохранить добрые нравы, необходимы законы, а для соблюдения законов нужны добрые нравы. Кроме того, законы и обычаи, принятые республикой при ее зарождении, когда граждане были добропорядочными, впоследствии, из-за распространения среди них дурных нравов, становятся негодными. И если законы какого-либо города, смотря по обстоятельствам, могут изменяться, то никогда не меняются, разве очень редко, его устои; новых законов недостаточно, потому что прежние порядки сводят на нет их действие». Н. Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. I, 18. Народное недовольство ясно показывает проблемное положение государства, которое для Берка кажется представленным двумя опасными альтернативами: олигархическая тирания «друзей короля» или республиканский утопизм. В лучших традициях политической философии Берк пытается найти золотую середину между этими полюсами.

Страница 11. Строка 27. Многие приемы древней тирании… См. E. Burke. Appeal from the new to the old Whigs. The works of the right honourable Edmund Burke in twelve volumes. Vol. 4. London, 1887, pp. 210-211.

Страница 11. Строка 33. «Корабельными деньгами». Закон о «корабельных деньгах» – введенный в Англии в 1634 году Карлом I закон, своим действием направленный на развитие строительства флота. По этому закону прибрежные города, поставлявшие ранее суда для королевского флота, обязывались вносить вместо этого деньги в государственное казначейство, на которые строило и снаряжало суда уже само государство. Данная мера была вызвана постоянным уклонением прибрежных городов от этой обязанности и очень плохим качеством поставляемых ими судов. Закон был проведен без согласия парламента, и это дало повод к беспорядкам, которые привели позже к восстанию против короля и его казни.

Страница 11. Строка 34. «Лесные законы». Лесные законы также являются примерами необдуманной государственной политики, ведущей к народному недовольству. Они гарантировали создание королевского леса, фактически заповедника для королевской охоты, с территории которого сгонялись все населяющие ее жители.

Страница 12. Строка 25. Сочетаемы с целями правления деспотического. См. Annual Register for the year 1793, p. 42. T. Macaulay. Essays, Critical and Miscellaneous. Philadelphia, 1846, p. 175.

Страница 16. Строка 2. Не более, чем в турецкой армии. См. A. Sidney. Discourses Concerning Government. III, 28, 2.

Страница 19. Строка 4. В такой манере, какой не бывает даже при революциях. Речь идет о проскрипциях, устроенных лордом Холландом и лишивших многих семей выплат, а некоторых политиков первого ранга, например, герцога Ньюкасла и эрла Темпла, их званий.

Страница 20. Строка 34. «Mettre le Roy hors de page». «Эмансипировать короля». Фраза, изначально касавшаяся Людовика XI. См. A. Sidney. Discourses Concerning Government. II, 30.

Страница 21. Строка 29. Теми же лозунгами, что и при нем. Речь идет о Втором якобитском восстании (1745), поддержанном Францией во время Войны за австрийское наследство (1740-1748).

Страница 22. Строка 26. Уменьшить законные права подданных. См. Cobbett’s Parliamentary History of England. Vol. 16. London, 1813, pp. 245-313.

Страница 22. Строка 33. Писания доктора Брауна. См. J. Brown. Thoughts on civil liberty: on licentiousness, and faction. London, 1765.

Страница 23. Строка 3. Можно именовать демократическими. См. E. Burke. Speech on the motion made in the House of commons, February 7, 1771, relative to the Middlesex election. The works of the right honourable Edmund Burke in twelve volumes. Vol. 7. London, 1887, pp. 59-68.

Страница 24. Строка 23. Клуба Харрингтона. Клуб Харрингтона, именуемый «Ротой», имел целью введение в стране аристократического правления. Это название было взято у высшего суда Римско-католической церкви.

Страница 29. Строка 33. Права именоваться таковыми. «Если бы во Франции кто-либо из подданных короля заявил, что он на его стороне, этот человек жестоко поплатился бы, ибо такое утверждение свидетельствует о том, что там живут и враги короля, а король не допускает, чтобы в его городах были враждебные ему жители, партии и распри». Н. Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. III, 27.

Страница 32. Строка 4. Источник тех горьких вод. См. Числа 5:19. «Горькую воду» вынуждена пить жена, подозреваемая мужем в осквернении, дабы потерять плод, зачатый не от мужа. Берк говорит о том, что в результате создания новой системы правления страна оказалась осквернена, и народ это чувствует, испытывая ревность. Из-за чего вскоре можно ожидать серьезных народных потрясений.

Страница 32. Строка 19. Дискреционных полномочий. Дискреционные полномочия (англ. discretionary powers) – это область действий, в которой монарх имеет право поступать по собственному усмотрению вне зависимости от обстоятельств.

Страница 33. Строка 29. Которая бы соответствовала ее законодательству. «Доказательством слаженности государственного устройства служит уже то, что сам народ добровольно поддерживает существующие порядки и что там не было ни заслуживающих упоминания смут, ни тирании». См. Аристотель. Политика. II, 8, 1-8.

Страница 36. Строка 2. Пойдут именно этим. «Ибо люди – враги всяких затруднительных предприятий» Н. Макиавелли. Государь. X. Вслед за Макиавелли Берк уверен в рациональности природы людей.

Страница 37. Строка 33. По облачку величиною с ладонь. См. Третья книга царств 18:44. Речь идет об одном из «чудес», совершенных пророком Илией. Илия велит своему сыну восемь раз сходить к морю, следя за погодой. На восьмой раз его сын видит вдали небольшое облако, по которому пророк «предсказывает» наступающий дождь, предупреждая царя Израиля Ахава уберечься от него, пусть и безуспешно. Эта история возникает в контексте борьбы пророка Илии и царя Ахава. После того, как Илия убивает пророков Ваала и совершает чудо, он решает проверить, послушается ли его слов Ахав, несмотря на их смысл, то есть, верит ли Ахав, что устами Илии говорит Бог.

Страница 39. Строка 13. Пробуждению энергии абсолютной монархии. См. Ш. Монтескье. О духе законов. V, 10.

Страница 39. Строка 33. Захват Корсики. Корсика долгое время находилась под господством Генуи, поддерживаемой Францией. Очередной и последний акт борьбы за независимость корсиканцев начался в 1755 году под руководством Паскаля Паоли, будучи успешным до тех пор, пока в 1762 году король Георг III указом не запретил британским подданным помогать повстанцам, а английская политика не перестала обращать внимание на положение островитян.

Страница 40. Строка 5. Пленников Восточной Индии. Манила была захвачена 6 октября 1762 года, всех пленников отпустили после обещания выплатить выкуп в один миллион фунтов стерлингов. Пленниками Восточной Индии называли гарнизон Пондичерри численностью в 1 400 человек европейцев. См. Annual register, or a view of the history and politics and literature for the year, London, 1761, p. 56.

Страница 40. Строка 22. Causa sine qua non. (лат.) буквально «необходимое условие».

Страница 42. Строка 23. Старой доброй Англией. См. H. Fielding. The Grub Street Opera. Act III, scene 3.

Страница 42. Строка 32. При конце стабильности времен Карла I. См. F. Greville. A Treatise of Monarchy. XII.

Страница 43. Строка 12. Править все равно будет меч. «Ибо молчат законы среди лязга оружия и не велят себя ждать, если тому, кто захочет ожидать их помощи, придется пострадать от беззакония раньше, чем покарать по закону». Цицерон. Речь в защиту Тита Анния Милона. IV, 11. Этот пассаж из Цицерона касается в первую очередь не «правления мечом», но естественного закона, в силу которого каждый человек может защищать свою жизнь от насилия любой ценой («Существует вот какой неписаный, но естественный закон, который мы не заучили, не получили по наследству, не вычитали, но взяли у самой природы, из нее почерпнули, из нее извлекли; он не приобретен, а прирожден; мы не обучены ему, а им проникнуты: если нашей жизни угрожают какие-либо козни, насилие, оружие разбойников или недругов, то всякий способ самозащиты оправдан»).

Страница 43. Строка 14. Получая помощь, на которую рассчитывала. См. Н. Макиавелли. Государь. XII—XIII. Берк прозорливо отсылает к двум главам «Государя», с одной стороны, указывая на превращение любого правления в тиранию при решении властей опираться не на законы, а на военную мощь. С другой стороны, указывая на то, что, во-первых, там, где армия готова поддержать такое правление, оно явно не может быть хорошим («Основой власти во всех государствах… служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска»), а, во-вторых, призыв на свою сторону более сильного союзника, тем более в виде плохого войска, ведет лишь к гибели самой власти, и потому является приговором властителям («Государь, который проглядел зарождающийся недуг, не обладает истинной мудростью»).

Страница 48. Строка 5. «Quantum Infido scurræ distabit amicus». «Так отличаться друг от шута вероломного будет». Гораций. Послания. I, 18, 4. День, о котором говорит Берк, отсылая к этому фрагменту из «Посланий», потребует от настоящих друзей короля подлинной доблести, лежащей между лизоблюдством перед властью и ее полным непринятием.

Страница 49. Строка 22. Представляет собой образ ипостаси. См. Послание к евреям 1:3. Как Иисус является образом Божьим, посланным на землю для искупления грехов, так и Палата общин является отражением чувств и чаяний народа. Берк активно намекает на божественную, то есть верховную власть народа в государстве, при этом не забывая указать на то, что главное в нем – не разум, но чувства или чаяния.

Страница 52. Строка 34. Даже если мертвый воскреснет. См. Евангелие от Луки 16:31. Берк отсылает к истории о том, как богач, попав в Ад, упрашивает Авраама отправить Лазаря к себе домой, дабы домочадцы уверовали в истинность слов Моисея и пророков. Авраам отказывает ему, ибо тех, кто не верит в описанные Библией чудеса, новое чудо не убедит: «Если Моисея и пророков не слушают, то, если бы кто из мертвых воскрес, не поверят». Ад – вот заслуженное наказание для неверующих.

Страница 56. Строка 9. «Foedum crimem servitutis». «Отвратительный отпечаток рабства». Тацит. История. I, 1. Этой цитатой Берк отсылает к контексту начала «Истории» Тацита, в котором тот заявляет, что лесть, несущая на себе отвратительный отпечаток рабства, появилась в среде историков только с приходом единоличного правления («когда всю власть пришлось сосредоточить в руках одного человека») и что до этого момента, то есть во времена настоящей Республики, историки могли позволить себе быть честными («пока они вели речь о деяниях римского народа, рассказы их были красноречивы и искренни»). Берк переносит посыл цитаты с историков на государственных деятелей Англии, тем самым прямо связывая уровень их коррумпированности с усилением единоличной власти монарха.

Страница 56. Строка 30. «Breves et infaustos populi Romani amores». «Недолговечны и несчастливы любимцы римского народа». Тацит. Анналы. II, 41. Данный отрывок касается несчастной судьбы Цезаря Германика. Этот успешный полководец и народный любимец, по требованию Августа ставший приемным сыном его приемного сына и будущего императора Тиберия, при жизни был всячески сдерживаем своим приемным отцом («Германика он до того старался унизить, что славнейшие его деяния объявлял бесполезными, а самые блистательные победы осуждал как пагубные для государства». Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Тиберий. 52). А после его сомнительной смерти Тиберий, которого подозревали в причастности к ней, и вовсе уморил жену Германика и двух из трех его сыновей. Деспотическая власть не переносит конкурентов из тех, кого любит и поддерживает народ.

Страница 57. Строка 33. «Eclat». (фр.) в данном контексте «одобрение».

Страница 59. Строка 5. Мы лишь утверждаем законы. См. F. Bacon. Essay of Judicature. Essays, Civil and Moral. Harvard, 1909.

Страница 60. Строка 5. Ens rationis. (лат.) абстрактный логический принцип, не существующий вне разума.

Страница 60. Строка 10. Виндикация по нормам общего права. Виндикация по нормам общего права – это процедура перевода права наследования собственности из ограниченного в полное. Таким образом наследники, ранее не имевшие права продавать землю, принадлежащую семье, получали ее в полное владение благодаря простой судебной схеме.

Страница 62. Строка 15. Долги цивильного листа. Цивильный лист – часть государственного бюджета в монархиях, которая предоставляется в личное распоряжение монарха для потребностей его и его дома.

Страница 64. Строка 9. Prima facie. (лат.) здесь «с первого взгляда».

Страница 66. Строка 18. В тронной речи. Тронная речь – процедура, во время которой монарх (или его представитель) произносит подготовленное обращение перед собравшимся в полном составе парламентом, чтобы представить программу правительства на предстоящий год.

Страница 70. Строка 35. Понимании терпимого количества зла. См. Аристотель. Политика. II, 5, 11—14. Вслед за Аристотелем Берк сомневается не только в пользе революционных преобразований строя, но и в возможности незначительных позитивных изменений закона, ибо вред от приобретенной привычки переписывать законы (т.е. не считать законы сакральными) больше, нежели бенефиции от совершенных изменений.

Страница 72. Строка 1. Такая практика была регламентирована законом. См. Дж. Локк. Два трактата о правлении. §§149, 227.

Страница 72. Строка 33. Идущей от короны или от королевства. См. Н. Макиавелли. Государь. XIX. Берк продолжает обсуждение вопроса о законопослушии. Он следует за Макиавелли, который, в рамках трехсторонних отношений государь-знать-народ, объявляет «лучшим и более разумным» режимом Французское королевство, в котором существует парламент, являющийся гарантией отсутствия ненависти и презрения к строю со стороны и народа, и знати.

Страница 73. Строка 6. Не на адамантовой скале стоит. См. Дж. Мильтон. Возвращенный рай. IV, 533. Берк отсылает к беседе Сатаны и Христа в пустыне, где первый, прослышав о том, что второй является Божьим сыном, собрался его испытать. Испытание показывает, что Иисус непоколебим, как «адамантовая скала». Народ не столь безгрешен, как Спаситель, однако Берк ясно дает понять, что других вариантов основания власти просто не существует. Ср. Н. Макиавелли. Государь. IX. «И пусть мне не возражают на это расхожей поговоркой, что, мол, на народ надеяться – что на песке строить».

Страница 76. Строка 24. Государства состоят из семей. См. Аристотель. Политика. I, 2, 6-8. Берк, по-видимому, разделяет точку зрения Аристотеля на естественное происхождение государства и естественную социальность человека. Эта точка зрения противопоставлена тому, что говорит защитник абсолютной монархии Т. Гоббс, прямо оспаривающий данную аристотельянскую позицию. (См. Т. Гоббс. О Гражданине. I, 2). Если «человек по природе своей есть существо политическое» (Аристотель. Политика. I, 1, 9), то для образования и поддержания государственного порядка нет никакой необходимости в создании машины страха и угрозы смерти в лице Левиафана и того, что можно было бы именовать деспотическим правлением, но, напротив, именно такое правление оказывается максимально нежелательным как противоестественное (См. Т. Гоббс. О гражданине. XII, 3).

Страница 76. Строка 28. Соединяют нас с нашей страной. См. Аристотель. Политика. II, 1, 10-14. Берк отсылает к аристотелевской критике платоновского идеального государства, существование которого вынужденно отрицает ценность родственных связей в пользу связей политических, причем не только в вопросах подмены детей и полного коммунизма для стражей, но и в вопросах инцеста и отцеубийства.

Страница 76. Строка 30. Некоторые законодатели. См. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Солон. 20. Берк отнюдь не выступает сторонником тотальной гражданской войны, отсылая к закону Солона о необходимости для каждого гражданина под страхом лишения гражданских прав и изгнания выступить на той или иной стороне во время смуты и междоусобия. Напротив, если следовать трактовке Авла Геллия, этот закон, скорее, принуждает влиятельных лиц возглавить воюющие стороны (в частности народ) и успокоить их: «Ведь если бы все почтенные граждане, которые вначале не были в состоянии усмирить мятеж, не оставили возбужденный и обезумевший народ, а, разделившись, примкнули бы к одной из двух сторон, то получилось бы так, что, поскольку они были бы по отдельности союзниками каждой из сторон, эти стороны стали бы ими, мужами, обладающими большим влиянием, сдерживаться и управляться». Авл Геллий. Аттические ночи. II, 12. Таким образом, политизация отношений или связей между влиятельными людьми согласно Берку служит не разжиганию, а успокоению вражды.

Страница 76. Строка 35. «Idem sentire de republica». «Единые мнения о положении в государстве». Цицерон. О дружбе. X. Ср. Цицерон. Письма близким. XI, 27-28.

Страница 77. Строка 6. «Necessitudo sortis». (лат.) отношения, присущие различным уровням государственных должностей в Римской республике, носящие квазиродственный характер.

Страница 77. Строка 22. «Plus sages que les sages». J. Moliere. La Critique de I’Ecole des Femmes. Act I, scene 3.

Страница 78. Строка 3. Ведь их вера и дружба друг с другом слились. J. Addison. The Campaign. A poem to His Grace the Duke of Marlborough.

Страница 79. Строка 16. Противными его простой честности. См. М. Монтень. Опыты. III, 13.

Страница 79. Строка 24. Фразочка «не люди, а средства». Речь идет о фразе «средства, а не люди», ставшей девизом Уильяма Питта, желавшего сделать политический курс страны важнее воплощающих его министров.

Страница 81. Строка 18. «…быть либо ангелом, либо дьяволом». Берк дает перифраз известного утверждения Аристотеля о естественной социальности человека: «Государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств, живет вне государства, – либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек». См. Аристотель. Политика. I, 1, 912.

Страница 81. Строка 27. Любить друзей и ненавидеть врагов. Берк воспроизводит классическую формулу справедливости, которую Сократ, отрицая, преобразует в новое понятие о природе стражей – одного из двух высших политических классов в идеальном государстве Платона. См. Платон. Государство. 332a-d, 375с.

Страница 82. Строка 1. Всему свое время. См. Книга Екклесиаста 3:1-8.

Замечания о политике союзников по отношению к Франции

Страница 87. Строка 1. Предложенный манифест. Речь идет о так называемом «Манифесте первой коалиции». См. The manifestos of general Burgoyne, the Emperor of Germany, the King of Prussia, and the Duke of Brunswick, London, 1792.

Страница 87. Строка 16. После тулонских событий. Речь идет об эпизоде гражданской войны во Франции, когда республиканский город Тулон перешел на сторону роялистов. См. J. Rose. Lord Hood and the defence of Toulon. Cambridge. 1922.

Страница 87. Строка 23. Второй манифест герцога Брауншвейгского. Первый манифест герцога Брауншвейгского включал в себя утверждения о том, что воюющие королевские дворы хотят лишь оказать помощь Франции, что они, желая освободить короля Франции из заключения, не станут вмешиваться в управление страной, что они защитят всех, кто будет подчиняться королю, что сопротивляющиеся будут наказаны и что Париж будет разрушен, если парижане не сдадутся или попытаются навредить королю или его семье. См. J.H. Robinson. Readings in European History 2 vols. Vol 2. Boston. 1906. Второй манифест герцога Брауншвейгского лишь повторял угрозы первого. См. The Parliamentary register. Vol. XXXIX. London, 1794, p. 89.

Страница 89. Строка 2. Запертые в башне Тампля. Речь о Людовике XVII, сыне казненного короля Франции Людовика XVI. Подробнее см. ниже стр. 160.

Страница 90. Строка 20. Я бы лучше руку в огонь положил. Берк указывает на явно нерациональное поведение коалиции, которое прямо противоречит провозглашаемым ей же целям. См. D. Hume. An Enquiry Concerning Human Understanding. Essays and treatises on several subjects. Vol. II. London. 1772, p. 105.

Страница 92. Строка 27. «Démocratie Royale». (фр.) буквально «королевская демократия».

Страница 93. Строка 22. На самом деле правят королевством. Сына Людовика XVI – Людовика XVII, ставшего после смерти брата законным наследником престола Франции, якобинцы казнить не стали, пожелав воспитать тогда еще 8-летнего мальчика в республиканском духе. Для этого он был отправлен в парижскую тюрьму Тампль. Его воспитателем сделали видного революционера Антуана Симона (бывшего ранее сапожником), а сам процесс воспитания поначалу включал в себя алкоголь, насилие и сексуальное развращение; позднее ребенка и вовсе оставили предоставленным самому себе. См. Mémoire de Marie-Thérèse-Charlotte de France. Paris, 1858, p. 74.

Страница 93. Строка 29. Захвативших власть 19 июля и 6 октября. Речь идет о событиях, сопровождавших взятие Бастилии 14 июля 1789 года и о так называемом «Походе на Версаль» 5-6 октября 1789 года, вызванном нехваткой продовольствия в Париже.

Страница 99. Строка 30. Можно найти и десять исключений. См. Бытие 18:23—32. Берк отсылает к библейскому описанию разрушения Содома, против которого выступил Авраам, прося Господа пощадить город, если в нем найдется хотя бы десять праведников. Бог соглашается с его просьбой, однако все равно уничтожает Содом. Берк переворачивает перспективу: необходимо принять французских роялистов в коалиционные войска, даже если среди них окажутся люди недостойные.

Страница 100. Строка 19. И Вандеи тому доказательство. Речь идет о так называемом Вандейском мятеже – эпизоде гражданской войны между сторонниками и противниками революционного движения на западе Франции, длившемся с 1793 по 1796 год.

Страница 108. Строка 4. Инстинкту завоевателя. «Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное». Н. Макиавелли. Государь. III. Ср. Фукидид. I, 76, 3; IV, 61, 5—6. Берк признает существование человеческой природы и считает возможным определение ее качеств, одним из которых является стремление к власти.

Страница 109. Строка 33. Э. де Ваттель. См. Э. де Ваттель. Право народов или принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов. Москва, 1960.

Страница 111. Строка 18. Клубом восьмидесяти девяти. Клуб восьмидесяти девяти, вскоре после основания переименованный в клуб Фельянов (вслед за одноименным монашеским орденом), к 1791 году фактически стал руководить Конституционной Ассамблеей. Его члены присутствовали в сменившем ее Законодательном собрании Франции, однако после свержения монархии часть их присоединилась к контрреволюции. См. Ch. MacFarlane. The French Revolution. London, 1844, pp. 202-203.

Страница 112. Строка 17. Воображаемых государственных устройств. «Но имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной – в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал. Ибо расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует, скорее, во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру». Н. Макиавелли. Государь. XV. Берк видит в политическом идеализме проблему и опасность, противопоставить которой можно только трезвый политический реализм, представленный, в первую очередь, учением Н. Макиавелли.

Страница 114. Строка 16. Подходят для великих свершений. Вслед за Макиавелли Берк не видит в «мужественных злодеях» великих людей. Напротив, даже Чезаре Борджиа – лучший пример такого злодея – оказывается не обладающим virtu, то есть, оказывается не в состоянии преодолеть удачу. См. Н. Макиавелли. Государь. VII.

Страница 116. Строка 27. Нас ждет безграничная бездна. См. Дж. Мильтон. Потерянный рай. II, 405. Берк отсылает к заговору падших ангелов, после изгнания из Рая и попадания в Ад решивших отомстить Богу, совратив человечество. Победить Бога Сатана и его соратники не в состоянии, однако, с помощью энергии ума – хитрости, они могут нанести ему непоправимый ущерб.

Страница 118. Строка 16. Господин Питт – не хуже Аристида. «Фемистокл сказал Аристиду, что он хочет сжечь греческий флот. Аристид явился в Народное собрание и объявил, что план Фемистокла в высшей степени полезен, но в то же время в высшей степени несправедлив. На этом основании афиняне запретили Фемистоклу выступать больше с его предложениями». Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Фемистокл. XX.

Страница 118. Строка 30. Они не стали бы якобинизироваться. Речь идет о так называемой Гаитянской революции – восстании рабов, произошедшем во французской колонии Сан-Доминго в 1791—1803 годах, в результате которого колония (сменившая название на Гаити) получила независимость от Франции. Великобритания пыталась отнять ее у Франции, но британская армия тоже была разбита силами повстанцев.

Страница 121. Строка 9. «Differtum nautis, cauponibus atque malignis». «Весь корабельщиков полный и плутов корчмарей». Гораций. Сатиры. V. Речь идет о городе Аппиев форум, располагавшемся на Аппиевой дороге к юго-востоку от Рима. Город полон моряков, так как именно здесь начинался идущий параллельно дороге канал, позволявший без труда преодолевать Понтийские болота. Моряки, необходимые для реализации имперской политики, но, в отличие от пехотинцев и всадников, не славившиеся ни дисциплиной, ни добрыми нравами, ни патриотизмом и набиравшиеся из беднейших слоев населения, стали считаться носителями демократических устремлений со времен Пелопоннесской войны. См. Фукидид. VIII, 45, 2—3. Ср. Аристотель. Афинская полития. I, 10, 27.

Страница 122. Строка 1. Pro tempore. (лат.) буквально «на время».

Страница 122. Строка 15. Называемый «Гражданской церковью». Гражданская церковь – новый церковный порядок, принятый во время Великой французской революции по отношению к католической церкви и сводившийся к четырем основным изменениям. Старое деление Франции на 18 архиепископств и 116 епископств заменялось делением на 83 диоцеза, совпадавшим с административным делением на департаменты. Уничтожались также все церковные титулы, кроме епископа и настоятеля. Епископы должны были выбираться теми же лицами, что и депутаты, члены суда первой инстанции и департаментская администрация, а настоятели приходских церквей – лицами, выбиравшими местную администрацию. Епископы не нуждались в папском утверждении, а от всех духовных лиц требовалась присяга в присутствии муниципальных властей.

Страница 125. Строка 6. Версальский эдикт 1787. Версальский эдикт, введенный в действие в 1788 году, позволил всем некатоликам Франции открыто исповедовать любую веру, имея при этом государственное признание (что немаловажно хотя бы в случае заключения браков).

Страница 133. Строка 14. Неизменных принципов политики. Берк придерживается позиции защиты народа в качестве опоры государственного строя и объекта, на который направлена цель хорошего политического строя. См. Аристотель. Политика. III, 7, 1; 5, 1, 10; VII, 2, 10; 8, 2. Наказание народа невозможно по определению, так как оно фактически отменяет государство, созданное как раз с целью поддержания нормального состояния народа. Ср. Дж. Локк. Два Трактата о правлении. II, §§95, 99, 124, 131, 137.

Страница 134. Строка 2. Преступления войны обнуляются миром. «Не война полагает конец войне, а раздоры без труда прекращаются миром». Фукидид. История. IV, 61, 8. Берк утверждает, что преследование революционных масс не может служить целям восстановления правления, ибо последнее подразумевает мир, в то время как массовые преследования, естественно, сопровождающиеся вооруженным сопротивлением, как раз являются полной противоположностью мира. Чем быстрее народ примет возвращение монархии, воссоединив духовную и географическую части королевства, тем меньше шансов на победу у оставшихся во Франции якобинцев. Пытаясь утверждать необходимость воссоединения монархии и народа, Берк отсылает к речи Гермократа, пытающегося объединить сицилийцев ради недопущения афинской экспансии.

Страница 138. Строка 12. «Vellem nescirent literas». Перифраз слов, приписываемых римскому императору Нерону: «Vellem nescire literas» («О, если бы я не умел писать!»). См. Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Нерон. 10. Сенека. Об умеренности. II, 1, 3.

Примечания

1

M. De Bethun. Memoires de M. de Bethun, duc de Sully, ministre de Henry IV. T. 1. Londres, 1778. p. 133.

2

«Uxor Hugonis de Nevill dat Domino Regi ducentas Gallinas, eo quod possit jacere una nocte cum Domino suo Hugone de Nevill». T. Maddox. History of the Exchequer. London, 1811. p. 326.

3

W. Pultaney. Seasonable Hints from an Honest Man on the present important crisis of a new Reign and a new Parliament. London, 1761.

4

См. недавние политические писания доктора Брауна и многих других.

5

А по некоторым данным в пять раз больше.

6

Перед революцией численность французских аристократов сократилась настолько, что едва ли среди них можно было насчитать двадцать тысяч взрослых мужчин. Когда из них со всей жестокостью стали формировать солдатские корпуса, то, как считается, от меча и сопровождающих военную службу болезней погибло не менее пяти тысяч человек. Если так продолжится и дальше, то вскоре вся французская знать может быть истреблена. Несколько сотен ее представителей также погибли от голода и различных несчастных случаев.

7

Такую точку зрения выдвигали министералисты.

8

Э. де Ваттель.

9

Главной задачей этого клуба было распространение якобинских принципов.

Content

Два памфлета
Эдмунд Берк

Размышления о причине имеющегося недовольства (1770)

Замечания о политике союзников по отношению к Франции (1793)

Комментарий переводчика

Размышления о причине имеющегося недовольства

Замечания о политике союзников по отношению к Франции

Примечания