Майн Рид

Желтый вождь

Tomas Mayne Reid

«The Yellow Chief», 1869

© Перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I. Наказание насосом

– К насосу его! И пусть получит двойную порцию!

Это слова были произнесены властным и гневным тоном. Обращены они к надсмотрщику хлопковой плантации недалеко от Виксбурга, в штате Миссисипи; произносит их Блант Блекэддер, молодой человек лет восемнадцати, сын Сквайра Блекэддера, владельца плантации.

А кто должен получить двойную порцию душа?

Поблизости стоит персонаж, к которому относятся эти слова. Он тоже молод, по возрасту почти не отличается от того, кто отдал приказ, хотя смуглая кожа и короткие курчавые волосы говорят о том, что он принадлежит к другой расе, – короче говоря, он мулат.

И время – потому что действие происходит двадцать лет назад – вместе с другими обстоятельствами показывает, что он раб на плантации.

А почему отдан этот приказ? Конечно, это наказание.

Вы можете улыбнуться этим словам и принять их за шутку. Но «наказание насосом» – одно из самых жестоких; оно гораздо хуже, чем удары палкой или порка бичом. Человек дергается, когда его бьют по спине хлыстом их коровьей шкуры; но непрерывный поток холодной воды, который вначале освежает, со временем становится невыносимым; жертва чувствует себя так, словно череп раскалывают топором.

Что сделал «Голубой Дик» – таково прозвище молодого мулата на плантации, – чтобы заслужить такое жестокое наказание?

Надсмотрщик, не решаясь выполнить приказ, задает этот вопрос Бланту Блекэддеру.

– Это мое дело, а не ваше, мистер Снайвли. Достаточно моих слов, что он его заслуживает, и будь я проклят, если он его не получит! К насосу его!

– Вашему отцу это не понравится, – настаивает надсмотрщик. – Когда он вернется домой…

– Когда он вернется домой, это мое дело. Сейчас его нет, а пока он отсутствует, хозяин плантации я. Надеюсь, сэр, вы признаете меня таковым?

– Конечно, – отвечает надсмотрщик.

– Что ж, я говорю вам, что этот ниггер должен быть наказан. Он достаточно сделал, чтобы заслужить наказание. Пусть это удовлетворит вас, а в остальном я отвечу перед отцом.

Молодой плантатор не снисходит до объяснения, что же такого сделал Голубой Дик. Сдерживает его тайное сознание, что виноват он и действует исключительно из низкой мести.

Его действия объясняются ревностью. На плантации есть девушка квартеронка, которая улыбается Голубому Дику. Но эти же улыбки хочет получить его молодой хозяин – хозяин их обоих.

Результат такого соперничества предсказать легко. Любовь Голубого Дика обречена на жестокое разочарование, потому что Сильвия, квартеронка, отдает свое сердце не естественному пристрастию, а объединенному влиянию тщеславия и власти. Такое часто происходило во времена так называемых патриархальных обычаев – к счастью, давно ушедших в прошлое.

Узнав о предательстве своей милой, молодой мулат не сдержался от обвинений. Произошло столкновение между ним и сыном хозяина. Были произнесены слова и угрозы, и вслед за этим сразу последовала описанная сцена.

Мистер Снайвли не из тех, кто противится приказам свыше. Его место слишком для него ценно, чтобы он рисковал им из-за пустого рыцарства. Что для него наказание раба – церемония, которую он совершает почти ежедневно? К тому же Голубой Дик ему не особенно нравится, он считает его «наглым типом». Опасаясь недовольства Сквайра Блекэддера, он готов исполнить приказ. И так и поступает.

Эта сцена происходит во внутреннем дворе за «большим домом»[1], рядом с конюшней. С одной стороны стоит насос, высокий дубовый обелиск с массивной железной ручкой и с трубой в пяти футах над землей. Под трубой желоб – выдолбленный ствол дерева, из него поят лошадей.

Под жарким солнцем долины Миссисипи такое зрелище должно радовать глаз. Но рабов плантации Сквайра Блекэддера оно совсем не радует. У них оно вызывает печаль и страх; они привыкли смотреть на этот насос с таким чувством, с каким смотрят на виселицу или гильотину. Почти все они в разное время посидели под этим насосом, чувствуя себя так, словно острый топор раскалывает им голову.

Наказание насосом на плантации Сквайра Блекэддера применяется слишком часто, чтобы давать указания, как это сделать. Мистеру Снайвли нужно лишь повторить приказ полудюжине крепких рабов, которые стоят поблизости, готовые его исполнить. Тем более готовы, что жертвой будет Голубой Дик: молодой мулат совсем не является их любимцем. Гордясь своей более светлой кожей, он слишком горд, чтобы общаться с ними, и поэтому не пользуется их симпатией. К тому же это его первое наказания; хотя и раньше он был замечен в разных проступках, Сквайр Блекэддер его не наказывал.

Все считали это странным, хотя никто не знал причины; и эта его неуязвимость, которой он гордился, теперь позволяла рабам радоваться его наказанию.

Те, кому это было приказано, охотно взялись за дело. По знаку надсмотрщика два раба схватили Голубого Дика и потащили к насосу. Веревками, которые принесли из соседней конюшни, его привязали к желобу таким образом, чтобы голова находилась непосредственно под трубой в восемнадцати дюймах от нее. Голова его была закреплена так, чтобы он ни на дюйм не мог сдвинуть ее направо или налево. Если он попытается это сделать, затянет петлю вокруг шеи.

– А теперь вымой его под душем! – приказывает молодой Блекэддер рослому негру, стоящему у ручки насоса.

Тот, свирепо выглядящее чудовище, не раз подвергавшееся такому наказанию, с радостной улыбкой исполняет приказ. Железная ручка скрежещет, негр быстро дергает ее вверх и вниз, из трубы вырывается поток воды и падает на голову наказанного.

Стоящие вокруг смеются, да и для самой жертвы это было бы приятной игрой; но среди тех, кто над ним смеется, квартеронка Сильвия! Собрались все: и те, кто живет в лачугах рабов, и слуги из дома – зрители его страданий и стыда.

Даже Клара Блекэддер, сестра молодого тирана, девушка лет двадцати, с внешностью ангела, стоит на заднем пороге и смотрит на эту сцену с таким равнодушием, словно из ложи в театре на какое-то представление.

Возможно, ей интересно, но никакого сочувствия к страдальцу она не испытывает.

А на лице ее брата выражение явного интереса. В чертах его лица радость – радость злобной души, наслаждающейся местью.

Печальную картину представляют собой эти два молодых человека: один возбужденный своей деспотической властью, другой страдающий от применения этой власти.

Однако они необычно похожи друг на друга – и лицом, и фигурой. Если бы убрать смуглую окраску кожи и выпрямить курчавые волосы, Голубого Дика можно было бы принять за брата Бланта Блекэддера. Выглядел бы он лучше и лицо было бы не таким злобным.

Ну, может, не в этот момент. Когда к душевным мукам, которые он терпит, добавляется физическая боль, лицо его становится поистине дьявольским. Даже поток воды, словно пологом, закрывающий его лицо, не может скрыть злобный взгляд, который он бросает на своего мучителя. Сквозь прозрачный покров видны губы, плотно прижатые к белым зубам, вызывающе и мстительно улыбающиеся, когда взгляд его падает на Сильвию. Он не стонет и не просит о милосердии, хотя мучения заставляют его извиваться в веревках с риском задохнуться.

Мало кто из присутствующих не знает, что он страдает от страшной боли; большинство, наоборот, знает об этом по собственному опыту.

И только когда один из присутствующих под влиянием своих воспоминаний произносит просьбу прекратить, пытка останавливается.

– Достаточно, я думаю? – говорит Снайвли, вопросительно поворачиваясь к молодому плантатору.

– Нет, черт побери, еще и половины нет, – следует ответ. – Ты не дал ему двойную порцию. Но неважно! Пока хватит. В следующий раз он проведет под насосом столько времени, что его толстый череп расколется, как кедровое полено.

Сказав это, Блант Блекэддер беззаботно поворачивается и присоединяется к сестре, предоставив надсмотрщику отвязывать страдальца.

Железная рукоять прекращает скрежетать, жестокий поток прерывается, и Голубого Дика, освободив от гаротты, уносят в конюшню.

Больше его никогда не подвергают такому наказанию. Молодой плантатор не может исполнить свою угрозу. Три дня спустя Голубой Дик исчезает с плантации. Утром этого дня, почти одновременно с его исчезновением, в персиковом саду находят тело Сильвии, с головой, разрубленной до самого подбородка!

Это сделано топором для колки дров. И нет никакой загадки ни в способе убийства, ни в том, кто его совершил. Предшествующие обстоятельства прямо указывают на Голубого Дика, и его ищут.

Ищут, но не находят. Как только объявлено о поисках, окружающие поселенцы, плантаторы и бедные белые, хватаются за оружие и садятся верхом. Кровных мастиффов пускаю по его следу, но, несмотря на их острое чутье к такой добыче и на старания их хозяев, им так и не удается вцепиться клыками в плоть мулата-убийцы.

Глава II. Блекэддеры

Во времена, предшествующие отмене рабства, не было местности, где бы рабство было таким жестоким, как в низовьях Миссисипи, известных как «Побережье». Особенно справедливо это по отношению к штату Миссисипи. На старых территориях к востоку от Аллеганского хребта рабство носило патриархальные черты; то же самое можно сказать о Кентукки и Теннеси. Даже в Луизиане снисходительность креолов смягчала условия жизни рабов. Но на больших хлопковых и табачных плантациях Миссисипи, а также на части побережья Луизианы все было по-другому; многие хозяева по полгода не показывались в своих владениях, и управление было поручено надсмотрщикам, людям безответственным и во многих случаях жестоким. Да и среди хозяев большинство не родилось здесь; это колонисты со всех стран, которые явились сюда, часто потеряв состояние, а иногда и лучшие черты характера.

Эти люди смотрели на рабов, как на скот; они думали не о счастье и благополучии рабов, а только о том, как бы побольше из них выжать.

Было бы ошибкой сказать, что все плантаторы с Миссисипи были таковы; неправильно также считать, что владельцы плантаций с Юга менее человечны, чем другие люди. Им не откажешь в великодушии, и среди них было много первоклассных филантропов. Проклятием был сам институт рабства; выросшие под его влиянием, они мыслили и действовали неверно; но, боюсь, не хуже, чем я или вы, если бы мы жили в таких же обстоятельствах.

К несчастью, гуманные люди были исключением среди плантаторов низовьев Миссисипи. И такой страшной была репутация этой местности, что стоило пригрозить рабу из Виргинии и даже из Кетукки и Теннеси продажей или высылкой туда, как он немедленно смирялся со своей участью!

Слово «Побережье» было пугалом негритянских детей и ужасом взрослых.

Плантатор Блекэддер, родом из штата Делавэр, был из числа тех, кто создавал эту злую репутацию. Он переехал в Миссисипи в молодости и купил дешево землю на той территории, что продавали индейцы чокто.[2] Приехал он бедным человеком, но так и не попал в число аристократов-плантаторов штата. Однако именно по этой причине он отличался тем, что, по его представлению, было его естественным правом, – деспотичным отношением к тем чернокожим беднягам, что оказались в его власти. Во многих случаях они сами были виновны: было известно, что плантатор Блекэддер покупает рабов дешево, и его «скот» считался худшим в той местности, где была расположена плантация. Несмотря на их дурную репутацию, для них всегда находилась работа; и никто лучше Блекэддера не умел заставить их выполнять эту работу. Если чувства долга оказывалось недостаточно, их всегда избавлял от лени хлыст в руках человека, который охотно его применял. Этим человеком был Снайвли, надсмотрщик, который, как и сам Блекэддер, был родом из Делавэра.

На плантации Блекэддера наказания применялись часто и всех разновидностей, знакомых шкуре негра. Иногда негров даже калечили, хотя и не сильно. Если негр пытался увильнуть от работы, ссылаясь на зубную боль, зуб мгновенно выдергивали, хотя на нем могло не быть ни следа болезни!

При такой строгой дисциплине плантация Блекэддера должна была бы процветать, а ее владелец – стать богатым человеком. Так, несомненно, и было бы, если бы прибыль постоянно не уходила, так что хозяин плантации оставался сравнительно небогат.

«Сточной трубой» был собственный и единственный сын Сквайра, который вырос тем, кого называют «повесой» или «диким парнем». Он был не только диким, но и злобным, и, что особенно расстраивало отца, стал в последние годы отчаянным мотом. Он держался дурного общества, предпочитая «белые отбросы»; делал ставки на петушиных боях и играл в азартные игры; посещал все попойки на десять миль в округе.

Сквайр был снисходителен к вкусам молодого человека, его единственного сына и наследника. В молодости он сам был таким же. Поэтому его кошелек, закрытый для остальных, был открыт перед Блантом, даже в самых низких его делах. Гораздо менее щедр был он к своей дочери Клер, девушке, наделенной большой красотой, а также обладающей положительными качествами, свойственными женщинам. Да, конечно, это она стояла на пороге, когда Голубого Билла наказывали насосом. Правда также, что она не проявляла сочувствия к страдальцу. Тем не менее кое-что смягчало эту явную жестокость ее сердца: она не понимала, какую боль испытывает наказанный; и вина не ее, а ее отца, что она привыкла к таким сценам, происходившим еженедельно, почти ежедневно. При другом воспитании из Клер Блекэддер выросла бы леди, такая же добродетельная, как красивая; и в других обстоятельствах она была бы счастливей, чем в тот день.

То, что ее судьба затмевается какой-то тенью, было очевидно по тени на ее лице; потому что, глядя на нее, нельзя было не заметить, что она чем-то опечалена.

Причина простая и очевидная. Возлюбленный, избранный ею, оказался не по нраву отцу. Юноша, с тощим кошельком, но богатый качествами, украшающими мужчину, красивый, умный, чужой в этой местности, короче, молодой ирландец, пришедший на Миссисипи неизвестно откуда. Таков был тот, кто завоевал дружбу Клер Блекэддер и вражду ее отца и брата.

Она приняла его в свое сердце, хотя не смела сказать об этом, но его прогнали со словами презрительными, почти оскорбительными.

Этого было достаточно, чтобы изгнать его из штата, потому что девушка, ограниченная властью отца, не могла удержать его. И он ушел, как и пришел, никто не знал куда; и вероятно, только Клер Блекэддер это было интересно.

Стоя на пороге, она больше думала об ушедшем, чем о наказании Голубого Дика; и даже спустя день, когда ее служанка Сильвия была найдена под деревьями, ужасное зрелище не могло заставить ее забыть о человеке, которого она всегда будет помнить.

Как и предсказывал надсмотрщик, Сквайр Блекэддер, вернувшись домой, очень рассердился, узнав о наказании Голубого Дика, и ужаснулся происшедшей вслед за этим трагедии.

Грехи его молодости как будто мстят ему!

Глава III. Плантация меняет владельца

Пропустим период в пять лет, прошедший после описанной сцены.

За это время ничего не менялось на плантации Сквайра Блекэддера – ни у обитателей плантации, ни в лачугах негров. Наказания кнутом и насосом не прекращались. Они происходили так же часто и были такими же жестокими, как всегда, и Снайвли, которого несчастные негры называли «обаси»[3], извлекал из их мышц все, что мог. Тем не менее плантация не процветала. Блант, еще глубже погрузившийся в мотовство, тратил каждый доллар прибыли, посягая даже на стоимость плантации. Число рабочих рук сокращалось, пока стало не хватать для возделывания хлопка; и несмотря на постоянное щелканье кнута мистера Снайвли, поля начали зарастать сорняками, и хлопок гнил, не добравшись до хлопкоочистительного завода.

Но через пять лет произошли перемены, такие же полные, как и благоприятные.

Отремонтирован «большой дом» и пристройки к нему; поля тщательно обрабатываются и выглядят прекрасно. Во дворе и в негритянских жилищах перемены еще разительней. Вместо мрачных лиц и серой от перхоти или коричневой от грязи кожи, едва скрытой обрывками одежды, улыбающиеся лица и чистые рубашки, под которыми кожа светится от здоровья. Вместо грубых проклятий и угроз, за которыми часто следовали удары хлыста, теперь слышны звуки банджо, сопровождающие простые песни, и веселые голоса негров или их беспечный смех.

Эти перемены легко объяснить. Негры другие, «обаси» другой, да и сам масса не тот. Сменился весь персонал. Тирана сменил плантатор патриархального типа, а Сквайр Блекэддер уехал. Мало кто из соседей знал, куда, и еще меньше это интересовало. Из-за своей жестокости и из-за поведения сын он стал изгоем в своем классе; сын едва не привел его к банкротству. Чтобы избежать этого, он продал плантацию, хотя сохранил рабов – большинство из них было невозможно продать из-за их хорошо известного поведения и бесполезности.

Взяв их с собой, он «отправился на запад».

Для переселения с берегов Миссисипи такое выражение может показаться неподходящим. Но в то время «дальний Запад» только начинал колонизироваться. Этот Запад назывался Калифорнией и те времена был очень мало известен, потому что совсем недавно стал владением Соединенных Штатов, и сведения о его золотых сокровищах еще не дошли до меридиана Миссисипи.

Его сельскохозяйственные возможности, а вовсе не золотоносные пески – вот что привлекло туда плантатора Блекэддера; это, а также необходимость бежать от отвергшего его респектабельного общества «Покупки у чокто».

Уехал он не один. С ним были еще три или четыре семьи такого же характера и оказавшиеся в таких же обстоятельствах.

Последуем по их пути. Хотя прошло целых три месяца с тех пор, как они оставили восточный берег Миссисипи, мы успеем их догнать, потому что они все еще медленно и устало преодолевают великие прерии.

Картина каравана эмигрантов давно всем знакома, однако невозможно смотреть на нее без интереса. Она вызывает приятные чувства, напоминая самый ранний и, вероятно, самый романтичный период нашей истории. Огромные фургоны с холщовыми пологами, выцветшими до снежной белизны под множеством дождей, вполне справедливо именуются «кораблями прерий». Они заполнены разнообразными инструментами и принадлежностями, домашней мебелью и другими пенатами, позволяющими не забывать об оставленном доме; еще больше о нем напоминают дорогие лица под пологом этих фургонов; загорелые сильные всадники с ружьями в руках едут перед фургонами или рядом с ними; все это создает картину, которую, раз увидев, невозможно не запомнить.

Именно такую картину представляла собой группа плантаторов, переезжающих в Калифорнию. Караван маленький, всего шесть фургонов, с эскортом из восьми или десяти белых мужчин. Путешествие опасное, и те, кто его предпринимает, знают об этом. Но характер не позволяет им увеличивать размеры каравана, а для многих в нем опасности, оставленные позади, страшней того, что может их ждать впереди.

Они идут по одному старому торговому пути, который сейчас используется эмигрантами, особенно с юго-западных штатов. Этот маршрут ведет до верховий Арканзаса к Бентс Форту, а оттуда на север вдоль подножия Скалистых гор по пути, известному как проход Бриджера.

В это время сам проход и тропы по обе стороны от него считались «безопасными». Конечно, безопасными сравнительно. Индейцев испугало невиданное зрелище – проход через их территорию больших частей американской армии: экспедиция Донифана в Нью-Мексико, походы отрядов Кука и Кирни в Калифорнию. На кое-то время это заставило индейцев прекратить нападения на караваны торговцев, даже отказаться от убийства одиноких трапперов.

Участники группы Блекэддера не были ни храбры, ни безрассудны, поэтому продвигались они очень осторожно, посылая днем вперед разведчиков, а по ночам охраняя лагерь.

Поэтому, соблюдая осторожность и проявляя бдительность, они благополучно дошли до Бентс Форта. Здесь индеец чокто, немного говоривший по-английски, который оказался в форте, взялся провести их далее к северу по проходу; и по его указаниям они дошли до Бижу Крика, притока реки Платт и одного из самых красивых ручьев в прериях.

Они остановились на ночь так, как это делают в прериях, с фургонами, привязанным друг к другу, так что образовалось окруженное пространство – корраль[4], так вслед за торговцами из Нью-Мекиско называют такой лагерь.

Путники оживленней, чем обычно. Они видят огромную цепь Скалистых гор, с Лонгз Пиком, поднимающим свою заснеженную вершину, как огромный приветственный маяк, показывающий им дорогу в землю обетованную.

На следующий день к вечеру они надеются добраться до Сент-Рейнз Форта, где в безопасности от нападения индейцев, не карауля лагерь, они смогут отдохнуть.

Но в час расслабления, когда они смотрят на Лонгз Пик и его заснеженная вершина еще позолочена лучами заходящего солнца, с того же направления надвигается тень, грозящая поглотить их.

Они ее не боятся. Не видят и даже не знают о ее существовании; собираясь вокруг вечернего костра, чтобы поужинать, они веселы, как только возможно в таких обстоятельствах.

Для многих из них это последняя в жизни еда, как и последний в жизни вечер. Прежде чем солнце снова осветит Лонгз Пик, половина из них будет спать сном смерти – корраль превратится в их кладбище!

Глава IV. Раскрашенный отряд

Примерно в пяти милях от лагеря эмигрантов и почти в тот же час другая группа разбивает лагерь на равнине.

Между двумя группами путников нет никакого сходства ни во внешности, ни в языке, на котором они говорят, ни в лагерном оборудовании.

В этой группе все всадники, фургонов у них нет, да и палаток нет. Спешившись, они привязывают лошадей к колышкам и пускают пастись, а сами расстилают шкуры буйволов, которые служат им убежищем и кроватью.

Их около сорока человек, и все мужчины. Среди них ни одной женщины или ребенка. Это все молодые люди, хотя есть и несколько исключений.

Чтобы определить цвет их кожи, их следовало бы вымыть: вся кожа, не покрытая набедренной повязкой и кожаными леггинсами, раскрашена, так что не остается ни кусочка естественного цвета.

Вряд ли нужно после этого говорить, что они индейцы, или добавлять, что их раскрашенные и обнаженные по пояс тела говорят, что они «на тропе войны».

Другое доказательство этого – их вооружение. У большинства из них ружья. В охотничьей экспедиции у них были бы луки и стрелы: на охоте племена прерий предпочитают это оружие.[5] Есть у них и копья, укрепленные у седла, а на поясе томагавки. Все вооружены лассо.

Один из них сразу распознается как вождь. Об этом говорят его одежда и украшения, а его поведение и обращение с другими развеивает все сомнения. Его как будто не только боятся, но и уважают, словно не только полученный по наследству пост вождя дает право ими командовать.

И он командует ими – не деспотически, но решительно; тон голоса и осанка говорят, что он не потерпит неповиновения. Когда он спешивается на месте, избранном для лагеря, его лошадь сразу уводит другой человек, а сам вождь, сбросив великолепный плащ их шкуры белого волка, расстилает его на траве и ложится на него. Достав из расшитой сумки трубку и закурив, он задумывается, словно ему не нужно заниматься лагерем; все остальные не мешают ему.

Только один из индейцев, после того как был готов ужин, приносит ему еду и помогает устроиться на ночь.

Вождь ни слова не говорит ему, а остальным дает лишь несколько указаний. Нужно расставить часовых, и они должны ждать появления ночью разведчика.

После этого вождь ложится, набивает трубку свежим табаком из кисета и какое-то время курит и смотрит на луну. Ее свет, великолепный в чистой атмосфере нагорных прерий, освещает отличную фигуру, сильную и крепкую.

Что касается лица, то о нем даже в ярком лунном свете ничего сказать нельзя. В зеленых полосках на фоне охры, с необычными рисунками на лбу и щеках, оно больше похоже на раскрашенный герб, чем на лицо человека. Но округлые черты этого лица говорят, что оно принадлежит молодому человеку; если бы не эта искажающая окраска, лицо могло бы даже показаться привлекательным.

Тем не менее в глазах, блестящих в лунном свете, есть что-то, говорящее о расположении ко злу. Никакое количество воды не смоет с этого лица выражение, одновременно зловещее и печальное.

Кажется странным, что такой молодой человек – ему как будто не больше двадцати пяти лет – смог приобрети такой контроль над воинами. Они все молоды, но только он выделяется среди них. Он либо сын знаменитого и уважаемого вождя, либо воин, совершивший необыкновенные подвиги.

Отряд, которым он командует, может принадлежать только к одному из больших племен прерий; это группа молодых безрассудных воинов, каких часто можно встретить на равнинах; они гроза трапперов и торговцев.

В этом молодом вожде, в его поведении и выражении лица есть что-то выделяющее его из товарищей, что-то такое, что заставляет их ему подчиняться.

Пока они пируют у костра, он спокойно курит; после того как все ложатся спать, он по-прежнему лежит на шкуре и курит!

Они разбили лагерь в замечательном, романтически прекрасном месте. Небольшое ущелье или расселина с плоским дном примерно в шесть акров, поросшим травой из рода грама.[6] С трех сторон эта площадка окружена крутыми утесами, вырастающими прямо из равнины, и рассечена крошечным ручейком, вода которого падает сверху с высоты в двадцать футов. С открытой стороны открывается вид на восток на прерии, которые тянутся до самого ручья Бижу Крик. Луна освещает мягкую траву; лошади индейцев стоят группами и пасутся на этой траве; сами индейцы спят на своих плащах, ручеек блестит, как змея, и неслышно вьется мимо них; вверху сверкает водопад; вокруг возвышаются мрачные утесы – такова картина жизни в Скалистых горах, возможно, необычная для вас, но привычная для тех, кто бывал в этой романтической местности.

Но эта прекрасная местность не производит никакого впечатления на лежащего на волчьей шкуре молодого вождя. Очевидно, думая о чем-то другом, он не обращает внимания на окружающую красоту, время от времени приподнимается на локте и смотрит на ту часть, что наименее живописна, – на однообразную уходящую на восток поверхность прерии. То, что его интересует не сама прерия, а то, что должно на ней появиться, ясно из его мыслей. Выраженные по-английски, они таковы:

«Вагоба уже должен быть здесь. Что могло его задержать? Он должен был увидеть наш сигнал и знать, где нас найти. Может, луна помешала ему украсть лошадь в их лагере. Он их проводник, и они должны ему доверять. Что ж, придет он или нет, я все равно нападу на них – сегодня же ночью. О, сладость мщения! Она будет слаще, если я захвачу их живыми. Вот тогда я поистине отомщу!

Что может задерживать этого чокто? Я бы не стал ему доверять, но он говорит на языке белых людей. Любого другого они бы заподозрили. Но он глуп и может нарушить мои планы. Мне нужны они – и нужны живыми!

А что если он окажется предателем и предупредит их? Отведет их в форт? Нет, нет, он этого не сделает. Он ненавидит белых людей, как я, и почти по таким же веским причинам. К тому же он не посмеет. Если только…»

Обращенная к себе речь молодого вождя прерывается, и мысли его устремляются в другом направлении: он слышит звук, доносящийся с далекой прерии. Это стук лошадиных копыт, но такой слабый, что услышит только опытное ухо и поймет, чем вызван этот звук.

Вождь немедленно меняет позу и прижимается ухом к земле. Спустя несколько мгновений он говорит себе:

«Лошадь. Одна лошадь. Должно быть, чокто!»

Он встает на колени и смотрит на равнину. Низкий хребет, идущий наклонно, закрывает вход в расселину, в которой находятся индейцы. На вершине хребта растут кусты, и над ними вождь видит небольшой темный диск, которого раньше здесь не было.

Пока он смотрит на этот диск, как будто из-за кустов доносятся три резких тявканья, а за ними долгий мрачный вой. Но он знает, что это не звериный вой, потому что он тут же повторяется, но с другой интонацией.

Одновременно со вторым воем слышится такой же ответный. Это ответ караульного, который находится возле лошадей. И этот звук также иной по интонации. Очевидно, тот, кто подает сигнал из прерии, замечает это и понимает, что может безопасно подойти; мгновение спустя темное пятно над кустами начинает двигаться за ними, и вскоре появляется всадник.

Он в одежде белого охотника, но луна, падающая ему на лицо, освещает медную кожу индейца.

Он подъезжает к лагерю, обменивается несколькими словами с караульным, который ответил на его сигнал, потом подъезжает к вождю, который встал ему навстречу. Приветствие всадника говорит ему, что это тот, кого он ждал.

– Вагоба задержался, – укоризненно говорит вождь. – Сейчас уже позже полуночи. Он знает, что мы должны напасть до утра.

– Пусть Желтого Вождя не тревожит время. Место, где спят белые путники, близко. До него не больше часа езды. Вагоба задержался не по своей воле.

– А по чьей?

– Бледнолицые стали подозрительны и следили за ним. После заката пришли трапперы из Сент-Рейн Форта и оставались с белыми до полудня. Должно быть, они что-то сказали о проводнике. После этого Вагоба видел, что белые все время следят за ним.

– Значит, они не остановились там, где я хотел?

– Остановились. Желтый Вождь может быть уверен в этом. Они не настолько подозрительны и позволили проводнику показать им это место. Оно на изгибе ручья, куда Вагобе и было приказано их привести.

– Отлично! Сколько их?

– Всего девять белых – вместе с женщинами и детьми. Черных примерно в пять раз больше – мужчин, скво и детей.

– Это неважно: они не будут сопротивляться. Опиши белых.

– Вождь каравана, человек средних лет, плантатор. Вагоба хорошо таких знает. Он помнит их с того времени, как мальчиком жил за Большой рекой – на земле, которую отобрали белые.

– Плантатор. С ним семья?

– Сын, который видел примерно двадцать четыре лета; во всем, кроме возраста, таков же, как отец. Дочь, взрослая женщина, не похожая на них. Она прекрасна, как цветок в прериях.

– Это она – это они! – про себя говорит вождь, и в его блестящих при луне глазах выражение торжествующее и дьявольское. – О, как сладка будет месть!

– Что касается других белых, – продолжает чокто, – то один из них рослый мужчина, который там управляет хозяйством. Он действует по приказам плантатора. У него с собой большой хлыст, и он часто хлещет им черных по плечам.

– Он тоже будет наказан. Но не за это. Они этого вполне заслуживают.

– Остальные шестеро белых…

– Неважно. Скажи только, как они вооружены. Будут ли они сопротивляться?

Вагоба не думает, что будут – ну, не очень. Он считает, что они позволят захватить их живыми.

– Хватит! – говорит вождь шайеннов – потому что именно к этому племени принадлежит отряд. – Время пришло. Разбуди наших воинов и будь готов вести нас.

Повернувшись, он поднимает свое оружие, лежащее на плаще, на котором лежал он сам.

Его слуга, уже проснувшийся, помогает ему; воины просыпаются один за другим, вскакивают и идут к лошадям.

Самый тщательно обученный эскадрон легкой кавалерии не сможет быстрей оказаться в седлах, чем эти раскрашенные шайенны.

Меньше чем через десять минут они уже за пределами своего лагеря, готовые к встрече с любым противником.

Глава V. Проводник предатель

Как уже известно, эмигранты разбили лагерь на берегу Бижу Крика.

Выбранное ими место – точнее, то место, которое показал им проводник, – находилось в изгибе ручья, огибающего лагерь, образуя подкову. Внутри изгиба находится травянистый участок площадью в четыре или пять акров, он напоминает свежевыкошенный луг.

Кажется, в смысле безопасности нельзя найти лучшее место. Вяло текущий в изгибе ручей достаточно глубок, чтобы не допустить попыток перехода вброд; а узкий, похожий на перешеек выход с этого участка легко защитить. Это был выбор не путников, а их проводника индейца, который, как уже говорилось, явился к ним в Бентс Форте и был нанят, чтобы провести их по переходу Бриджера. Он немного говорил по-английски, назвался чокто, и они не сомневались в его честности до того самого дня, когда встретили в пути группу трапперов; те кое-что знали об этом индейце и предупредили, что его нужно опасаться. Они прислушались к предупреждению, насколько это в силах для людей, не знакомых с прериями. Да и как они могли заподозрить проводника, который выбрал для ночлега место, как казалось, словно предназначенное для безопасной ночевки? Как могли они подумать, что ручей, огибающий лагерь, может быть использован не только для обороны? Они и подумать не могли, что он может стать ловушкой. Как они могли так подумать?

Если у них и могли появиться такие подозрения, то только после слов трапперов. Некоторые задумались о том, каков все же их проводник. И решили, что это просто неприязнь белых к индейцу, тоже, как и они, охотнику. Другие подумали, что трапперы пошутили, хотели их запугать.

Было что-то странное в том рвении, которое проявил индеец, ведя их к этому месту для лагеря. Оно удалено от торгового пути, а там они видели немало подходящих для лагеря мест. Почему он так старался привести их именно к этому изгибу ручья?

Так размышлял надсмотрщик Снайвли. Ему не понравился этот краснокожий, хотя он чокто и немного говорит по-английски. То, что он с другого берега Миссисипи, совсем не доказательство его честности: мистер Снайвли вообще не верил в честность людей, какого бы цвета: красного, белого или черного – ни была его кожа.

Он рассказал о своих подозрениях другим путникам, и они к ним прислушались – но не самый главный. Сквайр Блекэддер не поверил в предательство проводника, его сын тоже.

Зачем чокто предавать их? Он не из индейцев прерий и не принадлежит к одному из разбойничьих племен. Он просто отбился от своего племени, которое живет в отведенной ему резервации на западе штата Арканзас; эти индейцы безобидные и полуцивилизованные люди. Блекэддер не видел никаких причин, по которым они могли сбиться с верного пути, скорее наоборот. Ведь индеец не получит платы за свою работу, пока они не перейдут через горы. А ему обещана круглая сумма. Неужели он от нее откажется? Так рассуждали Сквайр Блекэддер и несколько его попутчиков.

Снайвли и другие не были удовлетворены и решили следить за индейцем.

Но как ни следили, не увидели, как он в полночь ускользнул из лагеря и взял одну из лучших лошадей в караване.

Он, должно быть, ушел, ведя лошадь по берегу ручья и скрываясь в его тени. На открытой безлесной равнине под ярко светящей луной он бы не избежал бдительных караульных, одним из которых был сам Снайвли.

Отсутствие его было обнаружено перед рассветом чисто случайно. Лошадь, которую он забрал, оказалась кобылой, несколько недель назад родившей жеребенка. Нельзя было оставлять его в прерии, и поэтому его забрали вместе с матерью.

Жеребенок, не найдя мать, бегал с ржанием, пока обитатели лагеря не проснулись от его криков. Поиски убедили в том, что проводник их предал или по крайней мере сбежал, прихватив лошадь.

Эмигранты больше не спали. Белые бегали вокруг фургонов, предупреждали друг друга или бранились, черные: мужчины, женщины и дети – жались друг к другу и криками выражали свой страх.

А среди этого смятения по прерии, на которой лучи луны уже смешивались с первыми признаками серого рассвета, двигалась темная масса.

Вначале она передвигалась медленно и неслышно, как будто подкрадывалась к лагерю. Потом, когда скрываться уже было не нужно, тень разбилась на части, состоящие из всадников.

Их топот и дикие крики из нескольких десятков глоток вызвали ужас с сердцахэмигрантов. Ошибиться было невозможно. Это воинский крик шайеннов.

У путников не было времени гадать – это крик нападения; и прежде чем они успели выработать хоть какой-то план обороны, всадники оказались рядом, обрушившись на них, как торнадо!

Не все эмигранты были трусливы. Среди них было несколько храбрых мужчин, в том числе надсмотрщик Снайвли. Но скорее машинально, чем надеясь защититься, они разрядили свои ружья в приближающихся всадников.

Это не остановило натиск. На их выстрелы ответил залп нападающих, а затем удары копьями, и меньше чем за десять минут корраль был захвачен.

Когда начался день, он осветил сцену, увы! до сих пор нередкую в прериях. Пологи с фургонов сорваны, вещи рассыпаны по земле; мулы, тащившие фургоны, стоят поблизости и гадают, что их ждет: одни хозяева захвачены и связаны по рукам и ногам, другие мертвыми лежат на земле.

Вокруг отряд раскрашенных дикарей; одни караулят пленников, другие погрузились в необузданный разгул; одни из них лежат до смерти пьяные, другие, опьянев, шатаются, держа в руках чашку с огненной жидкостью, найденной в фургонах!

Такой была картина утром на берегу Бижу Крика, когда отряд эмигрантов был захвачен отрядом шайеннов под командованием Желтого Вождя.

Глава VI. Два траппера

Ущелье, в котором молодой вождь шайеннов разбил лагерь, о лишь одно из множества таких же, усеивающих край сиерры[7] там, где она выходит на открытую равнину. Это не главная цепь Скалистых гор, а лишь отрог, выступающий на равнину.

Примерно в миле отсюда и ближе к ручью Бижу Крик есть еще одно ущелье, такое же по размеру, но иное по характеру. Оно не открывается на равнину, а со всех сторон закрыто утесами, поднимающимися на сто футов и больше.

Но выход из него все же есть: из утесов вырывается маленький ручеек и, проделав путь по каньону, выходит на открытую равнину; этот путь он прорезал за бесчисленные века.

Ручейку нужно русло такой ширины, что едва пропустит человека. Путник может пройти в ста ярдах от утеса, выходящего на равнину, и не заметить разрыв в нем или принять его за трещину.

Пространство внутри в одном отношении отличается от той поляны, которую занимали индейцы. Оно густо заросло тополями и другими деревьями, а по краям, там, где в трещинах почва позволяет укорениться, растут пиньоны[8] и горные кедры.

Похоже, это излюбленная охотничья территория сов и летучих мышей, но только по ночам. Днем ею полностью владеют птицы, заполняя ее своими мелодичными голосами; они боятся только хриплого крика белоголового орла, который иногда «увлажняет свою пилу»[9] или смеется своим безумным смехом, сидя высоко на утесе.

Только сверху можно увидеть эту «дыру»[10]: и чтобы попасть туда, нужно карабкаться так, как не побудит даже любопытство. Ни один путник в прериях на это не пойдет, если только он не немецкий геолог с молотком в руке или ботаник той же национальности в поисках редких растений. Ведомые любовью к науке, эти пылкие исследователи проникают всюду, во все щели и уголки земли, даже в «дыры» Скалистых гор, где часто впоследствии находят их тела со срезанным ножом с головы скальпом.

Поднявшись на утес снаружи и заглянув внутрь, вы можете подумать, что туда никогда не проникал ни один человек. Проникновение туда требует слишком больших усилий. К тому же это опасно: нужно спуститься на сто футов по отвесной скале, рискуя сломать шею.

Но кто-то все же туда проник, потому что в ту самую ночь, когда вождь шайеннов напал на лагерь эмигрантов, только чуть раньше и ближе к утру, среди тополей, которыми заросла поляна, можно было увидеть небольшой костер.

Сверху его можно было увидеть только с определенной точки, где никого не было. Со всех других сторон костер закрыт плотной листвой тополей; проходя через эту листву, дым от костра рассеивается и, не доходя до вершины утеса, становится незаметен.

У костра, вдалеке от всяких признаков цивилизации, сидели два человека, не похожие друг на друга. Один полностью соответствовал сцене; костюм, снаряжение, короче, все в нем говорило, что он траппер. Охотничья куртка из выделанной оленьей кожи, с оторочкой на капюшоне и на полах, леггинсы из такого же материала, мокасины с подметкой их кожи буйвола[11], а на голове фетровая шляпа с верхушкой и полями, свидетельствующими о долгой службе. Волосы, коротко подстриженные, почти не обрамляют лицо, кожа которого от природы смугла, но стала еще темней от грязи, загара и морщин. Похоже на лицо человека, видевшего почти шестьдесят лет и столько же зим.

Его спутник вдвое моложе и не очень похож на траппера, хотя он в одежде, характерной для горных людей.[12] На нем тоже охотничья куртка, леггинсы и мокасины, но они сшиты со вкусом и старательно расшиты.

Возможно, это только разница между молодостью и пожилым возрастом; оба трапперы. Однако в молодом человеке было еще что-то особенное: что-то очень отличающее его от людей этой неделикатной профессии.

Какая-то такая мысль, по-видимому, пришла в голову старшему, когда они сидели у только что разожженного костра. Оставалось еще с полчаса до восхода солнца, и они вышли из стоявшей рядом палатки, чтобы приготовить завтрак. Это подготовка к осмотру ловушек, поставленных вечером ниже у ручья. Большой кусок мяса бизона с несколькими ребрами жарился на огне, и они ждали, пока мясо будет готово.

Первым заговорил старший, и это не был разговор о приготовлении еды.

– Черт возьми, Нед! – сказал он. – Прошлой ночью ты мне снился.

– Правда? Надеюсь, это не дурное предзнаменование. Ба, зачем мне думать об удаче? В будущем меня не может ждать ничего хуже того, что было в прошлом. Что тебе снилось, Лидж?

– О, ничего особенного. Я видел рядом с тобой девушку. Она уходила с гор и старалась увести тебя с собой.

– Ей ведь не удалось?

– Не знаю: я проснулся раньше. Но если бы это была та самая девушка и это было бы правдой, думаю, у нее был шанс.

– И какую же девушку ты видел во сне?

– Может, сам хочешь назвать ее имя? Ну, я сам это сделаю. Ее звали Клер Блекэддер. Та самая девушка, имя которой я из тебя вытащил.

При упоминании этого имени Нед глубоко вздохнул, хотя шипение жарящегося мяса помешало его спутнику это услышать. Но при ярком пламени от капающего в угли жира на его лице можно было увидеть тень. Выражение его лица стало полупечальным, полугневным.

– Можешь не опасаться, что этот сон осуществится, – сказал он, с усилием беря себя в руки. – Клер Блекэддер, наверно, давно сменила свое имя, а мое забыла.

– Думаю, ни то, ни другое. Женщины любопытные создания, они держатся своих чувств гораздо крепче нас. К тому же эта девушка не из тех, что легко меняет свое мнение. Я ее знал с тех пор, как она была ростом с утку. Она единственная из всей семейки Блекэддеров, с которой стоило познакомиться, потому что хуже ее братца во всем Миссисипи не сыщешь, ну, конечно, за исключением его отца. Девушка любила тебя, Нед, и, если бы ты правильно действовал, она бы сменила свое имя.

– Каким образом?

– Посадил бы ее в седло своей лошади, как иногда делают индейцы в прериях. Надо было это сделать и не говорить ни с ее отцом, ни с кем другим. Так я сам сделал с Сэл Слокум в Теннеси тридцать лет назад, перед тем как перебрался в Покупку у чокто. Дик, ее папаша, не хотел отдавать мне девушку: он меня не любил за то, что я победил его на соревнованиях в стрельбе. Настаивать не было смысла. Я оседлал своего коня и однажды ночью, когда Дик спал в своей хибаре, я увез Сэл к священнику методисту, который соединил нас быстрей, чем козел хвостом махнет. И я никогда об этом не жалел. Сколько жила, Сэл была мне доброй женой. Лучшей с тех пор у меня не было.

Молодой человек печально улыбнулся словам своего спутника траппера, но тема была для него болезненной, и он ничего не сказал.

– Вот что ты должен был сделать с Клер Блекэддер, – настаивал траппер, не замечая раздражения спутника, – забрать ее и уехать. И если бы она стала твоей женой, ты сейчас был бы другим. Не бродил бы по горам, калеча свои внутренности – я видел, как ты это делаешь, Нед, – а жил бы в штате Миссисипи и работал бы на хлопковой плантации, и негры у тебя были бы хорошие. Конечно, мне самому такое никак не подходит: после двадцати лет блужданий по горам я ни в каком поселке не могу жить. А вот ты – другое дело, ты не создан для жизни траппера, хотя скажу, что в прериях нет лучшего стрелка или охотника. Всякий, кто тебя увидит, скажет, что ты здесь не ради охоты. Но Лидж Ортон единственный, с кем ты поделился своей тайной. Ты знаешь, Нед, ты мне нравишься; поэтому мне не нравится, что ты вечно в печали. Ты такой с самого Миссисипи, и я считаю, что ты все еще не излечился.

– Признаюсь, Лидж, я все еще думаю о Клер Блекэддер. Я знаю, ты мой друг, поэтому я могу тебе признаться. Но что же мне делать?

– Возвращайся в Покупку у чокто, приди к девушке и сделай то, что я сделал с Сэл Слокум, – убеги с ней.

– Но она может быть замужем. Или, может, забыла обо мне.

Это было сказано со вдохом.

– Ни то, ни другое. Готов биться об заклад. Во-первых, есть причины, по которым ей не так легко выйти замуж. Старого Сквайра, ее папашу, не любят в Покупке, и не думаю, чтобы он с тех пор разбогател. Молодой проматывает все, что они получают за хлопок. Я знаю, тебе это все равно, но другим нет; думаю, у Клер Блекэддер немного возможностей выбрать кого-нибудь из сыновей богатых плантаторов, а она не такая девушка, чтобы довольствоваться второсортными. К тому же она тебя любила. Она сама мне это сказала, когда я там был, до того как ты уехал. Да, Нед, она тебя любила, и можешь мне поверить, она держится за это чувство, как смерть за мертвого ниггера.

Как ни необычны и причудливы слова старого траппера, Эдварду О’Нилу приятно их слышать – так зовут этого молодого человека, который просил руки Клер Блекэддер и был презрительно отвергнут ее отцом.

Рассказать о его жизни с тех пор нетрудно. Уехав из штата Миссисипи, он отправился на запад в Арканзас и какое-то время прожил в Литтл Роке. Потом отправился в Скалистые горы, надеясь, что в его глубоких ущельях забудет свою печаль. Здесь он познакомился с Лиджем Ортоном, знаменитым траппером того времени; они стали партнерами и друзьями, потому что у Лиджа, несмотря на его грубую внешность и привычки, было золотое сердце.

Молодой ирландец, улыбаясь необычному сравнению спутника, ничего не отвечал. Да и возможности не было: Лидж увидел, что бизоньи ребра достаточно поджарились и, наклонившись над костром, перенес их на большую деревянную тарелку, достав ее из «мешка возможностей».[13] Прежде чем молодой человек успел ответить, старый траппер ножом срезал мясо с ребер и, взяв одно ребро в руки, принялся очищать его зубами так искусно, словно это делает самый голодный из койотов.[14]

Глава VII. Прерванный завтрак

Два траппера достигли половины своего Гомерова пира, когда услышали звук, который заставил их не только перестать жевать, но и держать полуобглоданные ребра так, словно они вот-вот выпадут из рук! Они услышали выстрел – сначала один, потом несколько, быстро один за другим. Слышны они были неотчетливо, как будто стреляли далеко в прерии. Но звуки эти не были приятными: в этой одинокой местности выстрел всегда что-то значит, и часто это угроза безопасности. Возможно, это друг, выстреливший в дичь, но скорее враг. Очевидно, так считали оба траппера, иначе они не разбили бы свой лагерь в таком месте, до которого очень трудно добраться: приходится идти по пояс в воде каждый раз, как отойдешь от палатки на сто ярдов. Русло ручья, заполняющего все дно каньона, единственный путь на равнину, требующий погружения в воду. Но то же самое защищает от незваных гостей.

– Быстрей, Нед! – воскликнул его спутник. – Посмотри, что можно увидеть.

Просьба была немедленно выполнена: молодой траппер, отбросив полуобглоданную кость, поднялся на скалу, цепляясь за ветви кедра. Лидж остался внизу, продолжая завтракать.

Через несколько секунд О’Нил добрался до вершины утеса и в небольшой бинокль, который прихватил с собой, принялся осматривать местность в том направлении, откуда слышались выстрелы.

Было еще только начало рассвета, и равнина на востоке погружена в темноту. Но молодой человек увидел вспышку, за которой последовал звук выстрела. Одновременно поднялись в воздух искры от костра, который начали затаптывать, и в утреннем воздухе он услышал смешанные звуки борьбы: человеческие голоса в них смешивались с криками дьяволов!

– Видишь что-нибудь, парень? – крикнул снизу его товарищ. – Я слышал еще выстрелы в прерии. Вспышку видел?

– И не одну, – ответил молодой человек, запыхавшись. – Иди сюда, Лидж. Какие-то путники разбили лагерь, я видел вспышки их выстрелов. На них напали индейцы! Быстрей поднимайся!

Старый траппер, ворча, что ему помешали завтракать, бросил ребро бизона и, прихватив с собой ружье, стал подниматься на утес.

К тому времени как он присоединился к товарищу, день почти начался: в верховьях Южного Платта утренние сумерки продолжаются недолго.

Глядя на восток, они видели не только блеск костров; видны были белые пологи фургонов, расставленных корралем, а вокруг, как пчелы вокруг ветки, сновали темные фигуры людей и лошадей. Слышались и звуки борьбы, которая продолжалась, и торжествующие крики победителей.

– Лагерь белых, – сказал старый траппер, обращаясь к себе и своему товарищу. – Это ясно по их фургонам. И на них напали индейцы: это очевидно по крикам. Эти крики не спутаешь. Только глотки индейцев способны их произнести. Интересно, кто эти белые.

Молодой человек, тоже заинтересованный, все еще не отрывался от бинокля и ничего не ответил.

– Группа путешествующих эмигрантов? – продолжал старый траппер. – Это не могут быть люди из Бента или Сент-Рейна. Их не застали бы так легко врасплох, и они бы не сдались так быстро. А эти уже сдались. Послушай их вопли! Это воинственный клич победивших индейцев, точно, как меня зовут Лидж Ортон!

Его спутник по-прежнему ничего не ответил: он сам все видел и слышал. Невозможно усомниться в том, что это группа путников, эмигрантов или торговцев, и она не устояла перед натиском дикарей.

Недолго гадали они и о природе путников. Солнце, поднявшееся над дальним краем прерии, осветило сцену схватки и показало с полдюжины фургонов; с некоторых уже содрали пологи; и вокруг них толпились темные фигуры.

– Это караван эмигрантов, точно, и маленький, – сказал траппер. – Какие глупцы: отправились в прерии с такими слабыми силами! Их всех, наверно, перебили; а те, которых не убили, теперь пленники индейцев.

Если это индейцы и если, как я подозреваю, это отряд Желтого Вождя, да смилуется господь над беднягами! Лучше бы они погибли в схватке, и все бы на этом кончилось.

– Желтый Вождь! – повторил спутник траппера. – Если они в плену у Желтого Вождя, ты прав, Лидж, что жалеешь их. Я слышал ужасные рассказы о нем, когда в последний раз был в Бентс Форте. Кем бы ни были эти индейцы, они точно захватили пленных. В караване эмигрантов должны быть женщины и дети. Индейцы не могли их всех убить. Мы не можем их спасти? Подумай, Лидж!

– Я думаю и думал все время с тех пор, как услышал выстрелы. Но это бесполезно. Можем все мозги перевернуть, но ничего не придумаем. Только попадем в ту же ловушку, что они, а может и похуже: эти шайенны, а особенно из банды Желтого Вождя, не любят трапперов, потому что, как они говорят, наши друзья увели скво из их лагеря, когда они жили прошлой весной в Парке. Если там индейцы шайенны, чем дальше мы от них будем, тем безопасней для наших голов. Эй, а что это там?

Это восклицание и вопрос были вызваны темным предметом, который как будто двигался по прерии в направлении утеса, с вершины которого, прячась за стволом кедра, трапперы осматривали равнину. Похоже на человека, но такого маленького и темного, что его можно принять за детеныша бизона или одного из волков с темной шкурой, которых иногда можно видеть в горах. И шел он пригнувшись, не прямо, как человек!

– Это негр! – воскликнул старый траппер, когда этот объект приблизился. – Негр, к тому же мальчишка! Будь я проклят. Какой хитрый чернокожий! Смотри, как он пробирается через кусты, перебегает от одного к другому! Этот мальчишка стоит своего веса в бобровых шкурах! Теперь я понимаю. Он из того каравана, который, должно быть, идет с юга; один из рабов; его хозяин убит, и он решил сам о себе позаботиться. Смотри, он идет прямо сюда! Нед, ты проворней меня. Попробуй поймать его, пока я смотрю, что там дальше. Поймаешь черного, и мы сможем все узнать.

О’Нил спустился с утеса, прошел по извилистому каньону и вскоре оказался рядом с темной фигурой – мальчишкой негром, как и предполагалось.

Гоняться за ним не пришлось: мальчишка уже тяжело дышал после долгого бега и с трудом двигался; он не пытался убежать – несомненно, особенно потому, что увидел белого.

Молодой ирландец не стал сразу его расспрашивать, но провел к лагерю и подождал, пока спустится Лидж.

– Ну, юный чернокожий чертенок, – сразу начал старый траппер, спустившись, – откуда явился?

– От фургонов, масса, от фургонов в лагере…

– Каких фургонов?

– В которых едут по большой прерии. Там были все белые и цветные с плантации, и я думаю, их всех убили, кроме меня.

– Кто их убил?

– Индейцы. Они раскрашены в красное, и в белое, и во все цвета. Они прискакали на лошадях, когда у нас собирались завтракать, и, прежде чем мы подумали, что делать, стали стрелять из ружей и протыкать людей длинными копьями. О масса! Они все убиты!

– Почему ты так думаешь?

– Я видел, как упал старый масса, у него все лицо было в крови, а обасси стрелял, а молодая мисса закричала, и все женщины и дети закричали, черные и белые. Боже всемогущий, как они кричали!

– Как зовут твоего старого массу, как ты его называешь? Можешь сказать?

– Конечно, босс, я могу это сказать. Все знают, как зовут старого массу. Его зовут Сквайр Блекэддер.

– Сквайр Блекэддер!

– Сквайр Блекэддер? – переспросил О’Нил, с тревогой ожидая ответа.

– Да, масса, это его имя.

– Откуда вы пришли? Можешь это сказать, черный?

– С Миссисипи – со старой плантации недалеко от Виксбурга.

Это были все сведения, которые мог сообщить негр.

Но пока этого достаточно. Услышав это, старый траппер поднял руки и громко сказал «ну и ну!», а его товарищ стоял молча, словно онемев!

Глава VIII. План спасения

– Как нам поступить? Что скажешь, Нед?

– Идем туда и посмотрим, что случилось. О, небо! Если Клер убили!

– Идти прямо туда? Ты бредишь? А если это Желтый Вождь и его головорезы? С нас точно снимут скальпы.

– Но мы можем подобраться незаметно и…

– Это совершенно невозможно! Отсюда я не вижу там ни одного кустика, а идти по равнине все равно что прямо в руки к этим скунсам! К этому времени они там все пьяны, и, хоть там Желтый Вождь или кто другой, нас они хорошо встретят. Можешь быть уверен.

– Мы должны что-то сделать, Лидж. Я не могу перенести мысль, что она в руках этих ужасных дикарей, а я стою здесь и почти могу ее увидеть. Если она жива, я должен ее освободить; если мертва, клянусь небом, я за нее отомщу! Мы должны что-то сделать, Лидж, должны!

– А кто сказал, что мы ничего не сделаем? Не я, точно. Может, я так и сказал бы, если бы в переделку попали только старик Блекэддер и его драгоценный сынок, а вместе с ними этот негодяй надсмотрщик Сэм Снайвли. Но девушка – она другое дело, для нее мы должны что-то сделать. И все равно никаких глупостей. Действовать нужно осторожно. Эй, черный! Можешь сказать, сколько индейцев в отряде, который на вас напал?

– Очень много, масса. Больше сотни, гораздо больше.

– Ба! – разочарованно воскликнул траппер. – Нет смысла его расспрашивать. Слушай, ниггер. Ты не заметил, кто у них предводитель?

– Кто, масса?

– Ну, главарь. Вождь.

– Вождь?

– Ну, который ведет себя как босс или надсмотрщик.

– А, босс. Да, один их них босс. Наверно, это он, потому что он отдавал приказы.

– Можешь описать, на кого он похож? Как был одет? Что за побрякушки на нем были?

– Легко сказать, масса. Одет был, как все, только на голове перья, высокие, как хвост павлина.

– Желтый Вождь! – воскликнул спрашивавший, услышав это описание.

– Нет, масса. Он не желтый. Он выкрашен в красное. Еще желтые полоски, но все остальное ярко-красное – ярче крови.

– Это неважно, ниггер: ты не понимаешь, о чем я говорю. Что он делал.

– Я видел, что он пытался остановить стрельбу и убийства.

– Остановить стрельбу и убийства! Ты видел, что он это делал? Ты уверен, парень?

– Нет, масса. Я не хотел, чтобы меня застрелили. Я подумал, что они будут продолжать убивать, поэтому убежал и прибежал сюда.

– Если это Желтый Вождь, странно, что он пытался остановить убийства. На него это не похоже. Он так себя не ведет.

Это он сказал О’Нилу, который раздражался из-за задержки.

– Да, это странно, – согласился молодой траппер. – Но нам нет смысла задерживаться здесь, если мы собираемся что-то сделать. Что ты можешь придумать, Лидж?

Траппер, положив руку на стоппер своего ружья, какое-то время стоял молча.

– Ну, одно могу сказать, – наконец заговорил он. – Если этот скунс шайенн не убил всех, мы сможем кого-нибудь спасти.

– Слава богу! – облегченно воскликнул О’Нил. – Думаешь, у нас есть шанс, Лидж?

– Да.

– Как?

– Ну, если это все-таки Желтый Вождь, я могу догадаться, что это значит. Он возглавляет отряд молодых воинов, а они вряд ли вернутся в свой поселок, пока с ними женщины.

Молодой ирландец вздрогнул, услышав эти слова. В них был смысл, причинявший ему боль; но, стремясь услышать план товарища, он не стал прерывать его.

– Если это он, я думаю, что знаю, куда они пойдут; я уверен в этом. Я случайно узнал, где охотничья территория этого вождя. Узнал, когда охотился здесь два года назад – ты в это время оставался в Бенте. Сейчас они там, грабят караван бедных эмигрантов, и, если мы хотим потерять свои скальпы, можем направиться прямо туда. Но так как мы этого не хотим, вопрос в том, где они будут, когда мы сюда вернемся.

– Вернемся? Ты предлагаешь куда-то уйти? Куда?

– В Сент-Рейн.

– А! Зачем?

– По единственной причине, которая поможет нам: собрать горных людей и попросить помочь нам. Без них у нас столько же шансов освободить пленных, как у калеки поймать кит-фокса.[15]

– Думаешь, мы там кого-нибудь найдем?

– Уверен, что найдем. Черный сказал, что они по пути встретили группу. Она проходила мимо фургонов и направлялась, конечно, в Форт. К тому же в прошлом сезоне я встретил несколько человек, когда охотился в Колорадо; они сказали, что направляются на восток и намерены остановиться в Сент-Рейне. Я не удивился бы, если бы мы там встретили пятьдесят человек. Половины этого числа достаточно, чтобы наказать Желтого Вождя и его банду пиратов. Поэтому идем немедленно в Форт и посмотрим, что можно сделать.

– Я с тобой, Лидж! Нельзя терять ни минуты! Подумай, какая опасность ей грозит; если, конечно, все опасности для нее не остались позади. О, я боюсь даже подумать об этом!

– Ты прав: времени нельзя терять, – согласился траппер, не обращая внимания на последние слова. – Но и слишком торопиться нельзя, иначе получится, как в пословице: «Поспешишь – людей насмешишь». По пути в Сент-Рейн нужно держаться основания хребта, иначе индейцы могут нас увидеть. Если они нас увидят, мы попадем в переделку: никого не спасем и свои скальпы можем потерять. Если бы был другой путь и если бы не девушка, чью жизнь надо спасти, я бы остался здесь, закончил свой завтрак и позволил бы Желтому Вождю и его головорезам идти прямо в ад. Но давай, Нед: мы теряем время, а я знаю, что ты этого не хочешь. Эй, ниггер, помоги оседлать лошадей! Если ты бывал на конюшне Сквайра Блекэддера, должен знать, как это делается. И послушай, черный: мы на какое-то время уходим. Оставайся здесь и жди, пока мы не вернемся. Спи в палатке; там есть мясо бизона; достаточно, чтобы ты прокормился. Не съедай все! Мы вернемся голодные и, если ничего не останется, можем съесть тебя.

Пока он это говорил, из пещеры у основания утеса, служившей конюшней, привели двух лошадей.

Обе лошади были быстро взнузданы, трапперы сели верхом, направились к каньону и вскоре меж его стенами двинулись к равнине.

Шестьдесят секунд вброд, и они вышли на яркий свет дня. Больше света, чем они хотели бы: солнце уже на два-три градуса поднялось над горизонтом прерии.

Нужно было проявлять осмотрительность. Они так и делали: неслышно обогнули утес и держались за большими камнями, которые за долгие века скатились с вершины и усеивали всю равнину.

– После этого, Нед, – сказал старый траппер, когда они отъехали на достаточное расстояние от этого ужасного места, – особенно тревожиться нечего. Я думаю, сейчас на берегу Бижу нет ни одного трезвого индейца. Надеюсь, старый Блекэддер прихватил с собой достаточно спиртного, чтобы эти скунсы не протрезвели, пока мы не вернемся. Если так будет, у нас появится возможность наказать их.

Молодой ирландец не ответил, лишь про себя сказав «аминь»; он был слишком занят мыслями об опасности, грозящей Клер Блекэддер, чтобы хладнокровно рассуждать о ее спасении, хотя он вообще не уверен, что она жива.

Глава IX. Сент-Рейн

Сент-Рейн – одно из классических названий, связанных с «торговлей в прериях». С тех пор как охота и занятия трапперов стали профессией и прерии со всеми их чудесами стали постоянной темой разговоров американцев у домашних очагов, названия Бент, Сент-Рейн, Бонневилль, Робиду, Ларами и Пьер Шато можно было услышать в устах очень многих.

И чаще всего произносилось название Сент-Рей, благодаря которому не только караваны торговцев шли через дикие бездорожные просторы к мексиканскому городу Санта-Фе, но и в самой середине этой дикой местности был построен форт, а в нем находился гарнизон, который по военной эффективности мог бы соперничать с охраной любого из мелких европейских деспотов!

Но здесь не было деспотизма, основанного на труде облагаемых налогами людей; только оборонительная организация, призванная защитить ценный и похвальный труд.

И когда железный конь, фыркая, пройдет через эту дикую местность, и на его пути возникнут города, это место станет классическим в нашей истории; и о нем будет рассказываться много историй, насыщенных благоухающей романтикой.

Если бы я жил в этом не столь отдаленном будущем, я предпочел бы, чтобы в моем парке были развалины Бента или Сент-Рейн Форта, а не потрескавшиеся стены замка Кеннилуорт или крепости Карисбрук.[16] Упомянутые развалины и пробуждаемые ими воспоминания будут более красочными и романтичными.

Торговый пост Сент-Рейн на южном протоке реки Платт служил хорошо известным местом встречи вольных трапперов[17], как можно было легко понять, оказавшись здесь в то время, когда эти бродячие любители приключений откладывают свои ловушки и погружаются в безделье и разгул.

Именно таким было время, когда Сквайр Блекэддер и его группа эмигрантов приближались к посту и попали в когти шайеннов. Это не было одним из больших сборов, потому что здесь было всего человек двадцать; но когда собираются двадцать трапперов или даже меньше, недостатка в обществе не чувствуется. А если все они или хотя бы часть их вернулись с набитыми сумками и обнаружили что бобровые шкуры продаются по три доллара за «плю»[18], общество будет веселым; временами оно может стать опасным – и не только для незнакомых людей, но и для своих: слишком много пьют.

Именно такое общество – к сожалению, вынуждены сказать, что в нем были и трезвые, и пьяные – собралось в описанный день в Сент-Рейн Форте. Трапперы пришли со всех сторон: с высокогорий и ущелий Скалистых гор, с ручьев и рек, текущих с гор в эту сторону, с верховий рек Грин. Бер и Колорадо, идущих на запад. Почти у всех трапперов был хороший сезон, и их вьючные лошади несли обильную добычу ловушек и ружей.

Все это стало принадлежать Форту и было обменено на ружья, ножи, порох и свинец, на пятиугольные одеяла Макино[19] и другие необходимые трапперам вещи; включая украшения, в том числе сверкающую бижутерию, предназначенную на подарки бронзовокожим красавицам прерий. Как ни груба и одинока жизнь траппера, он тоже подвластен чарам любви и товарищества.

Вдобавок за результаты своего труда трапперы, собравшиеся в Сен-Рейне получили большое количество монет в виде мексиканских серебряных долларов. Деньги горели у них в карманах, и нужно ли говорить, что основным товаром дня становилась выпивка в сопровождении игры в карты?

Мы сожалеем, что необходимо упомянуть: частым результатом выпивки и игры в покер становились ссоры и драки.

Другой причиной напряжения и ссор среди трапперов служило то, что дружественное индейской племя кроу[20] разбило лагерь поблизости, а среди этих «птичек» много красавиц.

Индейская красавица не требует ухаживания. Если хочешь ее завоевать, нужно проявить храбрость; и ты не утратишь ее расположения, если твоя храбрость превратится в жестокость.

Таковы моральные установки состояния, которое называется «варварством»; но не следует считать, что таков закон природы. Напротив, «дикари», как их правильно называют, давно ушли от своего природного состояния простоты.[21]

Жестокие ссоры случались у трапперов в Сент-Рейн Форте – они не раз заканчивались пролитием крови, и одна из самых жестоких могла произойти перед самым расставанием, когда крик часового с азотеи[22] привел к прекращению ссоры.

Ссорящиеся находились внизу, перед большим входом в форт, на ровной площадке, предназначенной для общих встреч, спортивных соревнований и других менее рекомендуемых занятий.

Крик часового заставил посмотреть на равнину, и все увидели двух всадников, скачущих галопом и явно направляющихся в Форт.

Скорость их передвижения и то, что они непрерывно подгоняли лошадей, говорили, что всадники очень спешат. Это не прогулка, когда разминают лошадей. Животные казались совсем измученными.

– За этими двумя гонятся индейцы, – сказал Блэк Харрис, знаменитый горный человек. – Или недавно гнались. Парни, кто-нибудь может сказать, кто они такие. У меня зрение уже не то, что двадцать лет назад.

– Если не ошибаюсь, – сказал другой представитель трапперского братства, – тот, что на лошади цвета глины, не кто иной как Лидж Ортон, пришедший первоначально из Теннеси. А вот второго я не знаю. Молодой человек не похож на пирата прерий, но на черной лошади сидит хорошо. Разве не здорово скачет?

– Ay dios![23] – сказал человек, смуглая кожа и украшенный блестками костюм которого говорили, что он мексиканец. – Ты называешь это ездой? Carrai! По нашу сторону гор ребенок шести лет скачет лучше!

– В этом ты ошибаешься, мистер сеньор Санчес, или как ты себя называешь! Я знаю этого человека, он мой соотечественник. Он перегонит любого мексиканца – и сидит не как кошка на спине козна, а как джентльмен. Там с Лиджем Ортоном мистер Эдвард Онейл, из Онейлов округа Типперери. Джентльмен, каких здесь немного.

Прежде чем такой поворот разговора смог привести к новой ссоре, два всадника въехали на площадку и остановились посреди трапперов, которые с любопытством и вопросительными взглядами собрались вокруг них.

Глава X. Найден новый враг

Прискакавшие всадники не спешились, но остались в седле.

Некоторое время оба молчали, по-видимому, потому что им было трудно говорить после быстрой езды.

– Что-то случилось, Лидж Ортон, – сказал Блэк Харрис, поздоровавшись со старым товарищем. – Я вижу это по тому, как ты выглядишь, и по пару от твоей лошади. Ты редко так ее гонишь. В чем дело, старый конь? Желтопузые или индейцы? Это не могут быть белые.

– Белые имеют к этому отношение, – ответил старый траппер, к которому вернулась способность говорить. – Но в основном индейцы.

– Это загадка, ребята! Кто сможет ее разгадать? Объяснись, Лидж.

– Много объяснять не нужно: на Бижу Крике на группу эмигрантов напали индейцы. Может, они всех уже убили.

– Что за эмигранты? Кто на них напал?

– На первый вопрос, парни, я отвечу легко. Плантаторы из штата Миссисипи.

– Это мой штат, – вмешался один из трапперов, молодой человек, которому хотелось принять участие в разговоре.

– Заткнись! – приказал Блэк Харрис, поворачиваясь к нему с мрачным выражением лица.

– Из какого бы ты ни был штата, – продолжал Лидж, – неважно. Вот что я вам скажу, ребята. Караван эмигрантов плантаторов направлялся в Калифорнию вместе с неграми; они вчера заночевали на берегу Бижу Крика. Сегодня утром после восхода на них напали индейцы и, думаю, большинство из них, если не всех, убили. Я знал этих эмигрантов, но это уже не ваше дело. Достаточно того, что они белые, а индейцы их убили.

– Какие индейцы? Знаешь, из какого они племени?

– Это тоже не имеет значения, – ответил Лидж. – Хотя, пожалуй, имеет, если мы узнаем, откуда они и кто командует этим отрядом. Я как раз хочу это сказать.

– Кто? Рапахо?

– Нет.

– Тут могут действовать черноногие.

– И не они.

– Значит, шайенны? Ставлю связку бобровых шкур, что это они, самое предательское племя в прериях.

– И не проиграешь свои шкуры, – спокойно сказал Лидж. – Это шайенны.

– А кто, ты говоришь, их вождь?

– И спрашивать нечего, – сказал один из трапперов. – Кто другой, как не молодой дьявол, которого зовут Желтый Вождь?

– Это он, Лидж? – спросили сразу несколько трапперов. – Желтый Вождь?

– Он самый, – спокойно объявил траппер.

Эти его слова были встречены бурей криков, смешанных с мстительными угрозами. Все слышали о вожде индейцев, имя которого приводило в ужас – по крайней мере в верховьях рек Платт и Арканзас. Не в первый раз многие клялись отомстить ему, если он попадет в их руки; и, кажется, сейчас предоставляется такая возможность. Слова и отношение Лиджа Ортона заставляли в это поверить.

Все ссоры и взаимные обиды были забыты, если не прощены; в новой дружбе, вызванной появлением общего врага, они собрались вокруг старого траппера и его спутника; вначале внимательно слушали, что говорят эти двое, потом столь же внимательно отнеслись к советам траппера относительно предстоящих действий.

О том, чтобы вообще ничего не делать, не было даже речи. Имя Желтого Вождя всех воспламенило, вызвало стремление к мести. Все были готовы к экспедиции, которая закончится схваткой или преследованием. Они только не знали, с чего начать и как поступить лучше.

– Ты думаешь, они все еще у фургонов? – спросил один из трапперов у Ортона.

– Может, и нет, – ответил Лидж, – и не без причины. Прежде всего, кто-то из вас, приятели, встретился с этим караваном вчера, примерно в полдень. Верно?

– Да, мы встретились, – сказал один из трех трапперов, которые кружком стояли в стороне и еще не принимали участия в разговоре. – Мы некоторое время шли с ними, – продолжал этот человек, – и остановились с ними в полдень. Мы никого из этой группы не знали, кроме их проводника, чокто, который бывает в Бентс Форте. Индейцы зовут его Вабога. Ну, мы их предупредили насчет этого типа. Мы знали, что он ведет себя странно. Наверно, это он их предал.

– Да, он предатель, – сказал Лидж. – Он и никто иной, хотя сейчас это неважно. Они бы не дошли, потому что их искал Желтый Вождь. А теперь, если мы будем искать Желтого Вождя, у фургонов мы его не найдем. Зная вас и зная, что вас должно быть немало в Форте, он задержится у фургонов только для того, чтобы забрать добычу. Потом они уйдут.

– Мы можем выследить их.

– Нет, не сможете. А если даже сможете, это бесполезно. У меня есть лучший и более быстрый план, как их отыскать.

– Ты знаешь, куда они ушли, Лидж? – спросил Блэк Харрис.

– Знаю. Думаю, смогу найти их без лишних поисков.

– Отлично, старый конь! Ты отведешь нас к этому месту. И если мы не разорим это осиное гнездо и не раздавим шершня их вождя, Блэк Харрис самый большой салага в горах.

– Если я не приведу вас прямо к ним, можете сказать, что старый Лидж Ортон видит хуже совы, живущий в городке луговых лисичек. Готовьтесь, ребята, и поезжайте за мной.

Настаивать на таком приглашении не потребовалось. Все сердца охватило стремление отомстит этому ненавистному вождю шайеннов – за то, что он причинил им самим, их друзьям и товарищам по профессии; и спустя десять минут все трапперы Сент-Рейна и еще десять человек вооружились до зубов и сидели верхом!

Еще через пять минут они ехали по прерии вслед за Лиджем Ортоном в поисках Желтого Вождя.

Их было всего двадцать пять человек, но каждый считал, что стоит не меньше трех индейцев!

Что касается Блэка Харриса и еще нескольких, то они бы без колебаний каждый схватились в одиночку в шестью индейцами. И они не раз бывали в таких неравных схватках и выходили из них победителями!

Двадцать пять против пятидесяти или даже против ста – какая разница? Для этих отчаянных людей только забава! Они хотели оказаться лицом к лицу с врагом, и тогда их длинное ружье скажет свое слово.

И это слово будет сказано еще до захода солнца.

Глава XI. Захватчики и захваченные

Снова в ущелье, в котором молодой вождь шайеннов разбил лагерь перед нападением на караван эмигрантов.

Следующий после нападения день, полдень, яркое солнце светит с безоблачного неба. Сцена та же, но действующие лица на ней несколько изменились, число их более чем удвоилось. Индейцы те же, но даже они кажутся другими. Из спокойных бдительных воинов они превратились в орущих пьяных дикарей.

Преследовавшие добычу лисы исчезли, вместо них хищные волки.

Некоторые кутят, другие лежат пьяные; несколько человек, подчиняясь приказу вождя, остаются трезвыми и охраняют пленных.

Для исполнения этой обязанности нужно лишь несколько человек. Достаточным посчитали троих: по одному часовому на каждую группу; пленников разделили на три группы и держали их порознь друг от друга. Негры, белые мужчины, белые женщины и дети были собраны кружками и находились между двумя выступами утесов. Прижимаясь друг к другу, они не думали о бегстве.

Для негров новые условия не слишком отличаются от привычных, они в таких прожили всю жизнь, и, помимо некоторых опасений за свою судьбу, им не из-за чего особенно тревожиться. Индеец, стоящий рядом с ними, упираясь древком длинного копья в землю, кажется, понимает, что его задача охраны – синекура.

Так же считает и часовой, караулящий белых женщин – их пять человек и втрое больше детей, мальчиков и девочек разного возраста.

Есть среди женщин одна, у которой нет детей. По возрасту она вполне могла бы быть женой, но стройная фигура и девственная грациозность говорят, что она не была замужем и не рожала. Это Клер Блекэддер.

Сидя в стороне от остальных женщин, хотя во многих отношениях не отличаясь от них, она печальна.

Ей не нужно беспокоиться о детях, зато она горюет о взрослых— об отце, которого несколько часов назад видела лежащим мертвым на траве, и его седые волосы в крови все еще у нее перед глазами.

Его скальп свисает с острия копья, которое торчит в земле в десяти шагах от того места, где она сидит.

Есть еще одна группа пленных, которых так же легко охранять, потому что в ней все надежно связаны по рукам и ногам.

Их шестеро, и все они белые. В группе эмигрантов было одиннадцать белых мужчин. Троих сейчас нет среди пленных; кроме седого скальпа, еще два висят на копьях, рассказывая о том, что произошло с отсутствующими. Убитые при нападении на караван, они разделили судьбу его предводителя.

Среди выживших Снайвли, надсмотрщик, и Блант Блекэддер, у которого на щеке большой разрез, сделанный, очевидно, наконечником копья. У Бланта вообще неприятное лицо, а эта рана делает его просто ужасным.

Индейцы прихватили полог одного фургона – сами фургоны они сожгли, просто для злой забавы: для легкой кавалерии шайеннов такие громоздкие экипажи не нужны.

Из этого единственного полога посредине лагеря сооружена палатка; в ней вождь спит после бессонной ночи и трудной утренней работы.

Вабога и слуга вождя сторожат снаружи. Они не боятся опасности и даже помех, но предстоит забавная церемония, в которой они должны участвовать, и она может начаться в любую минуту.

Никто не может сказать, что это за церемония, трагичная или комичная, хотя подозревают, что скорее последнее.

Белые мужчины связаны не настолько прочно, чтобы они не могли разговаривать. Негромко, со страхом, они обсуждают, что может с ними быть.

В том, что их ждет наказание, они не сомневаются; вопрос лишь в том, какое наказание и кончится ли оно смертью. Возможно, будет и хуже: смерть после пыток. Но и сметь приводит их в ужас, и ни о чем другом они не могут говорить.

– Не думаю, чтобы они нас убили, – начинает Снайвли. – Что касается меня, то они могут удовлетвориться тем, что уже сделали. Им нужна была добыча, они ее получили; для чего им наши жизни?

– Наши жизни многого не стоят, – говорит один безутешный плантатор. – Ты забываешь о скальпах! Индейцы ценят их больше всего – особенно молодые воины, как эти.

– Это так, – отвечает надзиратель. – Но я слышал, что скальп с головы пленника не ценится, а они взяли нас в плен.

– Для таких, как они, никакой разницы, – настаивает боязливый плантатор. – Только посмотрите на них! Три четверти пьяны, им в любую минуту может прийти в голову идея скальпировать нас – просто для забавы! Я пугаюсь каждый раз, когда они смотрят на нас.

Четверо белых мужчин еще больше начинают бояться, когда пьяные дикари смотрят в другом направлении – на группу белых женщин. Одна из этих женщин вдова – стала ею сегодня утром, ее муж, мертвый и скальпированный, лежит в прерии; его скальп с роскошными кудрями висит прямо у нее перед лицом на окровавленном острие копья.

У трех женщин мужья в числе пленных, у четвертой – брат.

Мужчины, глядящие на них и думающие об их судьбе, погружаются в молчание, словно внезапно потеряли дар речи. Это молчание отчаяния.

Глава XII. Новый способ наказания

Солнце уже миновало полдень, когда молодой вождь шайеннов выходит их палатки и снова предстает перед пленными. Он в новой одежде. На нем больше нет короткой набедренной повязки, какую надевают на бой; он в наряде, в котором дикари отмечают свои праздники. На нем охотничья куртка с меховой оторочкой, но не обычные коричневый брюки из оленьей кожи, сейчас на нем брюки из алой ткани и расшиты бусами. Леггинсы, тоже с оторочкой, и мокасины, украшенные иглами дикобраза. Вокруг талии обвязан алый мексиканский шелковый шарф, концы которого с кисточками свисают сзади. На голове мадрасский платок в клетку, повязанный, как тюрбан; один его узел весело свисает сбоку, из другого, с другой стороны, поднимается голубой плюмаж из перьев «груйи», журавля из Нью-Мексико; концы перьев выкрашены алой краской.

За поясом большой нож, который мог когда-нибудь быть собственностью жителя Канзаса; под свисающей с плеча накидкой из шкуры белого волка пистолеты. Если бы не символические рисунки, только что нанесенные краской на лице, он мог бы показаться красивым. С ними он кажется живописным, но смотреть на него ужасно. Рост – он не меньше шести футов – придает ему величественность, а движения, легкие и гибкие, говорят о привычке к власти. Воины признают это: стоит ему показаться из палатки, как самые буйные из них стихают.

Несколько минут он стоит у выхода из палатки, ни с кем не разговаривая и даже не показывая вида, что кого-нибудь заметил. Он словно занят каким-нибудь планом или проблемой; он вышел, чтобы найти решение этой проблемы.

Проблема каким-то образом связана с маленьким водопадом, который струей падает с утеса; вождь смотрит на водопад.

Посмотрев какое-то время, он смотрит на солнце; и, словно увидел что-то важное, поведение его меняется. Он приходит в себя от летаргии, как будто понял необходимость быстрых действий.

– Вабога! – обращается он к чокто.

Предатель из числа трезвых, он сразу оказывается перед вождем.

– Возьми несколько молодых людей. Срубите дерево – одну из тех сосен. Срежьте ветви и принесите ствол сюда.

Вабога, ни слова не сказав, принимается за работу, и вскоре два томагавка рубят дерево.

Деревцо тонкое, древесина мягкая, вскоре оно падает. Ветви и вершину срубают, а ствол приносят туда, где стоит вождь; отдав приказ, он не сходил с этого места.

– Подойдет, – говорит он, посмотрев на сосну и как будто убедившись, что она соответствует его цели. – Теперь отнесите его к водопаду и поставьте так, чтобы вода падала рядом с ним. Сделайте глубокую яму, чтобы ствол стоял прочно.

Яму выкопали, ствол поставили вертикально, закрепив его со всех сторон камнями. Ручеек, падая сверху, опускается вертикально, чуть касаясь верха ствола.

По приказу вождя прочный кусок дерева, вырезанный из ветки, прикрепляют к стволу перпендикулярно, образуя крест примерно в пяти футах над землей.

Во все время приготовлений никто не знает, для чего они делаются. Даже индейцы, занятые этими приготовлениями, не знают; не знает и Вагоба.

Пленные тоже не могут понять, что это значит, хотя догадываются, что их ждет какое-то наказание.

Когда они увидели, как возводят крест, это само по себе сказало им о готовящемся наказании; но когда они поняли, в каком месте устанавливают крест, начали кое о чем догадываться. Снайвли и Блант Блекээдер сразу вспомнили о наказании, которое слишком часто применяли сами.

– Интересно, для чего это им нужно, – сказал один из плантаторов другому.

Никто не ответил. Догадка привела их в ужас.

Ответ на вопрос было получен по-другому. Вождь подозвал к себе десяток индейцев и стал давать им указания. Говорил он на языке шайеннов, и пленники не понимали, что он говорит; хотя по жестам вождя было ясно, что речь идет о них.

Но ждать им пришлось недолго. Пять или шесть воинов, выслушав приказы вождя, повернулись к нему спиной и направились туда, где сидели пленники. Они были радостно настроены, словно ожидали какого-то развлечения; враждебные взгляды говорили, что развлечение будет злым и жестоким, это какая-то пытка. Так оно и оказалось.

Не могло быть случайностью, что первой жертвой стал Блант Блекэддер. Он стоял за другими и, пытаясь скрыться, присел, но двое раскрашенных дикарей схватили его, поставили на ноги и разрезали веревку на ногах.

Не для того, чтобы освободить; просто чтобы не нести его туда, где он должен будет представить им забавное зрелище. Он сам не раз участвовал в таком спектакле, но лишь в качестве зрителя.

Другие пленники уже не сомневались в том, какая пытка ожидает его – а впоследствии и их. Даже если и сомневались, вскоре перестали, когда Бланта подтащили к водопаду и заставили встать под него – спиной к стволу.

Через несколько секунд его голени были привязаны к основанию ствола. Потом освободили руки, вытянули во всю длину и привязали к поперечному брусу, так что он стал напоминать распятого!

Оставалось сделать кое-что еще. Вокруг шеи ему привязали веревку из коровьей шкуры и прикрепили к дереву сзади. Водопад еще не затрагивал его голову, вода падала только ему на лицо.

Но он не остался в таком положении. Вождь внимательно наблюдал за этими действиями и, как можно было судить по его лицу под слоем краски, остался доволен. Он сказал несколько слов стоявшему рядом молодому воину. Воин, взяв продолговатый камень, поднял его над головой привязанного к кресту.

– Итак, Блант Блекэддер, – воскликнул вождь шайеннов – не на их языке, а на правильном английском, – твоя очередь. Дайте ему двойную дозу!

Индеец, державший камень, опустил его между шеей Блекэддера и стволом дерева. Закрепленный здесь камень привел голову в такое положение, что поток воды падал вертикально на макушку!

Произнесенные вождем шайеннов слова произвели поразительный эффект. И не столько на того, кто стоял под потоком, хотя он слышал их под плеск воды, падавшей ему на уши.

Он хорошо знал, с какой целью его здесь привязали; знал и то, какую боль ему предстоит испытать; он был в таком состоянии, когда испытывать больший ужас уже невозможно.

Не у него, а у остальных эти слова усилили страх; у тех, кто понял ужасный смысл этих слов.

Снайвли вздрогнул, услышав их; Клер Блекэддер тоже. У нее на лице появилось удивленное выражение.

Дайте ему двойную дозу!

Что это может значить? Снайвли слышал этот приказ раньше – он помнил день, когда исполнял его!

И эти слова произнес вождь индейцев, раскрашенный дикарь, боле чем в тысяче миль от сцены, которую помнил надсмотрщик. Даже на лицах негров, толпившихся поблизости в углублении в утесе, появилось выражение удивления; некоторые посерели от ужаса, словно в приступе раскаяния.

– Дайте ему двойную дозу! Господь всемогущий! – воскликнул один из негров. – Что говорит этот индеец? Эти слова масса Блант сказал пять лет назад, когда наказывал Голубого Дика!

Не один негр помнил этот жестокий приказ, и многие вспомнили, как смеялись над тем, кто был так мучительно наказан. Странно повторенные слова заставляли их подумать, что скоро они пожалеют о собственной бессердечности.

Они, как и Снайвли, в поисках объяснений посмотрели на вождя и с тревогой слушали, что еще он скажет.

Какое-то время других слов, которые могли бы разъяснить положение, не было. В свисавшей с плеч волчьей шкуре вождь стоял, наблюдая за наказанием; на его лице была возбужденная улыбка; он словно думал о том, какую муку испытывает его белый пленник.

С громким смехом он наконец приказал отвязать страдальца и оттащить от креста.

Он снова рассмеялся, когда Блант Блекэддер, полузадохнувшийся от воды, полумертвый от боли, лежал на траве у его ног.

Тогда он снова заговорил. Молодой плантатор мог его слов не слышать, зато надсмотрщик их услышал и узнал:

– Пока хватит. В следующий раз он проведет под насосом столько времени, что его толстый череп расколется, как кедровое полено.

Глава XIII. Попытка бегства

Услышав эти новые и еще более странные слова, Снайвли вздрогнул; на лице Клер Блекэддер выражение изумления усилилось, а среди черных послышались вопросительные и полные ужаса восклицания.

Но самое сильное впечатление эти слова все-таки произвели на надсмотрщика. Он был слишком умен, чтобы до сих пор не понять, в каком положении оказались он и все остальные пленники. Хорошая память и угрызения совести помогли ему найти объяснение и в то же время подсказали, что опасность гораздо больше, чем просто оказаться в руках индейцев. Это опасность смерти с предшествующей пыткой. То и другое теперь возникли в его воображении в самых ужасных формах – к страху перед физическими муками добавился страх перед муками моральными.

Он посмотрел на веревку, которой был связан, проверяя, можно ли как-то освободиться. Не в первый раз он это проделывал, но раньше проверял не так внимательно.

Веревка, смоченная потом его тела – кое-где и его кровью – чуть потерлась. Отчаянным рывком изо всех сил он сможет освободиться.

Что если это получится?

Свобода его будет недолгой – последует ли за ним новый плен или смерть?

Может ли быть судьба хуже той, что ждет его сейчас? Даже смерть казалась хуже боли от страшных опасений!

Снова взгляд на веревку, и в нем крепнет решимость освободиться.

И, больше не раздумывая, он начал борьбу, используя все свои силы и хитрость.

Веревка подалась сверхчеловеческим усилиям; освободившись, он вскочил со своего места среди пленников и побежал к прерии!

Но в этом направлении он бежал недолго. Рассчитывая только на быстроту ног, он далеко не уйдет. Поблизости лошади индейцев, на которых можно сесть за несколько мгновений: в таких условиях попытка бегства бессмысленна. Не успеет он сделать и десяти шагов, индейцы бросятся в погоню и не подумают делать это пешком.

Если Снайвли продолжит бежать в этом направлении, погоня будет недолгой. Он решил попробовать другое. Лежа на земле и думая о бегстве, он заметил ущелье, которое наклонно шло к вершине. Дно ущелья густо поросло деревьями. Это карликовые кедры, тенистые и с густой кроной. Если только он сможет добраться до них, то, заслоненный ими, сможет поставить преследователей в тупик. И больше надежды на то, что стрелы и пули в него не попадут.

Оказавшись наверху на горном склоне, тоже заросшем лесом, он получит хоть какую-то возможность спастись.

Он сильный человек, с быстрыми ногами, и он это знает. Это давало ему надежду и решимость предпринять попытку.

Это не так уж неосуществимо и даже могло увенчаться успехом, если бы его преследовали только всадники.

Но один человек, равный ему по силам и не менее быстрый, последовал за ним пешком. Это был вождь шайеннов. Он видел, как пленник рванул веревку и освободился от нее. В то же мгновение как Снайвли вскочил, вождь бросился к нему, приготовив к броску свое длинное копье. Чтобы обеспечить свободу рук, он сбросил плащ из волчьей шкуры.

Снайвли, как и собирался, неожиданно повернул в сторону и побежал вверх по ущелью, вождь гнался за ним. Индейцы, севшие верхом, не могли участвовать в погоне.

Через несколько секунд беглец и преследователь оказались в ущелье и скрылись от взглядов снизу за кедрами.

Какое-то время оставшиеся внизу слышали только шум раздвигаемых ветвей и стук сдвинутых ногами камней: преследование по идущему вверх склону продолжалось.

Затем послышались громкие слова, свидетельствовавшие, что преследователь догнал преследуемого.

– Еще один шаг, проклятый погонщик ниггеров, и мое копье пробьет твое тело! Спускайся! Или я проколю тебя от бедра до плеча!

Снизу не могли видеть возникшую трагическую картину.

Угрозу произнес вождь. Он стоял на карнизе, направив копье вертикально вверх. Над ним висел на более высоком карнизе долговязый надсмотрщик с Миссисипи; он висел на одной руке, его тело четко вырисовывалось на фоне утеса.

Он пытался подняться выше, но не смог и теперь находился во власти своего свирепого преследователя.

– Спускайся! – громко повторил вождь. – Почему ты хочешь убежать? Ты видишь, что я не намерен тебя убивать. Если бы хотел, сейчас это легко сделать. Спускайся, говорю я!

Снайвли мгновение как будто колебался. Отчаянным усилием он мог бы уйти за пределы досягаемости противника. Будет ли он достаточно быстр?

Нет. Враг слишком внимателен. Снайвли понимал, что при малейшей попытке его пронзит копье, уже покрасневшее от крови.

У него появилась другая мысль. Прыгнуть вниз, схватиться с дикарем и попытаться вырвать у него оружие? Теперь он знал, кто держит это копье.

Он думал лишь мгновение. А тем временем с полдюжины индейцев побежали вслед за вождем и теперь стояли рядом с ним на карнизе.

Снайвли слишком долго висел на одной руке, едва опираясь о стену утеса; рука разжалась, и он упал вниз, к индейцам; они схватили его и связали более надежно.

– Тащите его вниз! – приказал вождь. Потом, обратившись к надсмотрщику, продолжил: – Когда спустимся, мистер Снайвли, я вам объясню, что вы еще не совсем мертвец. Я не хочу этого, на какое-то время вы нужны мне живым. Я покажу вам, как и всем остальным – особенно тем, кто с плантации старого Блекэддера, но прежде всего вам, достойному надсмотрщику этой плантации. Тащите его вниз!

Вновь схваченного пленника потащили вниз, и у него больше не оставалось сомнений, с кем он имеет дело.

Когда вождь прошел к водопаду, смыл краску с лица и, повернувшись к остальным пленникам, показал им желтую кожу мулата, Снайвли не удивился.

Зато на лицах негров появилось выражение величайшего удивления; узнав это свежевымытое лицо, они в один голос воскликнули:

– Голубой Дик!

Глава XIV. Спасители

Когда эта варварская сцена разворачивалась в горном ущелье, к нему быстро приближалась группа всадников, огибая отроги утеса, выступающие в прерии.

Не стоит говорить, что это были трапперы из Сент-Рейна и двигались они быстро, как только могли нести их лошади и мулы.

Впереди, выполняя обязанности главарей и проводников, были два человека. Один из них особенно торопился – больше всех в отряде. Его подгоняло сильное чувство. Это был молодой ирландец О’Нил. Рядом с ним, по-видимому, тоже тревожащийся из-за времени, ехал его старый товарищ Лидж Ортон, траппер.

Они время от времени разговаривали друг с другом, а иногда поворачивались к товарищам и убеждали ехать быстрей. Остальные следовали за ними; все готовы были к схватке.

Но «горные люди» прихватили фляжки с виски и время от времени предлагали остановиться и «осушить рог».

О’Нил особенно раздражался из-за задержек. Для него они были мучительны.

– В конечном счете, – сказал Ортон, скорее стремясь сдержать спутника, чем успокоить, – особой разницы нет, Нед. Несколько минут ни тут, ни там особого значения не имеют. Конечно, я знаю, о чем ты думаешь.

Он помолчал, словно ожидая ответ.

О’Нил ответил только глубоким вздохом.

– Если с девушкой что-то случилось, – продолжал Лидж, – то уже давно.

Молодой ирландец прервал его стоном.

– Но может быть, – продолжал Лидж, – с ней все в порядке. Индейцы напились, как только добрались до выпивки в фургонах; и если так, они и не подумают приставать к пленным, пока выпивка не кончится. Я думаю, если они хотят заняться пытками, то только завтра; и будь я проклят, если мы им не помешаем! Как только доберемся до места, дадим им такое развлечение, какого они не ожидают!

В словах Лиджа был резон. Они утешили О’Нила, и какое-то время он ехал с более бодрым выражением.

Но потом лицо его снова омрачилось: он думал об индейцах, напавших на караван, особенно об их вожде; его ненависть к белым равнялась, по слухам, любви к белым женщинам. Трапперы рассказывали не одну историю, в которой Желтый Вождь выступал как галантный кавалер по отношению к пленным белым девушкам; они становились жертвами его страсти.

Вспомнив все это, О’Нил снова застонал.

Что если Клер Блекэддер – в его воспоминаниях по-прежнему ангел – в этот момент бьется в руках раскрашенного дикаря? Красавица в объятиях дьявола! Ужасная мысль, мерзкая, и, когда она омрачала сердце молодого охотника, он всаживал шпоры в бока лошади и кричал своему товарищу:

– Быстрей, Лидж, быстрей!

Но наступило время, когда, кроме быстроты, потребовалось кое-что еще. Они приближались к месту, где предположительно грабители каравана могли разбить лагерь; и трапперы слишком хорошо знали жизнь прерий, чтобы открыто приближаться к людям или животным. Они знали, что индейцы, даже во время разгула, не оставят лагерь без часовых. Все никогда не напиваются одновременно. Несколько человек всегда остаются трезвыми и становятся часовыми и караульными.

В какой бы безопасности ни считали себя вождь и грабители – поблизости никаких врагов у них нет, – они все равно расставят караулы вокруг лагеря и разошлют по сторонам разведчиков.

Сейчас день, очень светло, вечер еще далеко. Попытка подойти к лагерю по равнине или даже по отрогам гор приведет к провалу всего их мероприятия. Их точно увидят, и, прежде чем они смогут подойти и нанести удар, индейцы, если он не захотят драться, уйдут вместе с добычей и пленными. У них лошади свежее, чем у трапперов, которые сейчас после долгой скачки тяжело дышат и покрыты потом, и индейцы легко от них уйдут.

Приблизиться к лагерю индейцев можно только украдкой, а сделать это можно, только дождавшись темноты и ночи.

Такой план казался наилучшим, и большинство трапперов считало, что нужно действовать по нему. Другого пути они не видели.

У О’Нила сама мысль о такой задержке вызывала боль. Есть ли альтернатива?

Этот вопрос он задал Лиджу, пока вопрос еще обсуждался.

– Альтернатива есть, – был ответ, адресованный всем, хотя никто не радовался ему так, как молодой друг старого траппера.

– Какая альтернатива? – спросили сразу несколько человек, и первым О’Нил.

– Видите эти горы? – спросил Лидж, показывая на появившийся перед ними хребет.

– Конечно, мы не слепые, – ответил один человек. – Ну и что?

– Видите выступающий холм с деревьями на вершине? Холм похож на горб бизона.

– И что с того?

– Лагерь индейцев у его подножия, если я не ошибаюсь в их намерениях. Ну, это мы скоро узнаем.

– Но как нам подобраться к этому месту так, чтобы они нас не увидели? В прерии на мили вокруг негде укрыться.

– Зато на горе есть где укрыться, – ответил Лидж. – Множество укрытий, как сами можете видеть.

– Ты хочешь, чтобы мы прошли по холму окольным путем и напали на них сзади? Так, Лидж?

– Так, – лаконично ответил старый траппер.

– Тут ты ошибаешься, Ортон, – вмешался Блэк Харрис, считавшийся самым умным среди «горных людей». – Мы можем перебраться через холм незаметно, согласен, но не с нашими животными. Ни лошадь, ни мул тут не поднимутся. А если оставим их, пешком уйдет больше времени, чем на ожидание ночи. К тому же мы можем не найти дороги среди камней. Отсюда кажется, что их нагромоздили гиганты, играя в камешки.

– Так и есть, Харри, – ответил Лидж. – Так и есть. Но один старый енот по имени Лидж Ортон сможет пробраться. Я не зря бродил тут всю жизни, знаю все краткие пути; там есть тропа, которые приведет нас прямо к лагерю индейцев, и они нас не увидят даже в самый солнечный день. Мы будем на расстоянии ружейного выстрела, а они не будут нас видеть. К тому же это экономит время. Мы подойдем задолго до наступления темноты, и у нас будет хорошая видимость через прицелы ружей.

– Идемте этим путем! – воскликнули сразу несколько человек, и громче всех О’Нил.

Никто не возражал, все согласились идти горной тропой.

Еще с полмили проехали по равнине, потом спешились, спрятали лошадей меж камней и начали подниматься по крутому спуску. Лидж Ортон по-прежнему был проводником.

Глава XV. Естественная месть

Не все из пленников были поражены раскрытием личности Голубого Дика. Блант Блекэддер и Снайвли его давно узнали. Среди рабов были такие, кто помнил сцену во дворе старой плантации, когда его подвергли наказанию насосом. Несмотря на свою предполагаемую тупость, у них было достаточно ума, чтобы разобраться в увиденном; услышав приказ «Дайте ему двойную дозу!», не один вспомнил, что уже слышал его раньше. Вспомнившие это не были счастливы: они вспомнили и свое поведение и боялись мести того, над кем тогда смеялись. Видя, чему подвергли молодого хозяина, они в этом уверились; еще больше уверились, когда такому же жестокому наказанию подвергли их надсмотрщика Снайвли, а после него рослого негра, который нажимал на ручку насоса, когда Голубой Дик был под душем.

Оба получили двойную дозу, и даже больше. Когда Снайвли сняли с креста и оттащили от воды, рана на его щеке выглядела, побелев, еще ужасней.

Негр, хоть череп у него толстый, громко кричал и чувствовал себя так, словно ему раскололи голову. Так он сказал, когда пришел в себя. Теперь, когда его самого подвергли наказанию, его улыбка не была радостной. Это была гримаса, говорившая о нестерпимой боли.

Но он был не последним. Наказывали и других рабов, выбирая их не беспорядочно, но специально одного за другим. Остальные, видя это, понимали, что-то же самое ждет и их. Некоторые не теряли надежду. Они не смеялись над рабом, когда он страдал. Боялись только виновные.

И они должны были бояться. Вождь указывал на одного за другим, воины хватали его и привязывали к кресту. И там они оставались, когда вода из растаявшего снега с вершины Пайкс Пика заставляла их кричать от боли.

И все это время шайенны смотрели, не серьезно, как подобает индейцам, а со смехом, как во время рождественского представления; они падали на землю, как и актеры, и их полные дикого веселья крики эхом отражались от склонов утесов.

Никогда раньше они так не восторгались мулатом, принятым в племя и благодаря смелости ставшим их вождем. Никогда раньше не предлагал он им зрелища, так соответствующего их дикой природе и ненависти к бледнолицым.

Потому что даже в этот период истории, когда старейшины шайеннских племен договорились с белыми и заверяли в своей дружбе, никто не останавливал молодых воинов и не мешал им проявлять свою враждебность.

Желтый Вождь, пришедший к ним издалека, женившийся на красавице племени – дочери шамана, превосходивший их в ненависти к бледнолицым и не раз водивший их в набеги на наследственных врагов, был в их глазах образцом патриота-дикаря.

Теперь больше, чем когда-либо, он заслужил и восхищение и высокую оценку: они видели, как жестоко и безжалостно наказывает он бледнолицых пленников; наказание настолько оригинальное и болезненное, что они не поверили бы, если бы не полные боли крики тех, кто подвергался наказанию.

Для слуха шайеннов эти звуки были такими сладкими и желанными, что даже пьяные пришли в себя и собрались, чтобы наслаждаться зрелищем. Пьяные и трезвые танцевали, словно демоны, демонстрирующие свое искусство на усеянных черепами равнинах Ахерона.[24]

Смех стал сдержанней, когда они увидели, что наказание, которому до сих пор подвергались только мужчины, теперь распространяется и на женщин. Напротив, их свирепая радость еще усилилась. Это вносит в зрелище разнообразие, дает новые ощущения – как вынесут наказание женщины.

И они это увидели. Несколько рабынь – среди них были и совсем молодые, и пожилые «тетушки» – безжалостно привязывали к кресту и подвергались мучительной пытке водой, обжигающей огнем!

Глава XVI. Белые женщины

Больше двух часов продолжался этот дьявольский спектакль – трагедия во многих актах, хотя пока ни один из актов не закончился смертью.

Никто из актеров не знал, как скоро закончится это зрелище.

Пленники были в таком ужасе, что не могли здраво рассуждать, а бессердечное веселье окружающих говорило, что им неоткуда ждать милости.

Различия в выборе наказанных у некоторых могли вызвать надежду. И черные, и белые теперь знали, с кем имеют дело; шепотом они рассказывали историю Голубого Дика тем из эмигрантов, кто о нем не слыхал.

Негры с других плантаций и белые, которым они принадлежали, начинали надеяться, что их минует мщение мулата.

У них было время на это надеяться, потому что после того, как десяток черных женщин, к радости молодых шайеннов и к явному удовлетворению их вождя, постояли под душем, в жестоком представлении наступил перерыв. Вождь как будто удовлетворился местью – по крайней мере на время – и ушел в палатку.

Среди пленных не было бо́льших опасений, чем у белых женщин. Они боялись за нечто более дорогое для них, чем жизнь, – за свою честь.

Несколько белых женщин были молоды и привлекательны. Будучи женщинами, они сами это знали.

До сих пор дикари к ним не приставали. Но это не давало никакой уверенности. Они знали, что индейцы любят вино больше, чем женщин, и до сих пор виски, захваченное в караване¸ мешало дикарям заниматься ими.

Но долго так продолжаться не будет, потому что они знали кое-что еще. Холодная сдержанность лесных индейцев, которые были героями рассказов времен колонизации, не характерна для свирепых кентавров прерий. К этому заключению приводило все, что они знали об этих индейцах, и белые женщины, в основном жены, понимая опасность, грозящую их мужьям, в то же время опасались и за себя.

Та, у которой не было мужа – Клер Блекэддер, – опасалась больше всех. Она видела тело отца, лежащее на траве прерии в луже собственной крови. Она видела наказание брата и знала, что он испытал ужасную боль, и теперь думала о том, что может ожидать ее.

Она хорошо помнила Голубого Дика. Как дочь его хозяина – как молодая хозяйка – она никогда не была с ним жестока. Но и не была особенно добра; под влиянием своей рабыни Сильвии она скорее была настроена против него. Не была откровенно враждебна, просто не любила. Сердце молодой дочери плантатора было занято собственными делами, любовью к молодому пришельцу О’Нилу, и в нем не было места для другого.

Она по-прежнему думала об О’Ниле; окруженная мрачным отчаянием, она ощущала его не так остро.

Тем не менее она его испытывала. Вождь шайеннов, проходя мимо, свирепо посмотрел на нее; она вспомнила, что такое выражение видела в глазах Голубого Дика. Как хозяйка Сильвии, как ее подруга, знавшая все ее тайны, а особенно как сестра Бланта Блекэддера, она не могла ждать милосердия от мулата. Она знала, чего может ожидать. Об этом страшно подумать, тем более говорить с окружающими женщинами.

Эти женщины не думали о ее горе и не говорили о нем. У них было достаточно своего горя. Но ей нужно было бояться больше, и она это знала. С инстинктом, свойственным женщинам, она знала, что она самая заметная фигура во всей группе.

И когда ужас ситуации стал буквально ощутим, она задрожала. Как она ни сильна, как ни самостоятельна и своевольна была всю жизнь, она не могла не испытывать самых острых опасений.

Но вместе с дрожью пришла решимость попытаться сбежать, хотя неудача попытки Снайвли была у нее перед глазами!

Ее могут догнать. Неважно. Это не ухудшит ее положение. И не усилит опасность. В худшем случае ее попытка кончится смертью, а смерть она готова была принять охотней, чем бесчестье.

Связана она непрочно. Индейцы не слишком старались¸ связывая пленниц. Они не часто пытаются сбежать, и, даже если делают это, их легко поймать.

Однако в истории прерий бывали случаи, когда смелые и героические женщины, и даже изящные леди, могли убежать, и их бегство казалось почти чудом. Ранняя история Запада полна таких эпизодов, и она, дитя Запада, слышала их с детства. Воспоминание о них отчасти вдохновляло ее на попытку.

Она не говорила о своем замысле другим пленницам. Они ей не помогут, смогут только помешать. Бросить их в таком положении – не признак эгоизма.

Такую попытку можно счесть отчаянной и безнадежной. Она бы тоже так считала, если бы кое-что не увидела. А увидела она собственную лошадь, присвоенную одним из индейцев. На лошади по-прежнему седло, и узда переброшена через опору. Упряжь новая для индейцев, и они не стали ее снимать.

Клер Блекэддер знала, что лошадь быстрая.

«Если смогу сесть в седло, – подумала она, – уйду от них».

Она подумала, что сможет добраться до дороги, по которой караван шел из Брентс Форта. Она считала, что помнит дорогу и сможет вернуться по ней.

И еще одна мысль. В Форте она видела много белых мужчин. Их можно уговорить вернуться с ней и освободить других пленников – ее брата.

Все это промелькнуло в ее сознании в течение нескольких мгновений; думая об этом, она высвободила руки из непрочно связанной веревки и приготовилась вскочить.

Сейчас, пока вождь в палатке, самое подходящее время.

Глава XVII. Бегство под действием отчаяния

«Сейчас или никогда!» – подумала Клер Блекэддер. Она уже начала вставать, как обстоятельства как будто сказали ей «никогда!».

Мулат вышел из палатки и остановился перед ней. Он был не в костюме индейского вождя, а в той одежде, которую носил как раб на плантации в Миссисипи. Это та же одежда, которая была на нем в утро наказания, когда она была свидетелем этого наказания. Он стал прежним Голубым Диком, только теперь он выше и сильней. Грубые джинсы и хлопчатобумажная рубашка оказались ему просторным и до сих пор впору.

– Вы меня теперь узнаете, мои бывшие хозяева и товарищи рабы, – закричал он с насмешливым смехом. – И ты тоже, моя молодая хозяйка, – продолжал он, повернувшись к группе белых женщин. приближаясь к ним с видом победителя. – Ха, мисс Клер Блекэддер! Ты не задумывалась, когда стояла на пороге дома своего отца и смотрела, как меня пытают, не думала, что настанет день, когда тебе самой придется испытать эту пытку. Этот день пришел! Все остальные, включая твоего брата, лишь слегка попробовали то, что я для них приготовил. Тебя я оставил напоследок, потому что ты лакомый кусочек. Так полагается на пиру мщения! Ха-ха-ха!

Девушка ничего не ответила. В его дьявольском взгляде она видела, что надежды на пощаду нет и что слова не помогут. Она только сжалась перед ним.

Но даже в этот момент она сохранила присутствие духа. По-прежнему думала, что попытается сесть верхом и ускакать.

Увы! Это казалось невозможным. Он стоял у нее на пути и мог схватить ее, прежде чем она сделает три шага.

И он действительно схватил ее, когда она даже шаг не сделала, даже не распрямилась.

– Идем! – воскликнул он, грубо схватив ее за талию и рывком поднимая. – Иди со мной. Ты достаточно долго была зрительницей. Пора тебе забавлять других.

И, не дожидаясь ответа, потащил ее к водопаду.

Она не сопротивлялась. Не кричала, не плакала. Знала, что это бесполезно.

Но с другой стороны поляны послышался крик, такой громкий, дикий и необычный, что мулат остановился и посмотрел туда, откуда донесся крик.

Из толпы рабов негров вышла женщина, которая могла быть старше всех – не меньше семидесяти лет и с необычным видом, какой бывает у старух на плантации. С впавшими щеками, с белым пушком на висках, с длинными морщинистыми руками под жалкой одеждой, которую грабители разрешили ей оставить на себе, она выглядела как африканская Геката[25], неожиданно воскресшая для такого случая.

Несмотря на свой грозный вид, она требовала не уничтожения, а милосердия.

– Отпусти молодую миссу! – воскликнула она, выбираясь из толпы. – Отпусти ее, Голубой Дик! Не смей тронуть волоса на ее голове. Если сделаешь – ты вор, убийца! Да, если сделаешь это, ты убьешь свою кровь!

– О чем ты говоришь, старая дура! – воскликнул мулат. Было видно, что ее слова его удивили.

– О чем говорит старая дура? То, что сказала. Если повредишь миссе Клер, повредишь собственной сестре!

Мулат дернулся, словно его ударили.

– Моей сестре! – воскликнул он. – Ты спятила, Нэн! Ты выжила из ума!

– Нет, Голубой Дик! Нэн не выжила ума и память не потеряла. Ты сидел у меня на коленях, когда был маленьким мальчиком, не больше опоссума. И мисса Клер тогда была маленькой. Нэн знает, откуда вы взялись. Вы оба дети одного отца – старого масса Блекэддера, и она твоя сестра. Это говорит тебе старая Нэн. Она готова в этом поклясться.

На какое-то время Голубой Дик был ошеломлен этим откровением. Она, та, чью руку он по-прежнему крепко сжимал, тоже была поражена. Для обоих эти слова были новыми и невероятными.

Но в словах старой негритянки чувствовалась правда, тем более в такой момент. И для обоих какие-то смутные образы, извлеченные из неведомого источника, может, из слов, сказанных над колыбелью, подтверждали эти слова.

Как ни отвратительна для девушки была мысль о таких отношениях, она не пыталась ее отвергнуть. Может, это средство спасения ее и брата; и впервые она взглянула на Голубого Дика умоляюще.

И испытала неожиданное разочарование. В его взгляде не было милосердия, и это не был братский взгляд! Напротив, выражение лица мулата, всегда жестокое и зловещее, стало еще более безжалостным. В глазах его сверкнуло демоническое торжество.

– Сестра! – наконец саркастически воскликнул он; слова с шипением проходили сквозь его зубы. – Милая сестра, которая всю жизнь была моей деспотической хозяйкой! Что с того, что мы дети одного отца? У нас разные матери, и я сын своей матери. Дорогой отец научил меня работать на него! И этот любимый брат, – он показал на Бланта Блекэддера, которого снова связали и бросили на землю, – который радовался, причиняя мне мучения, который уничтожил мою любовь, мою жизнь! Поистине милая сестра, которая обращалась со мной, как со слугой и рабом! Теперь ты будешь моей! Будешь спать в моей палатке, прислуживать моей индейской жене, работать на нее, как я работал на тебя. Идем, мисс Клер Блекэддер!

Сильней схватив девушку за руку, он потащил ее по лагерю.

Из групп пленных раздался глухой неодобрительный гул. За время долгого трудного пути по равнине Клер Блекэддер завоевала всеобщую любовь – не только своей красотой и изяществом, но и добрым отношением и помощью к путникам, черным и белым. И когда они увидели ее в руках этого противоестественного чудовища, увидели, как ее тащат к пытке, которую испытали многие, все протестующе закричали. Они точно не знали, какую пытку придумал злодей, только догадывались по направлению, в котором он тащил девушку.

Но что бы он ни задумал, осуществить ему не удалось.

Прыжком, как будто все силы молодости вернулись в съежившееся тело, старая нянька подскочила к нему и длинными костлявыми пальцами схватила его за горло, заставив выпустить девушку.

Он повернулся к ней, как разъяренный тигр, ударил сильной рукой, и старая Нэн упала на землю.

Но когда Голубой Дик повернулся к девушке, чтобы снова схватить ее, он увидел, что не дотянется до нее! Пока он боролся с негритянкой, она отбежала, вскочила на свою лошадь и галопом погнала ее по ущелью!

Глава XVIII. Изумление охотников

Поднимаясь по крутой горной тропе, перебираясь через упавшие стволы, прорываясь сквозь кусты и подлесок, трапперы наконец достигли вершины утеса, о которой говорил Лидж, и сверху вниз посмотрели на лагерь шайеннов.

Они перестали громко разговаривать и общались только шепотом. В чистом горном воздухе была смертоносная тишина, и они знали, что малейший звук может выдать врагам их приближение.

Они, как полагается в засаде, выстроились развернутой линией, приседали за низкорослыми соснами и быстро миновали открытые места. Ортон направлял их жестами; О’Нил шел так близко к ему, что они могли переговариваться еле слышным шепотом.

Молодой ирландец по-прежнему нетерпеливо требовал движения вперед. Каждое мгновение задержки казалось сердцу влюбленного месяцем. Снова и снова он видел ужасную картину, нарисованную воображением: беспомощная Клер Блекэддер в объятиях дикаря! И этот дикарь – Желтый Вождь шайеннов!

Эти воображаемые картины были как волны в бурном море, они с интервалами следовали одна за другой. И всякий раз как очередная картина вставала в его сознании, он почти вслух стонал. Сдерживало его только сознание необходимости сохранять тишину. Чтобы получить облегчение, он шептался с товарищем и просил его двигаться быстрей.

– Полегче, Нед, – отвечал тот, – не торопись! Доберемся вовремя, поверь мне на слово. Думаю, в фургонах эмигрантов было достаточно выпивки. Эти плантаторы из Миссисипи не отправляются в путь без доброго запаса. А что касается индейцев, то они, пока все не выпьют, не будут доставлять неприятностей. Не волнуйся: мы придем вовремя, чтобы защитить девушку и наказать скунсов, которые ее захватили, вот увидишь.

– Но почему мы прячемся? Оказавшись на вершине, мы можем объявить о себе; ты сам говоришь, что спуститься мы не можем; все будет делаться ружьями, и первый же выстрел нас выдаст.

– Это точно: выстрел нас раскроет. В том-то и дело. Первый выстрел должны сделать все – и сделать одновременно. Если мы не разнесем их – batter, как говорят французские трапперы, – они исчезнут быстрей, чем козел хвостом махнет, и могут забрать с собой пленных. И как мы сможем их найти? Поэтому нужно, чтобы каждый выбрал одного индейца, и прежде чем они выберутся из ущелья, мы должны перезарядить ружья и сделать второй выстрел. Думаю, это заставит их забыть о пленниках. Сохраняй терпение, молодой человек! Поверь старому Лиджу Ортону: ты обнимешь свою девушку живой и здоровой.

Взволнованный влюбленный, несмотря на все свое беспокойство, не мог не прислушаться к словам товарища. Он не раз видел, как действует Лидж Ортон в трудных обстоятельствах, из которых часто выходит победителем. С усилием он сдержал свое нетерпение и продолжал идти так же осторожно, как его старший товарищ.

Вскоре они оказались так близко у края утеса, что услышали голоса снизу. Все внимательно прислушивались и поняли, что это голоса индейцев. И это могут быть только головорезы Желтого Вождя.

Остановились. Провели быстрое совещание о способах предстоящего нападения.

– У нас не должно быть ни звука, – шепотом говорил Лидж, – ни слова, пока не начнем стрелять. После выстрела как можно быстрей перезаряжайте ружья. Два залпа достаточно: после них они не вспомнят ни о пленниках, ни о чем другом, только о бегстве.

Он произнес все это шепотом, и точно так же его слова были переданы по линии.

– Стреляет сначала только половина, – продолжал Лидж. – Те, кто слева. Остальные ждут второго залпа. Не тратьте две пули на одного краснокожего. Желтого Вождя оставьте мне. Мне нужно свести старые счеты с этим индейцем.

Выслушав эти предостережения, переданные по линии, трапперы снова начали приближаться – больше не как в засаде, а одной линией и так близко друг к другу, как позволяла местность.

Теперь они слышали голос человека, говорившего громко и властно. И даже разбирали отдельные слова, потому что они произносились по-английски!

Это их удивило, но времени на размышления не было: раздалось множество криков, быстрых и резких. Это говорило о каком-то необычном происшествии. Были слышны и женские голоса.

Одновременно послышался топот копыт, как будто лошадь скакала по твердой почве прерии галопом. Потом опять крики, смешанный гул голосов, и снова топот многих копыт, словно все лошади последовали за первой.

Эти звуки заставили трапперов посмотреть на равнину; они увидели картину, от которой у всех забилось сердце. На прерии, обогнув неровный край утеса, скакала всадница. С первого взгляда видно было, что это молодая женщина, но так как она скакала спиной к ним, они не видели ее лица. Она сидела в женском седле и гнала лошадь так, словно спасала жизнь; полы платья и волосы летели за ней.

Один из трапперов узнал ее. Инстинкт любви подсказал Эдварду О’Нилу, что беженка на коне – Клер Блекэддер. Инстинкту помогали воспоминания. Он прекрасно помнил эти волосы, черные, как крыло ворона. Он часто видел их во сне в своем одиноком лагере.

– О, небо! – воскликнул он. – Это Клер!

– Ты прав, Нед, – ответил Лидж, внимательно глядя вслед всаднице. – Будь я проклят, если это не та самая девушка! Она пытается уйти от них. Смотри! Индейцы скачут за ней…

Пока Лидж произносил эти слова, показались преследователи, один за другим появлялись они из-за края утеса, ударами и громкими криками подгоняя лошадей.

Несколько трапперов подняли ружья и как будто рассчитывали дальность.

– Ради вашей жизни, не стреляйте! – напряженным голосом предупредил их Лидж и, чтобы его лучше поняли, помахал рукой. – Это ничего нет даст, только насторожит их. Пусть скачут. Если девушка уйдет, мы вскоре ее найдем. Если нет, они приведут ее назад, и тут мы с ними рассчитаемся. Думаю, не все за ней погнались. Внизу еще остались скунсы. Позаботимся о них, потом сможем подумать об остальных, которые заняты преследованием.

Совет Лиджа был принят без возражений всеми, и стволы ружей опустились.

– Лежите спокойно, – продолжал он, – а мы сходим на разведку. Харри, пойдешь со мной?

Блэк Харрис понял его замысле и сразу согласился сопровождать старого траппера – старше по возрасту, но столь же уважаемого «горными людьми».

– Парни, – продолжал Лидж, – лежите на месте и ни слова, пока мы не вернемся.

Сказав это, он пополз вперед, Блэк Харрис за ним; они передвигались на четвереньках и с такой осторожностью, словно подбирались к стаду антилоп.

Остальные смотрели не на них. Все взгляды были устремлены на прерию, на которой продолжалось преследование; теперь всадники были уже далеко.

Никто не смотрел на них с такой тревогой, как О’Нил. Это зрелище, как подавленная боль, поглощало всю его душу. Он словно перестал дышать, скорчившись за карликовым кедром и рассчитывая расстояние между преследуемой и преследователями. Как он жалел, что оставил свою лошадь! Что бы он ни отдал в этот момент, чтобы быть на спине своего смелого коня и скакать за любимой!

Он страдал бы еще сильней, если бы не слова старшего товарища. Девушка либо уйдет, либо ее привезут назад; в любом случае есть надежда на ее спасение. Под влиянием этой мысли он спокойней наблюдал за зрелищем на равнине. И ждал результатов разведки.

Медленно и осторожно продвигаясь вперед, Ортон и Харрис наконец добрались до края утеса и посмотрели на долину внизу. Один взгляд позволил им оценить ситуацию. Все, как они и предполагали. Белые и черные пленники сидят отдельными группами, и их охраняет меньше половины отряда индейцев, и многие из оставшихся в пьяном виде лежат на траве.

– Сейчас к ним легко подобраться, – сказал Лидж, – и мы это сделаем. А потом убьем, не поднимая шума.

– А почему бы просто не застрелить их? Мы одним залпом уложим всех краснокожих.

– Мы можем это сделать, старый конь, но разве ты не понимаешь, что этого делать нельзя? Ты забыл о девушке, а ее освободить важнее всего. Если мы начнем сейчас стрелять, ее преследователи услышат, и тогда прощай девушка – конечно, если они к этому времени ее догонят.

– Я понимаю, о чем ты говоришь: ты прав. Мы должны убрать тех внизу, не поднимая шума; потом поставим ловушку для остальных.

– Точно, Харри.

– Как нам это сделать, Лидж? Мы вернемся туда, где оставили лошадей, и объедем по открытому концу равнины. Они у нас будут как овцы в загоне.

– Нет, Харри: у нас нет времени возвращаться за лошадьми. До того, как мы объедем этот конец, преследователи могут поймать девушку и вернуться. Я думаю, что знаю способ получше.

Блэк Харрис ждал его объяснений.

– Я знаю тропу, по которой мы можем спуститься, слегка напрягая руки. Если мы доберемся до дна незаметно, с остальным справимся быстро. Но нужно быть очень осторожными. Если хоть один из этих скунсов сумеет убежать, мы точно потеряем девушку. Нельзя терять ни секунды. Вернемся к парням и начнем спуск в долину.

Глава XIX. Оформление необычной сцены

Возвращаясь от края утеса с такой же осторожность, с какой приближались, два горных человека присоединились к засаде. Объяснив свой план, Лидж повел всех к тропе, о которой говорил – к наклонному ущелью, тому самому, по которому пытался бежать Снайвли.

Заслоненные кедровыми кустарниками, трапперы спустились незаметно для индейских часовых и пленных, которых эти часовые не слишком бдительно караулили.

Их неожиданное появление застало врасплох тех и других, но для пленных неожиданность была радостной, а для индейцев страшной: они увидели в ней предвестник своей смерти.

Нападающие не сделали ни одного выстрела. Коснувшись ногами дна, они отбросили ружья и поспешно, но молча, с ножами и кинжалами, бросились к часовым индейцам.

Были схватки и крики, но нападающих было больше, и менее чем через десять минут крики прекратились: не осталось ни одного живого индейца. На траве лежали мертвые тела с кожей цвета бронзы, покрытые ранами и окровавленные.

Пленные были охвачены радостью. Они видели, что их освободили. Белые, мужчины и женщины, вскочили и пытались освободиться от веревок, хотели освободить руки, чтобы обнять спасителей, а негры, которые оставались не связанными, в радостными криками выбегали из углубления в утесе, в котором их держали.

– Остановитесь и перестаньте кричать! – воскликнул Лидж, жестами отправляя их назад. – Не сходите со своих мест. Назад, назад, говорю я! Оставайтесь на месте, пока мы не скажем. И вот тоже, – он повернулся в другую сторону, чтобы остановить подбегающих белых. – Назад, и сидите, как раньше. Мы еще не кончили наше шоу. Будет еще одна сцена.

Белые и черные были удивлены тем, что им не дают поблагодарить спасителей. Но старый траппер говорил серьезно, товарищи поддерживали его жестами, и это произвело эффект: все пленники сели на прежнее место. Они не знали, с какой целью это делается, но, освободившись от страха, готовы были терпеливо ждать.

И вскоре увидели зрелище, такое необыкновенное, что к ним вернулись ужасные опасения. Тела индейцев поднимали, ставили рядом с воткнутыми в землю копьями, и привязывали к ним, так, чтобы они стояли вертикально. Их расставили в разных местах, чаще всего возле пленных, как будто они продолжают их караулить! Те тела, которые не использовались с такой целью, утащили за камни, лежащие у основания утеса.

– А теперь, – прогремел старый траппер, обращаясь к пленным, белым и черным, – если кто-нибудь из вас сдвинется с места и выдаст то, что здесь происходит, пока мы не разрешим, получит пулю в голову. Девушку нужно спасти, притом так, чтобы не причинить ей никакого вреда: она стоит больше, чем все вы остальные вместе взятые. Есть только один способ спасти ее, и для этого у вас рты должны оставаться закрытыми, а тела неподвижными; не шевелите ни пальцем. Если дорожите жизнью, не шевелитесь. Поняли?

Пленники находились под слишком строгим наблюдением, чтобы отвечать; но по тону старого траппера они поняли, что его приказ нужно выполнить, и молча согласились это сделать.

Закончив речь, Лидж повернулся к товарищам; все понимали, о чем он говорит, и молча бросились к своим ружьям, лежащим на земле.

За несколько секунд ружья были разобраны, а еще спустя пять минут на поляне не осталось ни одного траппера. Все исчезли с неожиданностью духов в пантомиме; и маленькая долина вернулась к тому состоянию, в котором ее оставили преследователи Клер Блекэддер. Тот, кто посмотрел бы на поляну в этот момент, увидел бы лишь пленников из каравана эмигрантов и караулящих их индейских часовых.

Глава XX. Гонка больше чем за жизнь

В страхе перед ожидающей ее ужасной судьбой пленница скакала на быстром коне, подбадривая его словами и прикосновениями.

Он знал ее голос и старался изо всех сил. Казалось, он понимал, почему от него нужна скорость; его подгонял не только инстинкт.

Конь Клер Блекэддер был охотничий, лучшей кентуккской породы, и мог уйти от любого мустанга, на которых ездили индейцы.

Но среди преследователей был еще один конь той же породы, больше по размеру, сильней и быстрей. Он принадлежал брату девушки и Голубой Дик присвоил его и теперь скакал на нем.

Клер не знала, кто за ней скачет. Знала только, что один из преследователей догоняет ее, видела, что остальные отстают. Но, к ее ужасу, одинокий всадник продолжал приближаться.

Если бы она была сильным мужчиной и была вооружена, она могла бы остановиться и схватиться с ним. Но она знала, что не справится с самым слабым индейским воином; если ее догонят, она вынуждена будет сдаться.

Вся ее надежда на скорость лошади, и она снова подбадривала ее, гладила по шее своими маленькими руками и била каблуками по бокам.

Кентуккская порода проявляла свои лучшие качества; лошадь скакала так, словно от этого зависела ее жизнь, но вторая лошадь ей не уступала.

Бежать бесполезно: девушка сделала еще одну милю по прерии, но стук копыт сзади говорил, что преследователь продолжает приближаться; оглянувшись, она увидела его за собой не более чем в ста корпусах лошади.

Она увидела также то, что еще больше обострило ее страх: ее преследует не индеец, а мужчина в хлопчатобумажной рубашке, тот, что был рабом на плантации ее отца. Желтый Вождь, сбросивший одежду индейского воина, тот, кого она должна считать своим братом.

И таким жестоким братом, таким неестественным! Она дрожала при мысли о встрече с ним.

Но ее не избежать. Через десять минут он был рядом с ней.

Перехватив ее узду, он заставил лошадь присесть и тем самым прекратил погоню.

– Нет, нет, мисс Клери! – насмешливо воскликнул он. – Так легко ты от меня не уйдешь. Теперь мы не расстанемся, и ты будешь служить мне и моим людям, как я служил тебе и твоим. Неважно, что я твой брат, как говорит старая Нэн. Ты поедешь со мной и на себе испытаешь, каково быть рабом. У индейцев тоже есть рабы, как и у гордых плантаторов с Миссисипи. Идем со мной, и сама увидишь.

Девушка не сопротивлялась и не сказала ни слова. По тому что видела и знала, она понимала, что это бесполезно; она отдала узду и позволила тому, кто легко ее догнал, вести лошадь.

Повернувшись, они двинулись назад по своим следам; победитель, торжествуя, сидел прямо, побежденная пригнулась и с отчаянием смотрела в землю.

Индейцы вскоре догнали вождя, и пленницу повезли на ту сцену, на которой она видела столько страданий.

А какой будет ее пытка? Она не могла сказать. Не могла даже думать об этом. Дух ее был сломлен, она больше не думала о сопротивлении.

Погоня заняла около получаса. На возвращение ушло вдвое больше времени. Солнце уже опустилось за Скалистые горы, и в маленькой долине царили сумерки. Но света было еще достаточно, чтобы различить лежащих на траве пленников и стоящих над ними часовых.

Так думал Желтый Вождь, когда, поднявшись не вершину хребта, идущему поперек входа в долину, посмотрел в нее и увидел всех оставшихся в ней.

Он ехал первым и уже собирался спуститься, когда восклицание в тылу заставило его натянуть узду и повернуться.

Несколько индейцев, тоже поднявшихся на хребет, остановились и смотрели как будто в удивлении или тревоге.

Но это не было связано с тем, что происходит в лагере. Они смотрели не туда, но в сторону гор на севере.

Вождь повернул и поехал на вершину; здесь он увидел то, что удивило воинов, а теперь и его самого. Со стороны гор, рассыпавшись по равнине, скакала группа лошадей без всадников. Их можно было бы принять за дикий табун с несколькими мулами, потому что мулы тоже были здесь. Но лошади были достаточно близко, и принять их за мустангов было невозможно.

К тому же на них были седла и упряжь, за большинством по траве тянулись поводья.

Краснокожие разбойники сразу поняли, что это значит. Сбежавшие в панике лошади из какого-то лагеря.

Лагерь белых или людей их цвета? Этот вопрос какое-то время занимал их, когда они стояли, глядя на бегущих лошадей.

Но на ответ не понадобилось много времени. Незнакомые лошади, вначале бежавшие в разных направлениях, постепенно собрались вместе и табуном скакали в том направлении, где стояли индейцы. И когда они подскакали ближе, седла и сбруя подсказали, что владельцами лошадей были не шайенны.

Увидев их, Желтый Вождь сразу приказал всем укрыться за деревьями, растущими на склоне хребта и закрывающими вид с севера. Отсюда они какое-то время наблюдали за передвижениями лошадей без всадников.

Странным казалось то, что за ними никто не гонится. Если они убежали из лагеря днем – а все еще светло, – их увидели бы и сделали попытку остановить. Но индейцы видели лошадей, но не видели их хозяев.

Какое-то время вождь и воины смотрели, пытаясь объяснить появление этого табуна.

Но ничего не смогли установить: только то, что это сбежавшие в панике лошади.

И лошади эти могли быть только из лагеря белых: ни таких лошадей, ни такой упряжи у индейцев не может быть. В табуне американские лошади, очень отличающиеся от мустангов прерий.

Могли ли они убежать ночью, когда хозяева спали? Маловероятно. В таком случае их нашли бы и догнали. К тому же, когда индейцы впервые их увидели, они скакали в испуге, как будто только сейчас их охватила паника. Теперь они преодолели свой страх – чем бы он ни был вызван, многие наклоняли голову и щипали траву.

Для индейцев это соблазнительное зрелище. Кража лошадей – их обычное занятие, и успех в нем считается большим достижением. Молодой воин, вернувшийся с захваченной лошадью врага, будет встречен всеобщими похвалами, как герой, словно принес на острие копья скальп врага.

Индейцы оставались в засаде достаточно долго, чтобы убедиться, что никаких людей за лошадьми нет; они подумали, что, даже если хозяева лошадей близко, они пешие и не смогут помешать захвату табуна. Достаточно подъехать к табуну. У всех с собой лассо, и поймать сбежавших лошадей будет нетрудно: все они кажутся покорными и уставшими после бега. С быстротой молнии проносились эти мысли в сознании грабителей; все одновременно посмотрели на вождя, словно спрашивая разрешение. И он не только дал его, но и решил сам возглавить погоню.

Среди многих его злых страстей была и алчность; по закону индейцев награда принадлежит тому, кто ее захватил. Нельзя упустить возможности присоединить к своему табуну двух-трех лошадей; повернувшись к одному из своих людей, он приказал ему сторожить пленницу и отвести ее в лагерь.

Потом, подавая пример воинам, выехал из рощи и неторопливо направился к пасущемуся табуну.

Глава XXI. Более приятный плен

Если вид лошадей удивил индейцев, не менее были удивлены те, кто в долине ждал их приближения. Трапперы, укрывшиеся в хорошо продуманной засаде, видели, как Желтый Вождь поднялся на вершину хребта, и заметили его необычные движения. Разделившись примерно поровну на две группы, они стояли у входа в ущелье. Две продольных расселины, поросших деревьями, давали им хорошее укрытие. Они собирались пропустить индейцев внутрь, а потом закрыть выход и помешать отступлению. Доверяя своим ружьям, пистолетам и ножам, надеясь на неожиданность, они намеревались устроить облаву на индейцев – нанести им «неожиданный удар», как они сами выражались. Никаких разговоров о пощаде не было. Это слово даже не упоминалось. В сознании этих людей не было места милосердию к индейцам, тем более к шайеннам, тем более к отряду Желтого Вождя – это имя связывалось с враждебностью к трапперам и со всеми видами жестокости.

– Убить всех краснокожих! – таково было решение, понятное всем и высказанное несколькими, когда они разделялись, чтобы занять свое место в засаде. Увидев всадников на верху хребта – вождь уже начал спускаться к лагерю, трапперы решили, что их план вскоре осуществится. Они были так близко к дикарям, что могли разглядеть выражение их лиц. Не было видно никаких признаков сомнения. Через пять минут ничего не подозревающий враг пройдет через вход в ущелье, и тогда…

Потом они услышали восклицание тех, кто стоял на холме, заставившее вождя неожиданно повернуть лошадь и поехать назад.

Что бы это значило? Никто из трапперов не мог догадаться. Даже Лидж Ортон был удивлен.

– Там что-то необычное на той стороне, – прошептал он О’Нилу, который был в засаде рядом с ним. – Здесь они ничего не могли увидеть. Они даже не смотрят сюда. Будь я проклят, если понимаю, что их остановило!

Из всех, кто наблюдал за индейцами, больше всех страдал из-за их остановки молодой ирландец. Впервые за пять лет видел он лицо, которое каждую ночь являлось ему во сне. Она так близко, что он видит черты ее лица, неизгладимо запечатлевшиеся в его памяти. И если они изменились, то только став еще прекрасней. Тень печали и бледность кожи, характерная для дочери юга, сменились румянцем на щеках, вызванным гонкой, пленением и сильным возбуждением, Девушка словно сверкала своей красотой. И кое-что еще делало ее все более прекрасной в глазах О’Нила. Во время кратких и поспешных действий в индейском лагере он сумел поговорить с несколькими белыми пленными, ее спутниками в пути. И узнал достаточно, чтобы понять, что Клер Блекэддер не замужем, что она постоянно печальна, словно в ее сердце пустота, причину которой никто не мог понять.

Прячась за кедром в ожидании ее возвращения, он предавался сладким догадкам о причинах этой пустоты; и когда он увидел ее на вершине хребта, она словно уже оказалась в его объятиях, его охватили радостные предчувствия. Он едва сдерживался, чтобы не побежать ей навстречу. С большим трудом старому трапперу удалось заставить его оставаться в укрытии и молчать.

Это стало еще трудней, когда индейцы остановились на вершине.

– Они снова уезжают, – полным боли шепотом сказал он своему более терпеливому партнеру. – Что если они заподозрили наше присутствие? Они могут ускакать и забрать ее с собой. У нас нет лошадей, чтобы гнаться за ними. Пешком мы их никогда не догоним.

– Мы не можем гнаться за ними. Они не должны нас видеть. Стоит им увидеть хоть одно ружье, они ускачут, словно охваченные паникой. Носа не показывай, Нед, ради её жизни!

Наверно, этот совет не был нужен. О’Нил был охвачен мучительным страхом из-за этой задержки. Казалось, легко подняться на хребет и освободить ту, которую он так любит. Ему казалось, что он может перегнать самую быструю лошадь и в одиночку уничтожить всю окружающую ее банду!

Подчиняясь импульсивности так долго сдерживаемой страсти, он готов был к самоубийственной попытке, но его остановили последующие действия индейцев; и пленные, и трапперы удивились, когда увидели, что индейцы повернулись спиной к лагерю, оставив девушку под охраной одного дикаря! Ортону стало очень трудно удерживать О’Нила, не дать ему выскочить из засады и броситься к любимой. Казалось, сейчас так легко ее освободить!

Старый траппер снова вынужден был прибегнуть к силе, он обхватил ирландца руками и удержал на месте.

– Еще минута, придурок! – прошипел он не слишком любезно на ухо О’Нилу. – Потерпи еще минуту, и она упадет тебе в руки, как облаянная белка с ветки дерева. Тише!

Последнее восклицание было произнесено одновременно с тем, как индеец, которому поручили охрану девушки, начал двигаться. Повинуясь торопливому приказу вождя, он взял узду ее лошади и повел вниз по склону в направлении ущелья, глядя на землю.

Перед входом в ущелье он остановился. По-видимому, его удивила необычная тишина. Никаких движений. Он видел несколько товарищей, лежащих на земле, и других, стоящих перед пленными, точно так как он их помнил, когда начиналось преследование.

Индейцы на земле кажутся вполне естественными. Это те, кто выпил слишком много огненной воды белых. Но часовые, стоящие неподвижно, опираясь на копья; странно, что они молчат и не шевелятся! Он знает, что его товарищи приучены к стоицизму, но, учитывая предшествующие возбуждающие сцены, такого он не ожидал.

Тем не менее это не вызвало у него подозрений. Как он мог догадаться о том, что произошло в его отсутствие?

Больше не останавливаясь, он продолжал двигаться, ведя лошадь пленницы, пока не миновал вход в ущелье. Увидел ли он что-то подозрительное, догадался ли о засаде, сказать невозможно. Даже если бы догадался, у него не было времени задуматься или убежать. Из кустов неслышно показался человек, прыгнул, как пантера, на спину его лошади, и, прежде чем тот успел повернуться и посмотреть, кто там, нож вонзился ему в спину, прошел между ребрами и заставил упасть за землю мертвым без единого звука!

Смертельный удар ножом нанес старый Лидж Ортон.

В то же мгновение другой человек, выбежав из того же укрытия, подхватил девушку на руки и нежно снял с седла.

Она была удивлена, но не испугана. Она больше не чувствовала ужаса. Даже если бы чувствовала, он прошел мгновенно, когда она узнала того, кто пять лет был мукой и утешением ее мыслей.

Глава XXII. Новое оформление сцены

Эдвард О’Нил держал Клер Блекэддер в объятиях. Теперь он знал, что она его любила и была ему верна, хотя они все еще не обменялись ни словом.

Им едва хватило времени, чтобы произнести имена друг друга; но взгляды, которыми они обменялись, были достаточно красноречивыми. Каждый увидел во взгляде другого, что прежняя любовь сохранилась и, если и изменилась, то стала еще сильней из-за испытаний.

Но почти в то же мгновение их разлучили трапперы, которые под руководством Лиджа Ортона и Блэка Харриса принялись заново готовить засаду. Они каждую минуту ожидали возвращения индейцев. Разведчик, торопливо направленный на вершину хребта, сообщил, что индейцы еще далеко.

С догадливостью, характерной для людей их профессии, трапперы разобрались в случившемся. Вспомнили, что в спешке недостаточно надежно привязали лошадей. Какой-то дикий зверь, может, гризли, вызвал их паническое бегство. Для них происшествие не новое.

Это только усилило жажду мести презренным шайеннам и придало еще большую решимость стремлению уничтожить всю банду.

– Убьем их всех, каждого краснокожего! – говорили все.

– Нужно вернуть наших лошадей!

– Мы это сделаем, – сказал Ортон, – и их лошадей тоже, как компенсацию за неприятности. Но, парни, тут нельзя поступать глупо. Хотя эти скунсы ничего им не скажут, нужно принять меры предосторожности. Этого ниггера нужно поставить, как остальных. Когда это сделаем, мы будем готовы их принять.

Остальные понимали, о чем говорит Лидж, и принялись готовить следующую сцену кровавой драмы.

Разведчик на верху хребта сообщал о передвижениях индейцев, а трапперы готовили картину, которая должна их встретить. Девушку попросили сесть на траву, ее оседланная лошадь по-прежнему стояла рядом с ней. Рядом установили тело дикаря, которому доверили ее охранять; он казался живым, стоял возле своей лошади и как будто продолжал караулить пленницу. Все было устроено меньше чем за десять минут. Грубые горные люди готовы к таким уловкам. Неудивительно, что они должны были привыкнуть быстро соображать: сама их жизнь часто зависела от таких хитростей.

Они нашли время для внесения многих перемен в предыдущую подготовку. Торопливая организация предыдущей сцены их не удовлетворила. Другие мертвые часовые были расставлены так, что больше напоминали живых, все следы краткой схватки были устранены. Пленных, белых и черных, предупредили, чтобы они оставались на своих местах, и объяснили, как действовать, если произойдет какое-то непредвиденное изменение в программе.

Когда подготовка их удовлетворила, трапперы вернулись в засаду; как и раньше, разделились на две группы – по обе стороны ущелья. С вершины хребта за индейцами продолжали наблюдать, хотя этот делал уже не прежний часовой. Их теперь было двое: Блэк Харрис и Лидж Ортон.

Для молодого англичанина О’Нила наступил период странных размышлений. У себя перед глазами, почти на расстоянии вытянутой руки, на траве он видел прекрасную фигуру, которая долгие годы оставалась только в его воспоминаниях. Как ему хотелось быть к ней ближе и обнять ее! Тем более что он видел: она постоянно смотрела туда, где он лежал, пытаясь разглядеть через разделявший их лиственный полог. Как хотел он, чтоб быстрей наступил последний акт этой кровавой трагедии, чтобы они соединились и больше никогда не расставались! Он испытал облегчение и радость, когда увидел, что его старый товарищ и Блэк Харрис торопливо спускаются к ним. Их жесты показывали, что погоня за лошадьми окончилась и дикари возвращаются к лагерю.

– Теперь, парни, – сказал негромко Лидж, подходя к обеим сторонам ущелья, – если еще десять минут сможете хладнокровно ждать, пока не услышите слово Блэка Харриса или мое, у вас будет возможность свести счеты с Желтым Вождем. Ни один не должен касаться курка, пока эти паразиты не минуют входа в ущелье. А потом ждите сигнала от меня. Этим сигналом будет треск моего ружья. После этого у индейцев будет новый вождь, а вы сможете дать им вечное проклятие.

Спустя десять секунд не стало видно ни одного траппера вблизи индейского лагеря; только пленные, окруженные неподвижными часовыми. Зловещая тишина между двумя порывами бури, тем более ужасная по контрасту с предстоящим грохотом.

Глава XXIII. Те, что гнались за лошадьми, сами загнаны

Индейцы не очень торопились догонять убежавший в панике табун. Зрелище двух с лишним десятков лошадей, оседланных и взнузданных, без всадников и без малейших признаков хозяев за ними, было таким необычным, что вызвало не только удивление варваров, но и опасения. Кажется, все именно так, как они и предполагали сначала, – лошади убежали в панике. Тем не менее это может быть хитростью, попыткой врагов заманить их в засаду. Отчасти по этой причине, отчасти чтобы не испугать лошадей и не обратить их в новое бегство – тогда поймать их будет трудней, шайенны приближались к лошадям медленно и осторожно.

Но когда они подъехали ближе и никакие белые люди по-прежнему не появились, они ускорили ход, а потом перешли на галоп – на полной скорости понеслись к неторопливо передвигающемуся табуну. Это стало необходимо, потому что лошади белых людей «учуяли индейцев»; грива у них встала дыбом, они фыркали и готовы были сорваться с места.

В течение десяти минут на равнине происходили передвижения – нечто вроде неправильного турнира, в котором смешилась лошади со смуглыми всадниками и лошади без всадников и скакали во всех направлениях; как змеи, разворачивались и мелькали в воздухе длинные лассо; дикари дико кричали, шум усиливало ржание лошадей и крики мулов, а о твердую почву прерии стучала сотня копыт.

Вскоре эта картина изменилась. Темная движущаяся масса далеко разошлась по прерии, и стали видны часто описываемые сцены использования лассо: две лошади по обе стороны от натянутой веревки, хвостами друг к другу; одна из них стоит, упираясь в землю ногами, конец лассо прикреплен к седлу; другая лежит на земле с охваченным лассо горлом; она больше не пытается освободиться и тяжело дышит.

Потом картина снова меняется. Захваченных лошадей заставляют встать; индейцы снова собираются, ведя пойманных лошадей, которые идут, больше не сопротивляясь.

У некоторых индейцев пойманных лошадей нет, зато у других, более удачливых или искусных, две или даже три.

После серьезной утренней работы для молодых шайеннов это приятный перерыв, и они возвращаются в лагерь, полные радости.

Тем не менее они по-прежнему чего-то опасаются. Такой неожиданный, легкий и удачный набег – для них нечто загадочное; и, медленно приближаясь к лагерю, они все время тревожно посматривают на север – в том направлении, откуда прибежали запаниковавшие лошади.

Но они никого не видят – ни одного человека!

Неужели хозяева этих лошадей спят? Или они все умерли до того, как лошади разбежались?

Эта загадка мешает индейцам поздравлять друг друга с удачным делом, и со смешанными чувствами радости и опасений они приближаются к месту, где, как они считают, их ждут товарищи и пленные.

Они движутся с быстротой, какую позволяют захваченные лошади. Вождь, не только храбрый, но и хитрый и коварный, подозревает, что опасность может быть близко. Где дым, там и огонь; вспоминая эту пословицу, он думает о том, что там, где двадцать оседланных лошадей, должно быть двадцать их хозяев, а они могут быть только врагами. Теперь, когда они захватили лошадей, вождь уверен, что их хозяева белые. Такие седла и упряжь почти никогда не используют краснокожие всадники прерий. Конечно, теперь они пешие, но все равно люди, которым принадлежали лошади, пойдут за ними; а Желтый Вождь знал, что двадцать белых, вооруженных смертоносными ружьями, сильней его отряда, хотя он вдвое превышает их по численности. Захваченные животные сказали ему кое-что еще: их упряжь говорила, что они принадлежали трапперам, а это, по его мнению, как будто вдвое увеличивало их численность.

И он решил немедленно собрать добычу, захваченную в караване эмигрантов, прихватить всех пленных и как можно быстрей уходить отсюда.

Он думал о том, какой торжественный прием ждет его в главном поселке большого племени шайеннов, как будут приветствовать привезенное им добро, лошадей и пленников – они будут распределены как рабы, – насколько возрастет слава племени, как возвысится его авторитет среди вождей; он наделся, что когда-нибудь станет главным вождем шайеннов, – все эти мысли приводили его в возбуждение.

Были и другие мысли – месть врагам из своей прежней жизни, чьи тирания и преследования заставили его бежать из дома и сделали его прославленным среди дикарей в диких местах.

Наслаждаясь предстоящей месть, он испытывал дьявольскую радость; и, когда он возвращался в лагерь, где его ждали жертвы этой мести, можно было услышать, как он произносит про себя:

– Они будут служить мне, как я служил им. И она, та, которую называют моей сестрой, станет моей рабыней!

Глава XXIV. Конец

Солнце уже садилось за вершины сьерры, когда Желтый Вождь и его воины снова поднялись на хребет, закрывавший от них вид на лагерь.

Хотя еще было светло, и индейцы видели открывшуюся перед ними картину. Видны были группы пленных и стоявшие над ними часовые: белые мужчины с одной стороны, белые женщины поблизости, на противоположной стороне поляны толпа чернокожих, одни из них сидят, другие стоят – все точно так же, как было, когда началось преследование Клер Блекэддер.

Они видят и саму Клер, и рядом с ней чокто, держащийся за свою лошадь.

Картина законченная. Казалось, все на месте. Нет никого, кто не должен был бы здесь быть, и никто из тех, кто должен быть, не отсутствует. Кто может заподозрить, что рядом с этими тихими группами затаились другие, столь же тихие, но невидимые? Не молодые шайенны, возвращающиеся с захваченными лошадьми, и не вождь, который едет впереди.

Не получив ни малейшего предупреждения о том, что их ждет, они смело въезжают в проход и едут по ровному лугу туда, где находятся пленные.

И только когда они подъезжают ближе к группам пленных, кое-что начинает им казаться странным. Почему их товарищи так неподвижны и тихи? О тех, кто лежит на траве, они не думают – их около дюжины. Они так и лежали здесь пьяные, когда воины уезжали. Но стоящие неподвижно часовые – почему они не шевелятся? Это неестественно. Воины возвращаются с добычей и ждут, что их встретят поздравлениями. Но нет даже приветствий!

Тут какая-то загадка. Если бы освещение было лучше, ее разгадали бы быстрей. Тут и там на траве кровь, видны были бы раны на телах часовых, их неподвижность и жуткие лица – все бы объяснилось. Но все было закрыто пологом быстро сгущающихся сумерек, и разглядеть можно было только очертания фигур, их позы казались вполне естественными. Только отсутствие движений и полное молчание казались странными, зловещими, внушающими ужас!

– Вабога! – воскликнул вождь, обращаясь к чокто, караулившему девушку. – Что это значит? Почему ты стоишь, как пень? Почему молчишь?

Никакого ответа.

– Пес! – воскликнул мулат. – Если не ответишь, я прибью тебя к кресту, который ты сам поставил. Я снова спрашиваю тебя: что значит этот вздор?

Угроза никак не подействовала на Вабогу. Он ничего не ответил, даже не вздохнул!

– Раб! – закричал вождь, спешиваясь и бросаясь к молчащему часовому. – Я не стану тебя судить. Ты сразу умрешь!

В руке его сверкнуло лезвие, которого, как показывали его движения, готово было вонзиться в тело Вабоги.

Часовой продолжал стоять неподвижно, равнодушный к угрозе смерти!

Рука вождя застыла: хладнокровие чокто поразило его.

Но лишь на мгновение: теперь, оказавшись близко, он увидел то, что все объяснило – рану такую тяжелую, какую собирался нанести он сам.

Вабога был мертв!

Лошадь, на которую опирался чокто, испуганная угрожающим жестом, отскочила в сторону, и безжизненное тело тяжело упало на землю!

Нож выпал из руки вождя шайеннов, и он с диким выражением лица повернулся к воинам в поисках объяснения. Но все объяснилось, прежде чем он успел произнести хоть одно слово.

Вход в долину закрыл ряд темных фигур; послышался приказ «Огонь!», и вслед за ним рваные языки пламени и треск разряжаемых ружей.

Это было последнее, что увидел Желтый Вождь, последнее, что он услышал перед уходом в вечность!

То же самое и с его разбойничьим отрядом. Ни один индеец не пережил залп, выпущенный трапперами.

Эмигранты в уменьшившемся составе продолжили путь в Калифорнию, хотя несколько человек вместе с руководителем каравана были убиты при нападении.

Кроме мертвых, не хватало еще одного живого.

Теперь, когда отец не препятствовал, никто не мог помешать Клер Блекэддер остаться с мужчиной своего выбора; не было причин, по которым она не могла бы вернуться с ним в лоно цивилизации.

Так она и поступила, но не для того, чтобы разделить с ним скромное жилище, а особняк, гораздо великолепнее дома плантатора на «Покупке у чокто». Как заявил ирландский траппер, Эдвард О’Нил принадлежал к роду «Онейлов из Типперери» и в должное время унаследовал поместья и со стороны отца, и со стороны матери.

Возможно, из рыцарских чувств он не увез молодую жену туда, где она чувствовала бы себя одинокой в чужой земле. Однако свидетельством его здравого смысла является то, что он продал свои поместья в Типперери и купил несколько домов на острове, который полюбил больше «жемчужины морей». Этот остров называется Манхэттен.

Там он до сих пор счастливо живет со своей прекрасной и верной женой и милыми детьми, а иногда и со своим другом Лиджем Ортоном, который теперь, когда железная дорога пересекла прерии, время от времени приезжает к нему в гости и рассказывает новости из жизни «горных людей».

Примечания

1

Так негры называют дом хозяина.

2

Эта территория известна как «Покупка у чокто».

3

Искаженное overseer – надсмотрщик. – Прим. пер.

4

Испанское обозначение замкнутого пространства, усвоенное в ранний период торговцами в прериях и теперь ставшее частью нашего языка.

5

У такого предпочтения несколько причин. Стрела убивает неслышно, не встревожив дичь; к тому же порох и свинец стоят дороже, а стрелы можно себе вернуть.

6

Грама – так в Нью-Мексико называют траву, составляющую лучшие в мире пастбища; знаменитая бизонья трава не является исключением.

7

Sierra. Это испанское слово означает «пила». Это слово также имеет значение «горная цепь или хребет»; происхождение этого значения, несомненно, связано в тем, что на фоне неба такая цепь напоминает зубья пилы. То, что мы называем Скалистыми горами, мексиканцы называют Sierra Madre (материнская цепь). Отдельные ответвления и хребты имеют свои названия: Sierra Mogollon, Sierre Guadelupe и так далее. Это слово вошло и в наш язык и вскоре будет полностью освоено, как «каньон», «ранчо» и другие. Cerro – это другое слово и означает отдельную гору или изолированный горный хребет, как Cerro Gordo.

8

Piñon. Это сосна со съедобными орешками (pinus edulis), несколько разновидностей которой распространены в Техасе, Мексике, Скалистых горах и в Калифорнии. Они дают пищу нескольким племенам индейцев; эти орешки едят и во многих мексиканских поселениях.

9

Крик лысого орла и звуки, сопровождающие заточку пилы, удивительно похожи. Если немного напрячь фантазию, резкий крик этого орла можно принять за безумный хохот душевнобольных.

10

«Дырой» трапперы называют закрытое со всех сторон ущелье такого типа, как здесь описано.

11

Parfleche. Подметки из шкуры буйвола, выделанные по-индейски. Это слово французских трапперов означает «непробиваемый для стрелы»; индейцы прерий из этого материала изготавливали щиты.

12

Так сами называют себя трапперы Скалистых гор.

13

Possible sack— так трапперы называют свой дорожный мешок.

14

Койот – волк прерий (Canis latrans).

15

Vulpes velox. Самая быстрая из всех лис. Так называют ее торговцы шкурами, потому что шкуру с нее снимают целиком, как с кролика, а не разрезают на брюхе (Kit – ранец, вещевой мешок. – Прим. пер.)

16

Замок Кеннилуорт – средневековый замок в Великобритании, в графстве Йоркшир. Замок или крепость Карисбрук – старинный замок на острове Уайт. – Прим. пер.

17

«Вольные» или «независимые трапперы», как их называли, образовали своего рода класс, во многих отношениях отличающийся от обычных наемных работников компаний, торгующих мехом. Они отличались и по образу мыслей, и по привычкам; их занятие всегда было связано с опасностями.

18

Plew. Так трапперы называют шкуру бобра. Кажется, сейчас они стоят по доллару за штуку. Появление шелка уничтожило профессию трапперов, хотя стало настоящим благодеянием для бобров.

19

Одеяло Макино – большое шерстяное одеяло. – Прим. пер.

20

По-английски это слово означает «ворона» – Прим. пер.

21

Нет сведений о том, что племена в так называемом природной диком состоянии можно обвинить в каннибализме. Этот «институт» возникает только на определенном периоде цивилизации, когда появляется деспотизм, и жреческий, и монархический. Нет двора, при котором совершались бы более сложные церемонии, чем при дворе Таконбу, короля Соломоновых островов или островов Фиджи.

22

Торговые форты в мексиканской части прерий обычно строились в мексиканском стиле, с плоской крышей – азотеей.

23

Ей-богу! (исп.)

24

В древнегреческой мифологии – одна из рек в подземном царстве Аида – Прим. пер.

25

Древнегреческая богиня колдовства и смерти – Прим. пер.

Content

Майн Рид
Желтый вождь

Глава I. Наказание насосом

Глава II. Блекэддеры

Глава III. Плантация меняет владельца

Глава IV. Раскрашенный отряд

Глава V. Проводник предатель

Глава VI. Два траппера

Глава VII. Прерванный завтрак

Глава VIII. План спасения

Глава IX. Сент-Рейн

Глава X. Найден новый враг

Глава XI. Захватчики и захваченные

Глава XII. Новый способ наказания

Глава XIII. Попытка бегства

Глава XIV. Спасители

Глава XV. Естественная месть

Глава XVI. Белые женщины

Глава XVII. Бегство под действием отчаяния

Глава XVIII. Изумление охотников

Глава XIX. Оформление необычной сцены

Глава XX. Гонка больше чем за жизнь

Глава XXI. Более приятный плен

Глава XXII. Новое оформление сцены

Глава XXIII. Те, что гнались за лошадьми, сами загнаны

Глава XXIV. Конец

Примечания