Светлана Оплачко (Sиничка),

Таня Гусарова (Gusarova)

Мельница

Посвящение — Волшебной Сибири!

Соавторский проект по слиянию двух миров. С героями знакомство состоится «с нуля». Поэтому ничего знать нет нужды, они всё сами расскажут.

По поверьям, именно на мельнице обитает много нечисти. И, конечно, история названа в честь любимой фолк-рок группы «Мельница».

Буктрейлер: https://vk.com/video-172009244_456239019

И паблик ВК с эстетикой, релизами и прочими красивостями: https://vk.com/sinichka_taiga

Часть I. Колесо

Глава 1. Прибытие[1]

Июль, 2021 год, Карасукск

Полная луна заливала всё вокруг ровным мертвенным светом, а Наташа Нехлюдова бежала через лес. Под ногами хрустели ветки, ступни тонули в осыпавшейся хвое. Чёрные в ночи ели и сосны обступали со всех сторон, сплетали над головой коридор из разлапистых колючих ветвей.

Наташа бежала, а густой, как молоко, туман наползал из-за деревьев впереди, преследовал позади. Казалось, белизну тишины вокруг не нарушало ничто, только собственное тяжёлое сбившееся дыхание и топот. Падающая с неба тьма проникала в лес, спускалась по деревьям, и Наташа старалась не оглядываться, не смотреть по сторонам, чтобы не видеть мерещившиеся в тумане голубоватые огни. Не хотелось знать, что это — осиновые трухляшки, грибница ранних опят или… Лучше не думать, а бежать вслед за луной, которая подобно колесу катилась по небу, с каждым оборотом набирая разгон.

Ведь трухляшки не должны светиться в тумане, они так только в холод делают… Или нет? Наташа уже ни в чем не была уверена, только в том, что должна добежать. Чёртова луна будто насмехалась над ней, падая за лес. Вот бы развести огонь, но останавливаться нельзя. Ещё не пришло время. Не время…

— Наташенька!

― А! Что? ― Наташа обернулась, вздрогнула, не столько видя, сколько чувствуя, как туманный лес бледнеет, и… открыла глаза. И тут же об этом пожалела: в них словно насыпали песок.

Сердце колотилось, рискуя пробить рёбра, дыхание сбилось, словно она взаправду бежала. Наташу потряхивало, но вместе с тем приходило осознание, что увиденное ― всего лишь сон.

― Ты плакала, я решил тебя разбудить, ― произнёс Адам Антонов, внимательно глядя на Наташу поверх очков.

В руках у него были исчёрканные черновики договоров и карты экологических экспертиз ложа планируемого водохранилища области, которое уже набило оскомину всем причастным.

― Что, правда? ― неловко улыбнулась Наташа.

― Ты как? ― Адам легко тронул её за руку. ― Позвать стюардессу?

― Не надо, всё нормально. ― Наташа моргнула и поняла, почему щипало глаза: она на самом деле плакала.

Давно с ней такого не случалось. Наверное, лет пятнадцать, с того момента, как умерла её бабушка. Тогда Наташа тоже всю ночь, весь бесконечный сон куда-то бежала, а проснулась в слезах. Улыбнувшись Адаму и стараясь отдышаться, Наташа огляделась.

«Нужно реабилитироваться. Посмотреть вокруг. Иначе можно кукухой отъехать, ― подумала она. ― Вот же дичь!»

Пока смотреть было особо не на что. Обычный чартерный рейс «Балясна ― Карасукск», который должен приземлиться в аэропорту Космонавтов небольшой сибирской республики в четыре часа дня по местному времени.

Осторожно вытирая слёзы, засыхающие и неприятно стягивающие щёки, Наташа украдкой, чтобы не показаться навязчивой, посмотрела на Маргариту Алексеевну Громову, завершавшую научное столичное трио. Маргарита Алексеевна что-то сосредоточенно набирала на планшете, то и дело проводя пальцами по коротким ярко-рыжим волосам. Наверное, она писала статью, всё же, как-никак, доктор геологии. Или слушала какую-то лекцию, судя по наушникам и сползшим на самый кончик носа очкам.

Вздохнув, Наташа откинулась на спинку сиденья и размяла плечи, хотя за полёт больше затекли ноги и задница. Скорее бы посадка. Выйти из самолёта, вдохнуть пропитанный сибирским солнцем и пылью воздух, посмотреть, как изменился за семь лет родной город…

― Наташ, у тебя точно всё хорошо? ― Тёплые руки Адама заключили её ладони в переплетение крепких, но нежных пальцев.

Наташа, не сдержавшись, улыбнулась, возможно, слишком поспешно отворачиваясь от сидевшей в соседнем ряду Маргариты Алексеевны. Вот как так Адам умел незаметно проявлять нежность?

― Всё прекрасно, Адам Евгеньевич, ― отозвалась Наташа, поворачиваясь так, чтобы её открытые рваными джинсами коленки коснулись его бедра. Вот чёрт, умела бы она так же конспирироваться! А то за полгода отношений с собственным начальником Наташе, несмотря на все предосторожности, казалось, что о них знает каждая собака в Балясне. ― Над чем работаете? ― Она заглянула в исписанные вдоль и поперёк бумаги, на которых под неразборчивым почерком Адама уже не было видно напечатанного текста.

― Исправляю то, что загадили наши коллеги из универа. ― Адам поднял взгляд на Наташу. В его зелёных, словно хвоя, глазах под густыми навзлёт тёмными бровями полыхал праведный гнев. Как всегда бывало при упоминании разнообразных косяков, связанных с водохранилищем. ― Ведь есть же все бумаги восьмидесятых и девяностых, поднять архивы проще простого. Экологи нашего Департамента проводили там доскональную проверку живой природы, писали ходатайства, а доблестные университетские товарищи не удосужились даже в архив свои исследования сложить!

― Но ведь это отчёты ботаников нашего универа, ― возразила Наташа, узнав характерные построения фраз на одном из листов. ― Вот, Мейер, мой научник, там кандидатскую защитил…

― Он там один из немногих нормальных, ― отмахнулся Адам. ― Тебе повезло у него учиться, Наташ.

― Ага.

Наташа подвинулась ещё ближе и как бы случайно провела по плечу Адама кончиками пальцев. Тут же его взгляд потеплел, а рот растянулся в искренней улыбке, собирая на уголках тонких губ лучики морщин.

Наташа усмехнулась в ответ, быстро наклонилась и мазнула кончиком носа по гладкой щеке Адама. Вспыхивал он мгновенно, как свечка, но Наташа умела его успокаивать и направлять энергию в мирное русло. Наверное, именно поэтому, когда формировали командировку в Карасукскую республику, Наташу отправили без разговоров. Всё же она уже четвёртый год работала в эколого-ботанической лаборатории Департамента охраны природы Подбалясненской области и, быть может, в этом августе подаст документы в аспирантуру.

Адам тихонько обнял Наташу, на миг прижавшись поцелуем к светло-русым вьющимся волосам на её виске, а в следующую секунду старший стюард объявил, что через пятнадцать минут начнётся снижение на посадку. Обещанная температура в Карасукске приятно удивила: почти тридцать градусов и без осадков.

Уши привычно заложило, как всегда бывало при взлёте и посадке, а меняющееся давление вжало в кресло. Наташа мученически переждала, пока желудок перестанет подскакивать к горлу, и, увидев, что самолёт спустился ниже облаков, прильнула к иллюминатору.

Внизу виднелась петляющая Карасу, ставшая в среднем течении спокойной равнинной рекой, рассечённой системами островов. По обе стороны раскинулся город, а на обрывистом правом берегу призывно алела надпись большими буквами «Карасукск».

Наташа совершенно не волновалась до, но сейчас, оказавшись у ленты выдачи багажа, проехав в несколько покоцанном автобусе от самолёта до здания аэропорта, не находила себе места. Она часто-часто дышала, оглядывалась по сторонам. Пыталась убедить себя, что просто опасается потерять багаж. Но как только показались их объёмные походные рюкзаки, Наташа подхватила свою поклажу и поняла, что дело в другом. Она дома. В том доме, где родилась и выросла, который не вспоминала долгие годы. Как её теперь здесь примут?

«Что-то я загоняюсь, ― подумала Наташа, помогая Адаму закинуть на спину тяжеленный рюкзак. В свою очередь он поддержал поклажу Наташи и Маргариты Алексеевны. ― Громова, вон, спокойна».

Маргарита Алексеевна тем временем сделала фото и что-то быстро набрала в смартфоне. Наверное, сообщила мужу, что они благополучно прибыли. Наташа не была близко знакома с Громовой, так, видела несколько раз в конторе и университете, но Адам ещё до поездки много чего наговорил о ней. Как ни странно, хорошего, что для него было редкостью. О коллегах-естественниках он обычно отзывался нейтрально-негативно, если они не лежали в гробах.

Про Громову же Адам не сказал ничего запредельно ужасного, разве только, что она, как и другие геологи, пьёт всё, что горит, а ещё виртуозно играет на гитаре. Последнее вселило в Наташу надежду, что уж в этой-то экспедиции она точно сыграет и споёт с кем-то дуэтом.

Подумав о музыке, Наташа с нежностью провела ладонью по чехлу своей гитары и глянула на инструмент Маргариты Алексеевны. Её гитара покоилась в потёртом, когда-то чёрном, а теперь выгоревшем до грязно-серого чехле, явно пережившем не один десяток полей. Аппликации логотипов «Аквариума», «Крематория», «КиШа», «Мельницы» и «Наутилуса Помпилиуса» говорили о репертуаре Громовой лучше любых слов.

— Насколько я помню, нас должны встретить, — произнесла Наташа, к своему стыду забывшая, что по этому поводу сказал Адам. — Всё же это командировка здорового человека, принимающая сторона должна быть здесь.

— Конечно, встретят, — улыбнулась Маргарита Алексеевна. Её округлое лицо было бронзовым от загара, а карие глаза смотрели уверенно и мягко. Наташа каким-то шестым чувством ощущала, что Громова тоже в нетерпении. — Идёмте, коллеги, нас уже ждут. Наталья, проводишь нас? — Маргарита Алексеевна мягко и ободряюще улыбнулась Наташе, и та, кивнув и выпрямившись, несмотря на тяжесть рюкзака и приятно оттягивающую руку гитару, повела своих спутников к выходу в город.

— Как выглядит встречающий? — выдохнула Наташа, приближаясь к дверям.

— А вот так! — Громова развернула Наташу, и та увидела, как к ним направляется представитель Карасукского госуниверситета, и всё забытое тут же вспыхнуло в памяти.

Встречающей оказалась женщина азиатской внешности, на вид лет сорока с хвостиком. Среднего роста, крутобёдрая, с развитыми плечами, одетая в летний спортивный костюм серо-зелёного цвета, она шла слегка вразвалочку, что не скрывало какой-то спокойной уверенности, так и сквозившей в широком загорелом лице, узких тёмных глазах, белой улыбке и заплетённых в косу чёрных волосах.

— Ярослава Ростиславовна Каргина́, — произнесла женщина за секунду до того, как Наташа вспомнила её имя. — Здравствуйтэ. Очэнь рада вас всэх видэть! — Ярослава Ростиславовна улыбалась, здороваясь за руку с Адамом и Наташей, которые представились в ответ. А через миг Каргина удивила последнюю, крепко обнявшись с Громовой.

— Ярослава, ты нисколько не изменилась! — засмеялась та. — Только в плечах раздалась.

— Копаэм курганы в низовьях Карасу и по пэщэрам лазаэм. Эщё калым бэрём на шурфах, когда шахты и ЛЭП строят. Нормально. А вообщэ пойдёмтэ — отвэзу вас в общэжитиэ. Хорошиэ комнаты. А потом — ужинать! Завтра с утра пойдём в бухгалтэрию: командировочныэ получим, продуктами закупимся, дэла сдэлаэм…

Акцент Ярославы Ростиславовны очень странно ложился на слух. Вроде было понятно, что она говорит, но хотелось потрясти головой, чтобы упорядочить все эти твердые гласные. Наташа время от времени встречалась с шорцами и телеутами в летних лагерях, но особо близко не общалась: малые коренные народы предпочитали держаться вместе.

Комнаты в общаге оказались, вопреки опасениям, светлыми, чистыми и, на первый взгляд, без тараканов. Наташа помнила, что эта «третья общага», по типу гостиных комнат, предназначалась для иностранных и семейных студентов. Её, ожидаемо, поселили с Громовой, а Адама — отдельно, но Наташа сладко надеялась, что в полночь ей удастся улизнуть к нему. В конце концов, не будет же за ней следить и блюсти её нравственность Маргарита Алексеевна, которая наверняка захочет пообщаться с, судя по всему, давней подругой.

— Ярослава Ростиславовна, она же археолог? — шепнула Наташа Адаму, когда тихонько проскользнула к нему в комнату, пока Громова принимала душ с дороги. Было жарко, а вечернее солнце пекло вдвойне. Над раскалённым асфальтом висело подрагивающее марево.

— Да. Она — кандидат исторических наук, сейчас идёт на докторскую по местным пещерам. — Адам тоже вышел из душа и теперь вытирал россыпь капель с пока что едва тронутой солнцем кожи. Наташа невольно залюбовалась его сухим, жилистым телом. — Сидит в Общественной палате по вопросу поддержки малых коренных народов. Ты же заметила, Наташ, что она — шорка? ― Наташа кивнула, а Адам продолжил:

— Ярослава Ростиславовна много делает для своего и других народов республики. Пьёт, правда, как настоящий археолог, поэтому готовь печень, Наташенька. — Он улыбнулся, подошёл к ней и коротко, но крепко поцеловал в губы, да так, что у Наташи сладко заныло внизу живота и затряслись поджилки. — Переодевайся и пойдём. А то Маргарита Алексеевна и Ярослава Ростиславовна всю водку выпьют!

Каргина встретила их возле общаги, где преспокойно сидела на лавочке, перебрасывалась резкими фразами на родном языке со студентами-археологами и курила крепкую «Приму». Она успела съездить домой ― переодеться. Вместо спортивного костюма на Ярославе Ростиславовне было светлое летнее платье с этническим орнаментом. Поскольку кроме Наташи никто не знал город, было решено пойти в ресторан «Карасу» на набережной.

Высокие стеклянные окна, надпись золотыми буквами, живые цветы на тонких многоярусных полочках, мягкая вечерняя подсветка, открытая веранда, увитая плющом, и пастельные тона ― всё это в сочетании с тёплым, уже почти ночным воздухом и видом зелёных островов на тёмной реке навевало щемящее чувство нереальности, боязливого предвкушения и ностальгии.

Вопреки заверениям Адама, что геолог и археолог будут пить исключительно водку, Каргина и Громова заказали себе игристого вина «Абрау-Дюрсо». Наташа, немного поколебавшись, присоединилась к ним, разжившись вазочкой карамелек. Адам же заказал армянский коньяк.

— Выпить крэпкоэ только в полэ, — произнесла Каргина, когда бокалы звякнули за знакомство. — В городэ нэльзя, работать нэ получится.

― А я вечерами, когда на работе кошмар и становится совсем грустно, покупаю бутылочку коньяка и выпиваю её за ужином, ― возразил Адам, отправляя в рот кусок индюшачьей грудки.

Наташа усмехнулась, перекатывая на языке послевкусие карамели. Она постепенно расслаблялась, с каждым глотком сердце билось чаще, а открытые коротким коктейльным платьем ноги в балетках обдувал ночной ветер, доносивший запах реки.

Каргина и Громова говорили об общих знакомых, и Наташа не знала половину имён. Они вспоминали старые поля и экспедиции, последние вылазки и их результаты. Наташа сначала слушала жадно, стараясь прикоснуться к двум таким далёким для неё наукам, а потом внимание рассеялось и стало клонить в сон. Наташа хотела было достать смартфон, но чёрный экран недвусмысленно намекнул на разряженную батарею, и она бросила это гиблое дело, затолкав его в сумку. Зато, когда подняла голову, столкнулась взглядом с Адамом. Хвоя встретилась с малахитом, Адам едва заметно кивнул и громко сообщил, что он что-то устал и, пожалуй, вызовет себе такси до общежития, если ему подскажут адрес ресторана. А ещё поинтересовался, не хочет ли кто с ним? Наташа лишь усмехнулась на обманный манёвр и согласилась поехать. Это не родная контора: оставшимся в ресторане подругам на личную жизнь товарищей по экспедиции явно всё равно. Не мешают и ладно.

Ночной Карасукск был почти что таким, каким его помнила Наташа. Только неоновых вывесок стало в несколько раз больше, а фасад университета сиял приятным зелёным светом, призывая объединять людей и знания.

Первый лозунг попал в цель, когда они переступили порог его комнаты. Хлопнула дверь, щёлкнул замок, отделяя всё вокруг от того, что внутри: прильнувших друг к другу в темноте Наташи и Адама. Он целовал нежно и страстно, завладев её ртом настойчивыми губами.

Они даже не стали раздеваться, а рухнули на узкую, жалобно скрипнувшую кровать одетыми. Горячие ладони Адама шарили по голым бёдрам Наташи, добрались до промокших от возбуждения трусиков и стянули их. Наташа застонала, когда ловкие пальцы Адама коснулись её внизу, прошлись по тугому бутону и скользнули внутрь.

Она скомкала простынь и впилась поцелуем в его шею, когда он стянул с себя брюки и, устроившись между её разведённых ног, вошёл в неё. Адам двигался порывисто и резко, балансировал на вытянутых руках, а Наташа обнимала его, забиралась ладонями под рубашку и шарила по его телу, обводила плечи, ласкала спину и безволосую грудь.

Адам резко подался вперёд, прижимая Наташу к матрасу, а в следующий миг кончил. Она чувствовала, как внутри у неё всё сжалось, обхватило его член, а внизу всё отзывалось пульсирующими толчками. Наташа ещё крепче прижала к себе Адама, он на мгновение отодвинулся, поцеловал её, а затем вышел и отправился в ванную, располагавшуюся, по счастью, в комнате.

Когда Адам вернулся, Наташа тоже привела себя в порядок. Главное, что простыни не запачкали. За всё остальное она не переживала: таблетки ещё никогда не подводили. Она уже легла, как вдруг Адам, куривший в открытое окно, неожиданно спросил:

― Так что тебе снилось в самолёте?

― Да ерунда всякая, не вникай. ― Наташа с удивлением посмотрела на него. Уличные фонари и луна освещали комнату, и Адам в наброшенной на плечи рубашке казался ожившей античной статуей. ― Мне снилось, что я бегу одна по лесу, а вокруг всё заволокло туманом. И вроде в целом не особо страшно, но так жутко, что боишься осмотреться: вдруг в тумане появятся голубые огни…

― По осени так обычно светится грибница опят в холодную погоду, ― отозвался Адам, закапав в глаза какое-то лекарство и ложась рядом с Наташей. ― Ты ведь это знаешь?

― Да. ― Наташа пододвинулась. ― Но всё равно как-то… стрёмно. Я же говорю, ерунда.

Она хотела сказать ещё что-то, но увидела, что Адам уже спит. Вот бы ей научиться так же быстро засыпать. Понятно, зачем он выпивает коньяк, ей вот вино совсем не помогло. Даже папа жаловался, что в редких случаях, когда он выпьет, водка идёт легче гадости с пузырьками.

Наташа распахнула начавшие слипаться глаза. Завтра же она пойдёт к папе, который тоже часть их команды! Ещё неизвестно, как он отреагирует на то, что мужчина его дочери старше неё на двадцать пять лет. Стоило сказать ему раньше… Или вовсе не говорить? Но с папой Наташа так не могла. В принципе, он давно в науке, привык, поди, к таким романам, но… Наташа видела разное за время учёбы, поэтому представляла, каких размеров скандал могут закатить родители.

«Так, хватит! ― Она замотала головой и похлопала себя по щекам. ― Пока ничего не случилось. Не буду себя загонять».

Она повернулась к Адаму и, прижавшись к его горячей голой спине, вдохнула запах табака. Наташа засыпала, а вместо скрипа пола в соседних комнатах ей мерещилось деревянное потрескивание огромного колеса луны, катившейся по небу.

Ох, к чему бы всё это?

Глава 2. Старые и новые знакомые[2]

Кафедра зоологии мало изменилась с тех пор, как Наташа ходила сюда на курсы по подготовке к итоговым школьным экзаменам. Разве что стало чище и просторнее, несмотря на пополнившуюся коллекцию черепов крупных животных.

На стенах всё так же висели энтомологические коробки с жуками, бабочками, кузнечиками и шмелями, которые показывали разнообразие насекомых республики. Мелкие черепа и чучела были заботливо расставлены по полкам в высоких шкафах, а цветущее лимонное дерево наполняло аудиторию приятным ароматом. Наташа редко бывала у зоологов-позвоночников[3] в своём универе, проводила больше времени на кафедре ботаники, но чувствовала, что только здесь можно ощутить тот самый уют родных стен.

Папа должен был прийти с минуты на минуту, и Наташа сидела как на иголках, то и дело озираясь и в сотый раз прокручивая ленту «ВСети». Она видела папу вживую три года назад, когда он приезжал к ней на вручение диплома. И сейчас Наташе было дико стыдно, что она так мало виделась с папой, а с мамой и того реже.

― Привет, Наташка! ― Сердце скакнуло в груди, а губы сами собой растянулись в улыбке. Она обернулась, вскочила со стула и тут же оказалась в крепких объятиях. ― Наташка, ты всё же научилась приходить вовремя! ― прогудел папа, прижимая дочь к себе и гладя её по голове.

Николай Фёдорович Алабаев ― высокий мощный мужчина шестидесяти шести лет, крупный, погрузневший за прошедшие годы, но всё такой же громогласный и скорый на эмоции, улыбался, глядя сверху вниз на Наташу, обнимавшую его в ответ.

― Пап, я теперь ещё и просыпаюсь заранее, ― радостно всхлипнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. ― Папочка, как я рада тебя видеть!

― Есть будешь? ― привычно и деловито засуетился Николай Фёдорович, роясь в мини-холодильнике. ― Бутербродики с колбасой, куриная отбивная в панировке с мёдом? Сам готовил, по особому рецепту. Секрет не скажу. ― Он шутливо погрозил Наташе пальцем. ― А то я знаю вас, живущих в гордом одиночестве молодых специалистов: лапши быстрого приготовления, вы считаете, вполне достаточно.

― Поем, ― улыбнулась Наташа. ― А где мама?

― У неё практика с четвёртым курсом физиологов-биохимиков, они ПЦРки[4] гоняют в лаборатории у универовских генетиков. ― Перед Наташей появились разнокалиберные бутерброды, целая гора курицы и бездонная кружка огнедышащего чая.

― Генетики же с физиологами вроде не особо дружили, когда я уезжала? ― поинтересовалась Наташа с набитым ртом.

Удивительно было вот так просто сидеть, болтать и есть заботливо приготовленные специально для неё бутерброды. Забытое ощущение, от которого в груди становилось горячо, хотелось улыбаться и плакать.

― Твоей маме попробуй откажи, ― махнул большой ладонью папа и пригладил растрепавшиеся седые волосы. ― У нас тут многое поменялось, Наташка. Не всё и не всегда в лучшую сторону, но мы сумели отстоять классические направления зоологии и ботаники, как во всех нормальных вузах.

Наташа насторожилась и отставила кружку с чаем. Пока было непонятно, к чему клонит папа, но такие разговоры он просто так не заводил. А Николай Фёдорович продолжал:

― Наташка, я ведь ещё и поэтому настоял на твоём поступлении в столицу. Опасался, что у нас ты просто зароешь свой талант в землю. Ведь все твоё обучение тут творилось черти что: кафедры реорганизовывали, мы пять лет прожили в одной упряжке с ботаниками и экологами: перегрызлись все как собаки. Часть кадров мы потеряли безвозвратно, но оставшиеся готовы землю грызть. Физиологов с генетиками едва не объединили, похерив и тех, и других, но твоя мама встала насмерть. И от них отстали. А потом и мы выиграли большой грант, стали сотрудничать с золотодобытчиками на почве экологических экспертиз, поэтому теперь потихоньку выбираемся из жопы.

Папа замолчал, а Наташа старалась переварить услышанное. Она думала, что у них в БГУ[5] всё плохо, но оказалось, что в Карасукске хуже. Радовало, что оба вуза выгребли. А сколько было тех, кто не выгреб?

― У тебя амбиции, трудолюбие, ― произнёс Николай Фёдорович, внимательно глядя на Наташу сквозь очки. ― Пока стоял вопрос о полной реорганизации и слиянии кафедр, здесь тебе бы воли не дали. И теперь у нас почти не стало научной школы. А сейчас есть возможность создать новую. И тут тебе не нужно до защиты докторской ждать, с кандидатской можешь смело делать, что нравится. Тем более ты сейчас с водохранилищами работаешь, знаешь, что к чему, а у нас это больная тема в республике.

― У вас тоже? ― Наташа начала понимать, к чему клонит папа. И не знала, как к этому относиться.

― На общем собрании через пятнадцать минут расскажу. Узнаешь все от Ярославы Каргиной. Она о фокусах с золотодобытчиками лучше расскажет. ― И добавил: ― Возвращайся домой, Наташка.

Наташа была в полной растерянности от предложения. И вроде сама не думала ни о чём таком, но неясные мысли роились в голове. А тут папа сказал вот это всё простыми словами. И Наташа решительно не знала, какой ответ дать. Да что там ответ! Как и о чём думать после такого предложения!

― Я не тороплю, ― серьёзно произнёс Николай Фёдорович. ― Взвесь всё, подумай. Нужно зарабатывать себе имя, а сделать это лучше всего на региональных исследованиях. Ты сейчас менеджер от науки, Наташка, но ты можешь намного больше, причём не особо напрягаясь.

«Не напрягаясь? Домой? Что вообще происходит? ― Наташа отхлебнула ароматный чай, чтобы как-то отвлечься, и закашлялась. ― А что я скажу Адаму? Я могла бы уехать хоть на Север, хоть на юг, но Адам… Я могла бы… И как сказать папе о том, что мы теперь вместе?»

Она уже открыла рот, но в эту секунду в дверь постучали, и на пороге аудитории возник Адам. Из коридора доносилась склока: судя по характерному говору, с кем-то вдалеке ругалась Каргина.

― Здравствуйте, Николай Фёдорович! ― широко улыбнулся Адам. ― Сколько же лет мы не виделись? ― Он пересёк аудиторию и протянул руку поднявшемуся для приветствия. ― Лет десять-двенадцать? Вы отлично выглядите, помолодели даже!

Наташа смотрела во все глаза на Адама, обменивающегося любезностями с её папой. Воспоминания о прошлых встречах и конференциях — это, конечно, хорошо, было бы странно, не будь Адам знаком с профессором Алабаевым, но он никогда раньше не говорил, что они общались.

― …А я уже десять лет не преподаю, ― Наташа вынырнула из раздумий и прислушалась, ― студенты, практики, зачёты, план нагрузки ― это всё не по мне. Как хорошо, что вы, Николай Фёдорович, несёте детям разумное, доброе и вечное!

«Что с тобой? ― хотелось спросить у Адама. ― Обычно ты так приветлив только с губернатором…»

Наташа не успела додумать мысль: дверь кафедры распахнулась, и в аудиторию шагнули Каргина, Громова и незнакомые парень с девушкой. Адам замолчал, а Николай Фёдорович улыбнулся: экспедиция, судя по всему, началась.

* * *

― Радость моя, подставь ладонь, можешь другой оттолкнуть меня. Радость моя, вот тебе огонь, я тебя возлюбил более огня[6]. ― На кафедре археологии и этнографии истфака Карасукского госуниверситета тихо играла музыка, а Рита Громова отстукивала кончиками пальцев мелодию.

Июль едва вступил в свои права, студенты расползлись кто по выездным практикам, кто по архивам и музеям. В коридорах первого этажа стояла звенящая тишина, вводившая Риту в подобие транса. В этой тиши, как в горах, на каменистых склонах, под ледниками на трёхтысячниках[7], можно было послушать себя.

Булькнул оповещением смартфон: Ярослава написала, что задерживается в бухгалтерии. Рита ответила коротким «Ок» и посмотрела на заставку экрана, откуда улыбались измазанные в пальчиковых красках муж и дочка.

Не убирая палец от экрана и не давая ему погаснуть, Рита смотрела на своих родных, казавшихся сейчас удивительно близкими и одновременно далёкими, словно пришедшими из каких-то неведомых заоблачных краёв за привычной гранью пространства и времени. Могла ли Рита подумать, что из полузабытого степного прошлого Приазовья конца двадцатого века к ней вернётся Евгений Лащенко ― палеонтолог с мировым именем, а потом появится и Ева.

В начале лета Рите исполнилось сорок три года, а в сентябре Еве должно быть три. Когда Рита уходила в декрет, все в Институте геологии и минералогии Невгорода смотрели на неё, выпучив глаза. Вспомнив вытянувшееся лицо директора, осознавшего, наконец, при виде округлой безмятежной Маргариты Алексеевны, что заведующая лабораторией литографии четвертичного периода ни в какую тундру не поедет, Рита усмехнулась. Никто ведь не думал, что трудолюбивая, много поющая и порой пьющая Громова возьмёт и в одночасье забеременеет, а в первый день несостоявшейся экспедиции выйдет замуж. Ох, наверное, и проклинал же директор последними словами Евгения Николаевича, задавившего авторитетом и попросившего командировать вместе с ним на безобидную конференцию Маргариту Алексеевну! А потом ещё и забравшего её на удалёнку в столицу необъятной Родины.

Рита качнулась на стуле, поднялась и ещё раз коснулась лица дочки, улыбавшейся белоснежными молочными зубками с фотографии. Как же им с Женей повезло: Ева оказалась спокойным ребёнком, а зубы у неё прорезались как по учебнику. Боже, кто бы сказал раньше, что Рита будет разбираться в таких вещах, не поверила бы! Стоит, наверное, написать Жене, спросить, как там Ева: садик в июне закрывали на ремонт, и Рита переживала, что строители не успеют сдать всё в срок. Иначе пришлось бы отказывать в последний момент Ярославе, что было неловко и так не хотелось…

Рита вздохнула, блокируя экран и откладывая смартфон. Всего три лета без выездов, а казалось, что прошла целая жизнь. Поэтому когда товарищи-альпинисты позвали её в короткий маршрут на Северный Урал в мае, Рита, не раздумывая долго, согласилась. И когда вышла из поезда с группой бывалых, хорошо знакомых и ставших родными альпинистов, поймала то самое, почти стёршееся за последние годы чувство глубокого одиночества на фоне взрезающих прозрачный воздух горных вершин, закованных в ледники.

В предгорьях, на высоте около тысячи метров, едва-едва сошёл снег, лиственницы напитывались солнцем, радовали свежей светло-зелёной хвоей и огромным количеством валежника. Дышалось вольно и хорошо, камни покрывали мхи и лишайники, а лиственничники в распадках уходили волнами в долины. Возле горных ручейков гукали куропатки, а Рита стояла, сняв шапку и подставив вольному ветру короткие рыжие волосы.

От воспоминаний прошибло ностальгией, и Рита коротко выдохнула, проводя ладонью по глазам. На Урале казалось, что она одна во всём мире, да и сейчас на кафедре тоже. Почти.

Рита не услышала, скорее, почувствовала шаги в коридоре. Позвоночник кольнуло, словно за спиной мгновенно полыхнул костёр, и она быстро обернулась. Прошло меньше вздоха, и дверь кафедры отворилась, впуская молодого невысокого парня. Крепкого телосложения, с забранными в высокий хвост над бритым затылком угольно-чёрными волосами, он исподлобья смотрел на Риту узкими тёмными глазами. Плоское лицо ещё сильнее загорело и обветрилось с их последней встречи, и уж кого Рита не ожидала увидеть здесь, так это его.

― Здравствуйте, Илья. ― Она подошла к парню и протянула руку. ― Какая неожиданная встреча! Мне говорили, что в экспедиции будет старшеклассник, но я не думала, что вас отправят к нам прямиком из Невгорода!

― Здравствуйте. ― Илья продолжал искоса смотреть на Риту, но руку в ответ пожал. Рита удивилась: в прошлую их встречу Илья не показался ей особо тактильным. ― А я знал, что вы будете здесь. Мне сказали. ― Он снял со спины объёмный рюкзак, встав так, что Рита, уже приготовившаяся помочь ему, не смогла подобраться. ― Вот. ― Илья залез в клапан и вытащил сложенную трекинговую палку с выщерблинами. ― Возвращаю. Она мне очень пригодилась.

― Рада, что палка оказалась полезной. ― Рита приняла её у Ильи. ― Постойте, а как вы добрались? Вас встретили? ― Ярослава бегала по универу, может, Илью привёз кто-то другой? Он ведь не знает город…

― Я сам добрался, ― произнёс Илья, присев на крутящийся стул какого-то Ярославиного коллеги и вертясь на нём, вытянув обутые в горные кроссовки ноги. ― Прилетел ночным рейсом, переночевал в сквере и пришёл утром сюда. На сайте написано, где кафедра археологии и этнографии.

― Поступок в вашем духе, ― чуть усмехнулась Рита. ― Я помню, как вы ночевали в горах под плащом в можжевельнике. И как только у вас голова не заболела!

― Но ведь не заболела. Я крепкий, ― в тон ей усмехнулся Илья, огляделся, вертя большой круглой головой, и спросил: ― А кофе есть? ― И полез в приоткрытую тумбочку.

Рита смотрела на деловито постукивающего ложечкой Илью и удивлялась, хотя, казалось бы, за двадцать пять лет полевой жизни, более чем сотню экспедиций, поразить её должно быть сложно. Но Илья смог, когда показался перед ней в порванной куртке, с испачканным лицом и самодельным луком в руках на Урале.

Она тогда отправилась за водой и почти нарушила одно из железных правил альпинизма, гласившее, что всех членов группы должно быть видно. Ручей весело журчал, неся по камням холодную до ломоты в зубах воду, а Рита сидела на корточках на берегу и водила по крохотным порогам ладонями. Флягу она уже наполнила, оставалось только оттащить её в разбитый бивак у самого начала крупной сыпухи[8]. А пока можно было спокойно покурить. После рождения Евы Рита перешла на айкос и сейчас радовалась, что у группы есть с собой маленький генератор.

Несколько куропаток, привыкших, видимо, к людям на маршрутах, ковырялись в пробивавшихся из скудной земли сочных побегах, как вдруг воздух прорезал свист, и короткая тень пролетела из-за осыпей базальтовых глыб. Испуганные куропатки с тревожным кудахтаньем поднялись в воздух, а одна так и осталась лежать со стрелой в боку.

Рита замерла на берегу, прикидывая, как быстро она сможет выхватить «Осу» ― её сигнальные патроны пробивали насквозь дверь легковушки с расстояния десять метров, оставляя оплавленные края. В горах жило много медведей, двухлетки так вообще обожали забредать на стоянки, поэтому почти все в группе носили с собой ракетницы. Конечно, с внезапными местными стоило дружить, а никак не конфликтовать, но мало ли…

«Местный» удивил, оказавшись пареньком лет шестнадцати-семнадцати, изгвазданным в земле, но суровым. И, судя по горящим глазам, пристально разглядывавшим Риту, явно голодным.

― Приветствую! ― Рита поднялась и бросила взгляд на лук в загорелых руках парня. И как только не исцарапался, видно же, что лазал долго и упорно. За его спиной висел колчан, полный самодельных стрел с пёстрым, видимо, индюшачьим, оперением. ― Помощь нужна?

― Да. ― Парень подошёл к куропатке и поднял её, критически осматривая. ― Спички закончились.

Так они и познакомились с Ильёй. Оказалось, что он помогал инструктору по детскому туризму в простеньком маршруте для детей-сирот. Решил добыть себе мяса, потому что качество тушёнки его не устроило, отправился на охоту, не смог добыть приличной дичи и проспал две ночи под открытым небом, завернувшись в куртку. Рита не была уверена, что Илья сказал правду. Но не стала допытываться, а выяснила у парня, где примерно, если судить по рельефу гор, располагался бивак детей, и отвела неожиданного знакомого, так и не расставшегося с куропаткой, к себе в лагерь. Старший в группе отлично знал все уральские маршруты, и к вечеру третьего дня накормленного и выспавшегося в тепле Илью уже принимал едва не поседевший инструктор. Перепалку Рита не слушала, тихо порадовавшись, что Илья добрался до бивака. Про одолженную трекинговую палку она вспомнила уже в поезде на обратном пути и пожалела, что не взяла у Ильи никаких координат. Даже найти его «ВСети» не вышло: Рита ведь не уточнила его фамилию.

И вот теперь Илья стоял перед ней с кружкой кофе и, склонив голову, прислушивался к чему-то. Рита вынырнула из воспоминаний и только тут поняла, что в коридоре громко ругается Ярослава:

― …нэ будэшь говорить на шорском, язык забудэшь! Нэ забывай, кто ты, кровь надо помнить!

― Мама, опять ты со своим национализмом! ― язвительно отозвался звонкий, но чуть хрипловатый девчачий голос. ― Хуже только эрси!

Илья дёрнулся, Рита повернулась к двери, которая распахнулась, являя высокую, стройную, как ива, русоволосую девушку лет двадцати с воинственно сверкающими серыми, точно дождевое небо, глазами. Следом за девушкой на кафедру шагнула Ярослава, грозившая дочери, а это явно была она, кулаком.

― Добрый день! ― Девушка окинула взглядом настороженно замершего, оглядывавшего всех исподтишка Илью и Риту, ожидавшую с интересом, что будет. ― Я ― Инна Каргина!

― Инэсса! ― нахмурилась Ярослава. ― Я назвала тэбя Инэсса. Инна вообщэ другоэ имя!

― Верно, я Инесса, а не Инэсса, ― передразнила Инесса мать. ― Пусть лучше буду Инной.

― Хорошо, буду звать тэбя Табыргы! ― воскликнула Ярослава, звонко и совершенно непонятно произнеся «г».

― Если я ― Кабарга, тогда буду звать тебя, мама, как студенты, Карга!

― А я ― Маргарита Алексеевна, Громова моя фамилия, ― вклинилась в разговор Рита, гася бурю, но, видимо, ненадолго.

― Илья, ― парень неожиданно возник за спиной Риты, ― приятно познакомиться.

― Так, хорошо, Айвазов приэхал. Михаил Ильич про тэбя много хорошэго говорил, надэюсь, нэ зря. ― Ярослава смотрела то на Илью, то на раскрытую пачку кофе, а Рита припомнила, что Михаил Ильич ― это мэтр-историк и бывший научник аспирантуры Каргиной. ― Почэму нэ позвонил, я бы тэбя встрэтила. А то ищи вэтра в полэ.

― Я сам добрался, ― упрямо повторил Илья. ― Мне почти восемнадцать.

― Может, пойдём уже к биологам? ― Рита поняла, что Ярослава сейчас начнёт высказывать Илье за кофе, поэтому решила предотвратить намечающееся побоище. Судя по всему, Илья принадлежал к коренным народам, скорее всего, тоже шорец или эвенк, поэтому явно не уступил бы Ярославе, способной переспорить, казалось, чёрта.

― Да, идёмтэ! ― Ярослава до этого, казалось, специально не заводила разговор о работе. ― Они в «десятке».

Шагая по коридору и глядя на раскачивающуюся неспешную походку Ярославы, быстрый лёгкий шаг Инессы и уверенную поступь Ильи, Рита чувствовала, что скучать с этой компанией точно не придётся.

Глава 3. Техзадание шаманки

День обещал быть длинным и жарким, потому начался как полная херня. Инесса вернулась под утро и едва разлепила глаза, когда Ярослава Каргина растолкала её. Дочь начала паясничать, что мама сама не живёт и другим не даёт, за что получила ковш ледяной воды на голову и зашипела, как обиженная кошка.

«Разбаловала. Теперь поздняк метаться. Надеялась, что получится что-то. Но нет. Матушку-Землю не обманешь», ― думала Ярослава, подписывая командировочные листы в отделе кадров, получая последние кровные суточные в бухгалтерии и матпомощь в профсоюзе.

На последний она надавила, чтобы не просто конкурсы устраивали и с днём рождения поздравляли, а выдавали реальные деньги. Гранты и внебюджетка ― это хорошо, но и родную контору напрягать невредно.

Ярослава оставила Инессу сторожить кафедру, впрочем, не особо надеясь, что дочь не уйдёт куда-нибудь. Отчасти Ярослава понимала её. Она сама клевала носом от ставшего вечным недосыпа и до сих пор чувствовала вместо рук вороньи крылья, хоть солнце должно было унести остатки сна. Она снова летала по городу, глядя на чёрную Карасу, полностью оправдывающую своё название. Река шептала о камнях и прошлом, людях, что никогда не вернутся, победах и поражениях.

Встряхнувшись и напомнив самой себе ворону, Ярослава отправилась на кафедру ― проверить Инессу. Риту она уже предупредила, что задерживается. Слишком много в последнее время было поражений, чуть меньше ― побед. Ярослава с малолетства усвоила, что живёт на войне, но сейчас оттенки обозначались особенно резко.

Шагая по коридорам, она ощущала всем телом, что университет ― живой. Чувствовала кожей отголоски его дыхания и ловила на мережке[9] бледные тени отгремевших и грядущих событий. Дальше заглянуть она не могла ― вдали от родных Шорских гор земля не сумела бы дать чужой шаманке больше.

― Инэсса, пойдём на кафэдру! ― Ярослава заметила у самого турникета дочь, пытавшуюся улизнуть либо насовсем, либо покурить. Могла бы предупредить, если так хочется на перекур.

― Мама, ну я же просила, называй меня Инна! ― Дочь раздосадованно обернулась, и её серые глаза потемнели от гнева. ― Не могу слушать твоё Инэсса.

― Отвэчай мнэ на шорском! ― Они уже проходили это, и каждый раз Ярославе казалось, что она раскапывала пустой курган. ― Хоть иногда! Нэ будэшь говорить на шорском, язык забудэшь!..

Спорить перед Ритой и внезапно нарисовавшемся на кафедре Айвазовым было стыдно, поэтому Ярослава мысленно поблагодарила Громову, когда та вклинилась в ссору. Масла в огонь подлил Айвазов, без спроса полезший за кофе. Конечно, Рита наверняка ему разрешила, но что-то подсказывало, что пацан самовольничал. До этого момента Ярослава его в глаза не видела, но доводам Михаила Ильича Памятова верила. Всё-таки профессор Памятов ― доктор наук Апраксинского историко-архивного университета Балясны ― слов на ветер не бросал. Ярослава уважала и любила старого профессора, помогшего ей, дикой горной девочке, освоиться в столице.

Славный он, Памятов. Хоть и колдун. И если поручился за одарённого школьника, объездившего за летние каникулы с пяток полей, то Ярославе нет причин сомневаться. Памятов хорошо отнёсся к ней, хоть и знал, что она ― шорская шаманка.

Их мир чётко делился на колдунов и ведуний, особенно на запад от Урала. В Сибири было легче, шаманы и шаманки могли позволить себе чуть больше, но правила Неба и Земли действовали и на них.

У зоологов Ярославу, Риту, Инессу и Айвазова уже ждали завкафедрой Николай Фёдорович, Антонов и Наташа. Последняя выглядела потерянно и была рада начать разговор о работе. Ярослава чувствовала густой откат сомнений, приглушённого страха и непонимания, исходивший от Наташи. А ещё лёгкие, тревожащие восприятие знакомые отголоски. Антонов душил какой-то звериной боязнью, а Николай Фёдорович лучился незамутнённой радостью.

Ярослава хотела начать объяснять техзадание, как вдруг подумала, что сперва стоит подарить гостям-коллегам небольшие сувениры. У неё на кафедре в ящике всегда был припрятан пяток подарочных кружек с символикой науки ― перекрещенными кисточкой и лопатой. Эти кружки кафедральные архи[10] дарили направо и налево, стараясь хоть как-то отблагодарить за помощь тех, кто вызывался и не гнушался раскопками.

― Сэгодня нэ дэнь архэолога, но хочу заранэ поблагодаить вас всэх, ― произнесла Ярослава, вручая песочного цвета кружки с золотой чеканной надписью «От всего археологического сердца». ― Мы никогда нэ отказываэмся от помощи.

Она протянула кружку улыбнувшейся Рите, отдала Наташе и Антонову, а затем приблизилась к Айвазову. Пока Ярослава ходила за подарками, пацан расположился на задней парте возле шкафа с черепами лис, волков и куньих и неотрывно на них пялился, словно видя нечто своё. Отчего становилось не по себе. Когда Ярослава подошла совсем близко, Айвазов поднял на неё глаза, и их взгляды пересеклись.

Ей почудилось, что она провалилась в бездну, дохнувшую на неё холодом. Воспоминания хлынули в сознание, минуя мережку, точно её не было. Она уже видела этот взгляд. Лицо с россыпью родинок. Упрямый подбородок. Этого не могло быть, но это было. Перед Ярославой словно сидел призрак. Почему она сразу не заметила? Айвазов всё время стоял к ней спиной и боком, а после свары с Инессой особо разглядывать ещё кого-то не хотелось.

Вдруг очень не захотелось к Айвазову прикасаться, стало чуть ли не гадливо, и Ярослава едва не бросила ему кружку, тут же почувствовав себя умалишённой. Почему её так пугает простой пацан? Ну похож, с кем не бывает. Все на кого-то похожи. И вообще, начнёт она сегодня объяснять, что к чему, или нет?

― Для тэх, с кэм мы эщё нэ знакомы, я ― Ярослава Ростиславовна Каргина, ― начала она. ― Как было написано в пригласитэльных письмах для наших столичных гостэй, они эдут в командировку на три нэдэли для исслэдования участков Низкого кряжа, срэднэго и вэрхнэго тэчэний рэки Карасу, которыэ выдэлэны под золотодобычу Баляснэнскому ОАО «Яхонтартэль». ― От собственных слов Ярославе казалось, что её разрывали на куски. Каково же тогда заповедной земле предков? Сделав над собой усилие, она продолжила:

― Нашэму государству нужно пополнять золотовалютный запас. В Карасукской рэспубликэ золота большэ, чем гдэ бы то ни было в странэ. А на той жэ Сэвэрной Качуркэ эго кот наплакал. Но залэгаэт оно нэ только под Низким кряжэм, но и в Пёстрых горах, гдэ находятся истоки наших рэк, которыэ и нэсут золото. Поэтому вам всэм нэобходимо составить экспэртноэ заключэниэ о стэпэни антропогэнного воздэйствия намэчающэйся золотодобычы на экологичэскую обстановку. Экологи «Яхонтартэли» ужэ проводили экспэртизу и готовятся выложить в открытый доступ отчёты о том, что золотодобыча ничэму нэ наврэдит.

При упоминании исследований «Яхонтартели» Антонов уставился на собственные сплетённые в замок пальцы. К исходившей от него боязни примешалась травяная горечь. Ярослава с сомнением посмотрела на Антонова: стоило ли его приглашать? Николай Фёдорович ничего не сказал против, но и в восторге не был. Надо понаблюдать за Антоновым. А может, Николаю Фёдоровичу просто не понравился роман отметившего в прошлом году пятидесятилетний юбилей вдового коллеги с его дочерью.

Ярослава оглядела команду. Наташа быстро записывала что-то в ежедневнике, Рита внимательно смотрела на Ярославу, и солнце танцевало в её карих глазах. Айвазов держал в руках кружку и что-то искал в кармане походной куртки, а Инесса уткнулась в смартфон, отключившись от окружающих.

При взгляде на дочь стало грустно. В Инессе не было ни капли силы. Едва слышные отголоски, такие слабые, что с нею даже родная земля не говорила, а лишь шептала, да и этот шелест дочь, скорее всего, игнорировала. Вздохнув, Ярослава произнесла:

― Я нэ прошу вас подтасовывать рэзультаты. Нэ надо. Но вы сами хорошо понимаэтэ, что бываэт послэ добычи золота с рэками. Угольщики с газовщиками и так славно потрудились. Поэтому одна надэжда на вас, биологов. Потому что наш Комитэт культурного наслэдия ужэ отбил границы всэх нанэсённых на карту архэологичэских памятников в мэстах до́бычи и…

Её прервал отвратительный скрежет, от которого задёргался глаз, а зубы точно сверлом пронзили. Ярослава вскинулась, биологи и Рита заозирались, а через миг все уставились на Айвазова, сидевшего как ни в чём не бывало и ковырявшего складником золотую чеканку кружки.

«Малолетний вандал! С-у-ука!» ― пронеслось в мыслях, а вслух Ярослава сказала:

― Ты кружку испортил!

― Я её пометил, ― довольно улыбнулся Айвазов и с вызовом посмотрел на Ярославу.

Она в долгу не осталась, решив поиграть с пацаном в гляделки, раз ему так хочется. Очень неприятный был у него взгляд, изучающий, но и Ярослава не вчера родилась. Напряжение между ними достигло апогея, ей казалось, что у неё сейчас заболит голова. Наконец, Айвазов, выдержав взгляд Ярославы и посмотрев на расковырянную позолоту, убрал кружку в рюкзак.

«Спасибо, Михаил Ильич! Подкинул подарочек, айна[11] возьми!»

― Твоя так твоя, в полэ мыть нэ будэшь ― выкинэм, ― произнесла Ярослава, мысленно призывая всех духов-помощников, чтобы не дать волю бродившей в груди медведем-шатуном ярости.

Тёсы[12] были далеко в тайге, сидели себе в шедене[13] и спокойно ждали, когда шаманка призовёт их на камлание. Ярослава не ведала, когда наступит этот момент: не до того.

Айвазов ничего не ответил, и она, выложив на стол пачку сигарет, хотела продолжить, но вместо неё заговорил Николай Фёдорович:

― Спасибо, Ярослава Ростиславовна. ― Он поднялся со стула с заметным усилием, но потом бодро подошёл к столу возле меловой доски и плазменного экрана, где стояла Ярослава. ― Техзадание я высылал вам всем на почту, сейчас распечатал ещё экземпляры. ― Николай Фёдорович раздал вторую часть техзадания. ― Так вот, кроме работы на участках золотодобычи, ещё остро стоит вопрос о строительстве на Карасу ГЭС. Проект заморозили в конце восьмидесятых, но теперь про него вспомнили и хотят возобновить. У Адама Евгеньевича уже есть опыт в остановке строительства ГЭС в Подбалясненской области. И было бы неплохо нам перенять ваш опыт. ― Николай Фёдорович внимательно посмотрел на Антонова, который покрутил пальцами часы на запястье и ответил:

― У нас была полностью собранная нормативная база. И поддержка губернатора. Но мы в любом случае поможем вам всем, чем сможем, Николай Фёдорович.

― Хорошо, ― произнесла Ярослава, подходя к Николаю Фёдоровичу. ― Спасибо. У кого эсть вопросы?

― Всё это очень классно, ― произнесла Инесса, отрываясь от смартфона. ― Но зачем в экспедиции я? Я только поступаю на археологический. Или вам так нужна медсестра с двумя курсами?

― Чтобы мысли дурныэ в голову нэ лэзли, ― отозвалась Ярослава. Она бы послала дочери ответ на мережку, но Инесса не слышала её там даже в детстве. ― Эщё вопросы?

Инесса в ответ скривила рот и прошептала еле слышно:

— Да пошла ты нахер, мама! Кто бы говорил…

― Мы будем проводить раскопки? ― Айвазов в упор посмотрел на Ярославу, и та снова ощутила отголоски далёких воспоминаний.

― Нэт, только с картами работать. Всэ шурфы ужэ выкопали, но, можэт, парочка дэсятков и тэбэ достанэтся.

― Жаль, ― негромко отозвался Айвазов, поднялся и вышел из аудитории.

Инесса сорвалась следом, и уже из коридора донеслось её удивлённо-заинтересованное:

― Зачем ты кружку испортил? Назло, что ли?

Ярослава не слышала, что ответил Айвазов, да и наплевать. Голова начинала медленно наливаться болью, как постоянно бывало в душном Карасукске, находящемся на стыке двух равнин. Чем дальше от родных гор, тем воздух ощущался затхлее, а уехать обратно в тайгу хотелось сильнее.

Закрыв глаза и закурив в открытое окно, Ярослава вновь подумала об Айвазове. Кружки ковырять он мастак, как и тырить чужой кофе. Что он выкинет в следующий раз? Думать об этом не хотелось, но мысли раз за разом возвращались к нему.

Ярослава потёрла хрящевой бугорок на указательном пальце ― «лишнюю кость» ― и выдохнула горький дым, проникавший в лёгкие словно запах раскуренных трав. Всех шаманов так отмечали, все они были связаны. Случалось нечто страшное с одним ― узнавали все.

Холод пробежал по спине, заставляя волоски на руках приподниматься. Ярослава хотела бы забыть то, что произошло тринадцать лет назад, но память и Матушка-Земля не давали. Позволили этому видению лишь потускнеть со временем, а страшным событиям ― уйти за холмы времени. Но стоило Ярославе увидеть Айвазова, как всё снова ожило перед глазами.

Пацан был невыносимо похож на Всеслава Бабогурова ― доктора археологии и известнейшего этнографа, объездившего всю Сибирь и мёрзлую тундру Качурки. Ярослава виделась с ним несколько раз и отлично помнила его улыбчивое лицо с россыпью родинок и узкие чёрные глаза. Но лучше всего запечатлелись в памяти смертельный ужас, ярость и обречённость, застывшие на лице Бабогурова в тот миг, когда его стёрли с лица Земли.

Сердце заходилось бешеными ударами, и Ярославе пришлось спешно искать спирт, успокоивший только после третьей стопки. О машине теперь можно забыть. Но как вычеркнуть из памяти Бабогурова, неплохого человека, колдуна, умевшего летать ветром, которого казнили, развеяли по ветру кровавой пургой за связь с ведуньей-шаманкой вместе с нею самой?

Земля-Матушка прислала Ярославе видение, а следом и духи принесли запись ― главный колдун столицы, айанов палач-Вий, постарался, чтобы все крепко запомнили, как карают за нарушение древних законов.

«Хрен с ним, с Вием, ― подумала Ярослава, затушив сигарету и почувствовав, как мысли становятся яркими, тягуче перетекающими в голове. ― И с Айвазовым тоже хрен. Мне бы понять, кто такие Наташа и Рита. С первой всё ясно, дело времени. Но Ритка… Как тридцать лет назад не могла понять, кто ты, так и сейчас не могу».

Ярослава поднялась и твёрдым шагом направилась прочь с кафедры. У неё будет много времени, чтобы порешать, кто есть кто. Главное ― спасти землю. Остальное приложится.

Глава 4. Байка не у костра

Заказной автобус, битком набитый вещами и оборудованием, переваливался на гравийном дорожном свёртке к деревне Лосевке. Июльское солнце стояло высоко, но тени уже густели, и свет казался приглушённым. По обочинам мелькали заросли ив, черёмухи и мостики через маленькие речки, а у водителя бормотало радио.

Наташа откинулась на спинку сиденья и посмотрела на дремавшего Адама. По привычке она проснулась рано и уже готова была отправляться: Ярослава Ростиславовна сказала, что они выезжают днём. Наташа думала, что речь идёт о времени до обеда, о чём сказала Адаму, а тот лишь усмехнулся, сообщив:

— Наташенька, Ярослава Ростиславовна ведь шорка. А у них, как у монголов, своё понимание времени.

Тогда она не поняла его, но когда автобус подъехал к назначенным пяти часам вечера, уже разделяла злость Инессы, раздражённо говорившей Айвазову:

— Мама от традиций пиздец не отходит. Для неё день — это когда светло, даже если солнце село. Как обычно бывало: мама, когда мы поедем? Завтра. Назавтра спрашиваешь ― то же самое, а она как попугай — завтра! Вот вам и национальная культура!.. У неё завтра вообще нихрена не следующий день…

Наташа готова была согласиться с Инессой, потому что поездка напоминала ей покатушки до родного научно-исследовательского стационара в Подбалясненской области, когда за рулём сидел гостеприимный пасечник дядя Витя. Выехать с ним утром означало приехать под ночь, а вечером — вообще через два дня, потому что сразу становилось жизненно необходимо переночевать у знакомых и проведать тётушку в соседней деревне, до которой три часа на машине, а потом столько же по болотной гати пешком.

Поэтому, когда автобус въехал в чистенькую и ухоженную Лосевку с разнотравными подстриженными лугами и белёным магазином, Наташа порадовалась, что они на месте. Коснувшись нагретого солнцем плеча Адама и еле поборов желание разбудить его поцелуем, она вышла из автобуса и огляделась. Пахло пылью, травой, мёдом и коровьим навозом, а невдалеке паслись каурые лошади и бараны.

После тряской дороги немного штормило, но сердце так и замирало от предвкушения поездки летним вечером по частично заброшенным полям, злаковым луговинам и берёзово-осиновому лесу, плавно перетекавшему в тайгу. Наташа успела почитать техзадание, просмотреть снимки со спутника, и душа ботаника трепетала от скорого прикосновения к родной черни[14]. И как она раньше, во время лицейских летних школ, не понимала всей этой красоты?

Папа, Каргина, Громова и Айвазов с Инессой уже вытащили вещи, Адам успел проснуться и суетился возле них, перекладывая свои аккуратно упакованные и перевязанные верёвочками пожитки.

Только Наташа хотела спросить, где их транспорт, как главную улицу деревни огласили раскаты далёкого, но стремительного приближающегося рокота.

— Лягушонка в коробчонке едет, — ухмыльнулась Инесса, глядя на облако пыли, окутывавшее тёмно-зелёный «ГАЗ-66» с открытым кузовом, от которого с испуганно-возмущённым блеянием разбегались бараны. — Дави барашка, дядь Миш! — крикнула она, когда из кабины выпрыгнул и направился к биолого-геолого-археологической экспедиции невысокий, широкоплечий, улыбающийся до ушей большим ртом мужчина лет тридцати с копейками.

— Приветствую! — несколько картаво произнёс он. — Михаил Михайлович Романов, энтомолог[15].

— Миш, на биостанции всё в порядке? — поинтересовался Николай Фёдорович, пожимая Романову широкую загорелую ладонь. — А то мы, на всякий, аптечку полную захватили. Ты есть будешь? — Папа полез в пакет за бутербродами. — Перекуси, а то ещё два часа «шишигу»[16] гнать по буеракам и кандырепам[17].

— После вашего дежурства по кухне все студенты укатятся оттуда колобками! — засмеялся Романов, щуря голубые глаза. — Я потом поем, мы как раз к ужину успеем, Катька, то есть Катерина Дмитриевна, проследит, чтобы всем всего хватило. Она сегодня за вторым курсом следит, а то попадаются такие, кто в уху в первую очередь консервы кладёт, потому что «рыба — это мясо, а мясо должно вариться долго».

— Студенты везде одинаковые, — едва не заорала в голос, но сдержалась, давясь улыбкой, Наташа.

— Будэт вам над дэтьми стэбаться, — строго произнесла Ярослава Ростиславовна. — Главноэ, чтобы Инэсса с Айвазовым хорошими поварами оказались.

При упоминании готовки на смуглом лице Айвазова отразилось удивление напополам с отвращением и долей испуга. Он буркнул Инессе что-то вроде:

— Сначала на бобра запретили охотиться, а потом готовить заставляют, — и отошёл к Романову, закидывавшему вещи в кузов «газика».

— В кабине всё завалено реагентами и центрифугой, поэтому ехать придётся на рюкзаках в кузове. «Кунг» [18] мы сняли, он в ремонте, — пожал плечами, обтянутыми камуфляжем, Романов и провёл рукой по тёмному ёжику волос. — Николай Фёдырыч, может, вам, эт самое, в кабину всё-таки?

— Я не старый, и не надо меня хоронить раньше времени, — прогудел папа, с заметным усилием забираясь на подножку, а оттуда в кузов. — Некому пока место завкафедры отдать, не выросли ещё достойные позвоночники. И вообще тут запаска есть, вот на ней и поеду!

— В кузове свежий воздух, а внутри адово пекло, — поддержала Николая Фёдоровича Громова, ловко взлетая в кузов. — А то меня, как начальника экспедиций, всё время сажают в кабину, где якобы удобно. Якобы. — Маргарита Алексеевна сдвинула на нос круглые солнцезащитные очки и сощурилась на солнце.

«ГАЗ-66» зарычал, содрогнулся, словно духи машины завели внутри пляску и завертели рычагами. Грузно развернувшись, «газик» поехал прочь из деревни в сторону водоохранной зоны и раскинувшихся до горизонта полей, окаймлённых лесопосадками и белоствольными берёзовыми колками.

Кузов качался, вещи медленно двигались, хоть их и прихватили верёвками, но Наташа не обращала на это внимания. Она устроилась у железного полукруглого поручня возле кабины и, держась за него, стараясь сохранить равновесие на доске-перекладине, сходившей за лавочку, смотрела вокруг.

Щемящая, дикая радость, восторг переполняли её. Дыхание спёрло, а глаза наполнились слезами. Это было то, чего Наташе так не хватало. Настоящего выезда, полноценной экспедиции, а не куцых поездок набегом, когда приходилось выскакивать из «УАЗика-буханки» с гербарной папкой наперевес и делать ботаническое описание со скоростью света. Наташа привыкла к растительности средней полосы необъятной и южным борам края.

Здесь же всё казалось знакомым, но словно открываемым заново. Каждое дерево, небо, уже тронутое розово-жёлтым, запах пряного разнотравья и колыхавшиеся на ветру бодяки — всё вместе волновало душу и шептало, что папа, быть может, прав. В Балясне и окрестностях всё изучено вдоль и поперёк. Конечно, всегда можно уйти в урбанофлористику и создавать теорию о распределении растений внутри города, но Наташе всегда была ближе классическая ботаника, сравнительная флористика и просто описания. На новую методику она не замахивалась: стоило сохранить в Карасукской республике то, что уже есть. Поднять надломившееся знамя местной науки и постараться оставить хоть какой-то след не только в хоздоговорах.

«Черт, о чём это я! — «Газик» тряхнуло на кочке, и Наташа словно очнулась от мыслей. — Если переехать сюда, то можно поступить в аспирантуру при универе, снимать квартиру… Не жить же, в конце концов, с предками…»

Наташа быстро огляделась, словно кто-то мог подслушать её размышления. Адам смотрел то вокруг, то на Николая Фёдоровича, Каргина каким-то непостижимым образом улеглась на свёрнутую армейскую палатку на самое дно кузова. Подперев голову кулаком, Ярослава Ростиславовна смотрела узкими чёрными глазами то на Маргариту Алексеевну, то на Наташу. Из уголков глаз Ярославы Ростиславовны разбегались тонкие морщинки, а острый нос с точно резными крыльями придавал её лицу сходство с улыбчивым идолом. От беззлобного, но пристального взгляда становилось неловко, будто Каргина хотела что-то передать Наташе, сказать, но не словами.

— …Расскажите нам подробнее о месте, куда мы едем, — попросила Маргарита Алексеевна. Оказывается, она уже давно разговаривала с Николаем Фёдоровичем.

Адам подсел к ним, явно намереваясь вставить словечко. Здесь он однозначно раньше не бывал, но о других поездках мог рассказать много. Истории у Адама получались интересными, особенно когда он не ругал коллег из БГУ.

Инесса и Айвазов расположились на куче рюкзаков, подальше, но так, чтобы слышать, что происходит возле колеса, на котором восседал Николай Фёдорович. Инесса слушала музыку с одним беспроводным наушником, а Айвазов пристально смотрел на старшую Каргину.

«Жуткий взгляд у парня, — подумала, поежившись и поспешно отведя глаза, Наташа. — Не хотела бы я, чтобы он смотрел на меня так». Айвазов почти не пересекался с Наташей, а когда они переносили вещи, был спокоен, но всё же её он несколько настораживал, хотя, в общем и целом, не казался совсем уж мерзавцем.

— Что же рассказать? — пригладил растрепавшиеся от ветра волосы папа. — Мы едем на биостанцию Карасукского госуниверситета, которая называется «Лосиная Курья». Она расположена на стыке двух заказников и функционирует уже более сорока лет. Выросла «Курья» из хозтемы «Ворон», разработанной специально для подготовки ложа будущего Курьинского водохранилища. К слову, — он обвел слушателей испытующим взглядом, — биостанция располагается на месте ликвидированной деревни Курьино, которую расселяли в конце семидесятых годов прошлого века. Много деревень расселяли, в Курьино даже домов не осталось. Вот выше по течению, там, где должны были находиться берега водохранилища, во многих деревнях остались дома. Сейчас золотодобытчики-яхонтовцы как раз живут в одной из них, но на Низком кряже. Да всё едино: везде золото мыли и моют. Что поделать: мы, когда ездили в экспедиции на всё лето, тоже подолгу жили в полупустых деревнях Переярского края… — Папа замолчал и поглядел вдаль.

Наташа тоже обернулась: впереди за полем маячили выстроившиеся друг за другом лесочки, сливавшиеся в какой-то момент в один сплошной массив. Светлые листья осин, берёз и редких лип переходили в сосновую, а дальше в тёмную пихтовую хвою. Это море волнами ложилось на поднятия увала, заключавшего местность, где находилась биостанция, в подобие подковы.

— Хорошая дорога, — нарушил молчание Адам. — Сюда бы на учения строительные войска пригнать, они бы всё быстренько и аккуратно разровняли. Самое сложное — штук двенадцать бетонных колец кинуть, а так было бы загляденье. И сделали бы на совесть, чтобы не опозориться и не получить по башке от генерала, который приедет проверять на «Волге», — он усмехнулся и продолжил: — Добротная у вас «шишига». На техосмотр как часто пригоняете? Не то что в БГУ, где бедный «трумэн»[19] уже лет тридцать рук мастера не видел. Я ведь обычно только «УАЗик» вожу в экспедициях, на шестьдесят шестом не езжу — у меня рука до рычага не дотягивается, — Адам усмехнулся. — И вообще с «газиком» у меня не сложились отношения: я два раза клал его на бок за всю жизнь.

— Это серьёзно — «шишигу» завалить, — отозвался Николай Фёдорович. — Я бы вас за руль не пускал.

Ярослава Ростиславовна засмеялась со своего места, продолжая с улыбкой слушать беседующих. Наташа удивлялась, как можно оставаться такой безмятежной в тряском кузове. «ГАЗ-66» как раз, переваливаясь так, что вещи и люди ходили ходуном и приходилось держаться даже за воздух, взобрался на поросший березняком глинистый склон и начал медленно спускаться к мостику через ручеёк, залёгший в маленькой луговине.

— Второй Кандыреп, — прокомментировал папа. — Ещё две трети дороги.

— Ветка! Пригнитесь! — воскликнула Громова, нагибаясь. Все тут же послушали её, и по борту кузова проскребла, оставив содранные листья, берёзовая ветка. — А могли гарные хлопцы и дивчины остаться без глаз, — усмехнулась Маргарита Алексеевна. — Николай Фёдорович, вы же орнитолог? Я всё хочу спросить, что это за птицы летают? — Она указала на придорожные заросли осин и сосен, в которых то и дело мелькали, вылетая на дорогу и словно бы сопровождая машину, какие-то буроватые с рыжиной птицы. Раскрыв хвост веером, они ныряли в потоках воздуха, то приближаясь, то отдаляясь, но всё время были рядом. Когда какая-нибудь из птиц подлетала совсем близко, становилось видно, что перья у них пушистые, из-за чего птица выглядела какой-то растрепанной.

— Это кукша, — как-то резко помрачнев, произнёс папа.

— И что не так с кукшей? — Громова с интересом смотрела на Николая Фёдоровича, а в стёклах её очков отражалось клонившееся к горизонту солнце.

— Кукша считаэтся у нас дурной птицэй. Злым духом, — вдруг произнесла Ярослава Ростиславовна.

— И вы верите в эти байки? — насмешливо спросил Адам, повернувшись к севшей, скрестив ноги, Каргиной. — Вы же умная женщина, кандидат наук…

— Веришь, не веришь, а был в моей жизни случай, когда кукши нагукали лихо, — перебил Николай Фёдорович и пристально посмотрел на Адама. — Лет восемнадцать назад это было, а до сих пор помню. Поэтому кукши — мои самые нелюбимые птицы.

— Вы расскажете нам эту историю? Если она не слишком личная. — Громова сняла очки, и теперь на её загорелом лице перемежались тени от крон деревьев. Вокруг тихо, на пределе слышимости глухо посвистывали кукши, вдруг на самом деле показавшиеся Наташе нечистой силой. И она, кажется, понимала, какую историю сейчас расскажет папа. Наконец-то она её услышит целиком.

Наташа подсела к кружку, стихийно образовавшемуся у колеса. Даже Инесса и Айвазов, до этого вроде бы безучастно созерцавшие пейзаж, пододвинулись ближе. Впрочем, Айвазов то и дело переводил взгляд на Ярославу Ростиславовну, словно хотел прожечь в ней дыру.

— Маргарита Алексеевна и Ярослава Ростиславовна наверняка знают, что в Переярском крае, на Янгаре, есть несколько «поганых» мест. Это круги лысой земли, как проплешины в траве, но не после пожара. Собаки боятся этих мест, а домашние и дикие животные, забредающие туда, погибают, от чего — неясно. Человеку в этих местах ничего не становится, но все равно неуютно. Рядом с гниющими коровьими тушами вообще как-то некомфортно[20], — папа усмехнулся, желая разрядить обстановку, но Наташа чувствовала, как напряжение наползает вместе с сумерками.

Николай Фёдорович рассказывал, а ей казалось, что она слушает не просто байку, а настоящую легенду, расцветавшую в воображении яркими красками, словно полотна Васнецова.

— Любители паранормального напридумывали кучу всякой хрени, биологи выдвинули теорию о подземных пожарах и выбросах угарного газа, но речь сейчас не о том. Важно то, что почти такое же место есть в верховьях Карасу, и с его сутью мы столкнулись в мае две тысячи третьего.

Тогда нас было трое: я, моя жена Ольга и парень-геолог по прозвищу Горыныч, потому что очень любит водку, а особенно спирт. Вы с ним на биостанции познакомитесь, он наш инженер-сторож. Мы отправились отдохнуть — как раз были последние дни разрешения охоты на вальдшнепов на вечерней тяге. Горыныч — местный уроженец, родился в Курьино, присмотрел одно местечко ближе к отрогам Пёстрых гор у Холодного Плёса.

Место и правда оказалось хорошим, таким, как любит вальдшнеп. Карасу поднялась, рядом осинничек, черви, едва копни, кучей лезут. Словом, красота. Ольга с Горынычем остались готовиться к охоте. Начинало смеркаться, дул западный ветер и было тепло, хоть кое-где в ельниках ещё лежал снег.

Всё прело от влажности, в заболоченных старицах квакали лягушки, а в кронах надрывались певчие дрозды и зарянки. Мы решили поохотиться вечером, а если охоты не будет, то попробовать утром чуть выше по течению — у нас как раз выдались выходные и можно было не торопиться.

Так и шёл я по лесу, любуясь весной. Всё же она — особенное время года, время пробуждения. И как говорила фрау Заурих в фильме «Семнадцать мгновений весны»: «Весна — это победа над смертью». Под вечер повылезали комары-толкуны, и я порадовался, что надел энцефалитку с накомарником. Да, мир немного в сеточку, но зато не кусают, а руки можно и в карманы убрать. Ружьё я повесил за спину и зарядил дробью: а вдруг встретится по пути зазевавшийся токующий вальдшнеп?

Наслаждаясь спокойствием перед сессией у студентов, я пробирался по лесу, хрустел валежником, а рядом со мной бежал Лебедь — Ольгина и моя, до кучи, зверовая лайка. Хороший был пёс, бесстрашный и умный, жаль так его было, когда он умер лет семь назад.

Наташа прикрыла глаза. Она очень любила чёрного как смоль и доброго Лебедя. Бедняга умер от старости почти сразу, как Наташа уехала учиться в Балясну.

Папа кашлянул, попил воды и продолжил.

— Иду я, значит, и вдруг слышу тихонькое угуканье. Поднимаю голову — парочка кукш летает в кронах. Кто не успел рассмотреть кукш: они похожи на соек, только без белого и помельче. Оперение у них рыхлое, так что сама птица становится похожа на неопрятный комок. Летают кукши, значит, смотрят на меня. Ну вы знаете, как птицы смотрят. Правильно их в народе называют злоехидными. Слушаю кукш, удивляюсь, чего это тихая птица решила показаться мне, впереди тявкает на кого-то в кустах пёс.

И тут Лебедь встал. Словно прирос к земле, и я, засмотревшись на кукш, об него споткнулся.

— Что такое, Лебедь? — спрашиваю, а пёс стоит, как вкопанный и напряжённо смотрит вперёд. Вытянулся, так, что аж дрожит, шерсть дыбом встала. И сразу я понял, как-то интуитивно, что там не медведь — хозяина тайги Лебедь хорошо знает и не боится. А была бы лиса, они у нас почти все бешеные, или лось — пёс, не раздумывая, облаял бы их. Значит, нет впереди ничего, что стоит облаять. Может, думаю, впереди человек? Мало ли беглых зэков по лесам шастает?

Снимаю с плеча ружьё и шагаю вперёд, Лебедь трусит за мной. Зарычал тихонько и обогнул меня, но неожиданно пошёл так, словно по границе какого-то места, куда ему очень не хотелось заходить. Уже порядком смеркалось: я даже не заметил, как долго ходил, а мобильники там не ловили связь. Вдруг очень не захотелось доставать фонарик. Вам, полевикам, наверняка знакомо это чувство, когда оказываешься в плохом, давящем на душу месте. Где не хочется лишний раз светиться и светить, чтобы… А вот чтобы чего не случилось.

Наташа отчётливо понимала, что папа не играет на публику, а рассказывает то, что реально видел и чувствовал. Затаив дыхание и незаметно пододвинувшись к Адаму, она слушала дальше.

— Лебедь всё ходил и ходил кругами, дрожал от напряжения и рычал, иногда начиная жалобно скулить. Смотрел на меня полными дикого ужаса глазами, словно только преданность Ольге и мне заодно мешала ему броситься отсюда наутек со всех лап. И тут я начинаю понимать, чего боится Лебедь, вернее, какого куска леса. Выходило, что он не хотел заходить в эдакий круг радиусом метров десять, в центре которого не было ничего, кроме двух раскидистых сосен.

Вскидываю ружьё и захожу в круг. Ничего не происходит. Страшно, да, но это обычный страх. А Лебедь всё ходит снаружи, поскуливает и не хочет приближаться. И всё не сводит с сосен глаз.

Медленно перехожу на другую сторону заколдованного круга, там, где ветки сосны пореже, пёс за мной и всё не пересекает черту. И тут в вышине за моей спиной снова свистят кукши. Оборачиваюсь резко, так, что шею прихватило, смотрю, чего там кличут птицы. А они летают себе высоко с места на место, будто дразнят. Чёрт с вами, думаю, и тут же сам себя одергиваю: не та ситуация, чтобы вот так просто чёрта поминать, его кукши, поди, и так уже накликали.

Слежу за птицами, верчу головой, снова оказываюсь лицом к соснам, смотрю в их кроны и… Понимаю, что у меня открывается от удивления рот, а мурашки ротой маршируют по спине. Потому что между сосен висит гроб. Старый, иссохшийся, потемневший от сырости снегов и дождей берестяной гроб. И как я сразу его не заметил? Ну да, ветки густые, с той стороны загораживали, а с этой, стало быть, видно.

Меня потряхивает, хотя вроде бы не от чего. Ну да, гроб. Но ведь здесь, вспоминаю, раньше, в позапрошлом веке, жили лесные телеуты, да и шорцы, забредавшие в эти места, тоже хоронили покойников в воздушных могилах. Особенно шаманов. Чтобы их души смогли уйти в Верхний мир и продолжить жить там.

Но тогда почему страшно Лебедю? Людей он сроду не боялся, а покойный, пусть и погребенный таким способом, тоже ведь был человеком… Вдруг понимаю, что пока ходил да смотрел, совсем стемнело, всё же ранние майские сумерки обманчивы. Тихонько, чтобы никого не потревожить, выхожу из круга к немалому облегчению Лебедя. Уверенно иду в сторону бивака и стараюсь не оборачиваться. Слышу, пёс потрусил следом, а кукши так и продолжали вести меня до самой полянки, где мы разбили лагерь.

— Коля, ты где был? — Ольга едва не выскакивает мне навстречу. За её спиной горит костёр, пахнет ухой — Горыныч наловил окуней, а на ветках сосны лежали оправленные вальдшнепы. И как я не услышал выстрелов? Вроде, не так далеко ушёл. Лебедь тут же радостно гавкнул, увидев Ольгу и, получив порцию ласки, отправился обнюхивать дичь. Как это люди добыли правильных птиц и без него?

— Я ходил посмотреть, есть ли в окрестностях ещё вальдшнепы, — ответил я, ставя ружьё возле палатки. Страх понемногу отпускал, от присутствия жены и друга становилось легче. Да и кукши пропали, словно растворились в густых майских сумерках. — Оль, — смотрю на жену, которая глаз с меня не сводит, — я гроб в лесу нашёл. На соснах.

— Тогда хорошо, что мы здесь лагерь разбили, ёшь твою в роги, — из-за ближайших деревьев показался Горыныч. — Потому что на том месте уже лет сто пятьдесят покоится чёрный якутский шаман-отшельник.

— Откуда ты знаешь? — Смотрю на друга и вспоминаю, что он родился в Курьино, где жили в основном телеуты, хоть сам Горыныч никаким боком к коренным народам не относился.

— Бабка Анфиса о нём рассказывала. — В свете костра и заката тёмные глаза Горыныча, несмотря на молодость, а было ему тогда лет двадцать пять, кажутся удивительно мудрыми. — Все в Курьино называли её ведуньей, она много всякого знала, и нам, детворе, порой кой-чего рассказывала. — Он посмотрел на лес за моей спиной. — Она говорила, что шаман был очень сильным, все его уважали и боялись. А когда он умер, то выполнили его волю и похоронили по обычаю предков. Она даже имя его называла, я сейчас и не выговорю, но типа Харыысхан.

И стоило только ему произнести это имя, как холод пробежал у меня по позвоночнику. Не могу объяснить, но мне померещилось, словно мы не одни, как будто позвали кого-то к нашему шалашу…

— Ужинать садитесь, — отрывисто произнесла Ольга, кладя мне руку на плечо. Не знаю, от майской вечерней прохлады или от чего-то ещё, но мне её ладонь показалась холодной, как ледышка. Хотя для неё это обычное дело. Я не стал спорить, и мы втроём сели ужинать.

Уха вышла что надо, а пара стопок водки приятно согрели. Я почти успокоился, глядя на одетую в камуфляж жену, представляя, как мы с ней по утренней поре добудем ещё вальдшнепов…

Папа замолчал, а Наташа вдруг поняла, что под пологом леса тени стали длиннее, а сумерки уже вовсю ложатся на землю. Хотя, казалось бы, восемь вечера для июля — самый разгар дня. Неожиданно вспомнилось, что азартный, но законопослушный охотник Николай Фёдорович в определённый момент совершенно перестал ходить на вальдшнепа и прочую болотную дичь. Что же с ними случилось? Ведь Наташа, сколько ни расспрашивала папу, так и не смогла добиться внятного ответа.

Голос папы сделался глухим, словно он боролся с собой, нехотя выталкивая слова. И в то же время стремился поделиться случившимся. Будто предостеречь. Наташа, затаив дыхание, слушала рассказ дальше.

— Мы уже готовились лечь спать — перевалило за полночь, а вальдшнепы поднимаются рано. Я успокоился, чуток осоловел от съеденного и выпитого на свежем воздухе, даже, кажется, начал задрёмывать, как вдруг зашуршали ветки. И не в кронах, не валежник в лесу, а прямо в лагере. Я вздрогнул, чувствуя, как иррациональный страх, не свойственный мне, старому орнитологу и полевику, заползает холодным туманом в душу. Ну кого, чёрт возьми, человеку в две тысячи третьем году бояться ночью в лесу? Не лешего же с навьями. Я уже хотел открыть рот, но тут взглянул на Ольгу и словно онемел. Она сидела лицом к лесу, к тому месту, где была разложена добытая дичь и, не мигая, смотрела мне за спину. И без того бледная, загар к ней вообще не лип, сейчас она была словно в гипсовой маске.

Я обернулся. И тут же пожалел об этом, словно сам прирос к походному стулу, понимая, наконец, что чувствовал Лебедь возле могилы шамана. И где Лебедь? Чёрт возьми, ой, типун мне на язык, и так уже накликал!

В отсветах пламени на сосновых ветках шевелилось ЭТО. Я не мог дать ему название тогда, не получается и сейчас. Казалось, что все наши добытые вальдшнепы разом обрели удивительную гибкость и как минимум десяток дополнительных суставов. Они изгибались и переплетались между собой, а из леса наползало ещё что-то, густо вонявшее разложением. Мёртвые птицы и мелкие грызуны с бурозубками, белки и даже косуля — всё это на наших глазах подтягивалось, словно на верёвках, к вальдшнепам и прилеплялось друг к другу, образуя бесформенный на первый взгляд ком, вершину которого венчал череп косули с ошмётками мяса, в котором возились жуки-мертвоеды. ЭТО, наверное, самое близкое его описание — голем, двинулся к нам, а грибы-редуценты на косулячьем черепе, точно осиновые трухляшки, полыхали слабым голубым огнём.

Я не выдержал и выстрелил. Разрядил в трупного голема оба ствола с дробью восьмого калибра. Эти маленькие пули вошли в мёртвую плоть, тут же обдавшую нас смрадом и кусками тухлятины.

— Не стреляй, — вдруг раздался совсем рядом чужой, но человеческий голос, напоминавший вороний клёкот. — Поговорить надобно.

Я резко обернулся, ища взглядом говорящего… да так и застыл, не в силах пошевелиться. На траве сидел и смотрел на меня Лебедь. Он улыбался. Про собачьи улыбки можно много говорить, но я никогда ни до ни после не видел, чтобы пёс улыбался так. По-человечески.

— Послушай его, Коля. — Ольга смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах плясали, словно у кромки льда, искры костра. Она разжала мои пальцы, забрала ружьё и присела по-турецки перед Лебедем. — Чего тебе надобно, ойуун[21]?

— Мне неудобно в гробу, — слова вырвались из пасти Лебедя, словно он говорил с трудом. Будто тому, кто оказался в нём, приходилось преодолевать нечеловеческие сложности. — Положите меня так, чтобы я, наконец, упокоился и отправился к истоку родовой реки. Сделай это, дьахтар[22], сама дочь шаманки, понимаешь.

— Иначе быть беде, — эхом откликнулась Ольга, глядя Лебедю прямо в глаза. Так жутко это смотрелось: взрослая женщина сидит и разговаривает с собакой. А пёс ей отвечает. Откуда она всё это знала?

Тёщу, Евдокию Панкратовну, да будет ей земля пухом, все в пригороде называли ведуньей. Я не обращал внимания раньше, сейчас подумал, а вдруг правда?

Наташа смотрела невидящими глазами на папу. Он никогда не рассказывал ей эту байку, удавалось подслушать только отрывки в летних экспедициях. Раньше Наташа никогда не думала об этой истории, пожалуй, одной из самых сюрреалистичных и оберегаемых у карасукских биологов, но теперь…

Она вспомнила вечер, когда папа и мама вернулись с той охоты. С Наташей тогда водилась баба Даша, которая, подслушивая у двери спальни, как на повышенных тонах разговаривают дочь и зять, покачала головой и пробормотала:

— Окаянный и здесь отметился. Чувствовала я, что за смертью их посылаю… Ох, Ефимка, чтоб вас всех так да раз так!..

Маленькая Наташа не понимала, причём тут давно мёртвый дедушка, которого она никогда не видела, но от ссоры родителей слёзы наворачивались на глаза. Они ведь никогда раньше не ругались. Никогда… Почему они ссорились сейчас? Почему-то вспомнилось, что именно после этой охоты папа перестал дарить маме цветы.

— Я плохо помню, как Лебедь дёрнулся, изогнулся, словно собрался блевать, но просто стоял с открытой пастью, — продолжил папа. Казалось, рассказ вытянул из него порядком сил. — Он потом пластом лежал весь день, даже не пошёл с нами к тем соснам. От голема остались только наши вальдшнепы, всё остальное уползло в лес. Но и птицу мы себе брать не стали, а положили в гроб чёрному шаману Харыысхану. Горыныч-то когда на сосну залез да гроб открыл, сразу заорал нам, что голова у покойника в сторону повёрнута, а Ольга сказала, что так на Западе колдунов хоронили, чтобы не восставали и силой пользоваться не могли. В общем, повернули мы ему голову, как надо, и всех вальдшнепов ему оставили. Как дань уважения, значит. — Николай Фёдорович замолчал, глядя на извивающуюся впереди освещённую ярким, но каким-то глухим солнцем дорогу. — Я не знаю, что тогда было. Не знаю, почему боялся, а потом заговорил Лебедь. Не собираюсь даже строить догадки, каким образом из трупов собралось ЭТО. Я точно уверен, что были гроб и тело шамана внутри. Высохшее, как мумия, я поднимался к Горынычу, смотрел. В тех местах я больше не бывал. И вы на биостанции Горыныча не особо расспрашивайте, — он строго посмотрел на Наташу, Инессу и Айвазова. — Он об этом вспоминать не любит.

— Интересная история, — поразминал шею Айвазов, бросив пронизывающий взгляд на Николая Фёдоровича. До этого Айвазов балансировал на рюкзаках, и немудрено, что у него затекла шея. Наташа его понимала, растирая ладонями свою.

— Чего только на просторах Сибири не встретишь, — покачал головой Адам, глянув, впрочем, неодобрительно на не оставшегося в долгу Айвазова.

— Ну вот, я рассказал про свою неприязнь к кукшам, — Николай Фёдорович постарался улыбнуться Громовой, которая сосредоточенно его слушала и сейчас выглядела задумчивой и слегка побледневшей. — А вы чем взамен поделитесь, Маргарита Алексеевна? Баш на баш, я вот истории средней полосы не очень хорошо знаю. — Папа говорил бодро, как будто не рассказал только что жуткую байку про нежить. Нет, конечно, это явно приукрашенная история с полей и охоты, но… Почему всё же так жутко и столько всего вспоминается?..

— Расскажу, — чуть улыбнулась Громова. — Но позже. Потому что мы уже приехали! — С этими словами она указала на дорогу, которая, выныривая из зарослей черёмухи и осин, упиралась в железный забор со шлагбаумом, непонятным деревянным столбом и табличкой «Биостанция «Лосиная Курья». И ниже — «Посторонним вход запрещён».

Глава 5. Биостанция[23]

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

— Айвазов, шлагбаум открой! — Ярослава Ростиславовна повернулась к недовольно зыркнувшему на неё парню. — Живэй, нэ в полэ ночэвать жэ!

— Почему бы и нет. — Айвазов полоснул взглядом в ответ. — Не привыкли к свежему воздуху?

— Нэ умничай! — не осталась в долгу Каргина, поглядев на Айвазова так, будто хотела его испепелить. — Сэйчас домой ногами пойдёшь!

— Ладно, ладно, иду, — буркнул Айвазов.

«Да сколько можно! Не хочешь спокойно открыть шлагбаум — дай другим это сделать!»

Наташа хотела влезть в перепалку, но её взгляд упал на высокую корягу, которую она заприметила ещё издали. И замерла, затаив дыхание, потому что это была не просто деревяшка, а искусно обработанный высохший обломок берёзы. Кто-то старательно придал коряге форму лосиной головы с выразительными глазами и выжег на заболони[24] странные узоры. На деревянные рога были повязаны белые ленточки. Лось словно глядел на Наташу, а она завороженно рассматривала перетекающие друг в друга глубокие, сглаженные временем насечки.

Толстая железная цепь оглушительно звякнула, и Наташа вздрогнула, приходя в себя. Айвазов отвёл покосившийся шлагбаум, и «шишига» проползла на территорию биостанции. Наташа обернулась и глянула на парня, задержавшегося возле коряги. Он, задрав голову, всматривался в лося: его тоже заинтересовал тотем.

Удивительно, как близко в Сибири можно встретить местный колорит.

Наташа никогда не бывала в «Лосиной Курье», даже когда занималась на станции юннатов. Учеников возили на летние смены в разные места, но против биостанции высказывался папа, говоря, что не хочет, чтобы Наташа «находилась среди этих людей». Ну что ж, теперь она наверстает упущенное. Хотя, собственно, чего она не видела за три выездных практики в «Тайге»?

Между тем «ГАЗ-66», совсем как БГУшный «зилок»[25], выехал на полянку между щитовых домиков, содрогнулся и затих. Наташа, встав в полный рост, огляделась, невольно сравнивая «Лосиную Курью» с «Тайгой». Да, домиков здесь побольше, но сами они маленькие: Наташа насчитала шесть штук. Один выглядел поновее других, стоял на отшибе и, скорее всего, предназначался для особых гостей. Вот что здесь выглядело добротно, аж зависть брала, так это отдельный дом с новенькой табличкой «Лаборатория ботаники: гербарий». В «Тайге» приходилось сушить собранные растения на чердаках, потому как на стационаре ботаников не особо жаловали. Лаборатории орнитологии и териологии, на удивление, тоже выглядели свежо и крепко, а парочка заспиртованных в банках озёрных лягушек говорила, что здесь явно не забывают и амфибий с рептилиями. И чего только папа был против «Курьи»?

«Подождём до ночи, — усмехнулась про себя Наташа, принимая у Романова рюкзак. — Наверняка, здесь тоже всем миром пьют спирт и танцуют при луне. — Вот чего вокруг биостанции не было, так это забора. — Как они, интересно, отгоняют любопытных рыбаков? Наверное, как в «Тайге» — никак, а просто осуществляют представительство и пьют с ними водку».

― А где народ? ― Инесса спрыгнула на землю и придирчиво оглядела биостанцию. ― Когда я приезжала сюда не в общий заезд, было и то веселей.

Стоило ей это произнести, как из-за домиков, со стороны уходившей к реке поляны, раздались голоса, и показалась толпа студентов. Все в энцефалитках, они шли, нагруженные гербарными папками и, судя по красным лицам, изнывали от жары. Впереди утомлённой солнцем бригады бодро шагала женщина лет тридцати с забранными в конский хвост светло-рыжими волосами. Судя по лопате и самому большому количеству собранных растений, торчавших с обеих сторон газет, это была преподавательница.

― Здорово, Катерина Дмитриевна! ― воскликнул Романов. ― Вечерняя прогулка?

― С утра они на канавки ходили и на обходы по сетям, ― отозвалась Катерина, подходя ближе и распуская ребят по домикам. ― После ужина переложим гербарий, чтобы не сгнил! И захватите определители! Поковыряем то, что простенькое, а за сложное завтра возьмёмся при хорошем свете и с бинокулярами! Здравствуйте! ― Она оглядела отряд смеющимися травянисто-зелёными глазами. Невысокая, худенькая, Катерина будто состояла из углов и походила на осоку. ― Очень рада вас всех видеть! Располагайтесь, организовывайте быт и приходите на ужин, он в восемь. Ярослава Ростиславовна, предлагаю следующий расклад: вы с Маргаритой Алексеевной, Натальей Николаевной и Инной селитесь в новом домике, ― Катерина указала на строение на отшибе, ― а Николай Фёдорович, Адам Евгеньевич и Илья поживут с Бариновым. Пришло время ему потесниться, а то живёт себе припеваючи в таких хоромах.

Наташа сообразила, что этот Баринов, должно быть, местный старожил из преподов и негласный авторитет биостанции. В «Тайге» тоже такой был.

― Скажи спасибо Баринову, что у тебя есть лаба с гербарием и новый домик, ― улыбнулся Романов, закуривая, когда все разобрали вещи. ― Не зря сорок лет на биостанции просидел, теперь грант есть.

― Да толку от этого гранта, если всё скоро под воду уйдёт, ― с досадой махнула рукой Катерина и стянула через голову энцефалитку. ― Чтоб яхонтовцы под землю провалились вместе со своим золотом!

― Катэрина! ― Каргина прозвучала сумрачно и погрозила кулаком. ― Болтаэшь много.

― Поняла, Ярослава Ростиславовна. ― По лицу Катерины пробежало сомнение напополам со смущением. ― Я ж не со зла…

― Ты говоришь, а это ужэ сила. ― Ярослава Ростиславовна в упор посмотрела на Катерину, и та стушевалась.

― Какая вы суеверная! ― воскликнул Адам. ― К Катерине Дмитриевне зачем-то пристали. ― Он улыбнулся, желая подбодрить последнюю. ― Лучше покажите нам домики.

Обстановка распогодилась, и команда отправилась по домикам. Все, кроме Айвазова, стоявшего и придирчиво осматривавшего полянку.

― Айвазов, чэго встал? Мэнгиром[26] раньшэ врэмени задэлался? ― Каргиной, судя по недовольному лицу, надоели выкрутасы строптивого пацана.

― Я буду жить в палатке, ― упрямо произнёс Айвазов.

― Нэт, ты будэшь жить с этими двумя!

― Нет, я буду жить в палатке.

― Хорошо, живи. ― На удивление быстро сдалась Ярослава Ростиславовна. ― К ужину сам явишься, нэ малэнький. ― И она широким шагом направилась к дому.

Новый домик понравился Наташе: просторный и светлый, он располагал к себе необработанными, дышавшими смолой стенами, печкой-буржуйкой и букетом полевых цветов на столе. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати, старое трюмо с большим зеркалом, а тюль на окнах и дверном проёме добавлял уюта.

Наташа остановилась на веранде, глядя на заросшие тополями и берёзами берега Карасу и рассекавших в небе ласточек-касаток. От всего происходящего пела душа и щемило сердце. Будто Наташа снова окунулась в студенчество, где главной заботой было проснуться наутро после пьянки. Она медленно спустилась с крыльца и побрела по утоптанной тропинке, а когда вышла на ещё одну полянку, удивлённо вскинула бровь. Посередине стоял большой аил[27] с распахнутой дверью, внутри которого суетились студенты.

― Это кухня? ― зачем-то произнесла вслух Наташа. ― Почему аил?

― Потому что все мы здесь шорцы и телеуты, ёшь твою в роги[28]! ― прозвучал за её спиной жизнерадостный голос. ― Геннадий Палыч, лучше дядя Гена. ― Наташа обернулась и увидела коренастого, чёрного от загара и весёлого мужичка за сорок, который стоял и зорко следил за ней глубоко посаженными голубыми глазами. ― А вы кто будете?

― Наталья. ― Она так и не привыкла добавлять к имени отчество и мысленно отругала себя. Хотя, к чему этот официоз здесь? ― Нехлюдова.

― Нехлюдова, говоришь. ― Дядя Гена пожал ей руку. ― Знавал я одну Нехлюдову…

— Генка «Ёшь твою в роги» Фурса! ― Наташа изумилась, с какой скоростью Громова подлетела к ним. На её лице сияла неподдельная радость.

— Ритка-Два-Стакана! Ёшь твою в роги, Громова! ― Дядя Гена сгрёб её в охапку, звонко расцеловав в щёки. ― Сто лет тебя не видал! Слышал, защитилась ты, главная теперь везде!

― Я не думала, что инженер-Горыныч ― это ты. ― Громова, улыбаясь, смотрела на давнего друга. ― Пять лет учились вместе, а потом потерялись! Да что я говорю, я вообще любительница теряться! Что ты здесь делаешь, Генка? Ты ж хотел на северах шурфить и золото с адамантом[29] искать!

— А кто, если не я, обеспечит сохранность имущества «Курьи» от народишка интересующегося? — Горыныч хлопнул Громову по плечу. ― Холодно на Севере, а ещё я медведей белых боюсь. Да и золота я уже намыл, не хочу больше, ёшь твою в роги! И вообще: где родился, там и пригодился! Я тут дом себе построил, не хуже прежнего, баню срубил, огород сажаю, пчёл развожу.

― Генка, ты мне всё покажешь, а сейчас мы ужинать и стратегию вырабатывать!

― Ежели надо скататься куда-то, свожу. Лодки тут все мои, как есть, вот как!

В аиле оказалось просторно и прохладно. Шестиугольные стены переходили в потолок, терявшийся под куполом, с которого свисала запитанная от генератора люстра. Распахнутые окна впускали речной воздух, смешанный с запахом луговин, а огромная кастрюля на дровяной печке источала аромат плова. Папа, Адам и Каргина расположились за одним из длинных столов с незнакомым седым мужчиной и явно успели махнуть по стопарику. Усмехнувшись, Наташа села к ним, плюхнув перед собой тарелку. За другими столами кучковались студенты, с любопытством разглядывавшие гостей. Адам же развлекал собравшихся одной из своих любимых историй:

― …С проводниками-монголами приходилось очень долго насчёт запасов договариваться. У них же как: с собой ничего не берут, в соседней юрте брат-монгол накормит-напоит, такой обычай. А водку они все любят. Прекрасная она у них, мягкая, ― Адам улыбнулся, когда Наташа как бы невзначай пододвинулась к нему. ― Вы знаете, как легко пьётся шесть раз очищенный «Чингисхан»? Я бы и сейчас рванул за монгольской водкой, как двадцать пять лет назад, но граница закрыта ― чума у них от сусликов, а жаль! А ведь во время двухмесячной экспедиции в девяносто шестом я дважды ездил через пустыню за добавкой и всегда живым возвращался! Хоть и было страшно на одной машине. Сломалась бы — пополнил бы мой скелет пески.

― Поэтому здесь вы без сопровождения ездить не будете, ― усмехнулся незнакомец. Наташа глянула на него: высокий, худой, с морщинистым, заросшим дикой бородой лицом, он смотрел на гостей внимательными глазами из-под густых бровей и набрякших век. ― Ярослава говорила, что вас интересуют верховья Карасу. ― Он тяжело поднял руку и отвёл с низкого лба пряди. ― Вода ещё высокая, вам лучше на лодке туда добираться, я договорюсь с Горынычем.

― Спасибо, Илъя Николаэвич, ― произнесла Каргина. ― У нас такой план: три дня стоим в «Курьэ», Николай Фёдорович дэтям маршрутныэ учёты покажэт, потом половина группы на три дня в вэрховья к истоку Мэльничихи отправляэтся, а вторая здэсь остаётся. Ну а потом всэ наши гости едут с яхонтовцами на дэсять днэй на Низкий кряж.

«Значит, этот Илья Николаевич и есть сенсей-Баринов», ― удовлетворив любопытство, Наташа соскочила с лавки, встала вместе со студентами в очередь за пловом и бросила:

― Адам Евгеньевич, Николай Фёдорович, вам взять еду?

― Ноги есть, сами сходим, ― беззлобно буркнул папа, бросив быстрый взгляд на Адама.

В это мгновение на кухню зашли Инесса и Айвазов. Эти двое явно успели сдружиться и теперь о чём-то переговаривались, а Инесса то и дело посмеивалась. Айвазов же, точно ледокол, упрямо двинулся к раздаче и произнёс, мрачно зыркнув на дежурного с поварёшкой:

― Я сам себе еды положу. Отдай половник.

Наташа ожидала, что Ярослава Ростиславовна приструнит Айвазова, но она лишь наблюдала за ним, а когда парень с полной тарелкой прошёл мимо, тихонько сказала:

― Вэйвэт[30] соблюдаэшь, эрси[31]? Правильно еду из чужих рук нэ бэрёшь.

― В шорском аиле самое то, ― не остался в долгу Айвазов, но Наташа заметила, что это замечание Каргиной его задело.

«Интересно, с чего они так сцепились? В чём причина их вражды? ― думала Наташа, бродя за аилом и дёргая в гербарий местные сорные растения. ― И поговорил ли Адам с папой?..» ― Сейчас ей было чуточку совестно: она малодушно перекинула на Адама важный разговор с Николаем Фёдоровичем.

Июльская ночь опустилась на «Курью», а на берегу реки в большом, выложенном камнями кострище, развели огонь, освещавший теперь грубо сколоченный стол и несколько скамеек. Там, присев на корточки, разводила спирт Громова, ворочала жаровню Каргина, а папа, оттеснив всех, готовил закуски. Ещё какие-то люди тенями мелькали у огня, но Наташа в сумерках видела паршивенько, а очки, которые надевала только за компьютером, вообще оставила на рабочем столе в Балясне.

Жара ещё не ушла, но от воды тянуло прохладой, и Наташа вдруг вспомнила, как в «Тайге» орнитологи ходили впотьмах на вечерние обходы по паутинным сетям, в которых попадались пернатые со всех окрестностей. Птиц потом кольцевали и отпускали на волю: Наташа юннатом тоже пробовала себя на этом поприще, но цветульки, которые никуда не улетали и не убегали, ей были ближе.

Она не заметила, как оказалась у лога, довольно круто уходившего к тихо журчавшей речушке. Сощурившись, Наташа вгляделась во тьму за зарослями бузины и черёмухи, наклонилась вперёд и… Подошвы её кроссовок заскользили по мокрой траве, и она, размахивая руками, соскользнула вниз, приземлившись у самой воды на колени.

― Чёрт! ― пробормотала Наташа, выплёвывая набившиеся в рот волосы.

Ободранные ладони горели, ноги саднило, наверняка останутся синяки. Она окунула руки в прохладную воду, а в следующую секунду плеск капель заставил насторожиться. Холод разлился в груди, а по телу пробежали мурашки. Наташа стояла, не смея шелохнуться. Мерзкое ощущение взгляда в спину пронзило, будто затопило, наползая от непроницаемо-чёрной глади речки, оттуда, где ивы склонялись к самой воде, образуя густые заросли на другом берегу. Казалось, будто что-то смотрело на неё прямо оттуда. И приближалось. Наташа замотала головой. Всё это попахивало каким-то бредом. Сердце колотилось, как заполошное. Чего здесь можно бояться? Чего?! Люди не ходят бесшумно, у костра они, а не-люди…

― Наташа! ― резкий, гулкий, словно удар в бубен, возглас вспорол тьму, обступившую её со всех сторон. ― Наташа, осторожно там! На мостик нэ вставай! Надломился утром…

Ярослава Ростиславовна говорила ещё что-то, но Наташа уже не слушала. Слова не достигали сознания, вились над головой точно стая испуганных птиц.

«Почему так вовремя? Откуда она узнала?..» ― Вопросы остались без ответов, когда Каргина, балансируя на мокрой траве тропки, спустилась в лог.

― Ты как? ― Вопрос прилетел в лоб, а Наташа растерялась. Было темно, но казалось, что теперь уже Каргина пристально её разглядывает.

― Н-нормально, ― выдавила она, криво улыбнувшись и поднявшись на ноги. Наташу потряхивало и хотелось обернуться к ивняку, откуда её оттеснила Каргина. ― Не первый раз в поле.

Ярослава Ростиславовна кивнула в темноте и закурила, на миг осветив вполне мирный разнотравный лог огоньком сигареты. Всё ещё немного не в себе, Наташа поднялась за Каргиной, досадливо вытирая руки о штаны. Надо же было так глупо вляпаться!

У костра Наташа поняла, что пропустила неофициальное знакомство. Не страшно, она и так всех знала. Почти. Переспрашивать, кто такая девушка азиатской внешности с чёрными косами, было неловко. Взгляд невольно задержался на ней. Девушка сидела, глядя чёрными глазами на пламя высокого костра, а её клетчатая рубашка не скрывала округлый выпирающий живот. Наташе стало как-то неуютно от вида беременной в черневой тайге.

«Опрометчиво. А если случится что-то… Я бы сама не рискнула…» Наташа не успела додумать: из темноты появилась Маргарита Алексеевна с гитарой и шлейфом запаха стиков для айкоса.

Адам сидел на краю стола и болтал ногами, а в его потемневших зелёных глазах отражался костёр. Папа от души положил себе закусок, Инесса с Айвазовым устроились особняком, Катерина с Романовым подсели к незнакомой девушке, возле которой, плечом к плечу, сидел и смотрел в огонь Баринов. Каргина улеглась на землю, устремив взгляд на Маргариту Алексеевну, чьи рыжие волосы в свете костра напоминали нимб, а карие глаза словно сами полыхали огнём, рвавшимся изнутри. Было во всем её облике что-то потустороннее, мистическое, не предназначенное для взглядов людей. Выцветшая красная лента на грифе трепетала и ловила отблески пламени, а царапины на корпусе рассказывали тысячи историй не хуже песен.

― Я вам спою нестрашную песню «Мельницы», ― произнесла Маргарита Алексеевна. Ну точно они уже успели выпить, пока Наташа валялась в логу. Вот и Адам протянул ей пластиковый стаканчик со штрафной дозой спирта. ― Она написана не по сказке, в ней только взяты образы. А значит ― можно толковать, как хочешь. — Она коснулась струн и заиграла быструю мелодию, точно зазвучала невидимая свирель.

― Сколько ладоней крадут удары моего сердца. Сколько холодные ждут, когда бы согреться. Раскалена лоза. Чуешь, как жжёт внутри? Не закрывай глаза, так и смотри, смотри, смотри. ― Маргарита Алексеевна протянула «и», точно заливистую песню горихвостки.

Искры от костра, словно мотыльки, улетали в чернеющее небо. Свет сгустился вокруг Громовой, а Наташу от этого зрелища бросало в жар и холод. Сердце заполошно стучало то от накатывающего хтонического ужаса, то от граничащего с экстазом восторга.

― Я — голубая трава, что поёт ночью и днём, что крушит железо и сталь! ― Наташа едва не заревела в голос, до того её пробрали эти строчки. Точно Громова на самом деле была этой самой травой, прораставшей помимо воли и вопреки. ― Я голубая трава, что живёт в сердце твоём. Сопротивление, мой друг, бесполезно, поверь, бесполезно — мне жаль! ― Тихо, на выдохе, будто по-настоящему сожалела.

«Что ты такое? Кто ты? — хотелось спросить. — Откуда ты здесь?»

Громова сидела ровно, двигались только её руки, а за спиной танцевала тьма, сплетаясь в гигантские чёрные крылья с пробегавшими по ним золотыми вспышками.

Наташа вздрогнула, моргнула, замотала головой, и наваждение пропало в искрах. Но тянущее чувство беспокойства осталось. Песня оказалась божественной, намного лучше, чем пела и играла сама Наташа, но было в этом исполнении нечто, заставлявшее не расслабляться. Будто что-то, сказанное Маргаритой Алексеевной только для Наташи. Или не Наташи?

― Тысячелистника струны согревают мне руки. Тысячелетние, юные травы разлуки. Травы разрыва лжи стелются бирюзой, шагом земля дрожит под золотой литой косой! ― Громова отчеканила последнюю строчку, прикрыв глаза и запрокинув голову. Она полностью отдалась музыке, став единым целым с прорастающей в слушателях травой, разбрасывавшей голубые искры в неверном свете пламени.

― Даже живой или мёртвой водой, даже вином или хлебом — не защитишь, не укроешь себя, не остановишь рост. Я — голубая лесная трава. Я от корней и до неба. Я у тебя внутри, мой друг, и проросла насквозь. ― Последнее слово соловьём улетело в ночь, а Громова, уже в совершенном трансе, запела припев.

Она играла, Наташа смотрела на собравшихся и вдруг зацепилась взглядом за Айвазова. Хамоватый и заводящийся с пол-оборота, сейчас он смотрел на Маргариту Алексеевну, и в его глазах бушевало пламя. Точно он видел что-то своё, внимательно прислушивался, старался уловить всё до последней строчки. Будто, как и Наташа, старался услышать невысказанный посыл только для себя. И, уж насколько его лицо выглядело спокойным, Наташа сердцем чувствовала, что Айвазов почти счастлив. Неужели этот странный парень мог к кому-то относиться не нейтрально, а хорошо?

― Я — голубая трава, что поёт даже во сне, что крушит железо в горсти, голубая трава вечно ждёт. Иди же ко мне, сопротивление, мой друг, бесполезно, поверь, бесполезно — прости…

Исступлённо, бесконечно и безжалостно, будто самое последнее слово, весомое и пророческое. Наташа не могла понять, что с ней происходит, просто сидела и тяжело дышала, даже не стараясь унять биение растревоженного сердца. В голове стояла совершенная каша. При ней так не пел никто. В исполнении Маргариты Алексеевны песня Хелависы заполнила собой всё и всех вокруг, а сопротивляться её голосу оказалось решительно невозможно. Только сейчас Наташа заметила, что Адам сполз со стола, и теперь стоял на коленях, чуть не падая в костёр. Она поспешила обхватить его за плечи и посадить рядом с собой, хоть и соображала не больше.

«Мы перепили, ― билась мысль. ― И в логу то же самое было. Или нет?»

Глава 6. Айвазов[32]

Утро второго дня экспедиции чего-то было не очень. Ярослава открыла глаза и поняла, что лежит на полу. За ночь надувной матрас спустился, видимо, всё же стоило купить новый. Стараясь не кряхтеть от неразгибающейся спины и чувствуя себя древней старухой, Ярослава вышла на крыльцо, как была в длинной рубашке, и закурила. Утренний холод вцепился в голые ноги бешеной лисой, но Ярослава только улыбнулась и посмотрела на умытое туманами небо, подставив лицо первым лучам солнца. В кустах пели соловьи и мухоловки, а у береговых сетей мелькали закутанные в дождевики орнитологи: дети подрывались в половине пятого, Баринов своих учеников не щадил.

— На зарэ я выйду в туман, на зарэ покину приют, — пропела себе под нос Ярослава и поморщилась: собственный акцент в песнях звучал особенно резко. Нет уж, лучше петь шорские и алтайские песни на родном языке.

На Курьинском хребте вдалеке из распадков поднимались испарения. Ярослава затянулась и прислушалась к голосу Матушки-Земли. Пусть не её родная Гория, но здесь земля пела по-особенному, совсем не как в городе. В ещё сонной голове обрывки видений не желали складываться на мережке, а из всех, кто был ей интересен, Ярослава могла отследить только Наташу, спавшую сейчас на верхней полке в новом домике.

А вот Рита никак не желала поддаваться, сколько бы Ярослава ни старалась. Словно натыкалась на глухую стену, из-за которой едва-едва слышались слабые отголоски, похожие на пение чужой земли. Странной и непостижимой настолько, что когда Ярослава вчера вечером попробовала «прочитать» Риту, то заработала только приступ головной боли и едва не блеванула прямо на жаровню с люля-кебабом, настолько сильный откат получила. Что было предельно странно: в мире обитало не так много существ, не поддававшихся ведовской мережке. Но проблема заключалась в том, что никем из них Рита быть не могла. Разве только…

— Яся, мени погано! — В мысли ворвался нарочито жалобный возглас Громовой, которая села на кровати, потёрла лицо руками и принюхалась к духу перегара в домике.

— Плохо? — сочувственно усмехнулась Ярослава, глядя на то, как Рита, морщась, дышала в ладони и поднималась. — Давно спирт нэ пила?

— Четыре года. Как двенадцать лет в Азкабане.[33] — Рита подошла к ней, глубоко вздохнула, бросив взгляд на стелющийся над рекой туман, и закурила айкос. У Ярославы тоже такой был, но искать его среди вещей неохота. «Прима» лучше. — Хорошо вчера посидели. Уютненько. По-семейному время провели.

«Ага, по-семейному, — хотелось сказать Ярославе. — Так по-семейному, что Инесса ушла спать неизвестно куда. И непонятно, с кем. А ведь ей с утра дежурить».

Осознание, что дочь будет кашеварить на всех, вызвало желание смеяться до потери пульса и заварить себе «бич-пакет». Потому что даже острая говяжья лапша будет вкуснее стряпни Инессы Генриховны. Ярослава затушила сигарету. Нет, дочь умела готовить, но получалось у неё всегда ни шатко ни валко. Она совсем не старалась, и Ярославе оставалось только уповать, что экспедиционный долг заставит Инессу приготовить еду нормально. А не испортить всё, желая насолить матери.

В домике заворочалась Наташа: ботаники тоже были ранними пташками. Склонив к плечу голову, Ярослава прислушивалась к возне и гадала, как получше подступиться к Нехлюдовой. Ведь не просто же так ту потянуло в лог. Хорошо, хоть она с огоньками не встретилась, а то Катя обмолвилась, что в этом году они зачастили по Курьинке спускаться чуть ли не до самой Карасу. Но из поймы не поднимались, и на том спасибо. Ни к чему детей лишний раз пугать, не все любили полевые условия и биостанцию. А узнай они, кто обитает в «Курье» на самом деле, бежали бы, сверкая пятками до самой Лосевки.

«Эта не испугается. ― Ярослава, прищурившись, смотрела на растрёпанную со сна Наташу, чьи короткие светло-русые волосы сбились в колтун на одну сторону. ― Внучка тётки Евдокии, Земля ей пухом, не может испугаться. Проверим-поглядим».

Из трубы кухни-аила начал куриться дымок: похоже, Инесса подняла задницу и принялась готовить завтрак. Лишь бы напарник и костровой ей помогли. И стоит узнать, что поделывает Айвазов. В висок стрельнуло, и Ярослава поморщилась: как только она принималась слишком много думать о свалившемся как снег на голову пацане, у неё начиналась жуткая мигрень. А ведь она даже не пробовала посмотреть на мережке, что он из себя представляет. Айна знает, что творилось, но иметь дело с Айвазовым не хотелось до тошноты, но при этом парень манил, словно неграбленный курган в плохом месте. Мало ли, какие сокровища там можно найти? И всё равно, что айны кружат удушливым липким маревом вокруг.

Первое, что Ярослава увидела на кухне, был бобр. Молодой, но мясистый, он лежал на столе и смотрел на неё мутными глазами. Студент-истопник расположился подальше от туши, а второй дежурный помешивал закипавшую на плите воду с сухим молоком, куда Инесса с тоской на бледном лице всыпала пшёнку. А на лавке впритык к бобру сидел и сверлил Ярославу взглядом Айвазов.

― Ты в курсэ, что Лисьэ-Лосиный заказник, на тэрритории которого находится биостанция, был организован для охраны и воспроизводства бобра? ― Ярослава за годы полевых работ со школьниками повидала всякий контингент, но даже с откровенными отморозками не было так сложно. И совершенно непонятно, какие штуки ожидать ещё.

― Бобёр жирный, откормленный, ― спокойно отозвался Айвазов. ― На пару дней хватит. А охотиться мне можно. Как представителю малых коренных народов. Традиционный промысел, Ярослава Ростиславовна.

― Раздэлывать его ты будэшь? ― Ярославе стало даже интересно, что ещё пацан выкинет. Голова наливалась свинцом, к горлу подкатывал комок, но сдаваться она не собиралась.

― Нет. Я мужчина, я добыл. ― Айвазов смотрел, не моргая, на Ярославу, и от взгляда тёмных глаз со знакомого лица становилось тошно. Хотелось отодвинуться, закрыться, но на мережке стояла оглушающая тишина. Даже вездесущие духи будто попрятались, оставив свою шаманку один на один с призраком во плоти.

― Не можэшь готовить, тогда будэшь работать руками. ― Ярослава чуть улыбнулась, заметив промелькнувшее на лице Айвазова недоумение. Как вовремя вспомнился эпизод из собственного детства, когда начальник археологического отряда Дворца Пионеров наказывал особо строптивых учеников. ― В аилэ жарко, а у костра мэст мало. Сдэлай к обэду скамэйку!

― Я археолог, а не плотник. ― Пацан с вызовом посмотрел на Ярославу. Виски прострелило болью.

― Нэ сдэлаэшь ― будэшь сидэть на биостанции до конца экспэдиции. Ни сплавов, ни памятников нэ увидышь. А жаль, ― она вздохнула с нарочитым сожалением, ― вышэ по рэкэ на скалах большая писаница. Чэтыреста наскальных рисунков чэтвёртого вэка до нашэй эры. Но нэ хочэшь, как хочэшь… ― Ярослава развела руками, качнулась и закурила. Показала, что разговор исчерпан.

― Я сделаю скамейку, ― процедил сквозь зубы Айвазов. ― Я приехал сюда, чтобы стать археологом. И раз для этого надо построить вам, Ярослава Ростиславовна, трон, значит так тому и быть.

― Вот и умница, ― Ярослава развернулась и усмехнулась. Значит, пацан во что бы то ни стало хочет стать учёным. Интересно, с чего такая целеустремлённость? Мысль была, крутилась вокруг внешнего сходства Айвазова и Всеслава Бабогурова, но думать об этом пока было рано. ― А бобра я раздэлаю сама. — Айвазов после такого заявления неожиданно посмотрел на Ярославу с куда большим интересом и одобрением и даже промолчал, отправляясь на улицу.

За её спиной облегчённо выдохнули дежурные, даже Инесса, кажется, поглядела на мать с благодарностью. Ярослава усмехнулась и взялась за охотничий нож, который всегда возила с собой в экспедиции. Старый, с потёртой ручкой, на лезвии была едва-едва различима гравировка. Всё, что осталось на память от отца, о котором не хотелось думать.

К обеду бобр оказался разделан, расфасован по пакетам в леднике, а Ярослава перемазалась кровью и жиром с ног до головы. Бурые потёки засыхали на руках, а алые капли на лице и в волосах, по словам Инессы, говорили о том, что по голове матери прошёлся Раскольников с топором. Ярослава в ответ только пожала плечами и достала из пачки последнюю сигарету. Ну что поделать, раз она курила на природе в два раза больше, чем в городе? И во время разделки не заморачивалась лишний раз вымыть руки, перед тем, как покурить. Бактерий Ярослава не боялась. Бобр оказался на редкость чистым и без паразитов, по крайней мере, никакой посторонней живности она в нём не почувствовала. И хорошо.

С наслаждением впуская в лёгкие горький дым и мечтая вечерком набить трубку, Ярослава вышла из аила и встала, как вкопанная. А в следующую секунду воскликнула:

― Это, айна возьми, что такоэ? А? ― Дыхание сбилось, и Ярослава закашлялась, чувствуя буравящий взгляд Айвазова. Парень преспокойно сидел на столе, а у кострища стоял, накренившись, трухлявый старый пень, поросший трутовиками и ложными опятами.

― Скамэйка, ― безмятежно отозвался пацан, вытирая руки об и без того испачканную в земле и трухе рубашку. ― Как вы просылы. — Айвазов весьма точно скопировал её акцент.

― А эсли я с нэго упаду? ― Ярослава даже почти не была в ярости. Орать на Айвазова, похоже, смысла не имело, оставалось брать измором.

― Если упадёте, значит, поменяю пень. ― Пацан слез со стола и подошёл к Ярославе. Глядя на него сверху вниз, она одёрнула себя, что уж слишком изучающе на него смотрит. Ищет то, чего нет. Ведь нет же? И тут Айвазов выдал: ― Вы напоминаете мне мою бабушку.

― И чэм жэ? ― вскинулась Ярослава. Конечно, для семнадцатилетнего пацана она в сорок три уже древняя старуха, но не так же открыто об этом говорить. ― Я нэ собираюсь развлэкать тэбя на каникулах. Это экспэдиция, а нэ гости у бабушки!

― Бабушка выбросила меня с нарт во время аргиша[34], ― всё так же пристально глядя Ярославе в глаза, негромко произнёс Айвазов. ― Пока мама не видела. Хотела, чтобы меня сожрали дикие звери. Мне было полтора года.

«Традиции традициями, жизнь в тундре сурова, но мелкого пацана-то за что?» ― Ярослава отлично знала простой, но жестокий уклад жизни на мёрзлых просторах Качурки, когда трудно приходилось и чукчам, и ительменам, и эрси, но что-то ей подсказывало, что как раз мать сына любила. И крайней необходимости избавляться от него не было. Если только он не был от чужой крови, но ведь это даже хорошо, значит, сильный, вон, здоровый, как лось.

― Значит, ты бабушкэ уже тогда чэм-то нэ угодил! ― Она не станет жалеть пацана только из-за того, что у него было трудное детство. Иначе ножки свесит и решит, что ему закон не писан.

― Я был для неё лишним ртом, ― отозвался Айвазов. — От меня регулярно хотели избавиться.

― А ты многоэ нэ договариваэшь, ― решила пойти в наступление Ярослава. Сравнение с жестокой бабкой не задело её, но пацан позволял себе слишком много.

― Я не обязан.

― Придёт время, и мнэ всё будэт извэстно. ― Ярослава не видела ничего на мережке, не ощущала, кроме желания пойти и выпить. А потом поработать с картами и, наконец, поесть. И, не дожидаясь ответа Айвазова, она направилась к домику. Голова уже привычно наливалась болью.

* * *

Рита давненько не работала с бумажными картами и теперь с лёгким трепетом вглядывалась в изолинии и распечатанные аэроснимки, предоставленные Николаем Фёдоровичем. Данные семидесятых годов не перевели в электронный вид, а прежде, чем делать топосъёмку, необходимо изучить старые материалы. Рита вчитывалась в отчёты карасукских и балясненских экологов и всё сильнее хмурилась, куря одну стику за другой.

Эксперты чёрным по белому писали: гидрологический режим Карасу, питающей три региона, будет нарушен. В зоне затопления образуется не просто водохранилище, а зарастающее болото. Берега начнут обрушаться, и, учитывая общую сейсмическую нестабильность Алтае-Аянской горной страны, становилось жутковато от перспектив частых землетрясений. Кроме этого в зону затопления попадали природные памятники: выходы столбчатого базальта, острова чёрных тополей и места зимовки змей республики. А уж говорить об обмелении речушек и уходе вглубь грунтовых вод и вовсе не было нужды. А теперь регион хотел снова испытать судьбу и природу на прочность, достроив ГЭС. Хотя уже было понятно, что электричества она даст с гулькин нос. Но кому-то на свечной заводик хватит.

― Там ужин сделали, Маргарита Алексеевна. Пойдёмте. ― Рита подняла голову и сдвинула на нос круглые очки: в последние годы у неё стремительно развилась дальнозоркость. Перед ней стоял чем-то довольный Илья и пристально смотрел на неё.

― Спасибо. ― Она огляделась и поняла, что провела за картами, отчётами и планированием выездов почти целый день. Солнце падало за бескрайнее море тайги, в воздухе ощущалась подступающая вечерняя прохлада, а ласточки кричали кто во что горазд. ― Что сегодня на ужин? ― Рита направилась на кухню и думала, что Илья обгонит её, но он просто шёл чуть впереди и, казалось, никуда не спешил.

― Суп из бобра, ― гордо ухмыльнулся Илья и покрутил большой головой. ― Наваристый.

― Начальник моей первой выездной практики запретил ставить силки на сусликов. Я его не послушала. ― Рита вдруг с нежностью вспомнила, как ярился Женя Лащенко в девяносто шестом году, когда она пожаловалась на качество тушёнки и предложила поохотиться. Ох, как он её тогда бесил! Неимоверно, до трясучки и желания воткнуть палеонтологический скребок ему в печень. Если бы кто-то тогда сказал Рите, что уже через неделю она влюбится в этого Кощея, чахнущего над костями степного мамонта, она бы подралась с этим человеком.

Илья промолчал и тенью проскользнул на кухню, успев урвать себе полную миску пахнущего рыбой супа. Рите уже доводилось пробовать похлёбку из бобриного хвоста, но в этот раз еда была выше всяких похвал. И она плохо представляла, как впихнёт в себя ещё и закуски на вечерних посиделках.

Рита оказалась права: этим вечером стол у костра снова ломился так, будто они играли цыганскую свадьбу. Пока ещё никто не танцевал и не прыгал голышом через костёр, но близился Иван Купала, и Рита была уверена, что кто-то обязательно захочет вспомнить традиции предков. Она ставила на Адама Антонова, опоздавшего на сборище и тут же выпившего пару штрафных стопок. Следом явилась раскрасневшаяся и растрёпанная Наташа Нехлюдова. Она села вроде бы далеко от Адама, но только на первый взгляд.

Настраивая гитару, Рита усмехнулась. Насчёт Адама и Наташи всё было понятно с самого начала, но она тактично притворилась слепой и глухой ещё в самолёте. Какое ей дело до личной жизни других? Она и сама не святая.

А вот Николаю Фёдоровичу негласный ухажёр дочери явно не очень нравился. Он то и дело бросал взгляд на Адама и Наташу, но ничего не говорил. Остальные вроде бы ничего не замечали или хорошо притворялись. Во всяком случае, пока внимание карасукских биологов было приковано к Рите. А ведь она даже ещё не начала петь.

Рита старалась разнообразить свой репертуар и для каждой экспедиции учила что-то новое. А сейчас, после долгого перерыва, старательно репетировала и запаслась табами[35], откопав в родительской квартире много старых ещё со студенчества и аспирантуры.

Но она никак не ожидала, что «Голубая трава» ― странная песня, если не знать сказку-вдохновение, так проймёт всех, погрузив едва ли не в медитативный транс. Песни Риты всегда пользовались успехом, но вчера у костра её саму до костей пробрало выражение лиц собравшихся. Казалось, они полностью погрузились в себя, и каждый услышал, а может, даже увидел в пламени костра что-то своё.

Это происшествие немного напугало Риту и напомнило случай в две тысячи пятнадцатом, когда партия Института проводила геологоразведку месторождений адаманта на Качурке и наткнулась на огромное железорудное тело, залегавшее, казалось, под всей тундрой. Геологи тогда остановились в стойбище эрси, принявших чужаков на удивление спокойно, хоть и настороженно. И после того, как Рита спела, пожилая шаманка Умси сказала: «Ты не отсюда, Най-эква, женщина огня, и я не про нашу землю». Тогда Рита много выпила и не обратила внимания на слова шаманки. А сейчас задумалась.

Пламя костра взметнулось, а тени ивняка загустели, лишившись последних лучей долгого летнего солнца. Рита подняла голову и увидела, что неподалёку расположился с гитарой Илья. Он что-то наигрывал, и Рита удивилась, что при общем добротном виде «Ямахи», на ней стояли самые дешёвые нейлоновые струны. Да и сам инструмент нуждался в настройке.

― Надо лады опускать, тона поднимать, ― произнесла Рита, внимательно посмотрев на Илью. Тот перестал играть и резко поднял голову. ― Давай помогу. ― Она подсела к нему. ― Камертона у меня, к сожалению, нет, я привыкла обходиться без него, да и интернет здесь не работает. Поэтому настроим на слух. Зажимай пятую струну на пятом ладу и проигрывай шестую и пятую по очереди. Колок подкрутить не забудь!

Илья молча выполнял указания, и Рита заметила, что он явно освоил этот метод самостоятельно, но вот практики и музыкального слуха пока не хватало для точной настройки. Ну и пусть будет приблизительно, Рита поможет.

Пока они настраивали гитару Ильи, из темноты возникла, словно принесла её с собой, Ярослава. Отряхнув куртку, она поставила на стол тарелки с бобриными котлетами и костями.

― Духов тожэ надо покормить, ― пробормотала Ярослава, бросив бобровый позвонок в золу с тлеющими углями у края очага. Инесса закатила глаза, но Рита заметила, что, когда Каргина отвернулась, младшая украдкой бросила в костёр ребро бобра.

― Ну вот, теперь можешь играть, ― улыбнулась Рита, когда Илья настроил последнюю струну в унисон с первой. ― Что будешь петь?

― А дайте табы ― выберу. ― В тёмных глазах Ильи отражался огонь, и от вида его невозмутимого лица становилось несколько не по себе. Словно тени, сброшенные Ярославой, переметнулись к нему.

Рита протянула парню пухлую стопку измятых и кое-где пожелтевших листов. Илья покопался в них, похмыкал, покрутил головой, отбросил за спину собранные в хвост волосы и, выбрав самый замызганный листок, начал играть резкие, тяжёлые, будто хрипящие ноты. Рита вздрогнула: она поняла, какую песню выбрал Илья.

― Жратый народище мацает свет, пузырные жопы, лихие дела. Я в лужу упал, чтоб не видеть ваш нет, но там отражаются ваши тела. ― Илья пел надрывно, отчаянно, отлично копируя экспрессивную манеру Егора Летова.

― Что этот мелкий себе позволяет! ― Адам уже заложил за воротник и теперь злобно поглядывал на истошно поющего Илью. Судя по Антонову, ему необходимо было с кем-то поругаться. Но Рита не собиралась давать ему такой возможности и шикнула, нагнувшись к самому уху Адама:

― Дайте мальчику спеть! Все мы когда-нибудь хотели, чтобы нас услышали.

― Поганая жизнь, поганая нить, козырная харя картавой толпы. Я лезу на стену, меня не убить, но я протыкаюсь на ваши пупы.

Рита чувствовала, что Илья не просто провоцирует «взрослое» сообщество биологов, слушавших его на удивление внимательно. У самой Риты на душе скребли кошки, будто она подбила Илью спеть нечто неприятное. Ведь она дала ему табы на выбор. Но ей отчего-то казалось, что свободного выбора в жизни у парня было немного. Рита оглядела собравшихся. Николай Фёдорович прихлёбывал чай, Катя и Миша Романовы усмехались, кивая Илье, Баринов, сгорбившись, не замечал, казалось, ничего, а молчаливая Елена рассеянно поглаживала округлый живот. Вот если с остальными Рите было всё более-менее ясно, то понять, кто такая Елена, она не могла. Спокойная, улыбчивая, она мало разговаривала и всё больше проводила время в доме Горыныча или уходила в лес, но никогда ― на луга за Курьинку. Что бы это значило?

― Могучие кучи, стальные ряды, на кухне свинеет моя одиночь. Кого-то убили, кого-то нашли, и снова свинеет моя одиночь.

Странные, многогранные, местами жутковатые строчки улетали во тьму, а Илья даже прикрыл глаза, но Рита видела, как он то и дело стрелял взглядом в Ярославу. А иногда чувствовала внимание на себе. Ох, Илья, чего же ты хочешь добиться? Что у тебя на сердце?

― Во имя идущих и обречённых, во имя орущих и запрещённых, во имя опасных, во имя заразных, во имя крамольных — ВО ИМЯ МЕНЯ!

Рита вздрогнула, понимая, что Илья сейчас допоёт, а она так и не поняла, что он хотел сказать. Я в лужу упал, меня не убить, во имя меня. Эти строки запомнились ей больше всего, врезались в память, оставляя мутный осадок и тянущее чувство беспокойства и надвигающейся беды. Неужели Евгений Николаевич, её Женя, тем самым летом чувствовал то же самое, когда она пела «Безобразную Эльзу»?

«Ты многое скрываешь, Илья, ― подумала Рита, глядя на парня, без зазрения совести наливавшего себе в исцарапанную подарочную кружку спирт. ― Что же ты ещё споёшь про себя?»

Она уже хотела аккуратно поинтересоваться у Ильи, чем его привлекла эта песня, но в этот момент Николай Фёдорович икнул и произнёс:

― Хорошо спел, Илюш. ― И повернулся к Рите. ― А за вами должок, Маргарита Алексеевна. ― Его глаза озорно блеснули. ― Что вы скажете про фольклор геологов?

Глава 7. Профессиональный фольклор

― Знаете, Маргарита Алексеевна, ― не дав Рите рта раскрыть для ответа, произнёс Николай Фёдорович, ― я уже лет двадцать наблюдаю печальную тенденцию: экспедиция окончательно становится командировкой, работой, и перестаёт быть образом жизни. Когда я был ребёнком, а потом студентом и молодым специалистом, люди проводили в археологических, геологических и биологических экспедициях два, три, даже по пять или шесть месяцев каждый год на протяжении десятилетий! Они чувствовали, по-настоящему понимали, что значит жить в поле, в лагере. И эта жизнь требовала выработки определённых правил. Откуда, молодые люди, вы думаете, появился профессиональный фольклор? А, Илюш? ― Алабаев испытующе посмотрел на Илью, успевшего затаиться в тенях вместе с гитарой.

― Правила надо было соблюдать, ― отозвался Илья, смело ответив на взгляд Николая Фёдоровича. ― У нас на Качурке, на стойбищах, а тем более во время аргиша, без соблюдения обычаев и правил — смерть. А ещё я слышал, что у альпинистов есть персонаж, наказывающий негодяев. Но мне никто про него подробно не рассказал. Вы знаете историю про этого героя, Маргарита Алексеевна?

Рите захотелось прикрыть глаза и тяжело вздохнуть. А ещё лучше покурить. Сегодня вечером все уже по многу раз обратились к ней, а ответить не давали.

― Если вы позволите мне вставить словечко, я вам всё расскажу. ― Рита отложила гитару, чувствуя, что петь уже не придётся. ― Понимаете, рассказы про «чёрного альпиниста» ― это не просто байка у костра для запугивания новичков. Это профессиональная история о тяжёлом труде. Потому что восхождение в горы ― это не шашлыки на даче жарить. ― Она на миг замолчала. Подмывало взять гитару и всё же наиграть пару бессмысленных мелодий. Просто перебирать струны, создавая особую атмосферу вечерних историй. Так она делала во всех лагерях, куда ездила в детстве.

― Есть две версии того, откуда взялся «чёрный альпинист». ― Рита с некоторым удовольствием отметила, что Илья тоже отложил гитару и подсел чуточку ближе, поманив за собой Инессу. ― По одной из версий некий альпинист заплутал в горах и умер от голода. Это к тому, что ходить в одиночку опасно. Все в группе должны быть на виду. ― Она строго посмотрела на Илью, который пожал плечами. Типа: «Ваше мнение учтено. Но следовать ему я, конечно, не буду». ― По другой версии его бросил отряд, чтобы не делиться припасами. Когда мне рассказывали эту историю, то уточняли, что альпиниста бросили, потому что он подвернул ногу. В другом варианте «чёрный альпинист» начал падать в пропасть, а его напарник, с которым он шёл в связке, перерезал верёвку. А как умирал «чёрный альпинист», это вообще отдельная песня. От мгновенной смерти от удара о камни из разряда: «Он упал и разбился в лепёшку!» до садистского смакования подробностей, как «чёрный альпинист» сломал обе ноги и пытался ползти, страдая от сепсиса, гангрены и питаясь мхом. Что он кричал, но его не слышали, потому что крик уносил ветер[36]. Вот вы усмехаетесь, Адам Евгеньевич, а девчонки на посвящении у нас рыдали! ― Рита повернулась к Антонову, который весь её рассказ качал головой и бросал тихие, но прекрасно различимые замечания о бредовости этой побасёнки. Рита знала Адама поверхностно, но в прошлые встречи и даже парочку совместных поездок он не вызывал желание набить ему морду.

Похоже, такие же чувства испытывал и Илья. Рита видела, что парень вот-вот скажет Адаму что-то в ответ, поэтому продолжила рассказ:

― В любом случае, «чёрный альпинист» ― это не привидение. Он всегда является во плоти и мониторит альпинистов на профпригодность.

― А вы сами встречали «чёрного альпиниста»? ― Илья явно старался не выглядеть заинтересованным, но по его осипшему голосу и пристальному взгляду Рита поняла, что ему не терпится узнать ответ. Но готова ли она рассказать о том, что было?

Рита вздохнула и провела ладонью по волосам. После своей первой летней практики она стриглась коротко, и Жене через столько лет разлуки очень нравилась её причёска. Для свадьбы Рита немного отрастила локоны, но с рождением Евы волосы стали больше выпадать, поэтому снова пришлось перейти на короткие варианты.

Рассказать о «чёрном альпинисте»… Илья, сам того не понимая, подкинул ей интересную задачку. Она ведь никому не рассказала про тот случай. Даже Жене. И вот теперь поведать о странном, с ноткой отчётливого безумия происшествии этим, кроме Ярославы, малознакомым людям? Только Каргина её точно поймёт. Потому что сама порой выдавала такое, от чего даже у закалённой полями Риты волосы вставали дыбом.

Илья продолжал прожигать её взглядом, словно бросал в душу Риты раскалённые угли. Она понимала, что он хочет услышать ответ. Ему это важно. Как будто он хочет прикоснуться к миру, который от него скрыт. Почувствовать себя частью чего-то большего. Влиться в компанию. Рита отлично понимала Илью, потому что сама была такой же. Вот и стала на годы Ритка-Два-Стакана. Наверное, с таким анамнезом можно рассказать про ту встречу в горах.

― Да. ― Рита посмотрела Илье в глаза, поймав искры бушевавшего в них пламени. ― Я встретилась с «чёрным альпинистом» лишь однажды. Это было моё седьмое восхождение и третье ― на гору Актру, самую высокую вершину Северо-Алтайского хребта. Там же находится самый большой ледник той системы.

Перед глазами, словно наяву, встали величественные заснеженные горы Алтая. Чёрно-бурые, отливающие синевой, закованные в густые облака вершины манили, казались такими близкими. Руку протяни — и коснёшься скальных выступов, ощутишь под ногами твёрдый ледяной наст, вдохнёшь жидкий, пронзающий горный воздух. Сколько ни дыши им, а всё мало.

― Сам по себе подъём несложный для тренированного и опытного человека. Вот зимнее восхождение ― другое дело, но мы отправились летом. Даже удивительно, что начальство разрешило мне сходить в отпуск в августе. ― Рита усмехнулась. За неотгулянные отпуска она получала столько же, сколько за статьи во втором квартиле[37]. ― Мы отошли от альплагеря и остановились на ночёвку. Так получилось, что в том году никто из нас в горы не ходил, вот и тренировали себя потихоньку, чтобы не схватить горняжку. А то головокружение и прочая прелесть от нехватки кислорода и перепадов давления ― так себе удовольствие.

Рита вспомнила, как первый раз оказалась в горах на второй практике. Сдуру не тренировалась, а потом всю первую ночь не сомкнула глаз, боясь не проснуться. Организм не адаптировался к низкому проценту кислорода, сердце стучало, как сумасшедшее, а короткие сонные отключки напоминали маленькие смерти.

― Мы как раз разбили лагерь возле Голубого озера. Цвет у него насыщенный, практически бирюзовый, а вода холодная до жути, не выше двух градусов. Группа отправилась окунуться, а я осталась приготовить ужин. Вы все были в поле и знаете, какими вкусными бывают простые трапезы после долгой дороги или тяжёлой работы. А в деревне мы ещё разжились фаршем из мяса яка, поэтому все согласились на макароны по-флотски. Вы не ели яка? Зря. Обязательно попробуйте: у его мяса насыщенный вкус, точно специй положили. Я сидела, помешивала на сковородке фарш, слушала тишину.

Как в городе Рите не хватало этой тишины. В горах, тундре да и вообще в экспедициях она словно возвращалась в прошлое. Откатывалась туда, где было так хорошо. Наверное, все эти годы она стремилась вернуться в степи Приазовья, где Женя, тогда грозный Евгений Николаевич, раскапывал трогонтериевого[38] слона.

― Возле Голубого озера альпинисты часто останавливаются на ночёвку. До восхождения, как мы, или после. А спортивные группы совершают радиальные маршруты для акклиматизации. Поэтому я и не удивилась, когда меня окликнул человек. ― Рита говорила, а волоски на руках вставали дыбом. Она не вспоминала об этой встрече долгие годы, но сейчас словно наяву увидела высокого подтянутого мужчину неопределённого возраста.

― В горах всегда принято здороваться, да и вообще очень развита взаимовыручка. Да и от озера маршруты расходились веером, так что было бы странным не встретить никого. Я поздоровалась в ответ и предложила незнакомцу присесть.

«Еда почти готова. ― Я указала на шкварчавший фарш и уже сваренные макароны. ― Если вы голодны и немного подождёте…»

«С удовольствием. ― Незнакомец улыбнулся тонкими обветренными губами. Он был бронзовый от загара и явно давно не мылся в бане: дух вокруг него стоял будь здоров. Я постаралась сесть против ветра. ― Как вам маршрут? Первый раз здесь?»

«В третий. Первое восхождение в этом году. Завтра собираемся подняться на Актру».

― Я положила в запасную тарелку макароны и горячий фарш. Некстати вспомнилось, что именно в эту миску мы клали еду для сами-знаете-кого. Можете потешаться, Адам Евгеньевич, но альпинисты верят в него всерьёз, ― произнесла Рита, глядя на скривившего козью морду Антонова. Желание всыпать ему по первое число никуда не ушло.

«Сыпуха там подвижная в этом году. И ледники ходят». ― Незнакомец посмотрел на меня, и стало как-то неуютно. Не могу объяснить, но было ощущение, что он видит что-то то ли за моей спиной, то ли во мне.

«Спасибо, что предупредили. ― Крутые скалистые склоны освещало высокое солнце, пахло фаршем, но ощущение странной нереальности не проходило. ― Мы будем осторожны».

«Я подстрахую. ― Он вернул мне тарелку и легко поднялся, закрыв собой солнце. ― Спасибо, Маргарита». ― Незнакомец уверенной походкой направился по тропе, а я так и осталась сидеть. И вдруг поняла, что он так и не назвался. И что я тоже не представилась.

Рита замолчала, не в силах совладать с севшим голосом. Она понимала, что история для не-альпинистов выглядит байкой, но по сосредоточенному взгляду Ильи поняла, что он внимает каждому слову. Ярослава смотрела на неё с земли и казалась вороной, присевшей в тенях.

― В этот миг я почти была уверена, что знаю, кто поел из тарелки, которая ему предназначалась, но всё ещё отказывалась верить. Я кинулась по тропинке за успевшим скрыться из виду незнакомцем и… никого не увидела. Он пропал. Ни лагеря, ни тени, ни силуэта вдалеке. Никого. Как будто его и не было. Но испачканная миска говорила об обратном.

В тот вечер Рита ни с кем не разговаривала и отвечала невпопад. Только курила одну «Marlboro» за другой и смотрела в небо. Рассеянно помыла тарелку и убрала подальше: сегодня оставлять еду не было смысла. Он уже поел.

― А на следующий день мы поднимались по леднику. ― Рита потёрла пальцы, наяву ощущая дыхание холода и обманчивый солнечный свет. ― Группа разбилась на две связки, и мы шли потихоньку: на ледниках много скрытых трещин, заметённых снегом. В одну такую я и провалилась. ― Она на миг прикрыла глаза. Даже в свете костра ей мерещился звук оборвавшейся верёвки и разрывающее нутро чувство падения. ― Я не могла ни за что зацепиться. Ледяные стены далеко, сколько падать ― неизвестно. Не скажу, что у меня жизнь пронеслась перед глазами, я вообще не понимала, что происходит. Даже когда меня подхватил порыв ветра, неизвестно, откуда взявшийся в расселине, я не могла ничего сообразить. Будто кто-то схватил за верёвку и поддержал меня. А потом понёс наверх.

«Лети, птица, выше мне тебя не забросить!» ― провыл ветер голосом безымянного сотрапезника.

― Я висела на обрывке связки ни жива ни мертва. И остальные в четвёрке были не лучше: бледные, напуганные, хоть и бывалые. Не знаю, слышали ли они голос, но то, что видели, как меня подняло порывом ветра на снег, на который я легла, это знаю точно. Мы не обсуждали тот случай ни разу после восхождения. Не сговариваясь сделали вид, будто ничего не было. Но я знаю одно: в тот день Маргарита Алексеевна едва не вступила в клуб «Двадцать семь».

― Красивая история, ― произнёс Адам. За рассказ он успел пару раз выпить. ― Но, при всём уважении, Маргарита Алексеевна, это ерунда и вполне объяснимо с научной точки зрения. Не бывает такого, чтобы являлись привидения, а тем более как-то спасали живых. Оставьте эти байки для восторженных новичков.

― А я вот думал раньше, что не бывает такого, когда посланный за водкой человек выпивает всё один, ― вдруг усмехнулся Николай Фёдорович. ― Помните, как в монгольской экспедиции отправили вас за живой водой? Сами же говорили, что «Чингисхан» пьется, как вода, вот вы, Адам Евгенич, и не заметили, как оприходовали целый ящик!

Адам поперхнулся очередной стопкой спирта, а Илья заржал в голос. Антонов, явно стараясь реабилитироваться в глазах ухмыляющихся коллег, набросился на парня:

― Посмейся ещё тут, сопляк! Никакого уважения к старшим, и как только тебя воспитывали…

― А вы мне не отец, чтобы указывать, как себя вести. ― В голосе Ильи клокотала ярость, Рита видела, как он сжимает кулаки. Показалось даже, что тени за его спиной стали гуще или просто последние сполохи заката исчезли за горизонтом. ― Мои родители умерли, когда я был маленьким. И воспитывали меня в детском доме. А уж как — перевоспитывать поздновато.

Илья произнёс это и как будто сразу потух. На его плоское лицо набежала тень. Он явно готов был спорить до последнего, но Рита чувствовала, что слова дались парню нелегко. Зато это многое объясняло: нелюдимость, желание доказать свою самостоятельность и испорченные вещи. Илья расковырял кружку, чтобы никто на неё не покусился и не присвоил новенький подарок.

Рите не то чтобы было жаль Илью, просто часть его странностей встала на свои места. Адам явно хотел что-то ответить и на это, но его опередил гортанный голос Ярославы:

― Пацана нэ понять, эсли сам чэрэз такоэ нэ прошёл. ― Она села, глядя то на Адама, то на Илью. При свете костра её глаза казались темнее ночи, а две косы подчёркивали азиатские черты круглого лица. ― Когда тэбя бьют за то, что ты нэ такой, а ты эщё сильнэй бьёшь в отвэт. В посёлкэ, гдэ я жила в дэтствэ, нэ было школ. Поэтому всё врэмя, кромэ лэта, мы ― шорскиэ дэти ― жили в интэрнатэ. А с двэнадцати лэт я вообщэ туда пэреехала. Другие остались в посёлкэ ― продолжать сэмэйноэ дэло охотников, а моя мать Айнура отправила мэня учится дальшэ. «Учись, Ярэ», говорила она. «Учись всэму, что даёт мир».

Ярослава в упор посмотрела на Илью, и Рите на миг показалось, что они удивительно похожи, словно были матерью и сыном. Она моргнула, и наваждение пропало, а Илья произнёс:

― Вам не идёт меня защищать, Ярослава Ростиславовна. Я в защите не нуждаюсь. ― Он поднялся и направился к своей палатке.

― А, пусть уходит, ― махнул рукой Адам. ― Наташенька, куда ты собралась? Не надо возвращать его. ― Он взял за руку Наташу, которая, судя по измученному лицу, просто хотела пойти спать. Нехлюдова с выражением неописуемого удивления и даже разочарования посмотрела на Адама и убрала руку. Рита прикрыла глаза: эти двое сегодня явно будут громко ссориться.

* * *

Наташа вернулась на биостанцию вспотевшая, с полными сапогами воды, но довольная. Она целый день бродила по озёрам-старицам и нашла большую популяцию краснокнижного водяного папоротника ― сальвинии. Наташа промокла, пока лазала в озеро, и знала, что завтра с непривычки у неё будет болеть всё тело. Но чувство выполненного долга будоражило, заставляло нестись в «Лосиную Курью», как на крыльях.

Наташа перекладывала гербарий под мерное тарахтение генератора возле дома Горыныча и слушала скрип коростелей, бродивших по пойменным лугам за Курьинкой. Надо бы сходить туда, пока отряд на биостанции: старые карты говорили, что именно там шли интенсивные вырубки. Значит, теперь здесь богатая вторичная флора, а на экотонах[39] вообще можно обнаружить хоть чёрта с рогами.

Адама Наташа не видела целый день и успела соскучиться. Вчера на костре он хоть и выпил, но вёл себя прилично. Не считая падения в костёр после песни Громовой. Но Наташа и сама была не в себе, поэтому не осуждала Адама.

Он ждал её в тени домика, когда она закончила с гербарием и решила пойти к остальным. Наташа уловила его особенный запах: табак, смешанный с рекой, банным мылом и ноткой спирта. Поцелуи Адама отдавали мятой, когда он завёл Наташу за домик и заключил в объятия.

― Нас увидеть могут, ― пробормотала, борясь с хихиканьем и возбуждением, Наташа. Она прислонилась спиной к нагревшейся за день бревенчатой стене, и теперь шершавое дерево врезалось в лопатки. Наташа запрокинула голову, пока Адам целовал её шею и поглаживал бёдра в сгущающейся тьме. ― Адам, ну серьёзно. ― Он уже не просто ласкал её, а собирался продолжить прелюдию. ― Давай после костра. Они все лягут, а мы с тобой уединимся. И вообще, ― ох, как она боялась услышать ответ, ― ты поговорил с моим папой? Что он сказал?

― Что мы ― люди взрослые и неженатые, поэтому можем делать, что вздумается, ― отозвался Адам, проведя ладонью по волосам. Чувствовалось, что этот разговор ему не очень понравился. ― Ничего против не сказал. Но и рад особо не был.

― Ну вот и хорошо. ― Наташу немного, но отпустило. Папа не против, и замечательно. Скандалить и портить жизнь не будет. Наташа и не ожидала этого, но опасалась, ведь всяко бывает. Улыбнувшись, она подалась вперёд и поцеловала Адама, вложив в прикосновение всё своё «спасибо». ― А теперь пойдём.

― Как скажешь, Наташенька. ― По Адаму было видно, что ему хотелось продолжения, но он явно постарался скрыть досаду. ― Этим алкоголикам лишь бы нажраться и песни поорать.

― Почему ты их постоянно ругаешь?

― Я говорю, как есть. ― Адам провёл по волосам и посмотрел на мелькавшие возле костра на берегу тени. ― Пойдём, а то они сейчас весь спирт выпьют!

Как оказалось, весь спирт был не прочь выпить сам Адам. Наташа много раз бывала с ним на выездах, но никогда Адам не пил так много, и не цеплялся ко всем подряд. Вот и сейчас, после колоритной, но мерзковатой песни Ильи, он то и дело порывался начать скандалить. Наташа сидела на скамейке, ноги не доставали до земли, и это ощущение провала расползалось на всё происходящее. Наташа не могла при всех одёрнуть Адама, это было бы невежливо. А когда он подсаживался особенно близко, лаская в темноте её спину и ягодицы, и вовсе хотелось отодвинуться от него. Наташа не понимала, что нашло на Адама.

Рассказ Маргариты Алексеевны она слушала, затаив дыхание. А когда Адам вновь начал высказываться, тихо прошептала:

― Адам, ну пожалуйста, хватит.

― Наташенька, но это же чушь несусветная! Я не ожидал такого от Маргариты Алексеевны! ― горячо зашептал Адам, дыхнув выпитым спиртом. ― И чего вас всех потянуло на чертовщину?.. Будто сами не знаете, чем это обычно заканчивается. ― Он отвернулся, выпил ещё стопку, налил следующую, и тут в разговор вступил Николай Фёдорович со своим водочным разоблачением.

Наташе захотелось фейспалмнуть. Чёрт возьми, зачем Адаму понадобилось обманывать? А папе ― сообщать об этом. Пьянка приобретала всё более неприятный оттенок, и Наташе хотелось уйти. Она бы и ушла, как раз Айвазов удалился, но Адам остановил её. И с чего-то решил, что она хотела остановить парня.

― Я устала и хочу спать. ― Наташа высвободила руку, которую сжал в горячей ладони Адам. ― Я сегодня набегалась по пойме. А ты только советы по федеральным законам давал и квас пил.

― У нас на биостанции существует примета, ― неожиданно произнёс Баринов, на которого Наташа совершенно не обращала внимания. Она о нём попросту забыла. ― Если кто-то говорит, что надо поставить квас, вскоре начинается дождь. Поэтому мы не произносим слово на букву «к». ― Баринов усмехнулся в бороду, а Адам пренебрежительно фыркнул:

― Ещё один сказочник.

― Я не накликаю беду с квасом, Илья Николаевич, ― поспешила успокоить Баринова Наташа.

Она чувствовала себя так, будто ей плюнули в душу. Быстро развернулась и пошла в домик, поймав напоследок быстрый, но внимательный взгляд Елены ― той самой телеутки, имя которой Наташа вчера не запомнила.

Уже в домике она сбросила одежду, ругнулась, пока стаскивала резиновые сапоги, и забралась в спальник с головой. Неясная обида клокотала в душе. Адам вёл себя отвратительно, напился, как свинья. В сущности, какое Наташе дело, но, чёрт возьми… Когда он так пренебрежительно отзывался о необычных историях и приметах, Наташе казалось, что Адам оскорбил её лично, а также всю её семью.

Она почти задремала, когда у домика раздались нетвёрдые шаги, а в дверном проёме возник Адам, принеся запах реки и перегара.

― Я с пьяным спать и целоваться не буду, иди к себе! ― яростно произнесла Наташа, путаясь в спальнике, но всё же подходя к двери, выбравшись из мешка. ― Адам, веди себя прилично и иди проспись!

― Я не мог на трезвую голову слушать эту чушь, ― невнятно произнёс Адам, пошатываясь и опираясь о дверной косяк. ― А ты им ещё веришь… Врут они всё. Меня надо слушать, меня…

― Не нажрался бы ты, послушала, ― отрезала Наташа. ― Адам, пожалуйста, отправляйся к себе.

― Наташенька. ― Адам прижал её к себе, так, что она даже вдохнуть не успела. ― Умоляю, не слушай их…

― Кто-то идёт. ― Наташа с трудом отодвинула от себя икнувшего Антонова и как раз вовремя: на тропинке показался Баринов. ― Илья Николаевич! ― Она поняла, что вот оно ― спасение. ― Адам Евгеньевич домиком ошибся, заберите его, пожалуйста, он же ваш сосед. ― Впихнув совершенно потерявшего равновесие Антонова в мощные руки Баринова, Наташа отступила, наблюдая, как Илья Николаевич тащит Адама в домик, а тот что-то горячо и неразборчиво ему втолковывает.

Она захлопнула дверь и вздохнула. На душе скребли кошки.

Глава 8. Тяжёлая шаманская доля

― …Ярослава Ростиславовна у нас любит встречать иностранные делегации, особенно немцев и чехов. Одну команду она традиционно возила по экскурсиям, осуществляла вино-водочное представительство, а когда холодало ― шли дожди всё лето ― предлагала немцам выпить «по чуть-чуть». И когда они в следующий раз приехали, то приветствовали её возгласами «О, По-Чуть-Чуть»! — Инесса похоже передразнила немецкий акцент.

Ярослава дёрнулась и резко села. В домике Горыныча было накурено, будто его хозяин на самом деле был волшебным змеем. Дымил он и правда за троих.

После костра, закончившегося небольшим скандалом, Ярослава осталась с Горынычем и Леной, упустив из виду Инессу. А та видимо, уже давненько обсуждала с кем-то мать.

― Она их встречала в национальном костюме? ― Ну конечно, как без Айвазова. Ярослава прислушалась, с изумлением и вспыхнувшим подозрением уловив металлическое позвякивание и сухой перестук костей.

― Ой, нет. Хотя показное камлание она устраивала. Тупизм.

― Я представляю, как это было! ― гортанно засмеялся Айвазов и произнёс, подражая говору Ярославы: ― Духи-помощники и Эрлик, помогитэ нам выпыть вэсь кафэдральный спырт!

― Ты бы, Айвазов, нэ шутил про Эрлика. Хозяин нижнэго мира нэ любит тэх, у кого ума нэту, один овёс в головэ. ― Ярослава едва ли не ветром вылетела на крыльцо и, перегнувшись через перила, в упор посмотрела на Инессу и Айвазова.

Эти двое расположились на безопасном расстоянии от собак Горыныча и забавлялись, примеряя Ярославин шаманский костюм. Видимо, дочь притащила его из домика. Сейчас Айвазов напялил шабур[40], подпоясав его неправильно ― на левую сторону, и старался пристроить на большой голове шапку, которая явно была ему мала. Инесса рассеянно постукивала по бубну-тууру. Хорошо хоть посох не нашла, коза.

― Мам… ― Дочь явно растерялась, и Ярославе стало даже приятно от удивления на бледном, так непохожем на её собственное, лице. ― Уже утро?

― Инэсса, ну ты жэ нэ отслэживаэшь измэнэния окружающэй срэды! ― Ярослава спустилась с крыльца и сдёрнула с Айвазова свою шапку. ― Как тэбэ костюмчик? Сидит?

― Тяжёлый, ― зыркнул на неё Айвазов.

― А ты думал, быть шаманом лэгко? ― усмехнулась Ярослава, наблюдая, как пацан стягивает шабур. ― Кам кеби у шорского шамана шестнадцать килограмм весит.

― Стирать его не буду, он чистый, ― упрямо произнёс Айвазов, отдавая Ярославе костюм. Она видела, с какой жадностью пацан рассматривает вышитый ракушками-каури воротник, перья беркута на плечах и бусы из кости сохатого.

― Стирать ты будэшь кое-что другоэ, ― отозвалась Ярослава. ― Ты жэ говорил, что карты ― нэ для тэбя и хочэшь покопать. Вот и поэдэшь с Михаилом Михайловичем и Маргаритой Алэксэвной к писаницэ ввэрх по тэчэнию, к истоку Мельничихи. Будэшь искать нэотмэчэнныэ на старых картах фрагмэнты. И ты, Инэсса, тоже поэдэшь. Послэ завтрака. ― Она едва сдержалась от ухмылки, глядя, как Айвазов и дочь не знают, радоваться им или огорчаться. ― Эсть полэвая, стэпная, городская и дачная археэология. Вы займётэсь полэвой.

― Я не поеду! ― возмутилась явно больше для вида Инесса. ― Я пока даже не археолог! Только документы подала.

― Покатаэшься на лодочкэ. И осторожно: там мэсто нэхорошэ, ― Ярослава недобро усмехнулась. ― Догадаэтэсь потом, почэму. Почувствуэтэ сэбя в моэй шкурэ, когда вокруг ничэго нэ понимающиэ дички, а вы ― их эдинствэнный шанс.

При упоминании «дичков» Инесса потупилась, а Айвазов впился в Ярославу взглядом. И в гляделки, и на гитаре пацан играл отлично. Глазки не ломал о взрослых и пальцы не резал о струны.

Рановато они все начали ругаться, всего третий день экспедиции пошёл. А ведь опытные полевики, знают, что к чему. И не месяц же в глухомани. Ярослава закурила, войдя в аил. Склоки, Нехлюдовское шатание в пойме Курьинки в первый же вечер, беременная Лена ― происходящее не то чтобы не нравилось, но настораживало. И духи-помощники как назло молчали, словно напуганные чем-то. Или кем-то. Ярослава надеялась, что всё это ― паранойя, а не ведовское чутьё.

Она пробовала посмотреть на Наташу через мережку и видела туман, полную луну, слышала скрип деревянного колеса. А ещё ругань и плеск воды. Картины были размытыми, словно через мутное стекло, а Риту Ярослава вообще не могла уловить. Впрочем, как и Айвазова.

Перед глазами встало печальное лицо Инессы, когда Ярослава затронула тему дичков ― обычных людей, не обладавших колдовскими и ведовскими способностями. Она старалась не употреблять это слово, ведь её дочь, как ни крути, была почти дичкой. Слабенькие способности, ни тени шаманской болезни что в детстве, что в юности, пустая тонкая мережка и полная нечувствительность к родной земле.

Ярослава, затянувшись, вспомнила, как старалась пробудить в дочери силу. Постоянно проводила с ней время, брала на работу, в экспедиции, водила в садик только когда совсем не могла остаться с Инессой на весь день. Они вместе собирали травы, в которых дочь более-менее разбиралась, учили активные точки человеческого тела, но дальше Инесса не могла продвинуться. Духи словно не замечали её, а земля и горы едва отзывались на присутствие младшей Каргиной.

«Надо было оставить всё, как есть. Не Инесса, так её дочь будет моей наследницей. ― Ярослава сжала привычно наливавшиеся болью виски. ― Дала бы ей идти своим путём. Айна, поздно спохватилась!»

Инесса под присмотром закончила школу, а потом взбрыкнула и наотрез отказалась идти по стопам Ярославы. Со скандалом уехала в Новосвирьск и вела там, судя по Инстаграму, где она пыталась заблокировать мать, разгульную жизнь. Студенческие вечеринки, общажные пьянки, малоприятные парни и мужчины постарше. Инесса развлекалась два года, а потом в меде началась биохимия. Дочь на ней завалилась и отчислилась, вернувшись домой и через губу согласившись поступить на археолога.

«Покатается с Романовым и Ритой, ума хоть наберётся, ― подумала Ярослава, глядя на тёмные воды обмелевшей без дождей Карасу. ― Непонятно, как они пойдут с таким мелким фарватером, но да ладно. Потаскают лодку ― тоже полезно. Бурлаки на Волге, архи на Карасу. Ещё и Рита им споёт».

При мысли о пении Риты Ярослава нахмурилась и прикурила вторую сигарету. Сибирские шаманы за десять минут камлания достигали такого транса, который мастера дзен добиваются после шестичасовой практики глубокой медитации. Переиграли и уничтожили, ха-ха. Но смех смехом, а хотела бы она знать, что такого делает Громова, что все от её голоса входят в транс за тридцать секунд?

* * *

Коренной берег Карасу, сложенный из базальта, поднимался отвесной величественной скалой над гладью обмелевшей реки. Рита стояла по колено в воде и, запрокинув голову, смотрела на уходящие в небо плиты, испещрённые петроглифами. Прохладная вода сжимала ноги сквозь резиновые сапоги, а речной воздух заставлял дышать глубоко и беспричинно улыбаться. Рита оглянулась на Мишу Романова, который с помощью Ильи вытаскивал лодку на крохотный галечный берег, затянутый ивняком.

― Инесса, ты разбираешься в наскальных рисунках? ― Рита посмотрела на стоявшую рядом младшую Каргину.

До поездки Рита не оставалась с Инессой надолго и не могла внимательно рассмотреть её. Теперь же точёное лицо, глубокие серые глаза и улыбка казались ей знакомыми. Точно она видела кого-то, удивительно похожего на Инессу. Быть может, Рита знакома с её отцом? Ярослава никогда о нём не рассказывала, даже вскользь не упоминала.

Хотя очень «шорское», нелепое отчество Инессы Генриховны навевало мысли об археологе Мише Генрихе, который в девяносто шестом году был у Евгения Николаевича на посылках в экспедиции и честно старался не бухать. А еще в двухтысячном Ярослава с Генрихом так двусмысленно переглядывались под медовуху…

― Приходится, ― пожала плечами Инесса. И в этом жесте Рите почудилось узнавание. Она точно знала человека, который делал так же. Генрих подобным образом показывал, что пьёт только в поле. Тупизм, о чём Рита только думает! ― Четвёртый век до нашей эры, неолит. Ярослава Ростиславовна говорила, что сначала эти рисунки наносились охрой, а затем уже выбивались резчиком. Поглядите, зеленоватый изнутри камень отлично обрисовывает очертания. ― Младшая Каргина указала на самые нижние петроглифы, которые, судя по всему, даже в прошлом не затоплялись при половодье. ― Нам бы подняться повыше…

― У меня есть снаряжение. ― Илья бесшумно возник за спиной Риты. ― Полезете, Маргарита Алексеевна?

― Да. Подстрахую тебя.

― Правило есть правило, ― отозвался Илья. ― Хоть в страховке я не нуждаюсь.

Рита закрепилась на страховочной системе и внимательно следила, чтобы Илья, выбравший для исследования самые труднодоступные участки писаницы, никуда не терялся из поля зрения. Он стоически вытерпел, пока Рита проверяла его крепления и карабины: она обязана была убедиться, что парню ничто не угрожает. На скалах он вёл себя опасно и вызывающе, Рите казалось, что в любую секунду Илья может сорваться, но он, казалось, совершенно не боялся разбиться.

Глядя на него, Рита не представляла, что будет, если Ева выберет профессию геолога или палеонтолога. Она и сейчас, наверное, излишне переживала за дочь. На связи они не были всего три дня, а Рите уже казалось, что прошла целая вечность. И она ― свободная птица Рита Громова ― парит возле древних рисунков и ни о чём не думает.

Рита мало разбиралась в археологии, просто рассматривала писаницу, подмечая то летящую птицу, выбитую резкими линиями и покрытую мелкими насечками, то бегущего лося, то людей, вскинувших руки, словно они радовались или приветствовали кого-то, то полную людей лодку. Рита помнила, что старый археолог Сергей Сергеевич, с которым она познакомилась на своей первой практике, говорил за рюмочкой коньяка, что древние люди использовали писаницы для гадания. Наверное, всё то, что заметила из нарисованного Рита, это хорошо. Интересно, что же увидел Илья?

Она обернулась и, прищурившись, разглядела, как Илья сосредоточенно фотографировал группу бежавших вверх по скале лосей и… чёрные кресты. Что-то нехорошее, будто туча, шевельнулось в груди, и Рита поспешила отвести взгляд. Конечно, Илья просто выполнял поручение, но чем-то эти кресты ей не понравились. Даже смотреть на них не хотелось. Как жаль, что этот реликт в обозримом будущем уйдёт под воду, если строительство водохранилища возобновят.

Рита не стала спрашивать у Ильи про кресты, и чем они его так заинтересовали, что он крутился возле них с полчаса. Просто заметила, что стоит сворачиваться и разбивать лагерь. Илья кивнул, быстро, словно белка, спустился вниз и, вытерев пот с лица ― солнце нещадно припекало — стянул рубашку через голову.

― В тайге клещи, закусают, ― заметила Рита. Илья освежался, а она неожиданно обратила внимание на резкие чёткие линии, покрывавшие его, спину, грудь и плечи. Рисунки складывались в причудливый этнический орнамент, и на секунду Рите показалось, что она понимает, о чём они говорят. ― Интересные татуировки.

― Меня не закусают, ― мотнул головой Илья. ― А это ― защитные знаки, у эрси такие делают. Мне их дед из соседнего стойбища наколол, когда я был маленьким и жил с семьёй.

После вчерашнего признания о сиротстве, Рита не стала расспрашивать Илью о его семье. Видела, что парень пока не готов об этом говорить. Но всё равно про себя удивилась, как ребёнок выдержал нанесение стольких татуировок. Учитывая, что делали их, насколько она помнила, с помощью нитки, натёртой углём, которую пропускали под кожей. Илья вообще постоянно подкидывал загадки, оставался вдали от всех, но Рита чувствовала, как он тянется к народу. По крайней мере, к ней самой и Инессе с Ярославой. Хоть последняя и не особо его жаловала, скорее испытывала.

В тайге было жарко, но приятно пахло растениями и хвоей. Рита, Романов и Инесса обливались потом, но не снимали энцефалиток: получить укус клеща никто не хотел. Илью же, казалось, совсем не заботили энцефалит и боррелиоз. Он шёл, деловито заглядывая под смешанную с листвой хвою: искал маслята. Рубашку Илья всё же надел, но Рита была уверена, что парень нацеплял с десяток кровососов.

Июльские сумерки упали быстро, заполоняя лес косыми тенями. Решено было остановиться на ночлег на небольшой поляне, выходившей к Карасу. Рядом приветливо журчал стекавший с хребтов Подковы ручеёк, а синицы пели в кронах.

Пока Рита и Илья ставили палатки, Романов и Инесса насобирали хвороста. И тут чёрт, не иначе, дёрнул Инессу обмолвиться, что совсем недалеко, Ярослава Ростиславовна говорила, есть поляна маслят.

В тот миг, когда Илья и младшая Каргина скрылись за переплетением осин, черёмухи и елей, на Риту навалилась странная тоска. Даже не тоска, а зуд между лопаток, предчувствие, что не стоило отпускать детей одних. Да, идти недалеко, ребята воспитаны улицей и полем, но ощущение тревоги, надвигающейся опасности не хотело отпускать.

― Здесь много медведей? ― Рита обернулась к Романову, чистившему картошку для супа.

― Выше на хребтах у истока Мельничихи хватает, ― отозвался Романов, поднимая на Риту взгляд. У него оказалось простое широкое лицо и щербина между передними зубами. Крепкий и загорелый, с короткими мощными руками, он сам в какой-то степени походил на медведя или росомаху, но при этом Рита ощущала рядом с ним уверенность. ― А вы тоже это чувствуете?

― Что? ― Рита не хотела признаваться, что поняла.

― То. ― Не отвлекаясь от картошки, Романов продолжал: ― Эту поляну я знаю, идти недалеко. Но мимо Холодного Плёса. Про него рассказывал Алабаев ― там воздушная могила чёрного шамана. И я бы туда не пошёл ни за какие шиши… ― Его прервало тихое угуканье, раздавшееся в кронах. Рита резко повернулась, жалея, что не переложила в карман куртки «Осу». С другой стороны, какой толк от ракетницы против… этого. На ветвях пихты покачивалась разнопёрая кукша и рассматривала людей тёмными глазками.

Сердце замерло, а всколыхнувшаяся память подкинула подробности рассказа Николая Фёдоровича. Тут же вспомнился ветер «чёрного альпиниста», старый нож, полетевший в пылевой вихрь годы назад, и давящее на виски ощущение, что было что-то ещё, но вот вспомнить не получалось.

Рита глубоко вздохнула и сжала кулаки. Это место «плохое». Кабинетные любители бюрократии и ковыряния в носу всегда только посмеивались над подобными заявлениями полевиков, но Рита точно знала, о чём говорила. Хорошо, что они здесь на одну ночь.

Вопль дурниной и отборная ругань заставили обернуться и, распознав голоса Ильи и Инессы, ринуться им навстречу. С ребятами Рита столкнулась на полдороге. Оба выглядели бледными, Инесса тяжело дышала. Илья пытался казаться невозмутимым, но был весь перепачкан то ли в земле, то ли в золе.

― Что случилось? ― Рита незаметно завернула за спины ребят и пошла следом.

― Набрали грибочков! ― Инесса с досадой потрясла пустым пакетом. ― Они то ли не выросли, потому что дождей нет, то ли мы не туда вышли. А может, обманули, что тут грибное место. ― Она недовольно засопела, намекая на мать. ― Илья предложил пойти дальше, мы вышли к сосняку. Ну как сосняку, три сосны стоят в середине круга голой земли. И тут Илью потянуло к деревьям. А там гроб. Блядский берестяной гроб, про который дед Алабаев рассказывал!

― Я посмотрел, что в гробу, ― вдруг произнёс Илья. ― Забрался на сосну, но, наверное, от тряски гроб накренился, и на меня из него высыпался какой-то чёрный прах.

― Поэтому ты весь чёрный, будто в саже измазался? ― Рита внимательно посмотрела на Илью, который ответил ей неожиданно испуганным взглядом расширившихся глаз. Ни говоря ни слова, он побежал к ручью умываться.

Отправив Инессу в лагерь ― сообщить Романову, что грибов не будет — Рита осторожно последовала за Ильёй. Тот стоял возле ручья на коленях и с остервенением оттирал прах, который, точно смола, растекался по его коже, будто мылился и не хотел отмываться.

Рита хотела уже предложить Илье мыло, но тут её взгляд упал на искажённое отражение парня в воде. Всё тот же Айвазов, только старше, и не в энцефалитке и рубашке, а в шаманском обрядовом костюме. И, судя по куче костяных фигурок на шапке и бубне, для путешествия в нижний мир. Это было настолько странно, что Рита смогла только тихо спросить, плохо соображая, зачем это делает:

― Илья, что это значит? ― И указала на воду.

― Сам не знаю, ― глухо отозвался парень. Прах, наконец, отмылся, и с каждой каплей странное отражение мутнело и превращалось в обычного Айвазова. Илья ничего не говорил, Рита не спросила, но отчётливо почувствовала, что здесь и сейчас парню очень и очень страшно. Вот что значит побывать в шаманской шкуре.

Глава 9. Избушка-на-курьих-ножках

Четвёртый день экспедиции начался для Наташи не с завтрака, а с попыток хоть как-то удержать голову и не поворачивать шею. После ссоры с Адамом она забыла затопить печку, а Каргина и Громова не пришли ночевать. Поэтому к утру, несмотря на июль, домик остыл, и Наташу заклинило. Плечо тянуло, хорошо хоть, голова не болела. Кое-как переодевшись и ругаясь сквозь зубы, она отправилась на кухню, надеясь, что не сильно опоздала на завтрак.

На кухне обнаружилась безмятежно курившая крепкую «Приму» Ярослава Ростиславовна и составлявший ей компанию Баринов, почему-то хмурый. Рядом довольный, полный энергии папа протирал походные бинокли и слушал записи голосов птиц Сибири.

― На маршрут со студентами-орнитологами пойдём, ― жизнерадостно сообщил папа, завидев Наташу и пододвинув ей полную тарелку пшённой каши. ― Еда не должна была остыть, я на предпечник её ставил. Маршрут я уже прикинул, часа четыре проходим, не меньше. В средней полосе мы уже пропустили самую уразу учётов на гнёздах, но здесь укладываемся. Садовые славки и чечевицы орут как не в себя.

― Зачем тебе, Николай Фёдорыч, тащить детей на маршрут? ― хмыкнул Баринов. ― Кольцевание ― прекрасный метод учёта, информативности в нём больше.

― Это если говорить об определении вида, ― отозвался папа. ― А нам-то численность и плотность населения нужны! Нам же потом ещё генеральный отчёт писать о состоянии фауны…

― Интересно получается, Коль: тридцать лет назад мы были готовы на всё, лишь бы не допустить постройки ГЭС. ― Баринов вдруг посмотрел собеседнику прямо в глаза. ― Я отдал самое дорогое, что у меня было. А когда обрёл снова, всё опять возвратилось на круги своя.

― Илья Николаич, вот не надо, ― быстро произнёс папа, бросив взгляд на Наташу, которая с интересом прислушивалась к разговору. Сколько же всего происходило в «Лосиной Курье», что до боли напоминало «Тайгу». ― Сам знаешь, что это случилось бы рано или поздно. У всех договоров есть сроки.

― Ай, смотритэ, Адам Эвгэнич проснулся! ― вдруг усмехнулась Каргина, указывая самодельным деревянным мундштуком на тропинку.

Наташа обернулась и едва не застонала от боли: шею свело, в голову стрельнуло, а перед глазами заплясали разноцветные звёздочки. Адам шёл, засунув руки в карманы камуфляжных брюк. По его волосам и лицу на рубашку стекала вода: должно быть, он пробовал освежиться.

― Кашки? ― заботливо осведомился Николай Фёдорович, когда Адам присел за стол. Вроде подальше от Наташи, но так, чтобы в случае чего пододвинуться.

― Ой, Николай Фёдорович, спасибо, что подогрели! ― выдавил из себя Антонов. ― Пивка бы или квасу, ― уже тише пробормотал он, убирая с лица влажные волосы и явно не без усилий проглатывая ложку пшёнки.

― Сейчас. ― Наташа поднялась и, не глядя на Антонова, плеснула ему в кружку с надколотым краем вчерашний квас. ― Пейте.

― Спасибо, Наташенька. ― Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Адам быстро тронул Наташу за запястье другой рукой. По его губам она прочитала «Извини». ― Я хотел сегодня описания заросшей вырубки на экотонах за Курьинкой сделать. Составишь мне компанию? Ты же хотела гербарий там собрать?

Наташа едва кивнула, прикидывая, как будет корячиться с такой шеей. Но сходить всё равно надо. Тем более что скоро они поедут на Низкий кряж, и надо всё успеть сделать здесь. Она и так потратила много дней на всякую ерунду. Куча дел, и ни одно не получалось довести до конца. И прежде всего, разобраться в отношениях с Адамом.

В сторону Курьинки за шлагбаум Наташа ещё не ходила. Биостанция, как и «Тайга», обладала удивительным свойством замыкать жизнь на себе. Чтобы выбраться за территорию требовалось приложить немало усилий, заставить саму себя пойти куда-то, когда на стационаре, казалось бы, работы полно. Многие так и поступали, поддаваясь очарованию затворничества, но Наташа собирала гербарную папку и упорно шла за пределы маленькой общины биологов. И каждый раз получала заряд новых впечатлений.

Вот и сейчас Наташа шагала по укатанной «УАЗиком» дороге к шлагбауму. Кое-где колея оползала глиной, а высокое разнотравье шумело под лёгким ветром. Злаки и мышиный горошек с крапивой и вьюнком будто тихо переговаривались, Наташе казалось, что она почти различает в этом шёпоте слова. Хотелось свернуть с дороги и уйти на луг, остановиться там, вслушиваясь в шелест диких трав.

Остановилась она только у шлагбаума, чтобы протиснуться через узкую калитку, и тут её взгляд упал на тотем. Лось смотрел вдаль спокойно и, как сейчас показалось Наташе, строго и немного печально. Этнический орнамент притягивал взгляд, а на рогах тотема колыхались новые красные и белые ленты, а одна ― синяя. Наташа не помнила, что значат цвета лент у коренных народов республики, и решила спросить потом у Ярославы Ростиславовны.

«Кто же так следит за лосем? ― подумала Наташа, глядя на тотем. Не совладав с собой, она протянула руку и коснулась нагретой солнцем древесины. Берёза тут же словно отозвалась на прикосновение, зашептала-запела, подобно травам на лугу. ― Наверное, это дело рук Елены. У телеутов синие ленты, кажется, что-то значат. Но что? Кто же ты такая, Елена? Почему молчишь и сидишь здесь, беременная? Кто тебе Баринов? Не он ли причина твоего молчания?..»

― М-да, здешние биологи напрочь погрязли в суевериях. ― Наташа вздрогнула и отдёрнула руку от тотема, тут же замолчавшего. Или ей показалось? Она совсем забыла про Адама, который, щурясь под козырьком кепки, сидел на шлагбауме и ждал Наташу.

― Развлекаются люди, как могут, ― отозвалась она. ― Тебе-то какая разница? ― Наверное, говорить так резко не стоило, но из памяти упорно не уходил образ скандалившего на вечернем костре Антонова.

― Студентам мозги засирают, вот в чём беда, ― произнёс Адам, поравнявшись с Наташей. С собой он тоже захватил гербарную папку и лопатку, хоть Наташа ни разу и не видела, чтобы Адам собирал растения.

― Студенты сами с этим неплохо справляются. А культуру малых народов надо знать. Ты же сам говорил, что Ярослава Ростиславовна молодец: отстаивает интересы соплеменников.

― Ярослава Ростиславовна слишком много на себя берёт.

― Но ведь справляется?

― Судя по её дочке и этому детдомовцу ― нет.

Разговор сам собой затих, и Наташа была рада, когда они оказались на экотоне. Заросший пихтами обрыв уходил к Карасу, над водой с криками носились береговушки. Наташа положила папку на заросший мхом и ложными опятами пень и принялась выискивать наиболее интересные растения, попутно набрасывая черновик флористического описания вырубки.

Наташа выкапывала пальцекорник, осторожно освобождая от земли округлые клубни, а Адам разместился на соседнем пне и, кажется, даже составлял описание биотопа. Наташа исподтишка наблюдала за ним, подмечая, как он морщится от солнечного света, поминутно пьёт холодную воду из фляги, быстро записывает названия преобладающих растений. Как бы Адам ни вёл себя сейчас, до этого Наташе было с ним хорошо. А ещё из головы упорно не шли слова папы про переезд в Сибирь. По сути, здесь для классической флористики, да и для урбаниста, непаханое поле. Средняя полоса страны изучена отлично, ничего фундаментально нового не придумаешь. И Адам мог бы здесь работать не хуже, чем в Балясненском Департаменте природоохраны…

― Знаешь, я тут вот о чём подумала, ― начала Наташа, отложив пальцекорник на газету. ― Карасукский универ потихоньку выбирается из жопы. И в целом по республике много актуальных тем для исследования. И у меня появилась мысль: может, стоит вернуться в Сибирь? Хотя бы ненадолго… Я бы защитилась, а потом и ты бы, наверное, мог перебраться, ты же тут тоже всех знаешь…

― Наташ, я даже слушать об этом сейчас не хочу, ― поморщился Адам, глядя на неё покрасневшими глазами. ― Какая Сибирь, ты о чём! Тебе-то, понятно, хоть где пристроиться можно, если совсем будет плохо, Николай Фёдорович поможет, а мне что здесь делать на шестом десятке? Молодых не берут на работу, а кому нужен такой, как я? ― он невесело усмехнулся и отпил ещё воды. ― Тем более, ты же знаешь, как Алёнка отреагировала на наши отношения. А если решим переехать, совсем проходу не даст.

― Тогда это не Ярослава Ростиславовна не справляется со своей дочкой, а ты! ― Наташа отвернулась, уставившись на пятнистый алый цветок.

Алёнка ― дочь Адама от первого брака, была ровесницей Наташи и училась с ней на одном курсе, только на кафедре географии. В универе они немного и дружелюбно общались, но когда Адам рассказал дочери, что они с Наташей теперь вместе, Алёна психанула и сказала, что недолго отец горевал о матери: едва похоронил жену и новую бабу нашёл.

― Алёнка потеряла мать и хочет, чтобы с её мнением считались. Не все готовы безоговорочно принять точку зрения отца, пусть и такого, как Николай Фёдорович.

― То-то ты перед ним так лебезишь, ― не выдержала Наташа, поняв намёк. Ну конечно, она же сама не могла подумать, что в Сибири лучше, только слушать старших и умеет! ― С чего бы это? Ты же всех местных биологов с грязью мешаешь.

― Это моё дело, и тебя оно не касается, ― быстро ответил Адам.

― Ну тогда то, каким корявым выйдет твоё биотопическое описание, меня тоже не касается! ― Наташа поднялась, сгребла в охапку набранные растения и папку. ― Сам же говорил, что ты ботаник так себе. Как и зоолог, впрочем. И это твоя дочь против наших отношений, а не мой папа. ― Она резко повернулась и направилась к экотону, не слушая, что Адам говорил ей вслед.

Обида и злость жгли грудь, пока Наташа, перепутав тропинки, ломилась через злаковое высокотравье в сторону незатронутого лесосводкой хвойного массива. С самого приезда в «Лосиную Курью» всё шло хуже некуда. В профессиональном плане Наташа ещё никогда не была так удачлива на редкости и интересности, а вот в личном… Она не понимала, что делала не так. Почему ругалась с Адамом и так раздражалась на его обычное брюзжание, которое перестала замечать за три года совместной работы. Они даже не месяц в поле, чтобы крыша начала подтекать. Наташа помнила, какими дикими зоологи приезжали из «Тайги». Хорошо, что никто никого не убил, а многие только переспали.

И вот теперь Наташа чувствовала, что происходит нечто, чему она не может подобрать описание. Словно что-то большое и невидимое подкралось к ней, дышало в затылок, окутывало плечи, но она не могла рассмотреть его даже краем глаза, как учил в своих книжках Карлос Кастанеда. Странные ощущения в логу Курьинки, песни Громовой, скандалы с Адамом ― всё происходящее при ближайшем рассмотрении поражало сюрреализмом, и Наташа застыла, как вкопанная на самом краю пихтача.

«Рановато кукушка у меня улетает, ― мрачно подумала она, пробираясь через пахнувший грибами и смолой валежник к просвету опушки. ― Не конец экспедиции ещё и не осень. Кукушка, возвращайся в…»

― Ахринеть! ― Наташа вышла на опушку, да так и застыла, с удивлением глядя на то, что тёмным контуром маячило перед ней, и что она издалека приняла за плотно растущие кедры.

Прямо посреди опушки стояла самая настоящая избушка-на-курьих-ножках. Старая, потемневшая от времени, срубленная на совесть. Толстые сваи-ножки, сделанные, скорее всего, из лиственницы, поросли мхом, как и крыша избушки. Ставни и дверь были наглухо заколочены, но Наташе почему-то казалось, что в избушку можно войти. Что раньше она бы не отправилась туда даже за все гранты мира, но сейчас…

Наташа, точно во сне, шагнула вперёд. В памяти всплыли отрывки, что такие избушки служили домовинами, значит, она, фактически, идёт к чьей-то могиле. Не чёрного шамана, но кого-то удивительно похожего и родного…

― Там пол подгнил. ― Наташа дёрнулась, будто освобождаясь от морока. Затёкшая шея напомнила о себе резкой болью, которой и в помине не было, когда она собиралась забраться в избушку. Наташа повернулась и увидела идущую к ней Катерину Романову.

― Вы заходили туда? ― Наташа не узнала собственный голос.

― Да. И можно на «ты». ― В травянисто-зелёных глазах и рыжих волосах играло солнце, а светотень от деревьев создавала ощущение, что лицо Катерины колеблется, напоминая время от времени лисью морду. ― В этой избушке похоронена бабка Анфиса ― говорят, что она была ведуньей-шаманкой в старой деревне Курьино, на месте которой сейчас стоит биостанция. Анфиса давно померла. ― Катерина подошла ближе и коснулась ладонью грубой стены избушки. ― Если у тебя есть вопросы, Наташа, задавай.

«Я в дерьме, ― пронеслось в мыслях. ― Это та дорога, которая не ведёт назад».

Наташа много о чём хотела спросить. Почему решили возобновить строительство водохранилища, почему все в «Лосиной Курье» ведут себя так, будто что-то знают, почему несмотря на обилие краснокнижников ГЭС хотят достроить. И ещё тысячи других вопросов.

― Может, я сую нос не в своё дело, ― осторожно произнесла Наташа, решив начать с малого. ― Но кто такая Елена? Беременная женщина в тайге это… странно.

― Мне тоже это было интересно, ― улыбнулась Катерина. ― Давай сейчас дособираем растения и доделаем описание, а я на обратном пути расскажу тебе сказку «Лосиной Курьи». Одну из них.

Наташа кивнула, не в силах оторвать взгляд от Катерины. Если та могла хоть немного пролить свет на то, что здесь происходит, то Наташа готова была слушать. Пусть даже это будет очередная байка не у костра. Или сказка. Интересно же узнать, что на самом деле творится в «Лосиной Курье».

Глава 10. Сказка «Лосиной Курьи»[41]

Сентябрь, 2020 год, «Лосиная Курья»

Нигде Катя Романова не видела таких ярких и осязаемых снов, как в тайге. Её тело оставалось в палатке, а душа кралась по душистому подлеску и слушала ночь. Шуршание мышей в жёлто-красной опавшей листве, марш готовящихся к зиме муравьёв, бесшумный полёт неясыти, стрёкот последних насекомых, вой улетающих на юг серых журавлей, звон капель росы на ещё зелёных, но уже отмирающих растениях ― звуки наполняли её сознание до краёв. Мягкие лапы касались прелой хвои, неся всё дальше в чащу, где притаились клюквенные болота и озёра стариц реки Карасу.

В народе черневую тайгу называли чернь, и Катя, глядя на переплетение теней пихт, сибирских кедров и берёз, окуналась в чёрно-серый, посеребрённый луной мир. Осиновые трухлявые стволы слабо светились, навевая пугающие мысли о блудячих огнях и навьях. Было ужасно холодно. Ударили первые сентябрьские заморозки, но густой огненно-рыжий мех грел.

Катя бежала по лесу, изредка останавливаясь и принюхиваясь. Ей третью ночь мерещился запах чужой лисы, словно та ходила рядом, с каждым закатом сужая круги. И сейчас Катя следовала за терпким звериным духом, становившимся отчётливей с каждым шагом.

Между деревьев забелел просвет, но когда Катя ступила на опушку, нахлынувший страх заставил шерсть на загривке подняться дыбом. Катя припала к земле, оскалилась, подметая пушистым хвостом землю: посреди опушки стоял маленький сруб из закалённой годами лиственницы на высоких тонких пнях. Та самая избушка-на-курьих-ножках ― от старого значения слова «курить» ― наносить колющие удары. Коренные народы охотников хранили в таких лесных кладовках добычу, но гулко бьющее сердце и пригибающий к земле страх кричали Кате, что здесь и сейчас она видит вход в другой мир. Чего ещё ожидать от домовины бабки Анфисы ― телеутской шаманки.

Хруст бурелома заставил Катю обернуться и напрячься сильнее. Осторожно ступая по подстилке из листьев, по краю опушки шла североамериканская чернобурая лисица, неизвестно откуда взявшаяся в Сибири. Белый кончик её хвоста серебрился, а мех сливался с тьмой лесного полога. Лисица остановилась около избушки и, склонив голову набок, посмотрела на Катю.

Из неё словно вышибли дух: столько затаённой боли, смиренного ожидания и странной нежности, от которой хотелось завыть, было в глазах чернобурки, что Катя инстинктивно подалась назад, а через мгновение проснулась.

Она лежала в наглухо завязанном спальнике и хватала ртом воздух. По щекам катились слёзы, а перед внутренним взором стояла чернобурая лисица с человеческими глазами. То ли ещё одна шаманка, видящая звериные сны, то ли… Додумывать Катя не захотела. Воздух в палатке был такой спёртый, что Катя чувствовала — секунда и она задохнётся. Она посмотрела на лежавшего рядом мужа: Миша полночи ловил осенних ночных насекомых и теперь спал.

Мишу необходимо было проветрить, чтобы не задохся, и Катя открыла палатку. Свежий воздух ворвался в лёгкие, влажные дорожки на щеках защипал утренний морозец. Катя, натянув резиновые сапоги, вылезла наружу и убирала с глаз растрепавшиеся после сна светло-рыжие волосы.

Туман лежал над лесом, но уже начинал подниматься плотными серыми облаками, открывая взору хребет Медвежьей Гривы, с которой полвека назад ботаники Карасукского университета описали эталонную черневую тайгу. Сейчас Катя, Миша и их коллега с кафедры ботаники и экологии ― Олег Петрович ― стояли лагерем на границе заказника «Чернь». Шла работа над проектом о расширении заказника, зажатого между газодобывающей компанией и угольным предприятием. По дороге в «Чернь» Катя насмотрелась на лунные пейзажи, простиравшиеся до горизонта котлованы разрезов и теперь с чувством странного опустошения вспоминала зрелище этого настоящего Кощеева царства. Или Эрликового[42] нижнего мира. От урманов равнинной тайги республики осталось не так уж и много, поэтому главной задачей было сохранить Медвежью Гриву, реку Чернявку и деревушку на берегу Карасу.

Олег Петрович уже проснулся и поставил чайник на портативную газовую плитку, а Катя уместила на вторую конфорку кастрюлю: сегодня на завтрак была гречка.

― Ты почему так рано встала, Катюша? ― Олег Петрович смотрел на неё внимательными тёмными глазами. Тонкие морщинки пересекали его плоское лицо, выдавая телеутскую кровь. А с виду обычный эколог, не скажешь, что кам[43].

― Звериные сны, ― пожала плечами Катя, присаживаясь и грея ладони о кружку с кофе. ― А вам не снятся?

― Старенький я уже для пробежек по тайге, ― улыбнулся Олег Петрович, затягиваясь сигаретой. ― Мой медведь теперь ходит медленно, с пестунами[44] стараюсь не встречаться ― задерут. Миша, доброе утро! ― поприветствовал он Катиного заспанного мужа, присевшего на походный стул рядом с женой и обнявшего её за плечи. В глазах Миши отражались деревья, а взъерошенные русые волосы хотелось пригладить. Муж дышал теплом, лесом и табаком, курил и отхлебывал кофе. Как бы Катя хотела, чтобы он тоже видел звериные сны…

― С добрым утречком, ― пробормотал Миша. ― Наловил ночью немного, но какие виды! Красные книги страны и республики! Как солнце вылезет, и туман сойдёт, разложу сушиться материал, посмотрите!

― Прекрасно! ― похвалил Олег Петрович, а Катя погладила мужа по голове и впихнула ему в руку бутерброд. ― Я вот что хотел сказать, ребята. К обеду нам надо свернуть лагерь и спуститься ниже по течению. Есть шанс расширить «Чернь» до Лисье-Лосиного заказника и соединить их. Стыком будет университетская биостанция «Лосиная Курья».

― Вы предлагаете нам остановиться в «Лосиной Курье»? ― Катя почувствовала, как нехороший холодок заполз ужом в сердце. ― А так ли это нужно? Мы с Мишей там давно не были, а уезжали… не самым приятным образом.

― Миша рассказывал, что расстались вы с Ильёй не очень хорошо.

― Я боюсь, что на биостанции всё плохо, ― призналась Катя.

В «Лосиную Курью» она приехала после первого курса. Катю всегда привлекали таёжные растения, а биостанция казалась кусочком славянского рая. Ей нравилась лёгкость общения студентов и преподавателей, хитроумные до безумия карточные поединки, посиделки со спиртом и песнями, костры и истории из жизни, рассказанные Ильёй Николаевичем.

Орнитолог и териолог кафедры зоологии, он проводил на биостанции годы, заезжая в июне и выезжая в сентябре. Сложный и непонятный, но эрудированный и временами весёлый, он привлекал студентов. Одно было плохо: его «друзья» никогда не «жили» дольше четырёх лет. Какой бы студент ни был работящий на практиках, к выпуску он резко становился «уродом» в глазах Ильи Николаевича. Многие сбегали сразу, а некоторые, как Катя и Миша, держались ещё несколько лет. Но три года назад наступила и их «смерть».

― Раньше по-другому было, ― вздохнул Миша. ― Илья Николаевич звонил: «Миша, помоги черепа землероек почистить, Миша, давай переберём коллекцию чучел, Миша, зови всех, хочу играть в карты!» И всегда обижался, когда я его обыгрывал или предлагал сменить покер на вист.

― Я как-то жила на биостанции с мая по октябрь, ― заметила Катя, вспомнив, как не могла бросить без помощи Илью Николаевича, и писала диссертацию по растительным сообществам «Лосиной Курьи».

― А я ― с мая по ноябрь в другом году, ― подтвердил Миша. Муж был старше Кати на четыре года и насмотрелся разного. ― И всё было нормально. А потом начались психи, вопли, обвинения и обиды. Сначала Илья Николаевич выгнал девчонок-орнитологов за то, что они, когда птицы всё лето не ловились в нужном ему объёме, поставили сети на другом берегу Курьинки. Пришли с уловом в сто пятьдесят штук: до этого цифру неделю набирали. А Илья Николаевич психанул: зачем вы это делаете, нахер они не упали, зачем приехали, вы тут не нужны, валите!

― Это же орнитологи Илюшу обошли, без его участия что-то придумали, ― вздохнул Олег Петрович. ― Его всегда задевало, когда кто-то придумывал что-то лучше, чем он.

― А потом он объявил уже мне, что это из-за меня, внимание, не ловятся птицы, не та аура и от меня толку никакого: всё коноплёй заросло, ― отозвалась Катя. ― Что когда хожу по сетям, помогаю, своей работой не занимаюсь, и смысла в моём пребывании на биостанции он не видит. Ну я и попросила Мишу забрать меня, тем более, что всё отцвело, а три тысячи листов гербария я собрала. До сих пор доносятся рыдания Ильи Николаевича: все бросили, уроды! ― Кате стало почти физически нехорошо. Все давно обсудили случившееся, но осадок скрёб душу осевшим песком. Катя не могла понять главного: почему это произошло? Что они все сделали не так?

― Я не был в «Лосиной Курье» пару лет, ― произнёс Олег Петрович. ― Но в прошлом году приехал по делам. И Илья меня нехорошо удивил. Он и раньше был замкнутым, а сейчас совсем ушёл в себя и стал очень неприятным. ― Было видно, что он подбирал выражения. ― Вроде встретил нормально, сели выпить водочки и на середине разговора о возобновлении строительства Курьинской ГЭС его перемкнуло. Начал кричать «чего приехал?» да «камлать опять будешь, а помощи не дождёшься!» После этого я послал его нахер и ушёл к Горынычу ночевать.

― Всё в стиле Ильи Николаевича, ― кивнул Миша. ― Триггернуться с рандомной фразы и начать психовать.

― А я думаю, что не просто так он взбеленился, ― возразил Олег Петрович. ― В этом сезоне тридцать лет прошло, как-никак… ― Он замолчал, а Катя, набравшись смелости, задала давно мучивший её вопрос:

― Олег Петрович, скажите, а кто такая Елена Усольцева?

― Лена Усольцева… ― тихо произнёс Олег Петрович. ― Она с Ильёй… Невестой она его была, учились они вместе. И заядлой охотницей: писала диплом по рябчикам. Откуда ты про неё знаешь? ― Он посмотрел Кате прямо в глаза. В воздухе повисло напряжение, ощущалось, что истина где-то рядом. Не покидало чувство, что правду узнать ― себе дороже.

― Илья Николаевич много раз рассказывал историю, откуда на биостанции появился тотем лося. ― Из воспоминаний выплыла потемневшая от дождя и снега ссохшаяся высокая коряга, вкопанная у ограды «Лосиной Курьи». Чья-то умелая рука придала ей форму лосиной головы с раскидистыми рогами и украсила этническими узорами. ― Но только три года назад персонаж, расписывавший тотем, обрёл имя. Мы ещё удивились, потому что до этого никто ничего не слышал про Лену Усольцеву. А в кафедральном гербарии я нашла пару экземпляров тридцатилетней давности, собранных Еленой Усольцевой. Странно это.

― А между тем она была невестой Ильи, ― тихо отозвался Олег Петрович. ― Мне мерзко становится, когда думаю о том, что стало с тем, во что она вложила душу. Сейчас настоящую историю «Лосиной Курьи» знают только три человека: я, Илья и Горыныч. Лену я помню. Талантливая была, компанейская. И сама из телеутов, как и я. Бабушка у неё была курьинской телеуткой.

― А где она теперь? ― спросил Миша. ― У Ильи Николаевича сейчас другая жена.

― Лена Усольцева пропала без вести. Было много версий: сгинула на Разломе в отрогах Пёстрых гор за биостанцией, упала с обрыва в Карасу, или же медведь задрал. Но одно известно точно: когда она пропала, сразу началась забастовка против строительства ГЭС, которая должна была затопить территорию «Лосиной Курьи» и заказника на много километров вглубь. Уже и вырубка шла, и университет исследования проводил, отчёты об экологической катастрофе писали, но вот Лена пропала, и стройка прекратилась.

У Кати мороз пробежал по коже. Она догадывалась, к чему клонил Олег Петрович.

― Люди говорят, беду отвёл Эрлик. Но он ничего не делает даром. А я так думаю, и многие тогда говорили, что Илья заключил сделку с хозяином нижнего мира, и тот забрал Лену в обмен на спасение «Лосиной Курьи». Вот только теперь Илья боится, что Лена была залогом, а Эрлик вот-вот взыщет долг сполна. Я уверен, что так всё и было. А Илья не сознаётся.

― Вы хотите сказать, что он прогоняет своих друзей, чтобы спасти? ― Катя попыталась сглотнуть, но в горле пересохло. Слишком живо предстало перед глазами, как молодой Илья Николаевич разговаривает с покрытой мхом корягой, чьи глаза горят жутким светом осиновых трухляшек. Но другой образ вытеснял этот облик хозяина нижнего мира, рисуя на его месте худого старика с черепом вместо лица. А через миг третье видение хлынуло на мережку, заставляя сглотнуть ― собранный из костей голем с полыхающими синим огнём пустыми глазницами. ― Как можно было заключить сделку с настоящим Кощеем?! Кем надо быть, чтобы обменять любимую на биостанцию…

― Илья никогда не верил в шаманов, колдовство и наших соседей по планете. Сколько бы Лена его ни просвещала, ― отозвался Олег Петрович. ― А когда припёрло, не зная правил, хотел, как лучше. И с Леной вряд ли посоветовался…

Вода в кастрюле давно закипела, но никто не обращал на это внимания. Катя сидела, глядя вдаль, и её трясло. Она представляла Лену Усольцеву ― той в её воображении было лет двадцать семь, ― счастливой невестой, которая не подозревала, что её судьба уже решена: она никогда больше не будет охотиться, не выйдет замуж, не родит детей и не найдёт себя в науке. Лена казалась невысокой и темноволосой, изящной и похожей на лисицу. Мелькнула мысль, что, может, та чернобурка… Ведь старая ведунья Пёстрых гор ― бабка Анфиса, ― так и осталась бездетной, и неизвестно, передала ли она кому-то посох — ключ от заповедной земли — перед смертью. Быть может, Лена Усольцева ― преемница Анфисы?.. Телеутка, хоть и на четверть, из старого Курьино… Она могла быть из рода Анфисы… Только так можно передать силу. У земли должна быть хозяйка. Как сама Катя после смерти матери стала хозяйкой Степной котловины. Получается, что Лена Усольцева была ведуньей Пёстрых гор на момент исчезновения…

Поднявшись, Катя толкнула Мишу, и они отправились готовить завтрак. Нужно было как-то отвлечься и подготовиться к поездке на биостанцию.

* * *

Чёрная вода ― так переводилось название реки с языка одного из коренных народов республики, ― очень подходило Карасу. Река несла свои тёмные воды, помутневшая и разбухшая от дождей, грозилась выйти из берегов, словно притаившийся в водоворотах водяной стремился отвоевать себе побольше заповедных владений лешего.

Вдалеке показался флагшток биостанции, и Олег Петрович повёл моторку к затону. Когда они причалили, Катя, подняв фонтан обжигающе-ледяных брызг, выпрыгнула из лодки и закрепила цепь на колу, вбитом в раскисший берег.

В кустах послышался шорох, Катя обернулась и врезалась в одну из береговых сетей для ловли птиц. Пока она выпутывалась из «паутинки», в зарослях ивняка показался тот, кого видеть не очень-то и хотелось. Илья Николаевич смотрел исподлобья, а слипшиеся грязные седые волосы закрывали его покрасневшие глаза. Судя по виду и запаху, Илья Николаевич не мылся с начала лета. В расцарапанной руке он держал верещавшего чёрного дятла.

― Здравствуй, Илья, ― произнёс Олег Петрович. ― Как улов?

― Желна, ― глухо и отрывисто ответил Илья Николаевич, развернулся и захромал вверх по земляной лестнице. От него тяжёлым духом исходило отчуждение.

― Пойдёмте к Горынычу, ― нарушил молчание Миша. ― Узнаем новости.

― Илья Николаич на вас обиделся, сказал, плохие вы люди, ― усмехнулся инженер биостанции, прозванный за любовь к спирту Горынычем. ― Он вообще на всех обиделся, кто в этом году приезжал: сказал, бросили его все, осенью одного оставили.

― Нихера себе шуточки! ― воскликнул Миша, угощая Горыныча городскими сигаретами. ― А как же «спасибо»?

― Много хочешь, Романов! ― нарочито грубо воскликнул Горыныч. ― Вы с Катюхой больно резкие. Плохо совсем Николаичу, ― уже обычным голосом добавил он. ― Гложет что-то, кабы знать, что… По глазам вижу, про Ленку знаете. Ох, любил он её!.. Сам-то я родился в Курьино, ещё до того, как деревню расселили и биостанцию построили. Мальцом был лет двенадцати, когда Ленка пропала. Бабка моя была подругой старой Анфисы, поэтому я про ваши шаманские всякие и ведовские дела в курсе.

Миша и Олег Петрович остались в добротной избе Горыныча, а Катя, прихватив гербарную папку и лопату, отправилась за Курьинку, пока сумерки не поглотили лес. В поисках семян таёжных растений, Катя наткнулась на кучу дерьма медведя, наевшегося незрелой калины. Дух от кучи стоял такой, что глаза слезились, и Катя поспешила убраться, заметив на стволе берёзы следы от когтей.

Она бродила по обрыву, спускавшемуся к Карасу, а мысли были далеко. В голове не укладывалось, как можно заключить такую сделку. И годы осознавать, что отдал любимую женщину Кощею. Теперь Катя не удивлялась прохладным отношениям Ильи Николаевича с его семьёй: он просто не мог смотреть им в глаза. Вот и прятался от снега до снега на биостанции. Теперь многое становилось на свои места, даже его одержимость работой.

Катя наклонилась собрать семена, а когда подняла голову, сердце, глухо стукнув, ушло в пятки: из-за куста калины на неё смотрела чернобурая лисица. Рука потянулась к ножу, но остановилась на полпути. Тут бы ведовской посох, от бешеной лисы или оборотня нож не спасёт. А Катя точно знала, что эта лисица непростая.

Позади обрыв, впереди ― пихты. Вздумай лисица кинуться, пришлось бы отбиваться дрыном, но чернобурка отступила в чащу, а отмершую Катю всю дорогу до биостанции преследовал слишком разумный взгляд зверя. Очнулась она только у ограды, когда едва не врезалась в тотем.

Катя смотрела на тотем и не видела, скользя взглядом по выжженным узорам. Она узнала настолько мерзкие вещи, что становилось гадко от того, что она работала и помогала этому человеку, променявшему невесту на кусок земли. Кате казалось, что по её душе прошлись грязными сапожищами и вытерли ноги.

― Долг платежом красен, ― пробормотала она, а за спиной послышалось тяжёлое дыхание: к ней приближался Илья Николаевич.

― Я не брал в долг! ― воскликнул он, наклоняясь к Кате и неожиданно глядя ей в глаза. ― Я не брал ничего в долг в «Лосиной Курье»! ― Илья Николаевич взял Катю за плечи, и она вздрогнула от его прикосновения.

― Я вас ни в чём и не обвиняю! ― вскинулась опешившая Катя. ― Это право только вашей невесты ― Лены Усольцевой!

― Я хотел сохранить дух былого, который был так дорог Лене. Хотел спасти её землю! А вы всё испортили! Зачем вы только приехали? ― Илья Николаевич отпустил Катю, но ей казалось, что его ладони всё ещё лежали на её плечах. ― Зачем?

И снова Илья Николаевич удалялся, а Катя чувствовала себя опустошённой и потерянной. Некоторые тайны лучше было не знать.

* * *

Звериный сон не отпустил даже тогда, когда Кате померещился шум заведённой моторки. Миша половил насекомых на свет и спал как убитый, а Олег Петрович с Горынычем приговорили две бутылки водки и храпели в дальнем углу избы.

Катя бежала по лесу, подныривая под ягодные кусты. Её вёл не отпускавший страх, беспокойство, осознание, что что-то должно вот-вот случиться. Что-то плохое. Она почти выбилась из сил и, наклонившись над гладью лесного озера, принялась жадно пить. Вода стекала по рыже-белым шерстинкам, и Катя посмотрела на себя. Отражение лисьей морды с хитрой улыбкой отрезвило, подхлестнуло, заставило бежать со всех лап, выскочить на берег и задохнуться от величественного в своей ужасности зрелища: перед ней высилась недостроенная Курьинская ГЭС.

Взору открылась та самая старица, утопавшая сейчас в багряном золоте ночной осени ― Лосиная Курья, в честь которой и назвали биостанцию. Бетонный остов гидроузла возвышался над водой, перегораживая речной рукав, а в глубинах Карасу виднелись блоки агрегата. Ржавые пруты арматурного каркаса опасно торчали, напоминая постапокалиптическое видение. Всё это место дышало отсроченной гибелью и безысходностью, словно памятник тому, против чего бессильны и водяные с лешими, и ведуньи с шаманами.

Катя начала осторожно спускаться на поросшие пожухлыми сорняками бетонные блоки, как вдруг знакомый запах заставил её остановиться. Пот, перегар, дешёвые сигареты, машинное масло и отчаяние ― она поняла, кого встретила на заброшенной ГЭС. Катя едва успела юркнуть за переплетение арматуры, когда на покрытых каменной крошкой и обломками бетона ступенях плотины показался Илья Николаевич. В голову полезли строчки заунывной песни:

Как ветра осенние заметали плаху,

солнце шло сторонкою да время стороной.

Должно быть, Илья Николаевич всю жизнь чувствовал себя, как на плахе, а сейчас, стоя на останках гидростанции, подошёл к краю. В руке он держал верёвку, завязанную, как с ужасом поняла Катя, узлом висельника.

Илья Николаевич смотрел на извилистую Карасу, расчерченную островами, и со вздохом привязал свободный конец верёвки к арматуре, а петлю накинул на шею. Затянул потуже и вышел на край ступени. Под подошвами его сапог осыпался бетон, но Илья Николаевич продолжал стоять.

Прижавшись к холодной стене, Катя понимала, что должна что-то сделать. Выскочить под луну, завыть, схватить за штанину и оттащить от края. Она выпрыгнула из укрытия и ринулась к не заметившему её Илье Николаевичу, как вдруг мимо неё молнией пронеслась чернобурая лисица. Чёрное серебро её меха отразило лунный свет, лисица прыгнула, а когда приземлилась, на её месте стояла девушка. Кате не нужно было слов, чтобы понять: перед ней Лена Усольцева, тридцать лет проведшая в шкуре лисы.

― Илья! ― крикнула Лена. ― Стой!

Хотел я жить и умирал да сослепу, со страху,

а потому, что я не знал, что ты со мной.

Эти, или подобные строки явно крутились в голове Ильи Николаевича, когда он вздрогнул от оклика и отпрянул от края, увидев её. Лена Усольцева стояла перед ним в тёмном платье, превратившемся в лохмотья, со стёртыми ногами и листьями в нечёсаных густых волосах. Катя угадала: та была шатенкой.

― Разве стоило оно того? ― Илья Николаевич с горечью посмотрел на Лену.

― Скажи мне слова, которые тебе говорил Кощей! ― Лена подошла совсем близко и сняла с Ильи Николаевича петлю.

― «Отдашь мне то, что любишь больше всего!» ― Илья Николаевич взял Лену за руки и стиснул её пальцы. ― Я не думал, что речь о живом человеке!

― Для Кощея ли, Эрлика ли мы все «что», когда речь идёт о душе, ― отозвалась Лена, беря в ладони лицо Ильи Николаевича и отводя с его глаз пряди волос. ― Наши души ― его собственность. Как ты постарел, Илья, и много пьёшь.

― Прости меня, Лена! ― всхлипнул он и тяжело опустился на колени, обнимая ноги Лены, зарылся лицом в подол её разодранного платья, а она только гладила Илью Николаевича по голове исцарапанными ладонями.

― Я простила тебя давно, ― прошептала Лена, заставляя его подняться и нежно целуя в губы. ― Теперь и ты себя прости.

― Вернись ко мне, ― произнёс Илья Николаевич, обнимая её за плечи. ― Пусть Кощей заберёт меня!

― Ты можешь попробовать расторгнуть сделку, ― серьёзно произнесла Лена и обернулась: небо на востоке светлело, словно следивший за миром дух лисы обмахнул горизонт рыжим хвостом. ― Расскажи кому-нибудь, например, девочке-лисе, которой я показала Анфисину избушку-на-курьих-ножках, и которая поняла, что происходит. И друзьям своим открой душу, и они заберут с неё камень. Мне пора, Илья, солнце восходит. ― Лена поцеловала Илью Николаевича ещё раз и сделала шаг назад. Резкий порыв осеннего ветра всколыхнул опавшие листья, и вот на ступенях плотины вновь стояла чернобурая лисица, скрывшаяся в ивняке.

Илья Николаевич стоял, глядя на ещё качающиеся ветки. Он поднял руку и коснулся воздуха там, где только что была Лена, словно хотел удержать мгновение, удостовериться, что не покоится на дне Карасу с оборванной верёвкой на шее, а взаправду встретил потерянную невесту. Катя хотела неслышно отступить, как вдруг Илья Николаевич хрипло произнёс:

― Катерина.

Он обернулся, и Катя увидела, как его губы тронула улыбка, от которой на душе стало неожиданно тепло. Точно первая заря выглянула не только лучом света из-за темнохвойных пихт, но и яркое солнце озарило царство Кощея.

― Я понял, что это ты. ― Илья Николаевич подошёл к Кате, смотревшей на него снизу вверх. Его запах заполнял собой всё вокруг, перебивая ароматы осенней листвы и речной воды. ― По тебе видно, что ты шаманский зверь. Ведунья. Пойдём, Катя, домой.

Она послушно спустилась за ним с остова ГЭС, напоминавшего в рассветных лучах руины древнего замка. Курья насыщалась красными и жёлтыми цветами, а лодка тихо покачивалась на воде. Илья Николаевич сел в лодку, а Катя запрыгнула следом и улеглась на дне, обернувшись пушистым хвостом.

Плыли они молча. Илья Николаевич уверенно правил, а Катя смотрела, как солнце поднималось над горизонтом, сметая ночную синь и туман. Вскоре впереди замаячил флагшток, а когда Илья Николаевич заглушил мотор и взялся за багор, Катя выпрыгнула из лодки и поплыла, отфыркиваясь, к берегу. Нутро подсказывало ей, что сейчас она должна уйти. Свой долг она выполнила, а с души словно свалился камень, и стало так легко-легко, будто Катя завершила нечто важное.

Неслышно прошмыгнув задворками, Катя спряталась за избой Горыныча. И потревожила собак инженера, почуявших запах лисы. Едва она скрылась за кучей компоста, как на крыльцо вышли, позёвывая и закуривая, Миша, Олег Петрович и Горыныч. И только они сделали первую затяжку, как с берега поднялся Илья Николаевич.

― Много птичек? ― поинтересовался Олег Петрович.

― Пусто, ― мотнул головой Илья Николаевич. И произнёс:

― Тогда вы были правы: я отдал Лену Кощею. Нашёл Анфису в её избушке-на-курьих-ножках, она подсказала, что Кощея надо искать на ГЭС. Там я и заключил сделку. Я не знал, что он потребует взамен человека! А когда узнал, было поздно.

― Хорошо, что ты сказал нам это сейчас, Илья, ― серьёзно произнёс Олег Петрович. ― Однажды надо разорвать порочный круг.

― Спасибо, ― произнёс Илья Николаевич, а в следующий миг ивняк на берегу громко затрещал, словно кто-то продирался через него.

Илья Николаевич обернулся резко, будто на выстрел. Катя высунулась из-за кучи и увидела, как по берегу нетвёрдым шагом шла Лена Усольцева. Усталая и измождённая, но когда она подняла голову, Катя увидела, что Лена улыбалась. А когда встретилась с ней взглядом, ощутила, как тепло заливает сердце, словно Лена благодарила её.

«Лосиная Курья» тонула в предрассветном сумраке ― лисьей темноте, когда солнечные лучи окрасили небо в тёмно-оранжевый цвет. Катя проснулась с тяжёлой головой, точно сама выпила бутылку водки. Сон резко оборвался, словно сама земля отправила чужую ведунью обратно в человеческое тело: лисья ипостась больше была ни к чему. Приподнявшись на постели, Катя обнаружила, что Миши, Олега Петровича и Горыныча и правда нет на месте, а когда, запахнувшись в тулуп, собиралась пойти их искать, в избу ворвался Миша и воскликнул то, что Катя больше всего на свете хотела услышать:

― Илья Николаевич нам всё рассказал! Вернулся мокрый, бледный, мы как раз с Петровичем и Горынычем покурить вышли, и рассказал, как отдал Кощею Лену Усольцеву. А через миг она сама вышла из ивняка!

Катя в мгновение ока выскочила из избы и столкнулась на пороге с Ильёй Николаевичем, который вёл Лену, обняв её за плечи и накинув на неё свою камуфляжную куртку. Сердце Кати замерло, а затем забилось так часто, что она почти перестала чувствовать его удары. Она видела, какими глазами Илья Николаевич смотрел на Лену, и надеялась, что теперь он, возможно, будет счастлив, а история «Лосиной Курьи» пополнится ещё одной сказкой со счастливым концом.

Глава 11. Сомнения

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

― Так, подожди! ― Наташа замотала головой, глядя на Катю. ― Получается, что Лена беременна от Ильи Николаевича? Но ей же под шестьдесят! Тогда почему она выглядит на двадцать восемь? Куда делись прожитые в лисьем облике года? Чёрт, что я несу!..

Наташа слушала неспешный рассказ Кати и словно проваливалась в повествование. Бегала с Романовой по осеннему лесу, жалела Баринова и видела вернувшуюся из долгового плена Лену Усольцеву.

― Думаю, Кощей принял во внимание раскаяние Баринова, ― отозвалась Катя. ― И вообще время, прожитое под проклятием, течёт иначе, ведь именно Кощей тасует колоду душ. А Матушка-Земля всё же помнит о своих ведуньях.

― Но это ведь сказка, Катя! Ты сама говорила, что это всего лишь байка, дурацкая сказка. Ведь Баринов просто сошёлся с молодой студенткой, которая от него залетела, но поехала с ним. Ведь да ведь? ― Наташа с надеждой посмотрела на Катю.

Сейчас сказка «Лосиной Курьи» казалась полным бредом. Если папиного чёрного шамана ещё можно было притянуть за уши и объяснить традициями шорцев и телеутов, то рассказ Кати вообще не укладывался ни в одну более-менее знакомую Наташе мифологию.

― Ты задала вопрос, я ответила. Если тебе не нравится ответ, это не значит, что он ― враньё, ― произнесла Катя.

― Да пошли вы все в задницу! ― вскочила со скамейки возле стола на берегу Наташа. ― То Ярослава Ростиславовна загадками говорит, то Адам с ума сходит, теперь ещё и это! ― Она схватила тяжёлую гербарную папку и быстро отправилась к домику, надеясь, что там никого не будет, и удастся подумать.

Наташу трясло, она почти рыдала, пока перекладывала несчастный пальцекорник. Казалось, все сговорились, чтобы свести её с ума. Наташа не понимала, почему её так расстроил рассказ Кати. Быть может, потому что напомнил одну из множества сказок, которые баба Даша рассказывала ей по вечерам. Отложив растения, Наташа зажмурилась.

Она хорошо помнила свою бабушку ― Евдокию Панкратовну Нехлюдову, умершую, когда Наташе было десять лет. Баба Даша жила в пригороде Карасукска Тополинском и, насколько Наташа знала, всегда одна. Она помнила, как любила гулять с бабушкой по лесам на окраине Тополинского. Они собирали лекарственные травы, и баба Даша уже тогда хвалила внучку, как хорошо у той получается обращаться с растениями. Наверное, именно бабушка стала человеком, который привил маленькой Натуне любовь к ботанике.

― Глядите, тётка Евдокия свою наследницу учит! Новая ведуха!

Наташа вдруг вспомнила кусочек раннего детства: они с бабушкой идут вдоль железной дороги, а их окликнул полусумасшедший пастух, живущий на отшибе с двумя не менее странными сёстрами.

― Учу, Федька. ― Баба Даша строго поглядела на стушевавшегося дурачка строгими изумрудно-зелёными глазами. ― А ты бы за бычком лучше следил: пропорет вашей рыжей бурёнке бок, и пиши пропало.

― Погляжу, Евдокия Панкратовна, погляжу! ― Федька скрылся за плетнём, а бабушка вздохнула и, крепко взяв Наташу за руку, повела её домой.

Бабушку часто называли ведуньей и прибегали к ней, когда что-то случалось. Скотина ли заболевала, камни в почках у почтальонки обострялись, младенца ли сглазили ― все бежали к тётке Евдокии, а та помогала, чем могла. Вкусности и мелкие ответные услуги в доме не переводились, а маленькая Наташа всегда была с бабушкой, изнывая от нетерпения, когда и она вот так же сможет ворожить.

― Чёрт, я опять додумалась до какой-то дряни! ― в сердцах воскликнула Наташа. Гербарий валился из рук, но пусть лучше он сгниёт, чем она сойдёт с ума от странных мыслей. Никогда не вспоминала детство, и вот память подкидывала сюрпризы. Уж не выдумала ли это всё Наташа? Или увидела во сне, а сейчас пробивается ложными воспоминаниями после рассказа Кати.

Наташу постоянно окружали занятные биологические истории. У родителей она была поздним и единственным ребёнком, хотя мама и папа её никогда не баловали. Да и баба Даша не сюсюкалась. Любила и постоянно водилась, чуть ли не всё лето, пока родители были в поле, но никогда особо не нежничала. Интересно, а как вёл бы себя дед, будь он жив? Наташа не знала деда Ефима, маминого отца, помнила только, что бабушка частенько вздыхала в ветреную погоду, а в бескрайнем поле иногда замирала и прислушивалась, как шелестят травы. Интересно, что ей шептал ветер? Или кого она надеялась в нём увидеть?

Понимая, что скоро отъедет кукушкой, Наташа кое-как перебрала гербарий, как попало подвесила сетки сушиться под потолком и легла на скрипучую кровать. Понятно, что после сна в жару будет болеть голова, но сейчас Наташа просто не могла выносить реальность. Будто в ней что-то растревожили, а успокоить никак не могли.

Ей снова снился лес. Тот самый туманный лес, по которому она бежала, глотая студёный воздух. Наташа чувствовала, осознавала, что гонится за кем-то. Что он где-то впереди, там, за частоколом елей и пихт, покрывающих белёсые склоны хребтов.

Луна смотрела на неё с чёрного неба, и Наташе мучительно хотелось, чтобы та отвернулась, а подкравшаяся с болотин беда отступила. Чтобы некто в тумане пожалел её, не бросал в тиши под шум листвы берёз и осин.

А луна катилась по небу, и в серебряном свете Наташа неожиданно различила за деревьями мельницу. Старую, покосившуюся ветряную мельницу, крылья которой перечёркивали небо, словно стрелы.

Туда, поняла Наташа. Бежать надо к мельнице. Хоть бабушка и рассказывала, что именно там водится всякая нечисть. Добежать, опередить катившееся по небу чёртово колесо луны, раздуть огонь, пока не пробило время, после которого на землю выходят навья[45]. Несколько часов у неё ещё есть, пока неизвестно кто рыщет в тумане: зверь ли, человек ли, или шаман?

Колесо набирало разбег, Наташа ускорилась и в этот миг поняла, что не бежит, а летит. Не птицей, не как супермен, а как ветер. Что она сама ― часть колыхавшего листья ветра, поток воздуха, пропитывающий всё кругом. У неё не было крыльев, она просто обернулась ветром, как Катя лисой, и в этот миг ей было как никогда хорошо и страшно.

* * *

― Чай с душицей вкусный, Маргарита Алексеевна, ― произнёс Илья, пристально глядя на Риту. Она как раз собиралась положить себе перловки с тушёнкой из большой кастрюли. На общий ужин они опоздали. Мотор у лодки заглох на полпути, и пока Романов и Рита его чинили, сумерки уже окутали тайгу.

― Тебе положить еды?

Рита уже протянула Илье тарелку, когда сообразила, что он соблюдает вэйвет и не берёт пищу из чужих рук. Но каково же было её удивление, когда шершавые короткие пальцы Ильи коснулись её ладони, и он забрал тарелку.

Рита вздрогнула, но постаралась улыбнуться. Она хорошо помнила эти прикосновения, когда стараешься быть рядом с тем, кто тебе небезразличен, интересен. В кого ты влюблён.

Она отвернулась и посмотрела в окно. На берегу студенты сооружали высокий костёр, возле которого стояла, устремив взгляд на хворост, Елена. Она держала руку на округлом животе, обтянутом клетчатой рубашкой, и по прикидкам Риты, должна была ходить уже седьмой месяц.

Рита усмехнулась и отправила в рот ложку подостывшей перловки. Она цеплялась за что угодно, лишь бы не думать об Илье, а поразмышлять было просто необходимо. Парень был влюблён в неё. И как она проморгала такие очевидные звоночки? Вздохнув, Рита украдкой посмотрела на Илью, который тут же поймал её взгляд, выразительно указав глазами на кружку, полную чая с душицей. Хорошо ещё, что не он сам его заваривал. Рита не боялась любовных эликсиров, но чувствовала, что Илью надо аккуратно поставить на место. Это чувство ни к чему ни ему, ни ей. Она уже однажды любила своего старшего товарища. И знала, к чему это ведёт при расставании, когда страх берёт верх, а расстояние в клочья разрывает сердце. И не желала того же самого Илье.

Конечно, в неё и раньше влюблялись студенты в университете, где она читала курсы лекций геологам, и на практиках. Но никогда ещё эти пылкие юноши не волновали её так, как Илья. Не в романтическом плане. Было в нём нечто, что заставляло насторожиться, и не сиротство, не кровь эрси. Что-то в том, как пристально Илья смотрел, как тени у ночного костра льнули к нему, пробуждало в Рите отголоски странного… узнавания. Словно она уже видела нечто подобное, человека с похожими тенями, вот только никак не могла вспомнить.

― Рит, можэт, мы с тобой в чэсть Ивана Купалы выпьэм? ― Ярослава мягко подошла к ней и искательно заглянула в глаза.

Она улыбалась и явно радовалась. Не то их благополучному возвращению, не то притихшему Илье. А может, празднику. Рита совершенно про него забыла, хотя на практиках они часто прыгали через костёр и пускали по воде венки. Она не особо верила в переломную июльскую ночь, огнецвет и гадание, но атмосфера славянского праздника всегда захватывала. Вот и сейчас Ярослава смотрела на неё, в её чёрных глазах плясал закат, а узоры на рубашке и кожаные нити с перьями и бусами колыхались в такт движениям Каргиной.

― Я надеюсь, это чистый спирт? ― Рита прислонилась спиной к деревянным перилам земляной лестницы, которая вела к береговым паутинным сетям. ― Я ведь Маргарита, буду пить только его.

― По креэпкости как водка. ― Ярослава протянула ей полный пластиковый стаканчик. ― За ночь, которой нэт! ― И выпила.

Рита принюхалась к резкому, бьющему запаху спирта, выдохнула и залпом опрокинула в себя содержимое стаканчика. Спирт на миг обжёг горло, отдался мерзковатым привкусом, а затем разлился в груди и желудке приятным теплом. Рита сморгнула слёзы и закусила бутербродом с бужениной.

― Почему этой ночи нет?

― Потому что имэнно сэйчас цвэтёт Пэрунов огнэцвэт, ― отозвалась Ярослава, наливая по второй. ― Найдёшь эго до полуночи ― считай, повэзло, как никому.

― Ты находила? ― Второй стаканчик пошёл легче первого. Рита на прошлых кострах выпивала немного, но сейчас Ярослава наливала от души. С каждым выпитым стаканчиком мир становился всё более чётким, а чувствительность нарушалась: Рита будто жила отдельно от тела. Забытое ощущение.

― Нэт, ― покачала головой Ярослава. Рита моргнула, осознав, что Каргина молчала довольно долго, успев несколько раз разлить спирт. ― Это рэдкость, у нас эго мало. За Уралом большэ. Айна с огнэцвэтом! Для нас важнэй, что Элэна вэрнулась к нам и тэпэрь носит наслэдницу.

― Наследницу чего? Пёстрых гор? У меня тоже есть наследница. Только я ни вчера, ни с-сегодня о ней даже не думала, представляешь? ― Рите было до смешного легко, но одновременно тяжело. Приходилось думать над каждым движением, но слова лились нескончаемым потоком. Казалось, только прямая, как тетива, Ярослава и могла её понять.

― Я ведь не думала, что выйду замуж. Меня с-совершенно устраивали командировочные романы. Да и не было никого подходящего. Только разве что В-вадим. Он всё называл с-себя Лешим. ― Рите показалось, что Ярослава напряглась и поглядела на неё внимательно. ― Но не срослось, не сложилось. Мы даже года вместе не были. Кусочек лета, потом зиму и чуток весны ― а потом он исчез. Всплыл, правда, пару лет назад на свадьбе у товарища, но… Ай, что говорить: и он женился, и я замуж вышла. А Женя мой… Понимаешь, Ясь, я думала, что так только в фильмах и сказках бывает. Чтобы любимый вернулся к тебе через двадцать с копейками лет. А любимый ли? На самом ли деле я любила тогда его? Очень. Но ссыканула и не позвонила… И вот теперь мы вместе с осени две тысячи семнадцатого. И дочка буквально через год родилась. А я ведь в Балясне как не пришей кобыле хвост! В Невгороде у меня лаба, коллеги, Институт геологии, а тут я на удалёнке и переводом. И как-то не особо назад в Невгород хочется: и у Евы в столице садик, и у Жени работа. Но иногда я так хочу туда! Обратно в Невик, я ведь родилась там. И я не знаю, как мне сейчас быть: с работой, с семьёй. Я ведь с семьёй особо не умею. В первый раз поехала в экспедицию после декрета, да и вышла из него, когда Еве два года исполнилось. Ну какая я мать после этого? Оставила дочку с Женей. Он ведь тоже отцом никогда не был. Как он там? А им даже не позвонить…

― Я об Инэссэ слишком много думала. И вот рэзультат. Дажэ отца эй нормально нэ смогла выбрать. Но сложностэй особо нэ было: шаманка хранит зэмлю. Бэз хозяйки она нэ живёт. ― Ярослава пристально смотрела на Риту, и этот взгляд вдруг напомнил Илью. Или парень смотрел, как Каргина? Как же они всё-таки похожи.

― Раньше было всё легко и просто. Я как будто во сне жила. Помнишь, как агент Смит в «Матрице» говорил? Миллиарды людей живут полноценной жизнью. Во сне. Вот Женя и стал для меня Морфеусом, который вытащил меня в реальный мир. А мне, чёрт возьми, иногда хочется всё забыть. Всё изменилось. Не хуже, нет, оно другое. Совсем. Можно ли вернуть то, как было тогда, Ясь? Я ведь поэтому не позвонила тогда Жене. Хотела запомнить всё так, как было. И хотела помнить, как было тогда. Но с ним я летаю, Яся! Не могу объяснить, но как бы непонятно не было, я летаю! Что тогда в Приазовье в девяносто шестом, что сейчас. Всё же верны наши старые практикантские прозвища, ― Рита на миг замолчала, ― Сирин и Гамаюн.

― Айна мэня забэри, Эрлик нэ пощади, Сирин! ― пробормотала Ярослава, которая, пока Рита говорила, успела выпить ещё пару стаканчиков. ― Так ты красная жэнщына с шэстого нэба…

Ярослава порядком захмелела, и Рита практически не поняла, что та сказала. Кажется, что-то про женщину и небо. Ну ясное дело, она успела полетать на Актру, вот Ярославу и понесло. Подруга крепко держалась за шорские традиции, и Рита редко расспрашивала её о чём-то, не лезла в душу. Ярослава всё делала правильно. И вовремя. Закончила университет, поработала, родила дочь, защитилась. А Рита…

Интересно, что было бы, забеременей она от Жени тогда, на практике? Наверняка, они встретились бы много раньше, чем Рита нашла старые снимки, сделанные на «Полароид»… Воспоминания, смешанные со спиртом, нахлынули, и она словно наяву увидела тот день. День, когда снова обрела крылья.

Глава 12. Фотография на «Полароид»

Октябрь, 2017 год, Невгород

Большой шкаф в родительской квартире, кажется, не разбирали никогда. Рита поняла это, как только потянула какую-то хитро сложенную ткань. Та зашуршала и упала вместе со стопкой старых книг и альбомов. С гулким стуком переплетённые кожзаменителем альбомы ударились о пол, разбросав вокруг вихри фотографий.

Рита обречённо вздохнула, сдувая со лба надоедливую рыжую прядь: волосы порядком отросли, а сходить и подстричься не было времени. Идея прибраться в свой выходной в шкафу уже не казалась ей заманчивой.

― Мам! ― Рита присела на корточки и, не зная, с какой стороны подступиться к неожиданной проблеме, взяла первую попавшуюся карточку. ― Что с фотографиями делать? ― Она словно вернулась в детство, ожидая, что мама вот-вот выйдет из кухни и сделает за неё хотя бы часть работы.

― Оставь в тех альбомах, в которых они лежали, ― раздался из кухни голос Светланы Николаевны ― Ритиной мамы. ― Я сама потом разберусь. ― В это же мгновение послышалось влажное шипение: на сковороду отправился новый блин.

Рита криво усмехнулась. Помогать ей было некому, папа ещё не вернулся со службы, да и блинов хотелось: готовила она не так часто, целыми днями пропадая в Институте или диссертационном совете. В этом году ожидался настоящий наплыв вышедших на защиту аспирантов.

Она принялась складывать обратно в альбомы местами выцветшие фотографии, с наслаждением вдыхая запах пыли и бумаги, который так завораживал в детстве. Рите было тридцать девять лет, и порой ей отчаянно хотелось вернуться в детство, а если уж туда никак, то хотя бы в студенчество, в котором были костры, степи, каменные склоны и прозвище ― Ритка-Два-Стакана. И, хотя это было у неё и сейчас, тогда, в середине девяностых, всё казалось ярче и сказочней. Даже стационар «Тайга», куда Рита ездила на протяжении последних нескольких лет, не мог заменить степей и морского побережья, где она начинала карьеру геолога.

«Стареешь, Маргарита Алексеевна, ― подумала Рита, разделавшись с одним альбомом и принимаясь за второй, почему-то пахнувший табаком. ― Поехать куда-нибудь надо».

При мысли о табаке захотелось курить. Она мысленно выругалась: мама не знала, что дочка курит с восемнадцати лет, а сейчас говорить уже поздно, да и не хотелось. Рита всегда была примерной девочкой: отличницей и умницей.

― Рит! ― неожиданно позвала её мама. ― Ты там ещё не всё поскидывала в кучу и запихала, как есть, обратно?

― Нет, ― Рита не сдержала улыбки: как и всегда, мама всё знала. ― А что?

― Там в красном альбоме должны быть фотографии с твоей первой практики. Если хочешь, можешь их забрать. ― И мама вернулась к блинам.

Недолго думая, Рита потянулась к красному альбому и собрала вокруг него выпавшие фотографии. Мама оказалась права. Рита села на пол и, держа неровную стопку карточек, принялась неспешно их перебирать.

Она будто вернулась на практику. На первой фотографии был изображён весь их выездной отряд: двадцать три бравых студента, которые копали и пили, рисовали и курили. Снимки были сделаны на «Полароид», поэтому яркие насыщенные тона поражали. Рита вглядывалась в лица товарищей, порой с трудом выуживая из памяти имена и подробности.

Она перелистнула карточку, и перед ней открылась степь: светло-зелёная, с выгоревшей желтизной и бесконечным небом над ней. Рита почти наяву почувствовала, как терпко пахнет разнотравье, как колышется мятлик, краснеет кровохлёбка и скрипит кожаная сумка на плече.

Следующая фотография запечатлела весёлую пирушку: хмельная Рита, именно тогда получившая прозвище Два-Стакана, сидела перед костром с гитарой в руках и «Примой» в зубах. Сбоку приткнулся по своей дурной привычке лезть в кадр пьяный в дрова Миша Генрих. Вот умеет же человек портить фотографии. Помнится, в двухтысячном году на севере Карасукской республики Генрих Ярославе Каргиной все курганные снимки засветил. Пришлось лепить в древнем фотошопе горбатого, а то Балясна бы копать после такого нормально не дала. В Приазовье его бы за такое со свету сжили…

Рита снова поглядела на фотографию и даже вспомнила, что пела у костра: «Крематорий» и «Аквариум». Её тогдашними хитами были «Маленькая девочка» и «Сирин, Алконост, Гамаюн».

На снимке она как раз пела последнюю композицию. Рита вспомнила это, вглядевшись в собственное одухотворённое лицо и прикрытые глаза: в пьяном виде они обычно были широко распахнутыми.

― Все уже здесь: Сирин, Алконост, Гамаюн, ― протяжно и негромко пела Рита, чувствуя под пальцами жёсткие струны. Мир перед глазами начинал плыть. ― Как мы условились, я буду ждать…

― Гамаюн летит! ― со свистом гаркнул над самым её ухом однокурсник Лёшка Орлов, чьё сердце, несмотря на обучение на геолога, было отдано жукам и бабочкам.

― Пусть летит! ― неловко взмахнув рукой, ответила Рита, с досадой понимая, что песню не спасти. ― Может, подобреет от пары стаканов чистого спирта.

― Кажется, птица Сирин сейчас получит по клюву, ― раздался на границе света и тени спокойный мужской голос, в котором проскальзывали недовольные нотки, предвещавшие вспышку душевного пламени. Это мог говорить только один человек. ― И я не ты, Громова, чтобы успокаиваться от чистого спирта. ― К костру вышел тот, кого Рита не хотела видеть совсем: он надоел ей за день ― Евгений Николаевич Лащенко. Руководитель экспедиции и начальник практики поневоле.

― Я ― Маргарита, мне можно. ― Её голос даже не прыгал, хотя выпила она немало: наверняка завтра будет болеть голова. ― Евгений Николаевич, можно, мы продолжим? Вы мне песню оборвали. ― Она улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой, чувствуя, как с клыков капает яд. Лащенко доводил её до исступления одним своим присутствием.

― Заткнулись все и пошли спать! ― Он тоже её терпеть не мог. Как ещё не задушил ночью подушкой, ведь знал, где она спит? ― Завтра ещё работать и работать! Слон сам себя не выкопает. Вы только что проебали свой следующий выходной! ― На выражения он никогда не скупился. ― Марш по палаткам!

Когда Рита проходила мимо Лащенко, то хмуро посмотрела на него снизу вверх. В неверном свете потухающего костра он казался Аресом ― древнегреческим богом войны, хотя больше в нём было от Гамаюна ― птицы, предрекавшей смерть. Его яркие синие глаза словно вбирали в себя последние искорки пламени, а когда Рита, удаляясь, обернулась, Евгений Николаевич стоял и продолжал смотреть ей вслед.

Теперь Рита вспоминала этот момент с улыбкой. В ту практику райская птица и правда получила по клюву, но только не Сирин, а Гамаюн.

Странное тёплое чувство родилось в груди и, словно поток, прорвавший плотину времени, затопило душу. Воспоминания о Лащенко… грели. Чувствуя, как тело покрывается мурашками, Рита вновь перелистнула карточку.

Сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с утроенной силой. Кровь, словно огненный вихрь, прошлась по венам, а во рту пересохло. Рита нервно облизнула сухие губы.

На фотографии, сделанной всё тем же «Полароидом» была она: юная, восемнадцатилетняя, с цветами в ярко-рыжих волосах и блеском в карих глазах. Загорелая и счастливая, в выцветшей рубашке-ковбойке. А рядом стоял, обнимая её за талию, Евгений Николаевич. В его синих глазах гореть можно было вечность. И тем летом Рита в них сгорела.

Она поднесла фотографию к губам и, чувствуя себя наивной девчонкой, коснулась робким поцелуем изображения Жени. Никакой он не Евгений Николаевич. Просто Женя.

Воспоминания рвались наружу. Рита уже и забыла, как любила тогда: горячо, страстно, с первого взгляда и до последнего вздоха. Женя был умный, ловкий, с горячим темпераментом. Их скандалы ― по поводу и без ― выходили сочными и громкими. Он поносил её, она в долгу не оставалась. Особенно запомнился тот скандал с рисунками, после которого прозвучал первый «звонок», сказавший Рите о том, что в придирках Жени кроется нечто большее, чем ненависть.

― Вы ― бездарность, ― мрачно произнёс Лащенко, оглядывая оконтуренные позвонки степного мамонта в песчаной почве. ― Нет, вы хуже. ― Он провёл пятернёй по светло-русым густым волосам и одёрнул рубашку. ― Вы ― бездарность с руками из жопы. Нет мозгов ― хер с ними, но руки-то хотя бы должны быть! ― Он в сердцах пнул кусок известняка, отчего его и без того пыльные кеды испачкались ещё и в меле.

― Да что не так-то, Евгений Николаевич?! ― воскликнула Рита, которую, как и всегда, товарищи выставили защищать честь отряда. ― Мы позвонок пропитали клеем? Пропитали. Оконтурили? Оконтурили. Что ещё надо-то, а? ― Она чувствовала, как к горлу подкатывает комок, а глаза наполняются слезами гнева.

Лащенко стал просто невыносим. Хотелось бросить всё и уехать на ближайшем автобусе в город. И плевать, что потом отчислят. Грудь у неё большая ― на панель возьмут.

― А это что такое? ― Лащенко подошёл к ней и, заслонив солнце, протянул листы бумаги, на которых, вне всякого сомнения, были нарисованы куриной лапой Лёшки Орлова кости слона.

― Кости, ― ответила Рита. Лащенко стоял так близко, что она вполне могла воткнуть скребок ему в печень.

― И ты туда же. ― Лащенко шумно выдохнул, отчего короткие прядки на лбу Риты колыхнулись. ― В общем, так. ― Он впихнул ей в руки листы, на непозволительно долгое мгновение задержавшись пальцами на запястьях. Его руки обжигали. ― Перерисуешь и вечером покажешь.

― Да, господин, ― с сарказмом ответила Рита, когда Евгений Николаевич удалился. ― Чтоб тебя черти взяли!

А вечером она пришла к нему с рисунками, и он поцеловал её. Она потом долго чувствовала его губы на своих губах. Не помогло даже то, что за наглость он получил в нос: Рита была бойкой с детства. А потом были ещё поцелуи, а затем и секс, хотя свой первый раз Рита представляла совсем другим. Лащенко, который стал для неё просто Женей, был горячий не только на войне, но и в постели. После него у Риты было много мужчин, но ни один ни на йоту не приблизился к Жене. Даже Вадим Ильин ― Леший, не мог сравниться с ним. Странный, непохожий на других, влюблённый в лес, едва ли не одержимый им человек, этолог из БГУ, в которого она совершенно безумно и бесследно влюбилась в тридцать три года.

Рита вдруг вспоминала, что сказал ей Леший, когда объявил, что уходит из «Тайги». Что было нереально: казалось, этот стационар не отпускал никого, кто хоть раз побывал в нём.

― Я не тот, кто тебе нужен. ― В его светлых глазах плескались золотистые и зеленоватые искорки. ― И тайга тебе не нужна. Твоё место в степи.

― Что там, в степи? ― Холодок острыми коготками пробежал по позвоночнику. ― Ковыль и курганы?

― А также любовь и кости. ― Крепкая полноватая фигура Лешего плыла в полуденном мареве, а его спина ― перед глазами, которые слезились и не желали фокусироваться. Словно исполняя древнее поверье, что спину нельзя увидеть только у одного существа. ― И тот, кто найдёт тебя. Лети, Сирин. Пой людям песни. И ты найдёшь свой потерянный рай.

Сирин. Её снова назвали Сирин, а это что-то да значило. Имя райской птицы вообще не раз всплывало в жизни Риты. Однажды Рите прямо сказали, что она ― птица Сирин, которая прилетела спеть сегодня. И действительно, Рита чувствовала, что поёт о райском блаженстве, и все песни её во все вечера были для других ― коллег, случайных знакомых, влюблённых. Ей всегда с первого взгляда было понятно, что люди любят друг друга. Рита не жалела песен. Пусть хоть кому-то повезёт в любви. Свою она бездарно упустила.

Женя постоянно называл её и других студентов бездарными, вдруг вспомнила Рита, проводя кончиком пальца по гладкой фотографии. Цифровые снимки с ней сравниться не могли.

Рита ещё раз посмотрела на фотографию. Где теперь и что делает Женя? Она точно знала, что он защитился и стал доктором наук, ведущим палеонтологом, специалистом мирового уровня. У него были аспиранты, он писал статьи и скандалил с коллегами: до Риты доходили слухи о его поездках на конференции, чтобы поругаться. Он заезжал и в Невгород, но Рита с ним не виделась. Да и незачем было.

«Где же ты, Гамаюн?» Она рассеяно повертела фотографию, и тут взгляд упал на оборотную сторону. Рита вспомнила: ярко, словно при вспышке «Полароида», как Женя, положив фотографию на колено, писал ей свой номер телефона, а она на точно такой же ― свой адрес.

― Я вернусь в город где-то в конце августа. ― Морской ветер трепал выгоревшие за лето волосы Жени, пока он смотрел на бескрайние волны Азова. ― Позвони мне тогда.

― А ты приезжай в гости. ― Рита порывисто обняла Женю, прижавшись щекой к нагретой и пахнувшей травами рубашке. ― Мама обрадуется. ― Она провела рукой по его волосам.

― Вряд ли, ― поморщился Женя. ― Я старше тебя на восемнадцать лет. ― В его глазах отражалось море, ещё сильнее разжигая бушующее в них пламя. ― И гол, как сокол.

― Гамаюн, ― прошептала Рита ему на ухо. ― Ты ― мой Гамаюн.

Это была их последняя встреча: через пятнадцать минут приехал автобус и увёз студентов в аэропорт. И если её однокурсницы плакали от счастья, то Рита рыдала в голос от отчаяния, глядя, как удаляется Женя, который, постояв на пирсе, побрёл к экспедиционным «Жигулям». Засыпая в самолёте, Рита пожелала, чувствуя, как горит сердце, встретиться с Женей после возвращения. Желание так и не сбылось, фотография оказалась в альбоме, а Рита стала доктором наук.

«Какая любовь может быть вдруг через двадцать лет?»

Рита дрожащей холодной рукой, показавшейся на удивление тонкой и бледной, вытащила из кармана айфон и уставилась на панель с цифрами. Звонить по тому номеру, что он оставил на обороте фотографии размашистым почерком, было глупо: наверняка всё уже поменялось, да и переехать он мог. Или жениться.

«Чушь какая-то. ― Мысли кружились, не давая сосредоточиться, айфон прыгал перед глазами. ― Женя Лащенко не мог жениться. Раз я не замужем, то и он не женат». Абсурдно и донельзя глупо, но Рита действительно так думала. Была уверена. Леший не мог врать.

Пальцы плохо слушались, а когда она набрала номер, рука дрогнула, и активировался вызов. Отступать было поздно, и Рита, слушая гудки, чувствовала, что сердце колотится в горле. И в этот же момент её пронзила вспышка осознания: дозвон идёт, гудки тянутся, а значит, номер всё ещё активен. И кто-то там, на другом конце домашнего телефона, может прямо сейчас взять трубку.

Рита думала, что скажет ему. Да и вообще ― вспомнит ли он рыжую девчонку из приазовской степи конца прошлого века?

Ответа так и не последовало, чему Рита была рада: не придётся объяснять кто она, и что ей нужно. Но в душе она понимала, что хотела бы услышать его голос снова.

«Не нашла я свой потерянный рай, ― усмехнувшись, подумала Рита. ― Не Сирин я вовсе». Нужно было продолжить уборку.

Мгновение подумав, она быстро сунула фотографию Жени в стопку других и тут же вытащила обратно: выше её сил было снова остаться без него. Ничего. Можно написать ему письмо на электронную почту ― на сайте Института палеонтологии есть адрес.

Рита захотела написать Жене прямо сейчас, даже не думая, как глупо это будет выглядеть, как вдруг по квартире раздалось трескучее верещание попугая: мама всегда была оригинальной в плане выбора дверного звонка.

― Мама, я сама открою! ― прокричала Рита, предупреждая возглас из кухни, и вскочила на ноги. От резкого движения закружилась голова, а перед глазами потемнело, но Рита не обратила на это внимания.

В голове звенела мысль, что кто бы это ни был, она должна сама открыть дверь. Темнота перед глазами рассеялась «мушками», когда Рита подошла к высокой двери и, не глядя в глазок, повернула одной рукой барашек замка, продолжая сжимать в другой айфон.

― Косметику не покупаем, в магию не верим, ― успела произнести Рита, пока тяжёлая металлическая дверь мучительно медленно распахивалась, открывая взгляду лестничную площадку. ― Боги мои! ― Она почувствовала, что теряет сознание и, тонко вскрикнув, метнулась обратно, но силы покинули её.

Айфон выскользнул из ослабевшей руки и ударился с глухим стуком о пол, но Рита не заметила этого: перед ней стоял Женя Лащенко. Из плоти и крови, точно сошедший со старой фотографии из красного альбома. Только старше. Сколько ему сейчас? Лет пятьдесят семь. Светло-русые волосы поседели на висках, сломанный на той практике нос так и остался кривоватым, но глаза по-прежнему горели синим пламенем.

― Женя… ― Сердце гнало по жилам жгучую кровь. ― Как ты нашёл меня?

― Кто ищет, тот что? Тот всегда найдёт, ― усмехнулся Женя, подавая Рите тонкую синюю розу в прозрачной упаковке. ― Как Алиса розы красил[46]. ― Лащенко совсем не изменился за последние двадцать лет: по-прежнему скрывал за удалью усталость, ненависть и боль. Теперь ― любовь. Она оставила ему адрес матери, вдруг отчётливо поняла Рита.

Фарфоровой куклой, соскользнувшей с полки, она упала ему в руки. Женя бережно подхватил Риту и, когда она подняла на него взгляд, поцеловал.

Её желание сбылось: через двадцать один год. Леший был прав: Гамаюн нашёл свою Сирин.

Глава 13. Предзнаменования

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

― Послэ того, как твой Гамаюн вэрнулся к тэбэ, ты нэ вэришь в то, что наш мир нэмного нэ такой, каким кажэтся? ― На берегу горел костёр, но Рита и Ярослава сидели слишком далеко. Рита видела только, как далёкие отсветы отражались в чёрных глазах Каргиной, точно в подземных озёрах. Или в перьях вороны.

― Женя потом мне всё объяснил: его аспирант ― мой дипломник бывший ― ездил ко мне и сообщил об этом Евгению Николаевичу. Женя узнал, прозрел, завёлся и приехал. И вот результат, ― пожала плечами Рита. Она покачала головой, отказываясь от новой порции спирта. Хватит. ― Никакой мистики, Ясь.

― Ай да нэ скажи. ― Губы Каргиной тронула слабая улыбка. ― В нашэм мирэ, Рита, эсть истинныэ пары ― тэ, кто прэдназначэн друг другу Нэбом и Зэмлёй. Чэй союз одобрэн богами. Такиэ пары живут счастливо и спокойно рожают дэтэй. Вот только мало тэпэрь о них знают. Прэдпочитают жэнщин губить… ― Ярослава замолчала и уставилась в темноту лога Курьинки.

Рита непонимающе посмотрела на Каргину. Та время от времени выдавала что-то эдакое, но чаще затрагивала шорский фольклор. К этому Рита привыкла, но сейчас Ярославу понесло совершенно не в ту степь. Рита не могла понять, о чём хочет сказать подруга, но чувствовала, что та ходит вокруг да около чего-то важного для неё. И никак не может донести до пьяной Громовой прописную истину.

― Я про отца Инэссы тожэ думала, что он ― мой истинный, ― вдруг продолжила Ярослава. ― Я ― шаманка, свою судьбу нэ вэдаю. А он был таким… волшэбным. Чуяла я в нём колдовскую кровь, только нэ от Нэба эго сила. А глаза синиэ, как дрэвний лёд.

― Миша Генрих ― отец Инессы? ― Рита не верила своим ушам, но при этом ощущала, что всегда это знала. Тот, с кем она познакомилась ещё на своей первой практике. Генрих ― талантливый, блондинистый и пьющий запоем в поле археолог, который, пока был аспирантом и молодым кандидатом, подрабатывал на палеонтологических раскопках. Успел сменить трёх жён и стать отцом четверых детей.

«Пятерых, ― поправила себя Рита. ― Жаль, что не семерых. Было бы как козлят».

Вот почему она чувствовала, что где-то видела Инессу. Да, той не досталось ничего от матери, но младшая Каргина взяла всё от отца. Лишь бы не повторила его пьющую и неустроенную судьбу. Ведь только недавно Генрих нашёл свою настоящую любовь ― художницу Тамару из Переярска, аспирантку мэтра Памятова. Рита как-то видела Генриха и Тамару вместе: спокойные, гармоничные и… как будто одинаковые со своими светлыми, пусть и крашенными у Тамары волосами, и взглядом с поволокой. У Генриха-то понятно, почему ― редко просыхает, а вот Тамара…

Рита замотала головой, чувствуя, как тошнота, но не от выпитого спирта, поднималась к горлу. Это было нечто другое. Плотное, липкое, словно туман, доносящее до изменённого алкоголем обоняния отголоски полынного дыма и ощущения жирной копоти на руках и лице. Воспоминания о Генрихе и Тамаре всколыхнули нечто, что трогать не следовало. Задели истончившуюся струну, которая лопнула, уколов разорванными волокнами нервы. Оцарапала что-то потаённое, затихшее до поры до времени, но теперь ползшее на поверхность.

Встряхнувшись, Рита поняла, что продрогла от выпавшей росы и речного тумана. В груди стоял ком, а в голове шумело. Словно она не смогла вспомнить что-то важное. Близкое, как-то связанное с ней и Женей.

Сощурившись, Рита разглядела, как к костру подошёл Баринов, а рядом с ним проскользнула Лена. Странная они пара, а в том, что они вместе, Рита не сомневалась. Просто так беременная женщина не поехала бы в тайгу, если только там не отец её ребёнка. А пропитанный лесом и птицами Илья Николаевич время от времени напоминал Рите Лешего ― Вадима Ильина, с которым она давным-давно рассталась. Тот тоже никогда не разлучался с тайгой, как Баринов ― с Леной.

Приступ тошноты ударил внезапно, так, что голова закружилась, а сдерживаться больше не было сил. Рита на карачках, не разбирая дороги и царапаясь об ивы, метнулась в сторону, и её стошнило.

Ей не было так плохо с первых месяцев беременности, когда токсикоз не отпускал аж до четырнадцатой недели. Беспрестанная тошнота и редкая, но неудержимая рвота вспыхнули в сознании, пока Рита, закрыв глаза, замерла в траве. Как же хреново! Стоило начать вспоминать старых знакомых, как тут же наблевала, как перепившая первокурсница. И это геолог со стажем!

― Ясь, пойдём к костру, я больше сегодня не пью, ― пробормотала Рита. Её покачивало, а щёки горели. ― Может, Адаму репу начистим, ― попыталась пошутить она.

― Наташа и Адам поругались на экатонэ, ― сообщила Ярослава, пока они шли к костру. ― Нэ будэт их сэгодня. ― И недобро усмехнулась: ― А Айвазов отсыпаэтся послэ прогулки.

― Помягче бы ты с ним.

― Он получаэт столько, сколько заслужил, ― отчеканила Каргина. ― Назвался шаманом ― полэзай на писаницу.

Возле костра, полыхавшего высоко и ярко, разбрасывая снопы огненных искр, как ни странно, собрались только карасукские биологи. Катя положила голову на плечо мужу и почти не притронулась к спирту, Баринов и Лена сидели так близко друг к другу, что их тени казались одним целым. Рита заметила, как Илья Николаевич украдкой обнял Лену за талию и положил ладонь ей на живот. Где-то у большой реки, со стороны, противоположной логу Курьинки, у озёр, слышались смех и голоса студентов: они пускали венки и купались на песчаной косе.

― Не боитесь, что дети ночью перепьются и утонут? ― Рита присела на свободное место, Ярослава улеглась на нагретой жаром земле и закурила «Приму».

― В «Курье» не тонут, ― веско протянул Горыныч. Он жил на биостанции безвылазно, но Рита почти не видела его: Генка пропадал то на огороде, то на пасеке, то чинил лодки на пристани. ― Водяной тут добрый. Ещё бабка моя говорила. ― Он усмехнулся и залпом выпил стопку спирта. ― А вообще, чья судьба сгореть, тот не утонет. Эх! Невесёлая у нашего курса судьба, Ритка-Два-Стакана. Несчастливы мы все в семейной жизни. Может, нас кто-то проклял? Я вот до сих пор не женат и ни разу не был, ты только недавно своего птицу-говоруна нашла. Или как мы Евгения Николаевича звали, ёшь твою в роги? Гамаюн?

У Риты холодок пробежал по спине. Конечно, это было совпадение, но… Что-то всех сегодня потянуло на ностальгию. А Генка продолжал:

― Мы тогда вместо геологического музея в Двадиаковскую галерею попали, помнишь? Там нам экскурсовод про картину Васнецова «Сирин и Алконост» рассказывал. Что поёт Сирин сладко и все от этого дуреют и гипнотизируются. Вот я и болтанул, что ты, Ритка, наша Сирин. А на практике кликуха закрепилась. Эх, ёшь твою в роги, были времена! ― Генка снова приложился к стопке, а Рита сидела и не могла пошевелиться.

Ночь Ивана Купалы с каждым мгновением превращалась в обитель мистики и нечисти. Уж точно они собрались здесь, как на подбор: зелёно-синий змей Горыныч, шаманка, две неведомых зверушки Романовы, недолеший, берегиня [47] и птица Сирин. Ох, лучше бы оставалась она Ритка-Два-Стакана! Целее была бы.

* * *

Ярослава слушала Горыныча и диву давалась, каким образом простой как три копейки, с виду мужик сумел поучаствовать в таком количестве событий. Она знала, что Горыныч учился вместе с Ритой, но не думала, что именно он невольно подтвердит её догадки.

Сирин, значит. Райская птица, живущая в славянском раю Ирие, что поёт песни о грядущем блаженстве и умеет свободно перемещаться между мирами. Славяне называли их Правь, Явь и Навь, шаманы ― верхним, срединным и нижним мирами. И не дай боги кому-то непосвящённому коснуться запретных тайн.

Ярослава всегда ощущала, что Рита другая. Не шаманка, не ведунья, не колдунья, не земная ведьма. Ничто из привычного, окружавшего Ярославу с младенчества, когда её мать нашла у маленькой дочки артык сеок. Лишнюю кость, отметку Ульгена ― хозяина верхнего мира. Зато теперь понятно, почему Ярослава не видела Риту на мережке. Не пускала околобожественная сущность помесную шаманку дальше положенного. Не дело ведуньям лезть в небо.

При мысли о небе Ярослава вгляделась в огонь, прогоняя непрошенные воспоминания, но танец языков пламени всё равно напоминал полёт Всеслава Бабогурова. Такой же рваный. Как у тетерева. Наверное, будь у Ярославы больше сил, она тоже могла бы летать, но кровь Айнуры Каргиной ― шаманки Шорских гор ― решила всё за неё. Так же, как Земля решила за Инессу.

― Если затаиться, то ближе к полуночи можно увидеть на косе духа-хозяина воды, ― неожиданно произнесла Лена. ― Он похож на рогатого чёрного зверя. ― Она улыбнулась, а пламя отражалось в её по-лисьи узких глазах и чёрных косах.

Ярослава встрепенулась и села. Она с самого приезда не слышала голоса Елены Усольцевой ― ведуньи Пёстрых гор, вернувшейся в человеческий облик через тридцать лет жизни в долговой звериной ипостаси. Ярослава не винила Баринова, по незнанию обменявшего наречённую на землю. Она была уверена, что Лена поступила бы так же.

― Это он изображён на тотеме у шлагбаума? ― Рита смотрела на Лену широко открытыми глазами, и Ярослава чувствовала, что Громова очень пьяна.

― Нет, ― улыбнулась Лена. ― Я вырезала Лося ― нашего священного зверя, хранителя тайги.

― Красиво, ― произнесла Рита. ― Вы его сделали, когда учились на биофаке? ― Наверное, Рита тоже думала, что Лена ― вчерашняя студентка. Хотя теперь Ярослава ни в чём не была уверена.

― Когда училась? Да, пожалуй, так. ― Лена наклонила голову. ― Ковш Большой Медведицы сегодня очень яркий. Вы знаете, ведь раньше это созвездие называли Лосем.

― Я видела много лосей на писанице у Холодного Плёса, ― заметила Рита. ― Что это значит?

― На таких писаницах раньшэ гадали. ― Сигарета прогорела, и Ярослава прикурила новую. ― Много гдэ можно встрэтить рисунки лосэй. Дрэвниэ знали, что рисовать.

― В пещерах тоже. Вы же изучаете пещеры, Ярослава Ростиславовна.

Ярославе захотелось выругаться, но она сдержалась. Возле костра возник Айвазов. Пацан шёл не очень уверенно и успел где-то прибухнуть. Студенты всегда возили с собой выпивку, сколько бы начальство биостанции их ни гоняло. Но Баринов смотрел на это дело сквозь пальцы.

― Успэл чэрэз костёр попрыгать? ― Айвазов сверлил Ярославу взглядом, но нутром она чувствовала, что задираться он не будет. Просто пришёл к ним. ― Знаэшь, Айвазов, ночь Ивана Купалы — это тэбэ нэ только вэнки и Пэрунов огнэцвэт. В эту ночь в срэдинный мир приходят всэ, кому нэ лэнь.

― И в пещеры тоже? ― Айвазов, не спрашивая разрешения, присел возле Риты. Та бросила на него быстрый взгляд и снова уставилась в костёр. Интересно, что она там видела? Понимала ли, что видит?

― В пэщэрах только чэловэк нэ чувствуэт дня и ночи. А вот другие обитатэли ― очэнь дажэ понимают, что к чэму, ― усмехнулась Ярослава, глуша улыбкой липкий осадок, всколыхнувшийся в душе от воспоминаний, что ей довелось пережить в одной из пещер Переярского края.

― Это какие?

― Разныэ. Ты жэ понимаэшь, Айвазов, что пэщэры нэ просто так похожи на шаманский нижний мир, в котором живут чудовища? ― Ярослава поняла, что хочет об этом поговорить. Рассказать тому, кто поймёт, о подземных тайнах. Мережка молчала, как и всегда с Айвазовым, но она просто сердцем чуяла, что её слова не уйдут в пустоту.

― Потому что они и есть ― нижний мир? Его филиал на земле. ― Айвазов отвернулся и незаметно отпил из спрятанной за скамейкой бутылки. Ярослава улыбнулась: парень начал осваивать эти азы археологии.

― Вэрно. Про любую пэщэру спэлэологи расскажут вам нэсколько духоподъёмных историй в видэ плохого ужастика для новичков. От этого они получают дажэ большэ кровожадного удовольствия, чэм тэ жэ альпинисты. Но эсли вниматэльно изучить фольклор пэщэрников, то эсть нэсколько общих сюжэтов, которыэ нэ просто байки у костра. Я нэ буду рассказывать про всэ. Захотитэ, в книжках прочитаэтэ. Только то, что видэла сама[48].

Ярослава говорила, а воспоминания поднимались из глубин, рисуя перед глазами спуск в Орешную ― одну из самых трудных и неприятных пещер на её памяти. Почти пятьдесят километров сложнейшей системы ходов в кембрийских конгломератах, неизведанная полностью. А ещё гул. Словно стоишь в исполинской раковине, а она гудит, скрывая за этим шумом всё, что угодно.

― У альпинистов эсть «чёрный» пэрсонаж и с ним и эго прэдназначэниэм всё понятно. У нас жэ эсть «бэлый спэлэолог». Раньшэ эго тожэ называли «чёрный», но чёрного в пэщэрэ нэ видно. И знаэтэ, роль у нэго почти та жэ: похвалить хороших и наказать плохих. Но вот на самом дэлэ в образэ «бэлого спэлэолога» соединяются двэ очэнь разныэ сущности. Одна ― дух-помощник, которым стал погибший в пэщэрэ шаман ― тот самый, пэрвый «чёрный спэлэолог», а вот другая… Это существо всэгда жило в пэщэрах и никогда нэ было чэловэком. Люди ему нужны с одной цэлью: оно их ест.

Никто не проронил ни слова, все возле костра слушали Ярославу. Искры от поленьев, словно мотыльки, улетали в чернеющее небо, а земля пела. Ярослава слышала голоса добрых духов байана, шепотки русалок, бормотание лешего на хребтах Подковы, весёлые пляски банника, домового и прочей мелкой приусадебной нечисти. Уж если она, чужая шаманка, окуналась с головой в звуки ночи-которой-нет, то что тогда слышала и чувствовала Лена, бывшая долгие годы единым целым с родной землёй?

― Мы были в пэщэрэ ужэ третий дэнь, и у многих начинала эхать крыша. В спэлэологи нэ бэрут всэх подряд, но на глубинэ почти в двэсти мэтров, бэз смены дня и ночи, привычных звуков и дуновэния вэтра слэтэть с катушек очэнь просто. Поэтому, когда чэловэк из нашэго отряда нэ отозвался, мы поняли, что дэло плохо.

Она помнила, как это было. Молодая, едва вернувшаяся из города шаманов ведунья, Ярослава только получила свой первый настоящий бубен. Парочка костяных и каменных фигурок да начертания имён слабых духов-помощников ― вот и всё, что на нём было. И когда она ринулась в боковой ход, без фонарика, её вело чутьё. Она понимала, кто вышел поохотиться в Ночь Ивана Купалы.

Гул пещеры сбивал, а из стен лезли айны, показывали страшные оскаленные рожи, которые тянулись к Ярославе, пытаясь схватить. Для обычных людей это могли быть просто галлюцинации, но она знала: попадись злым духам шаман, и он навсегда останется в пещере. Нижний мир был как никогда близок, Ярослава всей кожей ощущала его дыхание. Никакие тренировки в городе шаманов, никакие эвенкийские амулеты из енисейского нефрита, прилаженные сейчас к бубну, не могли спасти её группу от того, с чем спелеологи столкнулись. Только тёсы, которых она позвала, не чуя ног и сбивая дыхание в холоде тайных проходов.

― Я большэ почувствовала пэщэрного людоэда, чэм увидэла. Он нэ успэл сожрать нашэго товарища, но силищи у нэго бы хватило, чтобы повырывать нам ноги-руки. В прямом смыслэ. Высокий, жэлтоглазый «пэщэрник», отдалённо похожий на человека. Он жил в преддверии нижнэго мира и пришёл к нам. Но мои тёсы оказались сильней.

Ей не хотелось рассказывать подробности. Как её звери-тёсы ― стая воронов ― набросились на «пещерника» и убили его. Сами пострадали, но разорвали чудовище, заклевали, а дух «чёрного спелеолога», подоспевший к Ярославе, успокаивающе гладил её по растрёпанным волосам, когда она стояла, с ног до головы испачканная кровью и потрохами «пещерника».

― «Чёрный спэлэолог» тогда ободрял мэня. И помог с малэньким камланиэм, чтобы мои товарищи нэ всё помнили. Особэнно тот, кого мы спасли от «пэщэрника». ― Ярослава грелась у костра, но продолжала чувствовать холод пещеры и жуткую, вонючую теплоту чужой крови. Пусть это было чудовище, но она тогда не думала, на что могут быть способны шаманские духи.

― Белый спелеолог оказался козлом, а чёрный ― нормальным парнем, ― неожиданно произнёс Айвазов. И добавил: ― Я всегда знал, что мой девиз верен — не принимай серое белым. А чёрное — это не страшно.

Ярослава почувствовала, что отключается. Словно наяву она вернулась в Переярскую тундру, туда, где впервые встретилась с Всеславом Бабогуровым. Который сказал ей точно то же самое. Она тогда стояла перед колдуном-стрибогом, развихрившимся из потоков холодного таймырского ветра, и думала: сказать или не сказать? И решила, что не следует. Не стоит взваливать на себя и чужого ветрогона слишком много. Ведь никому из них не нужно такое: сестра-шаманка и брат-колдун.

У Бабогуровых всё было не так, как у других столичных колдунов. Они не чтили древний закон и легко вступали в связь с ведуньями. От такого могли родиться разные дети. Вот и у великого археолога Ростислава Бабогурова родилось двое от разных матерей. Всеслав от чукотской шаманки и Ярослава ― от шорской.

Она смотрела на Айвазова и понимала, почему не может его прочитать. Почему мережка молчит, а сам парень кажется призраком, вернувшимся из посмертья Всеславом. Перед ней сидел сын её единокровного брата. А судьбу родни ведунья не знает.

Ярослава прикрыла глаза. Её брата развеял Вий Балясны ― Малюта Яхонтов. И страшно представить, что может случиться ещё.

Она ещё раз посмотрела на Айвазова. Сомнений не было. И почему она сразу не догадалась, ведь жену Всеслава звали Ачи Айваседа. Очень созвучно с Айвазов.

Все предзнаменования сложились в одно. И теперь Ярослава не знала, как отправлять парня на Низкий кряж прямиком к золотодобытчикам «Яхонтартели». Ведь их хозяин мог явиться в любую минуту. Но выбора не было: землю надо спасать. И что-то Ярославе подсказывало, что вновь обретённый племянник не так прост, как кажется.

Глава 14. «Яхонтартель»

Утром после ночи Ивана Купалы Наташа порадовалась, что ушла спать и не пила. Громова и Каргина выглядели помятыми, когда завтракали на кухне, как и другие курьинские биологи, а вот Айвазов казался неправдоподобно бодрым. Хотя Наташа слышала его горловое пение на косе за биостанцией и видела, как он и ещё несколько студентов тащили, озираясь, припрятанные в спущенной лодке ящики с подозрительно гремевшим стеклом.

Сразу после завтрака Наташа, Адам, Маргарита Алексеевна и Айвазов отправлялись на Низкий кряж. Осталось только дождаться сопровождающего от «Яхонтартели» и можно было трогаться в путь. Все вещи уложены, палатки и лодка для сплава по малым рекам проверены, провизия на десять дней собрана и упакована.

Наташа любила такие выезды: не просто сиднем сидеть на одной локации и собирать крапиву, а перемещаться по новым точкам, составлять описания, смотреть, что вообще происходит в мире. Наташа хорошо поездила по республике вместе с папой в детстве, да и педагоги станции юннатов возили своих подопечных куда только было возможно. Но Наташе всё равно казалось, что о родном крае она знает ничтожно мало. А ведь баба Даша столько всего рассказывала. Но Наташа, к своему стыду, ничего не запомнила.

Пока Наташа пила чай и перепроверяла завязки на гербарной папке, к ней подсел Адам: якобы обсудить маршрут. А на самом деле аккуратно, чтобы никто не заметил, он положил ей на колени папоротник с матовыми пластинами и широкими перьями.

― Это же саянский костенец! ― шёпотом воскликнула Наташа.

Она забрала у скучавших в ожидании Кати Романовой студентов определитель растений и открыла на нужной странице. Быстро прошлась по ключу и вздохнула: точно он! Эндемик, реликт, краснокнижник ― «Лосиная Курья» удивляла её всё сильнее. Словно не хотела отпускать.

― Не цветок папоротника, но что есть, ― с улыбкой отозвался Адам, перекладывая костенец газетой и отправляя Наташе в папку. ― Не такой уж я бездарный ботаник.

Наташа отвернулась и отпила чай. Ночью Адам пришёл к ней с букетом полевых цветов. Осторожно присел на краешек кровати, склонился над притворившейся спящей Наташей и выдохнул:

― Прости меня.

Она уже и не сердилась. Усмехнулась в темноте и подвинулась, пустив Адама сначала на узкую кровать, а затем и в себя. Он целовал её и ласкал, шептал нежные извинения, а она обнимала его в ответ, надеясь, что Маргарита Алексеевна и Ярослава Ростиславовна будут сидеть на костре до конца света. Который наступил через пару часов, когда Горыныч вырубил тарахтевший на всю биостанцию генератор-киловаттник.

Зашумел двигатель, заскрипел шлагбаум, и вот на территорию «Курьи» въехала машина, которую Наташа видела только в интернете. Маленький, мощный, похожий на толстую лягушку с поджатыми лапками «Шерп» ― с огромными колёсами, кое-где заляпанный грязью, но новенький и красивый. Такой только и мог быть у компании «ГосПар». Обычному университету или НИИ подобная машина за два миллиона светила только с больших грантов. И то не факт.

За спиной Наташи уважительно хмыкнул Айвазов, а Маргарита Алексеевна поспешила к водителю «Шерпа» ― спортивному шатену лет тридцати пяти ― познакомиться и покурить. Адам направился вслед за Громовой, и по его скривлённой физиономии было видно, что он разделяет мысли Наташи. Но как только Антонов поприветствовал Матвея и заговорил о маршруте, на его лице осталась только доброжелательная улыбка.

― Наташа. ― Каргина возникла рядом бесшумно и вперила взгляд на «Шерп» и Матвея. ― Нэ могу нэ прэдупредить тэбя, душа нэ на мэсте. Ритэ ужэ говорила, но и тэбэ скажу. Я золотодобытчикам помогать нэ собираюсь. Понимаю, что они наёмныэ люди, но подэлать с собой ничэго нэ могу. Зэмля нэ простит. ― Она замолчала и продолжила: ― Мэсто там нэхорошэ. ― И закурила. Наташа вспомнила: Каргина говорила, что студенты весной подарили ей айкос и блок стиков, но обычная вонючая «Прима» привычней. ― Раньшэ дэрэвня была, Кэдровка, в конце восьмидэсятых там никого нэ осталось. Бэз насэлэния она. Золотодобытчики часть домов снэсли, там теперь… Нэуютно. Нэ совэтую вам соглашаться и у работяг в посёлкэ жить. Лучше у Мэльничихи встаньтэ лагэрэм. Всё жэ главный приток Карасу. Рэчка хорошая, гальянов в нэй много. Было.

― Хорошо, ― быстро произнесла Наташа. А сама припомнила: бабушка Даша родилась и выросла в Кедровке в отрогах Низкого кряжа. И после ликвидации деревни продолжала туда ездить. Но никогда никого не звала с собой.

В «Шерп» отправили Маргариту Алексеевну и Айвазова. Последнему Наташа невольно порадовалась. Сам парень был ей скорее приятен, но вот Адам от одного его вида кривился и норовил сделать какое-нибудь замечание.

«Шерп» мерно заревел, загудел и тронулся в путь. Провожала столичных гостей только Каргина. Остальные карасукские биологи были на маршрутах. Даже папа умудрился в половине четвёртого утра умотать со студентами-орнитологами на колонию ласточек. Они собирались делать заборы крови у птиц и к завтраку не вернулись.

«УАЗик-буханка», в котором расположилась Наташа, а за руль сел Адам, встряхнулся, задрожал и направился вслед за «Шерпом». Наташа порадовалась, что едет на переднем сиденье, как вдруг в мыслях, плавно текших в предвкушении долгой дороги, промелькнуло нечто, совершенно ей чуждое:

«Мельницы держись, дочка!»

― Что? ― Наташа обернулась и едва не высунулась в узкое окошко. Биостанция удалялась, но она сумела разглядеть на крыльце дома Горыныча Елену. Та стояла и смотрела им вслед.

«В нормальное поле надо. ― Наташа бросила быстрый взгляд на Адама. Тот смотрел на дорогу и ничего не заметил. Кажется. ― В «Курье» сойти с ума недолго».

Дорога до Низкого кряжа выдалась свежей, но однообразной. Засеянные пшеницей и рапсом поля, многочисленные деревеньки, бесконечная трасса и неизбежные угольные разрезы. Наташа смотрела на вздымающиеся по обеим сторонам дороги угольные терриконы и почти физически ощущала, как слабеет родная республика. Лунные пейзажи разработок полезных ископаемых всегда вгоняли её в тоску, и Наташа малодушно радовалась, что в средней полосе такого не встретишь. Только свалки, редкие щебневые карьеры и заводы.

Поля и деревни сменились низкими холмами, постепенно переходившими в хребты невысокого древнего кряжа ― одной из горных цепей Подковы. Острые ели взрезали безоблачное небо, а дорога, едва они свернули с поля, сделалась тяжёлой. Идущий впереди «Шерп» без особого напряга справлялся с глинистой таёжной колеёй, а вот «УАЗик» вело из стороны в сторону. Адам, вцепившись в руль, только и делал, что выравнивал «буханку», не давая ей сползти в мешанину земли и грязи и застрять.

― Наташенька, подай мою сумку, ― устало проговорил Адам, вытирая пот с покрасневшего лица. Он посигналил Матвею, и тот остановился, а Громова и Айвазов с явным удовольствием вылезли поразмяться. ― Наташ, быстрей!

Он вздохнул и забрал у неё завалившуюся под сиденье сумку. Вытащил упаковку обезболивающих и выпил таблетку, а затем закапал какое-то лекарство в глаза. Наташа огляделась: вещи валялись по всему салону.

― Ты могла бы и назад сесть, чтобы вещи придерживать, ― бросил он, откидываясь на спинку жёсткого сиденья и разминая плечи. Его светлая рубашка пропиталась потом и липла к телу.

― А может, надо было их верёвкой примотать, ― не осталась в долгу Наташа. Едва они заехали в тайгу, стало невыносимо душно, а слепни так и норовили забиться в «УАЗик». ― И вообще: взяли бы Айвазова с собой, он держал бы вещи.

― Этому дикому детдомовцу ничего доверить нельзя: сопрёт или испортит, ― раздражённо отмахнулся Адам. ― Смотри, довольный какой: катается с комфортом.

― Не надо завидовать, что у «Яхонтартели» финансирование лучше, чем у нас, ― вздохнула Наташа.

― Ещё бы у предприятий Малюты Яхонтова было плохое финансирование, ― отозвался Адам, попивая воду и потирая виски. ― Глава «ГосПара» уже давно неплохо вкладывается в крупные, развивающие инфраструктуру Балясны проекты. И область не забывает. Вообще он у нас настоящий меценат. Говорят, собирается выкупить старый парк в Гиблово, где стоит особняк графов Берзариных, и сделать на его месте парк развлечений. Особняк-то ещё его сын выкупил, Царствие ему небесное. Там сейчас краеведческий музей, его старик-Памятов курирует.

― Прямо благодетель наш из городской думы, ― попыталась пошутить Наташа, но не сумела. В памяти всплыли мрачные стены старинного особняка, который, особенно в сумерках и перед грозой, смотрел, будто живой. Наташа нечасто бывала в Гиблово, но сам парк одновременно отталкивал и как будто манил.

«Берзарины вроде были колдунами и сгинули от порчи, ― она припомнила городские легенды, которые одно время читала дочь Адама Алёнка, когда Наташа ещё с ней общалась. ― Но рассказывать Адаму я, конечно, об этом не буду».

― Яхонтов не так уж и плох, ― возразил Адам. ― Он любит город и область. Поднимает культуру, науку. Знаешь ведь, что у Института палеонтологии и геологии сейчас идут спонсированные им исследования по разведке на Качурке запасов адамантовой руды. Маргарита Алексеевна там участвует и хорошо на этом зарабатывает.

«Всё бы тебе чужие деньги считать, ― раздосадованно подумала Наташа. ― Сам-то тоже не просто так квартиры себе и Алёнке в новостройках купил».

Она не любила тему денег в науке, всегда остро ощущала царящую здесь несправедливость. Но работая и встречаясь с Адамом, вращаясь в сфере охраны природы, поневоле приходилось сталкиваться с разными людьми и подходами к решению проблем.

― Зато за пределами Подбалясненской области Яхонтов гадит только так, ― произнёс Адам, когда «УАЗик» поехал. ― Посмотри, как испоганил реку!

Он оказался прав: драги «Яхонтартели» постарались на славу, и теперь широкая и глубокая Мельничиха несла не прозрачные, а желтовато-коричневые мутные воды между каменистых, кое-где осыпающихся берегов и берёз с елями. Самая золотоносная река республики как магнитом притянула промышленников. И, Наташа чувствовала, не только их.

Она отвернулась от изуродованной реки и уставилась на череду хребтов, перемежавшихся пологими подъёмами. Кряж не зря звался Низким, в нём не было на первый взгляд ничего горного. Холмы да холмы, покрытые темнохвойной тайгой, черневшей до самого горизонта. В подлеске и на ветвях осин с черёмухой пели птицы, а какой-то момент Наташа увидела стаю переливавшихся рыжим и голубым соек. Здесь она не заметила ни одной злоехидной кукши, и от этого на душе стало неожиданно тепло и приятно.

Странное чувство охватило Наташу, усиливалось с каждым пройденным «буханкой» километром. Будто она углублялась не в нетронутую человеком тайгу, а в саму себя. Ехала, наконец, домой.

Это новое ощущение, будто она должна здесь быть, затопляло и было непохоже ни на что, испытанное Наташей раннее. Напоминало, пожалуй, редкие приезды в Карасукск, но всё же не то. Совсем не то.

«Даже в «Тайге» так не было. ― Наташа запрокинула голову и подставила лицо солнцу, неожиданно переставшему печь, а просто гревшему. ― Никогда. Никогда «Тайга» не была моим домом, сколько бы нам ни внушали местные учителя-джедаи. Никогда я не была там своей. Другие были. Я ― нет. Это они видели там всякое, это у них «Тайга» оживляла всё первобытное и помогала разбудить в себе разное…»

Вздрогнув, будто кто-то мог подслушать мысли, Наташа прикрыла глаза. Странные, порой пугающие и необъяснимые события последней недели, новые ощущения заставили задуматься, когда она по-настоящему сталкивалась в жизни с мистикой и чем-то паранормальным. А то все в той же «Тайге» видели чуть ли не чёрта с рогами, и это не по пьяни, а Наташа…

Глубоко вздохнув, она углубилась в воспоминания. Был один случай, когда она повела себя глупо и недостойно. И который отчаянно старалась забыть, даже внушив себе на какое-то время, что это ― ложные воспоминания и вообще ей всё приснилось. Тот раз, когда она подарила бывшему научному руководителю Мейеру проклятый олений череп…

Глава 15. Череп и «Ведьма»

Ноябрь, 2019 год, Балясна

Очередь в почтовом отделении казалась бесконечной. Наташа взмокла в пуховике, ожидая, пока единственный оператор выдаст посылки всем желающим. До закрытия почты оставалось всего ничего, и Наташа облегчённо выдохнула, когда буквально клещами вырвала объёмную коробку и скорее потащила её на улицу. Наташа даже не застегнула пуховик и только в служебной «Ладе», которой пользовалась время от времени, наконец, начала рассматривать, что же ей прислали с Северной Качурки.

Как жаль, что коробка намокла, пока ехала в Балясну ― выглядела она добротно. А теперь придётся перепаковывать, ехать в торговый центр за обёрточной бумагой, выслушивать нытьё Егора, что Наташа снова где-то задержалась… Но не дарить же Альберту Борисовичу подарок в замызганной коробке!

Вздохнув, Наташа включила печку и откинулась на спинку сиденья. «Дворники» стирали с лобового стекла снег, а Наташа думала: жаль, что она не сумела раствориться в точно таком же буране две недели назад, когда Альберт Борисович Мейер уговаривал её прийти к нему на юбилей.

― Обязательно приходи, Наташ. ― В его голубых глазах отражалась метель, а в нетронутые сединой светлые волосы набивался снег. ― Все так любят, как ты поёшь.

― Как вы пришли ко мне на защиту? ― Наташа на самом деле не обижалась, но надо ведь что-то ответить. ― Я работаю допоздна, а начальник дерёт как сидорову козу и требует невозможного. ― Она врала и думала, как надуется Егор, если она согласится пойти.

― Я позвонил Антонову, он тебя отпустит. ― Мейер едва не держал её за плечи, а Наташа не знала, куда от него деться в белоснежной метели.

Их короткие, быстрые, типично университетские отношения вспыхнули весной третьего курса и продлились до конца Наташиного специалитета. С тех пор Наташа забыла дорогу в университет, появляясь максимум на редких областных мероприятиях. И вот теперь Мейер нашёл её, а она, в общем-то, и не была против прийти к нему. И от этого чувствовала себя терпко-неправильно, будто прямо сейчас, стоя с Мейером под снегопадом, изменяла Егору.

― Ты придёшь? На этот раз праздник будет у меня дома. Адрес…

― Да, да, да, я помню! ― скороговоркой проговорила Наташа. ― Напишите время «ВСети». — И, воспользовавшись неожиданно сильным порывом ветра, швырнувшим Мейеру в лицо хлопья снега, скрылась в здании Департамента природоохраны.

― Почему ты не предупредила, что собираешься на день рождения к Мейеру? ― Егор отвёл со лба длинную русую чёлку и посмотрел на Наташу, которая старалась спокойно распаковать подарок, не порвав отсыревшую обёртку к чертям. Она не смотрела на Егора, но знала, что он недоволен.

― Я говорила тебе, как только он меня пригласил. ― Временами она оттягивала момент, когда приходилось сообщать Егору о разных мероприятиях, но сейчас вывалила всё сразу и в лоб.

― Не помню, ― мотнул головой Егор и заглянул Наташе через плечо. ― Олений череп, ты серьёзно? Он же ботаник.

― Альберт Борисович любит нестандартные подарки. А мне понравился череп, ― коротко ответила Наташа, глядя на череп северного оленя, показавшийся из-под слоёв плёнки и газет.

Гладкий, словно отполированный дождём и ветром, череп смотрел на Наташу тёмными глазницами, с угадывавшимися в глубине воздухоносными костями. Впереди вытянутые челюсти были беззубыми, и эта пустота создавала притягивающий, но странный эффект. В череп хотелось всматриваться, пройтись кончиками пальцев по длинным ветвистым рогам, но что-то внутри запретило Наташе это сделать. Она оставила череп наполовину в пузырьковой плёнке и переложила на журнальный столик.

― Он будет пялиться на нас всю ночь? ― брезгливо поморщился Егор, устраиваясь на разложенном и заправленном диване со смартфоном. ― Теперь у меня уже не встанет. ― Он вздохнул, крепко провёл ладонью по Наташиному боку и бедру, а затем надел наушники и уставился в экран.

«Надо же, даже истерику не закатил. ― Наташа улеглась на свою половину дивана и выключила настольную лампу. Единственная комната отделанной под кирпичный лофт квартиры-студии погрузилась во мрак, нарушаемый только светом фонарей с улицы. Наташа не задёрнула до конца шторы, и узкие полоски электрического света перечёркивали всё вокруг. ― Хорошо, что он завтра уезжает в Невгород на две недели. Да хоть бы и на месяц. Эх, давно я не была в Невгороде…»

Наташа ощущала, как проваливалась в сон, смотрела мутными полуоткрытыми глазами на череп, в глазницах которого клубилась тьма. И не задерживался свет.

…Не сразу она поняла, что музыка ей вовсе не мерещится. Вибрирующие, ритмичные и заунывные звуки варгана доносились до Наташи. Она хотела обругать Егора, что он опять включил очередной видос про Качурку. Хотя тот регион его сроду не интересовал. Разве только в плане наживы: загадочного адаманта на севере добывали прилично. А когда Наташа собралась с силами и открыла глаза, то только и смогла, что разинуть рот, не в силах вымолвить ни слова.

Она лежала на настоящем ковре мхов и лишайников, а над головой расстилалось бесконечное тускло-голубое небо с висевшим на горизонте летним полярным солнцем. Красные, жёлтые и фиолетовые цветы, терпкий запах брусники и болота, острая осока, шум ручья. Наташа часто дышала и не могла надышаться, голова шла кругом от совершенной нереальности, дурной сюрреалистичности происходящего. Она просто спит и вот это вот всё ей грезится.

Наташа села и провела ладонью по голубоватой земле, и тут её взгляд упёрся в далёкие причудливые очертания. Наташа была без очков, но видела странно чётко. Даже больше чувствовала, что там, вдалеке, стоят вкруг мегалиты. Необнаруженные и неисследованные артефакты, сокрытые самой землёй и коренастой, грубой статуей женщины, отлитой из чистого золота.

Настоящая тундра в ноябре выглядела заснеженной равниной, но Наташа ощущала, что видит сейчас другую Качурку. Ту, какой она бывает в разгар лета. Или вовсе на границе шаманских миров. Наташа слышала голос этой второй земли. Тихий заповедный напев из туманных далей, где время срединного мира ещё не родилось, а Великий Ворон не создал людей из костей и огнива.

Лязг варгана по-прежнему звучал в ушах, разносился по бескрайнему северу, но теперь к этому гипнотизирующему звуку добавилось ещё кое-что. Треск поленьев в костре и перестук копыт пасущихся оленей.

Встав на ноги, Наташа обнаружила, что сидела практически на краю болота. Поросшие пушицей кочки призывно зеленели, но проблески чёрной воды в свете незаходящего солнца ясно говорили об опасности топи. А стоило Наташе оглядеться, как она увидела длинный, уходящий за горизонт до самого края болотины ряд деревянных столбов с насаженными на них оленьими черепами. Причём ближайший столб пустовал. Острие сиротливо темнело, и у Наташи в груди заворочался холодный ком: она явственно чуяла опасность.

Порыв ветра налетел внезапно и растрепал волосы Наташи. Она вздрогнула и обернулась. За её спиной стояла яранга из шкур оленей, горел костёр, а возле него стоял человек. У его ног лежал олений череп, а в руках незнакомец держал варган. Кряжистый, одетый в кухлянку и унты, бородатый человек пристально смотрел на Наташу. У него было бронзовое от тундрового загара обветренное лицо, на вид ему можно было дать лет шестьдесят. Славянской внешности, не местный. Казалось бы, бояться нечего, но Наташа ни за какие блага мира не рискнула бы подойти к нему.

Она видела его глаза. Левый ― изумрудно-зелёный, яркий, словно расплавленный драгоценный камень, а правый ― тёмно-синий до черноты. Омут, в котором бесновались черти. И что-то подсказывало, что левый глаз тоже не скрывал ничего хорошего.

― Дура полукровная! ― неожиданно обругал Наташу страшный незнакомец. Она не знала, куда деться от пробирающего взгляда его разномастных глаз. ― Какого чёрта ты выкинула коробку с защитными знаками? Спецом же нарисовал их, чтобы всякие любопытные морды от проклятия не скопытились. Ой, блядь, что я говорю, ведуха она и есть ведуха ― сама лучше знает.

― Я не ведунья, ― выдавила Наташа. Она понимала, что происходящее ― сон, вот сейчас она сможет очнуться, но какая-то часть сознания, будто полупрозрачное стекло или мутное зеркало, кричала, что всё это взаправду.

― Как есть ведьма, ― мотнул косматой головой незнакомец. ― Я не небесный колдун, моя сила от духов природы, я всё чую. Выбирал же Ал по жизни себе детей Матушки-Земли…

Наташа хотела спросить, кто такой Ал, но не сумела ни слова произнести. Налетевший порыв ветра взметнул шкуры на яранге, поднял золу над костром и словно растворил саму Наташу в потоках воздуха…

Она проснулась под будильник Егора и с гудящей головой. Во рту стоял тяжёлый привкус, словно Наташа перепила накануне или не почистила зубы. Егор выглядел мрачнее тучи и буркнул, что Наташа могла бы и сварить ему кофе: знала же, что у него утренний рейс.

― Не забухай там у Мейера, ― произнёс Егор, выкатывая чемодан в коридор. Наташа исподлобья посмотрела на него. Не хотелось думать, что будет хорошо, когда её парень, почти жених, свалит. И зачем только она рассказала Егору, что было между ней и Альбертом Борисовичем?

― Я только поздравлю его и сразу домой.

Егор кивнул, поцеловал Наташу в губы, обнял и вышел из квартиры. Наташа осталась одна: готовиться к празднику.

Из-за двери квартиры Мейера доносились весёлые голоса и игривые, на грани веселья и печали, звуки песни «Мельницы». Наташа стояла, прижимая к себе новую, красиво обернутую коробку с черепом и думала, что, наверное, она зря пришла. Егору не нравилось её общение с бывшим научником. Он ни разу не позвонил, Наташа порывалась, было, самой выйти на связь, но вдруг поняла, что не будет этого делать.

― Как у ведьмы четыре крыла, платье до пола, ой, до пола. ― Она постаралась спеть звонкое, почти исступлённое «ой» быстро и красиво, как Хелависа. До сих пор запотевшие очки мешали видеть, но Наташа только радовалась этому. ― Свили гнезда в её рукавах совы, соколы да перепела.

― Ну что, дружки-пирожки? ― Она улыбалась, чувствуя, что её щёки порозовели. ― Не знали, что я приду? ― Наташа снова становилась студенткой Нехлюдовой: бойкой и острой на язык. Преображалась, будто древний ведьминский танец одевал её пламенем, а ветер развевал не только полы невидимого платья, но и её саму.

Гости Мейера ― выпускники прошлых лет, аспиранты, кандидаты и доктора, экологи и прочие естественники здоровались с Наташей, кто-то налил ей виски. Она больше ощущала, чем видела взгляд Альберта Борисовича: ищущий, с надеждой и нежный. Он точно примет её любой. Для него она всегда Наташка Нехлюдова, сколько был лет ни прошло.

― Погодите-ка.― Наташа отказалась от виски. ― Прежде чем мы все напьёмся допьяна и уснём мёртвым сном, я бы хотела поздравить с днём рождения замечательного человека ― Альберта Борисовича Мейера, который летом не пришёл на защиту моего диплома. Альберт Борисович, с юбилеем! Счастья вам! И примите этот скромный подарок, который я едва успела забрать на почте. ― Она протянула улыбающемуся и немного смущённому юбиляру подарок.

― Спасибо, Наташа. Но, как ты помнишь, я ни к кому не прихожу на защиту. ― Альберт Борисович поднялся из кресла и, глядя сверху вниз на Наташу, принял коробку. На мгновение их пальцы соприкоснулись, но Наташа даже не успела ничего почувствовать. Если вообще осталось, что чувствовать. Если она расставалась, то навсегда. ― Обнимемся, что ли. ― Он раскинул руки, и Наташа обняла его. Миг, и она зачем-то шепнула:

― С днём рождения! ― И добавила громко: ― Открывайте уже подарок!

― Это подарок с намёком? ― Мейер старался построжиться, но с Наташей этот трюк больше ни у кого не проходил. Губернатор не в счёт. ― На что, интересно, намекаешь?

Наташа с облегчением убедилась, что купленный быстро, но удивительно дёшево череп прекрасен: светло-бежевая кость чуть шероховата на ощупь, а гладкие рога с костяными шишками у основания придают ему благородный объём.

― Можете повесить его на кафедре, ― произнесла она, выпив виски. ― В назидание нерадивым студентам. У него снизу уже и отверстие готовое есть для крепления. ― Наташа обнаружила эту дыру только когда упаковывала череп. Кость твёрдого нёба пробили, точно череп висел на шесте. Она уже почти забыла странный сон, но не могла отделаться от тянущего ощущения, что пустой шест из видения на деле многое значит. Как и колдун с разными глазами.

― Хорошо же ты помнишь анатомию: так обозвать большое затылочное отверстие надо уметь.

― Я же говорила, ― ухмыльнувшись, Наташа налила себе и Мейеру ещё виски. ― Удобно будет вешать. ― Её уже понесло: она готова была веселиться. И ничего ей Егор не сделает.

Давно перевалило за полночь, гости разошлись, а Наташа всё сидела в кресле, поджав ноги, и покачивала в непослушных пальцах стопку с водкой. Одну из тех самых, с изображениями губоцветных, адонисов, розоцветных и орхидных, которые подарила Мейеру на прошлый Новый год. Сам Альберт Борисович полулежал на диване и был не в силах подняться. Распакованный череп лежал на заваленном полупустыми тарелками столе, словно идол, сожравший жертвоприношения.

Вздрогнув, Наташа поняла, что проваливалась в сон. На смартфон она не смотрела с того момента, как зашла в квартиру, и очень надеялась, что Егор не стал названивать ей. Сейчас не было сил разговаривать с ним, слушать про Невгород и что-то объяснять про день рождения.

Наташа смотрела на Мейера, который совсем сполз на диване и почти задремал. Свет фонарей отразился в его голубых глазах, затуманенных поволокой опьянения.

«Замёрзнет ведь». ― Полуоткрытая балконная дверь впускала свежее дыхание ноября.

Наташа неловко поднялась, пошатнулась, отставила нетронутую стопку и, подхватив с кресла плед и дурацкого плюшевого зайца, которого в шутку подарила Мейеру, подошла к Альберту Борисовичу. Осторожно укрыла его пледом и уже хотела ретироваться, когда ноги отказались держать её, и она присела на диван. Мейер поглядел на неё, стиснул зайца, а другой рукой неожиданно привлёк к себе Наташу. Обнял крепко и тепло, почти сладко, запустил пальцы в её растрепавшиеся светло-русые волосы. На большее, чем поглаживание и тихое бормотание, у Альберта Борисовича явно не осталось сил.

― Как у ведьмы четыре крыла, а и за плечами воздух дрожит.

Нынче ей полыхать синим пламенем, как она горела во лжи.

«Если он меня поцелует, я его ударю, ― лихорадочно подумала Наташа, чувствуя, как бьётся сердце Мейера, как ходит ходуном от тяжёлого дыхания его грудь. ― И уйду».

Как же она хотела поскорее вернуться в привычное русло. Что-то менять сейчас она была не в силах, возвращаться к старому ― тем более.

Но отдохнуть и насладиться одиночеством в лофте Наташе не дали. Через неделю ей позвонил находящийся на грани истерики Мейер и понёс жуткий бред о том, что подаренный череп оказался проклятым. И теперь Альберт Борисович слёзно просил, почти умолял Наташу прилететь в Невгород, где он, якобы, нашёл экстрасенса, который поможет ему не загнуться от проклятия.

Наташа не собиралась в Невгород. Не хотелось встретиться с Егором. Но что-то в жалобном тоне Мейера, а, может, обещание оплатить дорогу туда и обратно, заставило её прилететь первым же рейсом в культурную столицу необъятной родины и предстать перед четой местных «колдунов».

― То есть вы думаете, что я специально купила этот череп, зная, что он проклят? ― Разумеется, в конторе у экстрасенса на Наташу тут же наехали. ― За что мне вам мстить, а, Альберт Борисович? ― Она не сдержалась и топнула. ― Перепихнулись пару раз ― всего-то! Это было почти два года назад! Все уже всё забыли.

― Наталья, кто продал вам этот череп? ― Светлая, тихая, в длинном антуражном платье, жена экстрасенса выглядела вроде доброй и располагающей, но Наташа ощущала себя так, будто находилась рядом с большой собакой. Не угадаешь, что она сделает в следующий миг.

― Откуда я знаю? ― Наташа ярилась, но что-то подсказывало, что лучше сказать этим людям правду. От лжи всё равно толку не будет, наверняка Мейер уже отвалил им кругленькую сумму за неясную помощь. ― Кто-то под ником «Бродяга с Севера». Дёшево продал. Сразу же скинул цену, как только узнал, что мне надо срочно и на подарок.

― Вы сказали, кому предназначен подарок? Вы не назвали имя?

― Нет, ― растерянно отозвалась Наташа. ― Но он мог зайти на мою страницу «ВСети», а там… Там есть фотография с Альбертом Борисовичем.

― Ты её не удалила? ― Мейер явно разозлился.

― С чего бы? ― огрызнулась Наташа. ― Она приличная и безобидная. Я же не думала, что какой-то придурок с Качурки захочет прислать вам проклятые кости! ― Сказала и замерла, бросив взгляд на жену экстрасенса. Недавний сон, тундра, слова незнакомца о защитных знаках ― весь этот абсурд как будто начал приобретать смысл. Зачем?.. ― А я-то думала, почему так мало стоил череп. Хотел сбыть с рук или…

― Или. Этот человек знал, кому, что и для кого продаёт. ― Говорил импозантный колдун одного с Мейером возраста вежливо и аристократично, но Наташа ощущала, что она и Альберт Борисович для него ― опытные образцы. Такой взгляд бывал у губернатора. Только у невгородского экстрасенса глаза были странного янтарного цвета, а не обсидиановые, как у губернатора. Наверняка колдун носил линзы, чтобы соответствовать антуражу конторы ― стандартному логову экстрасенсов с хрустальными шарами, чучелами и пучками трав под потолком.

― Вот чёрт! ― Наташа присела на диван. Непонимание, чувство, что её дурят, не покидали, но при этом она ощущала, что если будет кривляться дальше, то случится что-то плохое. Но от колкости не удержалась: ― Вот и дари вам после этого, Альберт Борисович, подарки. Всем же будете недовольны. Потому что сидите как сыч в своём дупле и…

― Кто бы говорил о дуплах, Наташа. Быстро ты забыла меня. Зачем ты вообще пришла на мой день рождения?..

― Здрасте, приехали. Вы же меня сами пригласили, почти зажав в углу…

Дальше началась настоящая вакханалия, в ходе которой Наташа узнала то, о чём, в целом, давно догадывалась: у Альберта Борисовича в далёкой юности был роман с однокурсником по фамилии Черёмухин. Которого он кинул на хуторе в Переярском крае и сам поступил в аспирантуру. Мейер, конечно, открещивался, но Наташа жалела его: за плечами у бывшего научника было два неудачных брака, куча любовниц, а всё оказалось так просто. Всю жизнь он провёл не с теми людьми. Хоть и поступил с Черёмухиным довольно подло. Наташа вздрогнула от мысли, какой силой должен был обладать этот оленевод на краю мира, чтобы донести проклятие до Балясны. Если оно было, конечно. Но голова у Наташи продолжала раскалываться, во рту стоял привкус упавшей в тину брусники, и чета экстрасенсов как-то убедила её, что она обязана поучаствовать в обряде очищения черепа.

И Наташа почему-то поверила. Невгородский колдун с янтарными глазами ощущался мягким ревущим теплом, а не пронзительным холодом, как тундровый колдун Черёмухин. И почему она не смогла запомнить имя экстрасенса?..

Дым от тлеющего можжевельника окутывал сонным, вводящим в транс ароматом, эфирные масла, казалось, пропитали волосы и кожу. Колдун играл на флейте жутковатый, быстрый, словно бег оленей, мотив, а Наташа стояла бок о бок с Мейером и смотрела, как в костре, разведённом на пустынной поляне возле трассы, танцевали языки пламени. Голые ели и черёмухи стояли, не шелохнувшись, но игра света и тени вызывала в сознании пугающие с детства образы. Наташа вдруг вспомнила, как гуляла в детстве с бабой Дашей по зимнему лесу в канун Нового года и ощущала, что со всех сторон на неё смотрят те, кто обычно прятался в листве крон.

Череп лежал по другую сторону костра от экстрасенса, и Наташе казалось, что беззубые челюсти скалились в завораживающей темноте. Колдун запретил Наташе и Мейеру открывать рот, и она почему-то послушалась его. А когда услышала среди непонятно откуда взявшихся барабанов и бубнов лязг варгана из сна, подумала:

«Грамотная постановка. Как у них всё отрепетировано. Верю…»

Колдун играл на флейте, облачённый в льняную рубаху и жилет из оленьей шкуры, а его жена, казалось, видела в огне что-то своё. Или очень старалась это показать.

Наташа уже не понимала, чему верит, и что происходит. Ей мерещилась тундра, будто за толстым стеклом, слышались отголоски запаха горящего кедрового стланника, а в следующую секунду Наташа вздрогнула. Она видела на невгородской поляне свой сон. И тундровый колдун, Черёмухин, говорил Мейеру:

― Знаешь, как долго я ждал этой встречи, козлина? У тебя есть аспиранты, «BMW X5» и вкусная еда, а у меня что? Ягель, галеты и оленье дерьмо! Ты сидишь в тёплом городе с молоденькой девочкой под боком, а я пасу оленей на краю света! ― И рванулся вперёд.

Мейер уже хотел заорать, но Наташа, повинуясь непонятно откуда взявшемуся крику «Заткнись!», так похожему на голос покойной бабушки, налетела на Альберта Борисовича и зажала ему рот. Сердце колотилось, как бешеное, подскакивало к горлу, ноги не держали, а голова была точно чумной. Мейер рядом с ней на мгновение показался таким близким, что захотелось, наплевав на всех, поцеловать его. Зачем и что дальше Наташу не волновало.

За спиной кто-то заорал, а когда Наташа обернулась, экстрасенс валялся на земле, ловко имитируя носовое кровотечение, а череп распался прахом, который собирала жена колдуна.

Наташу мутило, но голова, странное дело, перестала болеть. Чувствуя, что сейчас упадёт, Наташа присела на землю и достала из-за пазухи припасённую бутылочку спирта. После такого спектакля или что, чёрт возьми, это было, выпить оказалось не грех.

«Надо убираться отсюда и чем скорее, тем лучше».

Колдун с янтарными глазами, его спокойная жена с доброй улыбкой и без грамма эмоций, трясущийся Мейер, оленевод-и-бывший-любовник Черёмухин… Да пошло оно всё!

Наташа всегда принимала новое, но это оказалось слишком сомнительным и непонятным. А вникать и разбираться не хотелось. Пусть Альберт Борисович сам решает свои проблемы. Без Наташи. У неё своих хватает. И первая: забыть всё, что здесь только что произошло.

Глава 16. Истина где-то там

Июль, 2021 год, Мельничиха

Заброшенная и приспособленная золотодобытчиками для житья деревня Кедровка произвела на Наташу гнетущее впечатление. Ей доводилось останавливаться в вымирающих сёлах, видеть слепые окна добротных, но покинутых домов, заросшие бурьяном огороды и обшарпанные стены единственных кирпичных зданий с магазином и почтой в одном месте. Но никогда ещё вид разбросанных на берегу реки Мельничихи домов не отдавал в душе глухой тоской. Наташа ведь даже не знала, в каком из этих домов жила баба Даша. И цел ли он вообще. Многие избы сгнили, оставив после себя только дыры подполов и остатки срубов. Некоторые дома ещё были целы, те, в которых жили работяги «Яхонтартели» даже выглядели ухоженными, но Наташу не покидало чувство опустошённости и стыда. Будто она не уберегла это место. Отдала на растерзание всем, кому не лень. Даже указатель на размытом повороте к деревне почти сломался, остались только слова «…дровка». А на картах «Б/н.» ― без населения.

Золотодобытчики расположились в трёх самых целых домах, а возле одного даже отремонтировали баню. Но Наташу, пока она шла по укатанной «УАЗиками» тропинке в один из домов, не покидало ощущение, будто здесь что-то не в порядке.

«Как может быть в порядке пустая мёртвая деревня? ― подумала она, хлебая наваристый борщ. Яхонтовцы имели в штате даже рукастую добросердечную повариху. ― Сейчас Кедровка не пустая, в ней работяги, но…» Она не могла описать словами, но чувствовала всей кожей, что в тишине тайги Кряжа на коренном берегу Мельничихи они не одни.

― Оставайтесь, товарищи, с нами, ― приветливо произнёс Матвей, налегая на салат с огромным количеством репчатого лука и запивая всё компотом из сухофруктов. Водитель «Шерпа» оказался вдобавок начальником бригады. ― Тут есть ещё парочка добротных домов, а на исследования мы будем вас возить. Если надо, у нас и лодки есть, так что вдруг сплавиться куда-то, то и это можно.

― Спасибо за беспокойство, но у нас огромное количество точек исследования, вы нас не навозитесь. Мы разделяемся на группы или поодиночке наматываем в день по двадцать-тридцать километров. Так что нам важна мобильность и автономность, ― улыбнулась Маргарита Алексеевна. От жары она расстегнула верхние пуговицы рубашки, и её большая, размера не меньше четвёртого, грудь выглядывала из-за ворота. Наташа чувствовала, что Громова сделала это неспециально, но эффект произвела, и Матвей закивал, соглашаясь с ней. А может, дело в её голосе? Но как-никак, а Маргарита Алексеевна выполнила наказ Каргиной.

― На нет и суда нет, ― добродушно, но всё же с заметным сожалением развёл руками Матвей. ― Кому из вас выдать карту? Мы её дополнили, здесь исследования с восьмидесятых не проводили. А то будете искать берега у некоторых речек, а их лет сорок в помине нет.

― Илье Каримовичу, ― отозвалась Маргарита Алексеевна, а Наташа не сразу сообразила, что речь идёт об Айвазове, который молча ел на скрипучей веранде, только посматривал на соседние брошенные дома. И сразу возникало неприятное ощущение, словно он что-то там видит.

Айвазов кивнул и забрал у Матвея карты. Адам не показывался. После поездки на жаре ему поплохело, и он быстро ретировался проветривать «УАЗик». Наташа беспокоилась за него, ей казалось, что Адам о чём-то недоговаривает. С чего бы он так сорвался пить? Да и в глаза уж больно часто закапывал.

«Поставим лагерь ― спрошу».

Они попрощались с яхонтовцами и направились к «буханке». Наташе на миг показалось, что работягам, отдыхавшим после смены, очень не хотелось, чтобы они уезжали. Они провожали естественников любопытствующими, изучающими, но какими-то печальными взглядами. Словно Наташа, Айвазов и Громова могли защитить их. Но от чего?

Они выбрали для лагеря изгиб Мельничихи, уходившей многочисленными притоками в чащу тайги. Рядом пролегала старая дорога: в начале прошлого века здесь тоже активно добывали золото и ездили лесовозы. Со временем движение заглохло, и теперь колея только угадывалась. Но на карте была отмечена. Когда-то на месте стоянки велись разработки, под тонким слоем дёрна земля состояла из мешанины камней и глины, поэтому забивать колья палатки стало той ещё задачей. Но уходить дальше и искать новое место не хотелось. Ручьи, впадавшие в Мельничиху, в двух шагах, деревья близко не подходят, трава невысокая, значит, клещей точно не нацепляют. Наташа опасалась энцефалита, несмотря на прививку, а Айвазов, видимо, не боялся ничего, даже комаров, потому что стащил рубашку с майкой и принялся помогать Маргарите Алексеевне. Интересно, что значат его татуировки? Наташа вглядывалась в чернеющие насечки на загорелой спине и плечах. Казалось, что она где-то видела похожие знаки. Но где?..

Поужинали в тишине и разбрелись по палаткам после жаркой тряской поездки. Айвазов чем-то упорно шуршал у себя в «домике»: то ли накидывался на сон грядущий, то ли передёргивал. Из палатки Громовой доносился слабый свист: Маргарита Алексеевна вырубилась, как только забралась в спальник.

Наташа лежала у себя, смотрела в брезентовый потолок и ждала, когда берег совсем утонет во тьме. Ветер тихонько шелестел кронами деревьев, комары противно пищали, собравшись на сетке, парочка особо назойливых проникла в палатку. Минуты тянулись бесконечно долго, и в какую-то секунду Наташа устала ждать и рывком открыла вход. Пусть думают, что хотят. Она пойдёт к Адаму.

― Я думал, что ты уснула, Наташенька, ― произнёс Адам, поворачиваясь к ней, когда она забралась в салон «УАЗика». Комплектация «экспедиция» позволяла разложить сиденья от внедорожника и постелить сверху надувной матрас.

― Не смогла спать. Но устала, ― покачала головой Наташа, подвигаясь ближе и вдыхая запах вишнёвых сигарет «Captain Black». ― Хотела к тебе. ― Она нечасто высказывалась вот так открыто. Последний раз, наверное, в тот вечер, полный предпраздничной снежной суеты, когда они с Адамом перешли на новый уровень отношений.

― Наташенька. ― Адам затушил сигарету и выбросил окурок в приоткрытое окошко, в которое тут же пролетели комары. ― Иди сюда. ― Он раскинул руки и привлёк к себе Наташу. Прижал крепко-крепко, зарываясь носом в распущенные светло-русые волосы, целуя макушку.

Наташа обнимала его в ответ, проводила ладонями по спине и хотела, чтобы у них всегда было так: просто и понятно. Отстранилась и прильнула к губам Адама поцелуем, пробуя на вкус аромат вишни.

Он целовал её, касался языком её языка, отчего Наташа млела, ощущая, как сердце стучит быстро-быстро. Она не успела понять, но уже оказалась сверху, расстёгивая рубашку Адама и позволяя ему стянуть с себя кофту и майку. Комары ринулись на её голую спину, но Наташе было всё равно.

Она быстро освободила Адама от камуфляжных штанов и трусов, провела сомкнутой ладонью по его отвердевшему члену. Поймала поцелуями сдавленный стон и выдохнула короткое «Ох!» Адаму в губы, когда его пальцы коснулись её внизу.

В «УАЗике» было низко и не очень удобно, поэтому им пришлось перевернуться, и Наташа с наслаждением слушала поскрипывание старой «буханки». Адам двигался размеренно, то останавливаясь и почти выходя, то резко подаваясь вперёд. В такие моменты всё внизу у неё сладко сжималось, а сердце ёкало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

― Хорошая моя, радость моя, ― шептал Адам, прижимаясь к Наташе всем телом, утыкаясь лбом в её спутанные волосы. ― Немножечко ещё!.. Сейчас…

Он резко подался вперёд, на выдохе, и замер, а Наташа почувствовала короткие мягкие толчки внутри: всё. Дыхание сбилось, ноги подрагивали. Не хотелось отпускать Адама, но пришлось подать ему припрятанную упаковку влажных салфеток.

Приведя себя в порядок, Адам лёг рядом с Наташей и набросил на них расстёгнутый и превращённый в одеяло спальник. Наташа слушала гулкие удары сердца Адама, пока он, повернувшись на спину, курил, выпуская дым в полуоткрытое окошко.

― Адам, что случилось, что не так? ― прошептала она, теснее прижимаясь к нему и закидывая ногу на его бедро. Адам повернулся к Наташе и обнял, положив голову ей на грудь.

― Не в тебе дело, Наташенька, если ты об этом. ― В наступившей темноте не было видно его лица. Наташе приходилось смотреть на чёрные, почти уже невидимые ели, и перебирать влажные волосы Адама. А он неожиданно добавил: ― Я не хочу потерять тебя.

― Но делаешь всё, чтобы это произошло, ― невесело усмехнулась она. ― Мы как приехали в Карасукск, так тебя как подменили. А на биостанции ты стал совсем дурным.

― Наташ, скажи честно: что ты вообще хочешь от наших отношений? ― Адам неожиданно поднял голову и посмотрел Наташе прямо в глаза.

На миг ей стало страшно, уж очень обречённым он выглядел, некстати напомнив строчку из песни: «Он свою наречённую ждёт. Обречённую ждёт». Вот только кто из них был наречённым-обречённым?

― Я… я… ― Наташа не то чтобы растерялась, просто не была готова сказать это здесь и сейчас. Не думала об этом с самой зимы. Наверное. Боялась спугнуть. Будущее? ― Я хочу быть с тобой. Хочу семью. Настоящую. Всегда хотела. ― Она не врала. Впервые, кажется, говорила правду сполна даже самой себе.

― А… Какой же я идиот, ― пробормотал Адам, отводя взгляд. ― Последние мозги работать перестали.

― Ты хотел просто отношения без обязательств? ― Наташа напряглась. ― А кто говорил, что Егор и Валька ― редкостные скоты, раз не поняли, какая Наташенька Нехлюдова им досталась?

― Я просто не понимаю: зачем тебе старый слепой нищий алкоголик? ― Адам с печалью посмотрел на неё. Потянулся за сигаретами, но махнул рукой: видимо, передумал.

― А у меня спросить не пробовал? Или вы заражаетесь неумением решать проблемы разговорами через рот на факультете? Там и десять лет назад тоже все с прибабахом были? ― Наташе было не то чтобы обидно, но… Чёрт возьми, ей же пиздец, как обидно!

― Не кафедра виновата, ― мотнул головой Адам. ― Я не знал, как сказать тебе… У меня и в мыслях не было тебя бросить. Нет. Я просто…

― Что у тебя с глазами? ― Наташа приподнялась на локтях. ― Что?

― Открытая глаукома третьей степени, ― не глядя на неё, отозвался Адам. ― И проблемы с сетчаткой. Всё вместе. Хуёво всё, в общем.

― А медикаменты, операция… ― Наташа в растерянности смотрела на него, в груди разливался холод. Словно сердце давным-давно чуяло беду. ― Я думала, что глаукома бывает только у пожилых людей и неоперабельна…

― Ну так мне полтинник, ― горько усмехнулся Адам. ― И образ жизни я веду не самый здоровый.

― Так почему бы не перестать бухать?..

― Поздно. Медикаментозно можно только отсрочить потерю зрения, а с операцией ― та же херня. ― Адам повернулся на другой бок и всё же закурил. ― Поэтому я и не хотел обременять тебя, ведь с большой вероятностью могу ослепнуть.

― А это уж мне решать. ― Наташа лихорадочно соображала. ― У моей однокурсницы мачеха ― главврач крутой частной клиники, как приедем, я с ней поговорю…

― Наташенька, пожалуйста, не суетись. ― Адам провёл ладонью по её щеке и коснулся поцелуем лба, обдав вишнёвым дымом. ― Просто побудем вместе. Сейчас. Немного. Всегда, ― последнее слово он почти прошептал, но Наташа услышала, уловила если не слухом, то сердцем.

Замолчав, она легла на матрас и натянула спальник до подбородка. В голове бились сотни мыслей. Адам болен, Алёнка где-то в Балясне против, всё непонятно, а Кряж словно бы звал Наташу, пробиваясь через бурю сомнений в душе.

И ещё что-то, на самой грани, почти у самого сна, того, в котором были мельница, туман и лес, шептало, звало. А в какой-то миг Наташе показалось, что она видит, как на ступеньках ветряной мельницы стоит Евдокия Нехлюдова и говорит какому-то человеку: «Слышишь, в небо меня забери!». Или это сказал Наташе Адам?

Не чувствуя уже почти ничего, Наташа провалилась в сон. Кажется, на этот раз реальный: новогоднюю ночь, когда у них с Адамом всё началось.

Глава 17. Гороскоп Козерога

Декабрь, 2020 год, Балясна

«День полон интересных встреч и подходит для посещения мероприятий. Не исключены романтические увлечения, причём новые чувства могут развиться стремительно. Деловая активность снижена, но в конце рабочего дня могут поджидать приятные сюрпризы».

Наташа фыркнула и снова открыла таблицу с перечнем видов растений, произрастающих на месте будущего ложа Подбалясненского водохранилища, ставшего камнем преткновения для экологов, федеральных политиков и губернатора. Гороскоп бодро и безбожно врал: ничего из названных приятных неожиданностей с Наташей случиться не могло.

― И кто эту фигню пишет всё время? ― пробормотала она, зачем-то возвращаясь к гороскопу и вчитываясь в явно насмехавшиеся над ней строчки. ― Мадам Кармелита! Как это убого! А ещё говорят, что в Новый год сбываются желания. Интересно, чьи? А, мадам?

Она понимала, что выглядит глупо, сидя тридцать первого декабря ровно до конца рабочего дня, в то время как остальные сотрудники отдела охраны природы благополучно свалили домой готовиться к празднику. И только Наташа разговаривала сама с собой в пустом кабинете в потёмках: свет включать не хотелось, а за окном сгущались столичные сумерки.

― Романтика, отношения…

Наташа уже видела эту дорогу и знала, куда она ведёт. В никуда. Все её отношения заканчивались ничем. Первая любовь ― одноклассник Валька, — пришёл из армии другим человеком, хотя Наташа честно ждала его два года. У них с Валькой не осталось ничего общего, и Наташа пошла дальше. От злости на Вальку ли, или из-за странной симпатии, она решилась на отношения со своим научруком Мейером. Ей нравилась его харизма, Наташа долго ждала, когда же он сделает первый шаг. Если бы Мейер не поцеловал её апрельским вечером на кафедре ботаники, Наташа сама бы соблазнила его. Они встречались до её защиты, но Наташа понимала, что наступит конец. Она не собиралась в аспирантуру, чувства к Мейеру то разгорались, то утихали, а жить с осознанием, что тридцать семь лет разницы в возрасте никуда не денутся, Наташа не смогла. Она видела, как другие могут, но сама оказалась слишком эгоистичной и слабой, чтобы превозмочь эту боль. И порой ненавидела себя за это.

А потом появился Егор, и Наташа подумала, что вот оно ― счастье, а потом застала его с коллегой. Егор стоял на коленях и уверял, что этого не повторится, но Наташа без сожалений, с дымящейся дырой на месте сердца, вернула жениху обручальное кольцо, а заявление так и осталось висеть на рассмотрении в ЗАГСе. Наташа не стала его отменять, а что делал Егор, ей было всё равно. Это сейчас он извинялся перед ней и бился лбом о землю, а потом всё вернулось бы на круги своя ― к ревности и нытью.

Одногодка, взрослый мужчина и Егор, бывший на год младше Наташи. Всё разрушилось и пропало. Этот год точно был для неё самым несчастливым за все двадцать пять лет жизни.

Вздохнув, Наташа поднялась и вытащила из холодильника остатки торта. У неё позавчера был день рождения, торт успел подсохнуть, но ей было всё равно. Она со злостью воткнула ложечку в бисквит с коньячной пропиткой и фруктами, будто тот был врагом.

Торт застрял в горле, а Наташу захлестнули эмоции: разочарование, серость бытия, неопределённое будущее и тянущее, взрезающее рёбра ощущение, что ей хочется, чтобы гороскоп сбылся. Что есть где-то человек, любимый, который ей небезразличен. Как и она ему.

― Я не хочу больше рефлексировать! ― давясь бисквитом, произнесла Наташа. ― Я не хочу чувствовать что-либо. Я устала от этого.

― От чего, Наташенька?

Этот голос пронзил темноту кабинета, подобно лучу света. Острому, яркому, отдающему хрипотцой от выкуриваемых сигарет и вызывающему неясную тревогу, будто что-то происходило, но не удавалось понять, что именно.

Наташа быстро глянула в зеркало, проверяя, не сбились ли уложенные светло-русые кудри. Из отражения на неё глянула красивая, но замученная Нехлюдова. Большие очки в чёрной оправе скрывали тщательно замазанные тени под малахитово-зелёными, слишком круглыми глазами.

― Адам Евгеньевич! ― Наташа старалась говорить внятно и поспешно стряхнула крошки с розового с золотой вышивкой платья. От заедания стрессов она начала полнеть, но наплевать. ― Вы уже вернулись из командировки? Как съездили?

― Видел, как лось бежал по снегу, не проваливаясь. ― Антонов расположился за своим столом и снял тёплое пальто, а Наташа ощутила, как её окутал запах мужского парфюма, освежителя для салона машины и смолянистой хвои. ― А ещё по следам и с помощью живоловок обнаружили много интересных зверей. В девяностых-то, когда ложе водохранилища впервые подготавливали, университетские зоологи дальше винной лавки в Лосевке не ходили.

― Вы слишком строги к ним, ― улыбнулась Наташа, вспоминая преподавателей кафедры зоологии позвоночных. Те умели в отношения на рабочем месте… О чём она только думает!..

― Не слишком! ― отрезал Антонов, наливая кофе и бросая на стол пачку вишнёвых «Captain Black». Наташа усмехнулась: такие сигареты курила её подруга, сумевшая сохранить неравные отношения. Наверное, потому что любила. А Наташа… ― Много разного происходило в университетских кулуарах и не всегда хорошего. Не ленились бы и участвовали в грантах, всё хорошо было бы, не пришлось бы нам сейчас всё заново изучать. Это я про тех, кто со старых времён остался, а таких только Мейер с Вадиком Ильиным. Этот всё время себя Лешим называет, больше всех «Тайгу» любит. Что мешало подаваться на гранты? А сейчас мы с тобой борись с водохранилищем…

― Хотите торт? ― Наташа не всегда хорошо относилась к зоологам, но не ругала, предоставляя это Антонову. Он, зная их со своего студенчества, имел на подобное больше прав.

― Спасибо. ― Адам Евгеньевич съел кусочек торта и, зачем-то нацепив на нос очки, хотя работать явно не собирался, произнёс: ― Курить хочу, а на улицу идти лень. Не могу бросить, хотя у нас в лаборатории курю только я. Все уже оставили эту привычку, а я не могу отказаться от части жизни. Выйти с кружечкой кофе на балкон и покурить. А как ты бросила, Наташенька?

― Я особо и не начинала. Пыталась в «Тайге». Но мне не понравилось.

Наташу передёргивало, когда Антонов называл её «Наташенька». Было в этом что-то отечески-заботливое и в то же время неуловимый оттенок восторженности. Словно Наташа была чудом, которое Адам Евгеньевич по счастливой случайности может называть ласковым именем. И снова её понесло не в ту степь…

― На научных стационарах все пытаются начать курить, ― отозвался Антонов, доставая сигарету. ― Я так и начал. Мне было девятнадцать, когда я впервые приехал в «Тайгу». ― Наташа обратилась в слух. Ей нравились истории Антонова о том, что было в университете, безумно хотелось узнать больше, ведь иногда он рассказывал о себе. ― В самом конце восьмидесятых стационар только-только заложили: надо было исследовать местность под затопление, узнать, что же мы потеряем, если водохранилище будет. Начальницей нашего Департамента тогда была великая женщина, мать нынешнего губернатора. Сильная, волевая личность, мы все в неё влюблялись, ― Антонов усмехнулся, а Наташа почувствовала укол в грудь. ― Ты почему ещё на работе?

Вопрос поставил в тупик. Но не успела Наташа ответить, как Адам Евгеньевич произнёс:

― Как будешь встречать Новый год?

С этим было проще.

― Напьюсь, ― честно ответил Наташа. И вдруг выпалила: ― Всем нужна моя сильная часть личности, не целая я, а лишь то, что приводит к победе! Любой, в том числе и достижение личных интересов другого человека. Егор-то почему со мной встречался? Потому что я могла сделать за него документацию. А зачем я нужна всем в отделе? Потому что со мной можно бороться с водохранилищем. И я одна без истерик хожу на ковёр к губернатору.

Она понимала, что несла чушь. Даже напиваясь до чёртиков, Наташа никогда не болтала. Всегда умела замолчать. И была наглой, когда того требовали обстоятельства. А губернатора на самом деле боялась наравне со всеми. Наташа поёжилась. Каждая встреча с губернатором казалась ей, обладательнице ведовской фамилии, маленьким аутодафе. Ничего тотально плохого в губернаторе не было ― политик как политик, ― но от одного взгляда его обсидиановых глаз становилось жутко. И поэтому Наташа была уверена, что федеральные власти одобрят отказ от строительства водохранилища. Губернатор явно и их пугал, точно был злым духом во плоти.

― Ты устала, ― внимательно глядя, выслушал её Антонов. ― Устала, Наташенька.

― Да, я устала, ― произнесла она, но легче не стало. Слова и чувства горячими углями ворочались в груди. ― Я устала по кускам отчуждать саму себя. Вам когда-нибудь казалось, что часть вас оторвалась и осталась в прошлом? А сшитые края никак не сходятся?

― Да, ― тихо, будто хотел сказать быстрее, ответил Антонов. ― Когда моя жена умерла.

Наташа помнила. Два с половиной года назад умерла Элеонора Эдуардовна. Адам Евгеньевич тогда пошёл вразнос: взял отпуск за свой счёт и запил. Звонил несколько раз Наташе и просил отвезти его домой. Как будто это было мгновение назад, в воспоминаниях пронеслось:

― Наташенька, забери меня из «Атамана».

Она брала корпоративную машину и ехала в ресторан «Атаман», поднималась в отделанные под императорские палаты залы и уводила пьяного в хлам Антонова. Он никогда не приставал к ней и не блевал. Наташа могла не забирать Антонова, но не хотела оставлять его одного. Да и гороскопы мадам Кармелиты в эти дни становились хаотичными и предсказывающими непонятно что. Наташа в них не верила, но читала со студенчества. Ничто никогда не сбывалось, но порой предсказания становились удивительно добрыми и обнадёживающими, словно мадам Кармелита и правда знала, как дерьмово у Наташи на душе и в жизни.

Наташа не нашла ничего лучше, как замолкнуть, тенью проскользнуть к Антонову и коснуться кончиками пальцев его плеча. Ступни обдало холодом: она сняла туфли, а в сапоги так и не переобулась.

― Твой бывший ― Егор, ― конечно, ущербная скотина, ― вдруг произнёс Антонов. ― Вспомнил, как он выкинул из квартиры твои вещи, даже не вызвав тебе такси. Я был с ним в командировке. Он начал что-то говорить про свою бывшую ― тебя. Я послал его нахер.

― Егор ― та ещё гнида, ― кивнула Наташа. Любовь ушла, осталась обида. И чувство абсолютной ненужности кому бы то ни было. Кто бы мог подумать, что лихая и придурковатая певичка-гитаристка Наташка Нехлюдова может страдать. ― Спасибо, что тогда приехали за мной.

― Я бы приехал за тобой куда угодно, ― отозвался Адам Евгеньевич. ― Что ты читаешь? ― Он указал на открытую вкладку. ― Ты веришь в гороскопы?

Наташе стало стыдно и неловко. Позор-то какой: начальник узнал, что его менеджер от науки Нехлюдова увлекается эзотерикой.

― Гороскоп Козерога от мадам Кармелиты каждый раз, когда у меня в жизни происходит дерьмо, говорит, что всё будет хорошо, ― произнесла Наташа.

Она хотела пару раз рассказать кому-нибудь в отделе об этой странной закономерности, но что-то в самом дальнем уголке сердца останавливало. Будто эти добрые предзнаменования были только для неё. Но сейчас Наташа почувствовала, что с Адамом Евгеньевичем этой тайной поделиться можно.

― Чудеса да и только, ― усмехнулся Антонов. ― Вот что, Наташенька. Я сейчас пойду покурю, а ты пока сбрось с моего компьютера списки видов растений и животных по притокам Темноводной. Университетские там работали, но я им не доверяю. Проверишь сама и скинешь мне с правками, пожалуйста. А как приду, отвезу тебя в какой ты хотела ресторан. Хорошо?

Наташа кивнула и присела за компьютер Антонова. Рабочий стол был завален папками и отдельными файлами, но она без труда нашла нужный. Пока на флешку скидывался весь массив данных, Наташа рассеянно смотрела на названия других файлов.

Миг спустя сердце подпрыгнуло так сильно, что похолодели руки. Взгляд зацепился за знакомое сочетание слов, которого у Адама Евгеньевича на компьютере просто не должно было быть. «Гороскопы мадам Кармелиты». Трясущимся пальцем Наташа ткнула на открытие папки.

Там были все гороскопы за последние три года. Три года, что Наташа после практики на четвёртом курсе работала в Департаменте. И были другие предсказания. Ещё неопубликованные ― за январь и кусок февраля следующего года. Наташа быстро открыла первый попавшийся отчёт и через мгновение сглотнула: всё сходилось. Общее построение фраз, словечки ― всё, по чему она с ходу отличала отчёты Антонова от других, ― было в предсказаниях мадам Кармелиты.

― С Наступающим, Наташенька. ― Она крутанулась на стуле, поднялась, и в руки ей лёг благоухающий букет тёмно-алых роз. Антонов стоял перед ней, а Наташа была едва в силах выдавить растерянное:

― Спасибо!

Ей сто лет не дарили цветы. Она, как ботаник, жалела нецелевую трату растений, а Егор и Мейер поддерживали её в этом. Но сейчас, держа в руках большой букет роз и вдыхая дивный сладкий аромат, Наташа чувствовала, как ей приятно.

― Можно, я тебя поцелую? ― спросил Антонов тихо, наклонившись к самому её лицу, так, что Наташа ощутила его вишнёво-табачное дыхание с нотками фруктов. Он же ел торт…

― Да, конечно, ― выдохнула Наташа, чувствуя, что ноги отказываются держать. Словно она снова была девчонкой, когда Валька впервые поцеловал её. Вот только Наташа не помнила лица своего первого парня, а только смотрела в сияющие в полутьме зелёные глаза Антонова.

Сердце колотилось по всему телу, голова кружилась, а руки дрожали, едва удерживая тяжёлый букет. Антонов нежно целовал её, а Наташа чувствовала, что ему хотелось бы большего.

Она растерялась, а потом робко, будто шла по тонкому ледяному насту, поцеловала в ответ. Мягкие уверенные губы, ещё больше вишни и фруктов и невыносимое осознание смешения таких чувств, от которых перехватывало дыхание, а мозг отказывался соображать.

«Люблю… Хочу… Уважаю… Не знаю…»

Вихрь мыслей пронёсся в голове, пока Наташа пыталась понять, что делать, и как быть дальше. Потому что она не умела забывать. Отпускала, но рвала все контакты. Не могла иначе. А Антонов… Как они теперь будут? Ещё ничего нет, а будет ли?.. Но Наташа уже переживала, что не сможет работать. Потому что и раньше не могла, сдерживая порывы, когда Адам Евгеньевич был рядом. Может, поэтому Егор устраивал сцены, когда Антонов изредка подвозил Наташу до дома?..

Она не успела додумать: страх и осознание охватили её, и Наташа всем телом на мгновение прижалась к Антонову, а затем отпрянула. Он не стал её удерживать, только подхватил под локти и помог присесть.

― Сердце пошаливает? ― Наташа поняла, что сердце и правда билось не так ровно, как хотелось бы. ― Пьёшь много кофе и энергетиков? ― Антонов говорил, наливая в стаканчик воду из кулера, а Наташа слушала его, но не могла задержать взгляд. И тут же снова принималась рассматривать Адама Евгеньевича.

Среднего роста, стройный, подтянутый. Из зверей Наташа сравнила бы его с осенним горностаем, почти полинявшим из бурого цвета в белый. Летом Антонову исполнилось пятьдесят. Наташа помнила, как отмечали юбилей всей конторой.

― Вы тогда пригласили меня на медленный танец, ― пробормотала она и спохватилась, что начала говорить с середины диалога самой с собой. Будто уже была пьяна. ― И так держали за руки…

― Ты была такой красивой и потерянной, что я решился сыграть в отважного рыцаря. ― Антонов подал Наташе воду, и она выпила половину, закашлявшись и пролив половину на себя.

― Я тогда поругалась с Егором, ― хрипло призналась Наташа, тяжело дыша. ― Он не хотел отпускать меня на корпоратив.

― Куда тебя отвезти? ― Антонов бережно взял у Наташи букет и завернул его в обёрточную бумагу. ― Ты хотела напиться. ― Он улыбнулся, а у Наташи всё внутри сжалось. Не алкоголя ей сейчас хотелось, а совсем другого хмеля.

― Не знаю, ― покачала головой она. ― Честно, не знаю. И в ресторан мне уже не хочется. Я же заскучаю и захочу спать, когда выпью, а куранты отобьют. А вы куда собирались на Новый год? ― Наташа ухватилась за последнюю зацепку.

― Домой, ― ответил Антонов. ― Староват я уже для пьянок по кабакам.

― А… можно мне с вами? ― Наташу перемкнуло окончательно: сгорел сарай, гори и хата!

― Конечно, Наташенька.

Ей хотелось слышать это ласковое «Наташенька» снова и снова. Антонов подал ей пуховик. Наташа носила его со старших классов, хотела поменять, но не успевала дойти до магазина и купить дублёнку или шубу. Антонов забрал её сумку, выключил компьютеры и повёл на парковку.

Зима выдалась малоснежной, но холодной. Наташа осторожно ступала в сапогах на каблуках по расчищенной парковке, прижимая к груди букет, чувствуя запах роз даже через мороз и обёртку. В машине у Антонова было тепло и ароматно, а когда они ехали по предновогодней Балясне, Наташа не хотела загадывать дальше одного удара сердца. Она могла бы прокрутить в голове сотни вариантов и проговорить тысячи диалогов, но всё это блёкло перед желанием узнать, что будет в реальности.

― Зачем вы писали для меня гороскопы? ― Они встали в пробку перед самым свёртком к дому Антонова. Наташа отлично помнила эту дорогу и знала, что совсем скоро они окажутся в тихом внутреннем дворе золотых домов жилого комплекса с огромными современными квартирами.

― Потому что хотел сделать тебе приятное. ― Антонов, не отрываясь, смотрел на дорогу, но Наташа чувствовала исходившее от него напряжение. ― Я с самой юности пишу всякую эзотерику в газетах и журналах, сейчас вот на блоги в интернете перешёл. Для тебя мне всегда хотелось написать что-то особенное. Ты сердишься на меня?

― Не знаю, ― честно ответила Наташа. ― Я уже ни в чём не уверена. Смотрите, лёд тронулся!

Они быстро проехали остаток пути, и вот уже стояли в лифте, где Наташа столько раз прислоняла к стенке пьяного Антонова и шарила по карманам его брюк и куртки в поисках ключей. Тогда она не думала, что делала, и как это выглядело со стороны. Просто хотела помочь. Как и Адам Евгеньевич ей.

Его жилище Наташа никогда особо не разглядывала: просто укладывала Антонова на диван и уходила, оставляя на столе ключи. Сейчас она с любопытством оглядывала двухкомнатную уютную квартиру. Задержалась взглядом на оплетённом гирляндой окне, диване и журнальном столике, на котором Антонов расставлял закуски, вино и шампанское. Наташа хотела помочь, но Адам Евгеньевич только рукой махнул: отдыхай.

Словно на скатерти-самобранке появились угощения: сырные и мясные закуски, морепродукты, игристое шампанское «Ferrari Brut», кола, виски «Jim Beam» и торт со взбитыми сливками. На подоконнике приютился заварник в грелке-пэчворк, пахнущий смесью ягод и трав.

― Откуда у вас это богатство? ― Наташа с восхищением оглядывала столик, удивляясь и радуясь отсутствию привычных салатов и запеканок. ― Вы бы один это не осилили!

― Наташенька, мне очень хотелось провести эту новогоднюю ночь с тобой, ― разливая шампанское, произнёс Антонов. ― Новый год… Все знают, что как его встретишь, так и проведёшь. Удивительно, что счастье целого года зависит от одного дня, точнее, ночи. ― Прозрачные стенки бокалов соприкоснулись с лёгким «дзынь-к», и Наташа отпила шампанское. Приятный соломенный вкус обволок язык, виноград почти не чувствовался, а пришедшее послевкусие отдавало фруктовыми нотками совершенно без кислинки. А Антонов продолжал:

― Встретил Новый год в самолёте ― весь год в самолёте. У меня так было: в девяностых задержали рейс, я встретил Новый год в воздухе, а потом мотался по сибирям и дальним востокам до следующего декабря. Встретил во дворце ― весь год во дворце. И такое бывало: я студентом подрабатывал Дедом Морозом на ёлках, оказался в хоромах тогдашнего нового русского, и целый год работал в бывшем Дворце Пионеров.

― Встретил с любимым человеком ― весь год с любимым, ― отозвалась Наташа, отпивая ещё. ― Вы же не думали, что я найду гороскоп? Или… ― Она поняла за миг до, как Антонов ответил:

― Или. Я знал, что ты найдёшь эту папку. Не мог больше недоговаривать. А признаться словами духу не хватило. Прости. ― Он залпом осушил свой бокал и пододвинул Наташе сырную тарелку. ― Бери, не стесняйся. И для тебя я просто Адам.

Наташе больше всего хотелось называть Антонова «Адам» и на «ты». Поэтому она кивнула и отправила в рот целую тартинку с творожным сыром и красной икрой.

― Вы помните, что только я доживаю до торта на застольях? ― усмехнулась Наташа, когда Адам положил ей на тарелку кусок торта.

― Я именно поэтому не стал ничего готовить. Знал, что ты этого не любишь.

― Вы… ты хорошо меня знаешь. ― Стоило произнести это в первый раз, как слова сами собой легли на восприятие, отдаваясь на языке солоноватой икрой и фруктами.

Адам сидел так близко, что Наташа чувствовала исходящее от него тепло. В квартире было жарко, и он расстегнул верхние пуговицы жемчужного цвета рубашки. В полевых командировках Наташа много раз видела его раздетым, но никогда прежде желание прикоснуться к голой груди и твёрдой спине не было таким легко осуществимым. Сжимая бокал так, что, казалось, сейчас лопнет стекло, Наташа протянула руку и провела по гладко выбритой щеке Адама.

Он чуть повернул голову и коснулся её раскрытой ладони губами. Прижался долгим поцелуем, отставляя свой бокал и освобождая вторую руку Наташи. Задержался сухими пальцами за её запястье и притянул к себе.

Чувствуя, как бьётся его сердце, Наташа прижалась к Адаму. Пальцы лихорадочно шарили по его груди, комкая хлопок и расстёгивая пуговицы. Она почувствовала ладони Адама на своих плечах, как он касался её оголённой шеи, переходил на открытую платьем спину.

Невыразимо горячо и прекрасно. Наташа задыхалась от поцелуев, окуналась в густой, пропитанный шампанским воздух и ловила губы Адама. Гладила его по голове, перебиралась на спину и шею, а он стянул платье с плеч Наташи и теперь целовал ― неспешно и обстоятельно ― её вмиг занывшую грудь.

― На кровать? ― Адам посмотрел Наташе в глаза, и она не смогла оторвать взгляда от его расширенных зрачков и потемневшей радужки.

― На кровать.

Наташа ни разу не была в спальне Адама и сейчас не особо её рассматривала. На окне горела гирлянда, выхватывая смазанными цветными клочками двуспальную кровать, шкаф и ещё какую-то мебель.

Адам, держа Наташу за руки, опустил её на кровать, а сам устроился возле её ног. Наташа на миг растерялась: почему он медлил, а в следующее мгновение почувствовала осторожное, бархатное прикосновение к внутренней стороне бедра.

Адам бережно стянул с неё трусики, а Наташа порадовалась, что надела новое белоснежное кружевное бельё. И тут же ощутила его пальцы внизу, в миллиметре от самой чувствительной точки.

Короткий неконтролируемый стон сорвался с губ, когда за прикосновением пальцев последовали поцелуи. Наташа выгибалась и вздыхала, закусывая ладонь, чтобы не стонать слишком громко. Фейерверк ощущений взорвался в теле, а сил держать себя в руках не осталось.

― Возьми меня! ― прошептала Наташа, когда напряжение стало нестерпимым, а поцелуи и горячие ласки Адама вызывали дрожь в раздвинутых коленях и желание то ли сжать, то ли развести бёдра. Кончики пальцев немели, а холодные ступни обжигались, когда она скользяще прикасалась к тёплой спине Адама.

― Точно? ― Он навис над ней, а Наташа только и могла, что смотреть в его широко открытые глаза.

― Точно-точно!

Наташа обнимала Адама, целовала его шею и плечи, а он шептал ей что-то бессмысленно и нежное. На каждое его движение тело тут же отзывалось, а сердце гулко колотилось в груди. Хорошо-хорошо и так… правильно. Будто однажды это должно было случиться, а гороскоп в этот раз не наврал.

Они лежали, глядя друг на друга. Наташа положила вспотевшую ладонь на шею Адама, чувствуя биение его пульса. Адам же просто смотрел на Наташу, чуть улыбаясь. Где-то далеко взорвались первые салюты, обдав светлое от электричества небо разноцветными брызгами. Наташа-Козерог встретила своего любимого человека.

«Сегодня вы не допустите ошибок, Фортуна на вашей стороне. У многих женщин-Козерогов появятся идеи касательно работы. Можно, не откладывая, обсудить их с деловым партнёром. А вторая половинка сегодня будет очень сентиментальна».

Гороскоп Козерога на 1 января от мадам Кармелиты.

Глава 18. Испытание лесом

Июль, 2021 год, Мельничиха

Рита окончательно убедилась, что её включили в экспедицию для проформы и статуса. Она прекрасно знала, как скрупулёзно подходит Малюта Яхонтов к разнообразным научным изысканиям: сама участвовала в исполнении гранта, который он предоставил Институту геологии Невгорода. Адамант был редким, полумифическим металлом, сверхпрочным и лёгким. Никто не верил, что его существование реально. А потом на Качурке обнаружили огромное месторождение, и Рита почувствовала себя куваевским Чинковым-Буддой, стоявшим до последнего за золото Территории[49]. Потому что она верила в адамант. Не могла объяснить, но как только ступила на землю заокраинного севера, поняла: они найдут то, что ищут.

Поэтому теперь, перечитывая отчёт о проведённых инженерно-геологических исследованиях, Рита понимала, что мониторить и перепроверять здесь нечего. У яхонтовцев всё было чисто. И от этого становилось печально, хотя она всегда уважала профессионально выполненную работу. Обоснование плана освоения территории выглядело изумительно. Не то что у плотины Курьинской ГЭС. Яхонтов даже природоохранными мероприятиями озаботился: собирался рекультивировать берега Мельничихи, хотя что-то подсказывало, что ивняк сам затянет раны леса.

Вздохнув, Рита проверила геолокацию точек, на которых собиралась взять образцы грунта, чтобы потом, не спеша, уже на биостанции провести необходимые лабораторные исследования. Чёрт возьми, с этим справился бы любой инженер! Смысл был подключать её? А ещё предстояло самой закладывать шурфы и зачистки.

― Я иду выполнять задание Ярославы Ростиславовны. Надо проверить, есть ли в этих местах археологические памятники. Только дураки говорят, что в лесу не бывает памятников. Бывает. Земля плотная, но рельеф несложный и надо обследовать только «белые пятна» на картах, а их мало.

Илья всегда подкрадывался незаметно, как настоящий охотник, но Рита ощущала его присутствие задолго до того, как он оказывался на расстоянии вытянутой руки. Рита не могла объяснить, но вместе со жгучим чувством неправильности чувствовала в Илье нечто родное, уже виденное. То, что постоянно было рядом. Наверное, так же она понимала, когда к ней подойдёт Евгений Николаевич на практике, чтобы сказать, что ещё Рита сделала не так. Да и дома она всегда чувствовала Женю. А теперь точно знала, где Илья.

― Мы могли бы вместе выкопать шурфы и подключить Адама Евгеньевича, ― отозвалась Рита, глядя на Илью, который бережно проверил заряд фотоаппарата и GPS-навигатор. Оборудование ему выдала Ярослава, и он явно не собирался его портить.

― Я лучше под кустом ночевать останусь, чем с ним работать буду, ― буркнул Илья, проведя короткими пальцами по выбритому затылку: волосы у него уже начали заметно отрастать, а щёки покрывала юношеская робкая растительность.

― Ты не боишься леса? ― осторожно поинтересовалась Рита.

Сама она спокойно проводила ночи, но лишь потому, что не выходила из палатки надолго. В полосах густого тумана очертания ивняка и леса смазывались, да и сам туман порой казался живым. Будто какая-то его часть отделялась от природного испарения и подкрадывалась ближе. Подходила к лагерю на мягких бесплотных лапах и ждала. Чего?

― Это лес должен меня бояться, ― усмехнулся Илья, и в его улыбке Рите на миг померещилось что-то тёмное и хищное. Потаённое, нетронутое, которое иногда проступает наружу. Как у Жени. Вот только даже в худшие дни он не выглядел так опасно. Но Рите упорно казалось, что она видела у мужа такое выражение лица. Но когда?

Она моргнула, мотнула головой, а коренастая фигура Ильи уже скрылась за поворотом. Быстро оглядевшись, Рита постучала по пню, служившему им столиком для чайника. На Кряже что-то происходило. Она была уверена. Надо узнать, не сходит ли она с ума. Или Наташа тоже это чувствует?

* * *

― Странно здесь, не находишь? ― Маргарита Алексеевна запечатала образец материнской породы почвы в пакетик и теперь подписывала этикетку. Громова не смотрела на Наташу, но этот разговор явно завела не просто так.

― Наверное, это потому что всё золотодобытчики разрыли, ― отозвалась Наташа, делая пометки для описания местной флоры. Она не собиралась говорить Маргарите Алексеевне о своих впечатлениях и ощущениях. Пусть её тараканы останутся при ней.

― Не в том дело. ― Громова выпрямилась и глянула на Наташу. Под пологом леса Маргарита Алексеевна казалась немного не от мира сего. ― Место здесь необычное.

― Плохое, вы имеете в виду? ― Наташа осторожно прощупывала почву. Только что она не хотела делиться, как вдруг подмывало выложить всё, как на духу. Не держать в себе.

― Нет. Плохое место у Холодного Плёса, где могила чёрного шамана. А здесь просто… не так. Как будто зашёл в пустой дом и ждёшь хозяина. Он где-то рядом, а ты не видишь его.

― Да-да-да, наверное. ― Сердце забилось неистово, к щекам прилила кровь. Наташа отвернулась, чтобы Громова не видела её лица. ― Я пойду, посмотрю цветульки у болотины. Меня наши моховички[50] просили набрать им лишайников.

― Рацию возьми. У неё радиус пять километров. Только не выключай.

Рация потрескивала, а Наташа шла, куда глаза глядят, но, судя по навигатору, всё же к болоту. Быть может, набрать клюквы на ужин? Чёрт, о чём она только думает!

Наташа остановилась и, бросив гербарную папку, присела на замшелый пень, стиснув руками голову. Вот уже и Громова допытывалась, что же она здесь находит странного. Что, так заметно, что она ловит глюки с самого приезда в «Курью»? А Маргарита Алексеевна ожидала, что вот сейчас Наташа увидит в лесу нечто…

На самом краю видимости между деревьев что-то мелькнуло. Наташа даже не смогла пошевелиться, лишь чувствовала, как кровь гудела в голове. Только инсульта в двадцать пять лет не хватало. А мельтешение продолжалось, и через мгновение Наташа едва не вскрикнула от облегчения: на поляне копошился Айвазов, а возле него зиял шурф с торчавшей из него линейкой.

Наташа впервые была так рада видеть Айвазова. Подхватила папку, прошла немного и уже хотела свернуть по своему маршруту, как вдруг остановилась, не в силах принять то, что увидела. Стойкое ощущение неправильности происходящего вернулось, но теперь Наташа поняла, в чём дело.

Айвазов собирал цветы. Даже захватил для них целую корзину. Вернее, он пытался собирать. Потому что как только растения оказывались у него в руках, чернота разбегалась по всему побегу от его пальцев. Словно мгновенная гниль поражала цветок. А через секунду Айвазов со вздохом отбрасывал мёртвый увядший стебель.

― Что ты делаешь? ― Это вырвалось у Наташи неосознанно, и она была готова тут же зажать себе рот. Уйти, от греха подальше, и оставить Айвазова… вот с этим. Но ведь ей померещилось?..

― Не твоё дело! ― Айвазов вскочил на ноги и повернулся к Наташе. Она отшатнулась: его лицо перекосила злобная гримаса. ― Иди куда шла. Ну!

Наташа отступила. Почему-то одна мысль повернуться к Айвазову спиной пугала до трясучки. Она всё отступала и отступала, пока парень с мёртвыми цветами не пропал из виду, а когда поняла, что он не видит её, бросилась бежать.

Дыхание сбилось, слюна наполнила рот, в боку закололо. Наташа остановилась и закрыла глаза, тяжело дыша и пытаясь осознать увиденное. В руках Айвазова погибали растения. Чёрт возьми, она только что видела, как они вяли за мгновение! Что он делал? И зачем? Какой яд с собой притащил? Или отравой был он сам?

― Прав был Адам, ― прохрипела Наташа, сплёвывая. ― Что-то с парнем не так.

Она говорила, лишь бы только не оставаться в лесной тишине. Которая до ужаса, наползавшего из глубин сознания, напоминала тишь тайги из сна. Вот только тумана не было. А ведь она даже не знает, сколько времени. Наташа посмотрела на часы: стрелка замерла, кажется, ещё ночью. Циферблат показывал начало четвёртого.

― Наташенька, пойдём. ― От звука голоса Адама, едва пришедшая в себя после бега Наташа чуть не свалилась на землю. Подняла голову и увидела стоящего перед ней Антонова. Быстро он от лагеря добрался, а ведь утром жаловался, что неудобно спал, и ему заклинило спину.

― Ага, пошли. ― Наташа подтянула к себе папку и покорно направилась за Адамом, уже успевшим отойти довольно далеко. Он терпеливо дождался, пока она нагонит его, и уверенно повёл вдоль тонких низких елей, обступивших, точно стражи, болотину.

То тут, то там Наташа видела зеленомошные подушки, уходившие в топь, замечала красные островки клюквы и рассеянно отмечала, что даже солнце здесь какое-то приглушённое, словно светило через плотную штору. Адам вёл Наташу по краю болота, и она смотрела, как искрится тёмная вода между островков, а кустарники и кочки уходят далеко вглубь лесного массива. С каждым шагом свет становился всё слабее, а пихты и черёмухи словно смыкали ветки. Наташа рассеянно глядела на обступавшие её, словно коридор, деревья и удивлялась, почему не слышно пересвиста птиц. Ведь под вечер варакушки и прочие соловьи вовсю активничают…

Она словно налетела мыслями на невидимую стену. И отчётливо поняла, что это не чаща густела, а сумерки ложились на лес. И о чём только, чёрт побери, думает Адам?

― А куда мы, собственно, идём?

Говорить было трудно, слова никак не желали ложиться на тяжёлый язык. Но едва Наташа вытолкнула из себя «куда», как шедший бок о бок Адам остановился и посмотрел на неё. На миг в наступающей полутьме его глаза полыхнули зеленью и золотом, а через секунду он исчез. Не ушёл, не растворился в воздухе, подобно туману, а просто пропал, будто распался в огне жутких глаз.

Хватая ртом воздух, Наташа шагнула назад, оступилась и упала. Голова шла кругом, а лес вокруг казался чужим и незнакомым. Почти враждебным. Даже рация затихла, а навигатор разрядился. И как она не заметила, что рация молчит?

Сидя на прохладной влажной подстилке, Наташа готова была расхохотаться. Она уже не пыталась объяснить себе, что это было. Что вообще происходит в её чёртовой республике. Из глубин растревоженного обессиленного сознания всплыла старая сказка бабы Даши. Издавна в Сибири бытовали рассказы о том, как к оставшемуся в одиночестве в лесу человеку подходил знакомый и звал куда-то. И человек шёл следом, пока не спрашивал, куда же они идут. И ведущий тут же исчезал, а ведомый оставался за много километров от того места, где повстречался с наваждением.

― Что, дядя леший, испытываешь? ― хрипло хихикнула Наташа. В бутылке осталось совсем мало воды, а еды она с собой не взяла. Думала, что быстро вернётся. Как же. ― Хочешь знать, хороша ли Наташка Нехлюдова для твоего леса? А ну-ка поглядим, чей это кряж…

Она понимала, что несла бред. Перегрелась и утомилась. А когда расскажет всё в лагере, Громова и Адам подымут её на смех. Это только казалось, что в той же БГУшной «Тайге» все серьёзно слушали тех, кто видел Белую Женщину и прочую нечисть. На самом деле, потом байки становились всё более комичными, от первоначальной истории не оставалось и следа. Большинство не видело ничего, спьяну же и не то померещится. А со страху на вечернем обходе за птицами ― вообще что угодно привидится. Наташа старалась не лезть в эти истории. Только следовала завету Петра Первого, что перед начальством надо иметь вид лихой и придурковатый. А лучше вообще перед всеми. Своя в доску, душа компании, а что у неё самой на сердце ― даже не её дело.

А сумерки сгущались с каждым мгновением. В лесу было уже совсем темно и холодало. Наташу прошибал озноб и липкий страх. А когда она посмотрела в сторону болота, так и вовсе перестала дышать. Из глубины топи к ней двигались дрожащие огоньки. Неверные зеленоватые и золотистые вспышки неспешно летели, приближаясь, а в чаще за её спиной заворочалось и заскрипело что-то большое и массивное.

― Мне пиздец, ― пересохшими губами прошептала Наташа. ― Пиздец…

― Съебались нахуй! ― резкий возглас прошил неестественно быстрые и густые сумерки. Огни заколыхались, потускнели и пропали, а нечто в чаще затрещало ветками, ломанувшись в лес. Прочь от злобного окрика.

Наташа завертела головой и увидела размахивающего руками Айвазова, который бежал к ней и выкрикивал отборные ругательства, которые она слышала впервые в жизни. На миг ей померещилось, что между деревьев мелькнули спешащие укрыться человеческие силуэты, а в следующую секунду Айвазов уже был рядом. Наташе показалось, что за его плечами и возле рук клубились тени, но стоило моргнуть, как морок пропал. А в лесу стало намного светлее.

― Что… ты сделал? ― пролепетала Наташа, глядя на воинственно озиравшегося Айвазова.

― Я прогнал лесных келе, ― отозвался парень. ― Они тебя в такие ебеня завели, что ещё немного и провалилась бы. Там дальше топь. ― Он махнул рукой куда-то вперёд. ― Я тут по картам Карги шурф кидал, заебался воду вычерпывать и решил оставить, как есть. И вроде как тебя увидел.

― Со мной… кто-то был? ― Наташа понемногу приходила в себя. Айвазов пугал, перед глазами стояли увядшие цветы. Но он спас её. И явно знал куда больше неё, с кем имел дело.

― Был. Лесной келе[51]. У эрси нет для него названия. Но у вас он зовётся леший.

― Ты в это веришь? ― криво усмехнулась Наташа.

― Я знаю, ― мотнул головой Айвазов. ― Выпей. ― Он поставил перед ней флягу.

Наташа осторожно отпила глоток армянского коньяка, подозрительно напомнивший неприкосновенный запас Адама, который тот брал в поездки. Значит, Айвазов позаимствовал у начальства алкоголь. Наташа отпила ещё и решила ничего не говорить Адаму. Незачем.

― Рита, выстрели ещё раз!

― У меня закончились ракеты. А фальшфейер ты уже сжёг.

― Тогда вызови по рации Айвазова!

― У нас один набор раций. И вторая у Наташи.

― Почему ты не взяла два комплекта?

― В универе больше нет.

― Надо было дать Айвазову навигатор и отследить его!

― У него есть GPS. Он выключился.

― Плохо ты за ребёнком следишь!

― Можно подумать, ты, Адам, отец года!

― Я приехал в эту дыру не затем, чтобы потерять… Наташа!

Она увидела Адама, бегавшего по тропе и ругавшегося с Громовой. Но едва он заметил Наташу, как бросился к ней, забыв обо всей конспирации.

― Ты где была? Почему отключила рацию? ― Адам сверлил её и Айвазова испуганным и сердитым взглядом зелёных глаз. Не таких ярких, как у морока в лесу. У человека не могло быть таких. ― Какого хера мы с Маргаритой Алексеевной уже шесть часов бегаем, как придурки, по лесу?! Ты не слышала выстрелов ракетницы? Чего молчишь?

― Отстаньте от неё, она едва в болоте не утонула, ― не моргнув глазом, соврал Айвазов. ― За мхом для ваших бриологов полезла и с кочки свалилась. А я грибы рядом собирал и увидал. ― И парень продемонстрировал красному от бега и злости Адаму корзинку, полную маслят и подосиновиков. Наташа и сама удивилась, когда он успел их набрать. А главное, как. Наверное, увядание на грибы не распространялось.

― Ты вообще молчи! ― махнул рукой Адам. ― Наташенька, выброси нахер эти мхи! Пусть бриологи сами лезут и тонут! ― И с этими словами прижал её к себе. Крепко-крепко обнял, стискивая плечи и спину, не заботясь о том, что рядом стоит Айвазов.

Адам обнимал Наташу, гладил по слипшимся волосам, ощупывал руки, словно хотел удостовериться, что она на самом деле здесь. А она только сейчас поняла, как продрогла и проголодалась. И пока не было никакого желания рассказывать, что было. Не сейчас. После. Потому что сейчас Наташа как никогда любила Адама.

Глава 19. Три ведуньи

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

Под вороньими крыльями звенели упругие потоки воздуха, а Ярослава летела над ночной Карасу, наслаждаясь чувством свободы. Она не могла оборачиваться ветром, но дар крыльев всё же достался ей от матери. Как и все в ведовском роду Каргиных, Ярослава была вороной. Большой и чёрной, кружившей над проплывавшими внизу островами и стремившейся вниз по течению.

В вороньей ипостаси Ярослава не чувствовала запахов, но помнила, как пахнет река: водой и камнями. Хотела бы она знать, как колдуны-ветрогоны чувствовали небо?

В следующее мгновение мощный, сбивший с курса поток ударил в мережку. Так, что Ярославе показалось, будто у неё сейчас взорвётся голова. Перед глазами замелькали яростные голубые вспышки, а воздух отказался держать растерянную ворону. Хрипло каркнув, она камнем рухнула вниз, успев заметить между густых деревьев рукав Карасу, перегороженный недостроенной Курьинской ГЭС. От одного вида плотины сердце ушло в пятки и захотелось призвать всех духов-помощников, чтобы приказать унести обессиленную ворону подальше от айнового места.

Никогда ещё Ярославе не было так страшно. Остов ГЭС сиял мертвенным голубым светом, точно все слуги Эрлика разом собрались в одном месте.

Было ещё темно, начало четвёртого, не позже, но Ярослава, впопыхах натянув армейский бушлат, влезла в резиновые сапоги и поспешила к избе Горыныча. Несмотря на неурочное время, в окнах горел свет. Ярослава чувствовала, что Лена тоже не спит. Больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться рядом с лисой-Усольцевой. Заглянуть в её раскосые чёрные глаза и прочитать в них, что всё в порядке. Или получить подтверждение своим опасениям. Всё же Пёстрые горы и эта часть Карасу ― земля Лены.

Ярослава быстро шагала по тропинкам. На мережке мелькали обрывочные видения, и она чувствовала, как айны шныряли вокруг «Курьи», проносились бледными светящимися тенями между спящих домов. Хвала Ульгену, что тёсы Усольцевой сидели не в шедене на Медвежьей Гриве за истоком Мельничихи, а здесь, в ограде биостанции, в тотеме Лося, отгоняя айнов колыханием лент-дьалама.

Когда Ярослава вошла в избу, Лена стояла на четвереньках возле печки и, заглядывая за трубу, увещевала:

― Соседушко, миленький, пошто осерчал ты? Пойдём, ушицы похлебаем, Горыныч наловил жирных налимов! ― Она поставила перед печкой железную миску с дымящейся ухой и положила рядом краюху хлеба. Из-за печки высунулась мохнатая пятипалая ручка и пододвинула к себе тарелку. Лена едва заметно улыбнулась.

― Что случилось? ― Ярослава присела на низкую деревянную скамейку, закурила и заглянула мережкой за печку. Домовой дух хлебал уху и выглядел обеспокоенным. Обернулся и сверкнул на шаманку кошачьими глазами. Мол, не подглядывай.

― Забился в угол, сидит. Ночью как придёт, всё твердит «к худу, к худу», ни слова от него больше не добьёшься, ― огорчённо покачала головой Лена, тяжело поднимаясь на ноги и потирая выступающий живот. ― Раньше всё косы мне заплетал, а теперь не выходит почти.

― Банник говорит, что видел в пойме Курьинки болотные огни, ― сообщила появившаяся на пороге Катя. Она куталась в тулуп и отчаянно зевала. Тоже плохо спала. ― Напуган до полусмерти, сидит под потолком и бубнит, что: «Как бы наш САМ не сердился, сами не знаем на что…» ― Катя замотала головой и плеснула себе от души чая. ― Вот вроде считается недобрым духом, а сказал больше остальных. А вам чего не спится?

― Плотина свэтится, ― прохрипела Ярослава и закашлялась. Надо бы поменьше курить. ― Голубым свэтом, как осиновыэ трухляшки осэнью. Никогда такого нэ видела. ― Она сплюнула в ведро с золой и затянулась «Примой».

― Большое Клюквенное Болото за Курьинкой всё в огнях, ― кивнула Катя. ― Я сейчас там пробегала, еле лапы от навий унесла.

― Илья сказал мне, что студенты боятся ходить на пасеку — проверять ловчие канавки. ― Лена внимательно посмотрела на Ярославу и Катю, чуть склонив голову вперёд. Глядя на её молодое лицо с полными губами и доброй улыбкой, никто бы не подумал, что шаманке Пёстрых гор на самом деле под шестьдесят. Даже Ярослава порой забывала, что Усольцева среди них самая старшая. Так привыкла быть главной шаманкой Карасукской республики. Старшей. Пока в прошлом году не вернулась Лена. ― А ещё скрепя сердце ходят на ночные обходы за птицами по сетям. Они тоже видели огни у Курьинки, девчонки. Пока мои пайана[52] сдерживают их, но кто знает, что будет потом. ― Она на миг замолчала, а затем добавила: ― Так страшно мне было только раз: когда Эрлик оставил меня в лисьей ипостаси на тридцать лет.

Ярослава глубоко вздохнула и прикурила ещё одну «Приму». Она любила вороний облик ― все сибирские шаманки были оборотнями, но остаться птицей навсегда… Как только Лена не сошла с ума за десятилетия в лисьей шкуре? А сама Лена продолжала говорить:

— Я всегда буду помнить ту последнюю ночь в девяностом году, которую мы с Ильёй Николаевичем провели вместе. Потому что поутру я проснулась не человеком. Я металась по черни бешеной лисой, звала сестёр-шаманок. Даша, Айнура, Аня Романова и Тася Ковалевская почувствовали пропажу, но пробиться ко мне не смогли. Никто не смог. Не знали, где я. Даже у Айу с его духами ничего не вышло. — Она наклонила голову, а Ярослава ощутила волнами накатывавшую боль Усольцевой. — Я даже сейчас вам не могу показать на мережке, что со мной было.

— Почэму? — Ярославе показалось, что её хриплый голос перешёл в карканье. Словно часть сознания всё ещё металась по подлеску вороной.

— Он не велел. — Лена посмотрела прямо в глаза Ярославе, и той в глубине зрачков телеутской шаманки почудились отголоски голубых сполохов. — Эрлик. Сказал, что это только между нами. А проверять не хочется.

— Ты так и жила возле избушки-на-курьих-ножках, пока я тебя не нашла? — подала голос Катя. — Как вообще ты на меня вышла?

— Малюта Яхонтов приходил на ГЭС и что-то пообещал Эрлику. Уж не знаю, что именно, — тихо произнесла Лена. — А мне Эрлик сказал — ступай да расскажи, чтоб не совались без повода с ерундой.

— Кощей вот так отпустил тебя? — прошептала Катя.

— Долг платежом красен. Залог Малюты пришёлся ему по душе. А Илья… Он искренне меня любит. Истинно. Может, поэтому Эрлик пошёл с ним на уговор. И землю без наследницы оставлять нельзя… А потом ты, Катерина, в нужный момент переняла силу от матери, да будет ей земля Степной котловины пухом. Добрая ты лиса.

— Но сейчас у нас творится чёрти что! — воскликнула Катя. — Навья на подступах к биостанции, болотные огни, это свечение ГЭС… Что это значит? Кто это делает и зачем? Кто не подвластен хозяйкам земли?

— Тот, кто в прошлый раз отвадил от нас беду.

— Ты думаешь это — Кощей? — В травянистых глазах Кати читался страх. — Зачем это ему?

— Тебе, славянке, лучше знать. Он — смерть. Воплощение смерти. Ну и, конечно, над златом чахнет, — печально улыбнулась Лена. — Под всеми нашими реками оно скрывается, но под Мельничихой его больше всего. Хитрая она река: петляет по горам и кряжам, стягивая к себе всё золото.

— То есть он оживился, как яхонтовцы начали добывать золото на Мельничихе? Но тогда причём тут ГЭС всё равно непонятно, — нахмурилась Катя. — И растормошил окрестную нечисть?

— Или сам продвигаэт добычу золота, а айны под шумок бунтуют против засилья людэй, — отозвалась Ярослава. — В любом случаэ, это плохо. Айна, я так мало знаю про Кощея!.. Про Эрлика!.. — Она на миг спрятала лицо в ладони и тут же тряхнула головой, убеждая себя, что в порядке.

— Как и мы все. — Лена поднялась и разлила по кружкам ароматный чай с душицей. — Женские травы. Пейте.

— Плохо, что нас мало. Что мы нэ всэ вмэстэ. — Ярослава откинулась на стену, чувствуя, как ноют плечи. — Хотя мы, как полагаэтся, дэлим зэмли орографичэских районов рэспублики. Но Катэрина далэко от своэй Стэпной котловины, а Пэлагэя Ковалэвская вообщэ на другом концэ свэта.

Она вспомнила яркую, как испанка, и такую же непоседливую хозяйку земли Сибирской равнины, умотавшую читать курс лекций по энтомологии в Штаты. Пелагея была ведуньей не всей Равнины, но частые отъезды не позволяли совладать даже с небольшим куском. Ярослава вздохнула — все они жили ещё и обычной дичковой жизнью. И порой интересы родной земли бессовестно задвигали на второй план. За что и получили наказание.

— Вы, Ярослава Ростиславовна, забыли ведунью Низкого кряжа, — напомнила Катя, нарушив молчание.

— Нэ забыла. Потому что она сэйчас как раз там, гдэ должна быть, — сурово ответила Ярослава.

— Всё же Наташа?

— Да, — кивнула Ярослава. — Внучка Эвдокии Нэхлюдовой нэ могла остаться бэз силы зэмли. Пусть эё отец — дичок, а мать дар нэ унаслэдовала, как Ин… — Она вовремя замолчала. Накатило неистовое желание побиться головой о стену. Дура! Увлеклась и не подумала, что вот так с ходу назвала собственную дочь бездарной. Хуже оскорбления для ведуньи не придумаешь.

Сжимая обжигающую лепёшку, пусть Лена хоть десять раз назовёт её жареным калачиком, это всё равно будет лепёшка с сыром, Ярослава вышла из избы. Светало, на кустах лежали обрывки тумана, а собаки лениво ворчали в будках. Дымка — старая чёрная кошка Горыныча, поглядела на Ярославу светящимися умными глазами и скрылась за баней.

― Как Инесса, значит? ― недовольный, полный обиды и злости голос дочери разрезал предрассветный лисий сумрак. Ярослава обернулась и увидела Инессу, сидевшую на перевёрнутой лодке возле стайки с домашним скарбом.

― Ты подслушивала? ― Ей было стыдно, но в то же время она не собиралась спускать дочери наглость и шпионаж.

― Мимо проходила! ― огрызнулась Инесса. ― Ведь меня, такую бездарную, ты на шабаши ведьм не зовёшь. Приходится изворачиваться. ― Дочь скрестила руки на груди и осуждающе поглядела на мать.

― Не замэчала за тобой интэрэс к судьбэ родной зэмли, ― нарочито сухо отозвалась Ярослава.

― Я всэгда ей интересовалась! ― От волнения у Инессы проскочил шорский акцент, ведь в детстве Ярослава учила её ещё и родному языку. ― Только нет у меня дара! А ты мне чихнуть без твоего вэдома не давала! Пока все нормальные подростки тусовались, я учила травы и нечисть!

― Ты сама только что сказала, что болээшь о зэмлэ. Я тэбя учила тому, что ты могла усвоить. ― Теперь уже Ярославу жгла обида. Она делала для дочери всё, что было в её силах, но, видать, недостаточно.

― Жаль, что нет класса коррекции для бездарных ведуний! ― зло прошипела Инесса. ― Или вообще интерната. Была бы, как Илья.

― Инэсса, ты пэрэходишь…

― Да пошла ты знаешь, куда, мама! К Эрлику это всё. У тебя теперь Наташа есть, вот её и учи! Я сама, меня уже научили!

Распсиховавшаяся Инесса ушла, а Ярослава прислонилась к стайке и смяла лепёшку так, что заболели пальцы. Она бы заплакала от обиды и горечи, но ещё её слёз Матушке-Земле не хватало.

― Маленькие детки ― маленькие бедки. ― Выглянувший из аила Николай Фёдорович поманил Ярославу тарелкой блинов с пылу с жару. ― Позавтракай, Ярослава Ростиславовна, а то отощала совсем.

― Что я дэлаю нэ так, Коля? ― горько произнесла Ярослава, запивая блин горячим чаем. Николай Фёдорович с утра успел приготовить ещё и рисовой каши на сухом молоке для всего заезда. И Ярослава была благодарна, что коллега уродился таким жаворонком.

― Что-то. ― Николай Фёдорович сел напротив с полной тарелкой еды. ― Всегда найдётся, в чём себя винить. Но ведь сейчас нам нужно не это? Я понимаю в делах родного края на уровне естественника. А что скажешь ты, шаманка?

― Надо сохранить биостанцию и нэ допустить постройку водохранилища. ― Ярослава редко разговаривала с Николаем Фёдоровичем так. Хоть и понимала, что для дичка он неплохо понимает в устройстве мира. ― И так всё пэрэкопано, сила уходит из Карасукской рэспублики. Уголь, золото, руда ― всё это соль и сэрдцэ зэмли. Бэз них эё нэт. Особенно бэз золота.

― И надо, чтобы все пятеро стали хозяйками земли. ― В голосе Николая Фёдоровича проскользнула грусть, а Ярослава увидела на мережке, как он думает о Наташе. Вспоминает дочь. Гордится и любит её. ― Я всегда знал, что в Наташе возобладает кровь её бабушки. ― Он замолчал на миг и продолжил: ― Даже позвал её обратно домой. Но тогда не думал обо всех скрытых смыслах.

Ярослава протянула руку и накрыла большую обветренную ладонь Николая Фёдоровича своей. Она не понимала, что он чувствовал, но всей душой была за него. А через мгновение в мережку мягко стукнулся позыв. Знакомый, да так, что у Ярославы отлегло от сердца. Её звал Айу. Приглашал в Лосевку на камлание. И Ярослава не собиралась отказываться. Айу умный, у него точно есть ответы. По крайней мере, на часть вопросов.

Глава 20. Айу

Июль, 2021 год, Лосевка

Берёзовые поленья потрескивали в костре, а концы белой повязки на лбу ложились вместе с косами на грудь. Ярослава давно не участвовала в камлании не как шаманка, а как тот, кому нужна помощь. Но Айу, едва увидел её, остановившуюся на пороге его лосевской избы, улыбнулся и сказал, что ей просто необходим обряд очищения. Иначе она и себя, и других измучает.

И теперь Ярослава сидела у костра, глядя в деревенское небо, почти такое же, как в тайге, а Айу неспешно готовился к камланию. Вот кто был настоящим камом. Тем, кого выбрали духи в более-менее сознательном возрасте. И ведь глядя на сухого, с красивым тёмным лицом Айу, не скажешь, что он кандидат биологических наук и вообще вхож в администрацию республики. У всех коренных народов существовало два имени: документальное и народное. По первому Айу звали Олег Петрович Селиванов, а по второму ― от телеутского «медведь».

Для Ярославы же он всегда был Айу ― спокойный, надёжный, каким и должен быть кам. В отсветах костра становилось трудно поверить, что ему хорошо за шестьдесят. И что именно Айу искал дольше всех Лену Усольцеву, когда её забрал Эрлик. Но даже Айу предположить не мог, какую сделку заключил Илья Николаевич. Айу много видел и знал, рассказал Ярославе, Кате и всем молодым ведуньям о том, кто такая Лена и что с ней произошло. Сама Усольцева до этого лета ни словом не обмолвилась о случившемся. Только в ночь Ивана Купалы начала говорить. И её слов Ярослава ждала с нетерпением. Угольщики и золотодобытчики, подобно скверне, расползались по республике, казалось, что за их спинами стоит не только Малюта Яхонтов и местные предприниматели. И только жившая в настоящем единстве со своей землёй Лена могла дать ответ. А пока Ярослава старалась сосредоточиться на гортанном голосе Айу, вышедшего на первый круг шаманского танца.

Истинным наслаждением было смотреть, как танцует старый кам. И в обычной жизни лёгкий и быстрый, сейчас Айу казался тягучим, словно мёд, так любимый его звериной ипостасью. Он перетекал из круга в круг, с юга на восток и с запада на север. Онгоны[53] из солёного теста на старой берёзе качались в такт движениям кама, и Ярослава видела, как байана[54] наполняли приготовленные для них вместилища.

Она дышала глубоко и размеренно и уже не отличала срединный мир от верхнего. Айу кружил, выбивая ритм своего тотема ― четыре быстрых удара в большой бубен, испещрённый именами и рисунками тёсов, один одиночный. И снова по кругу, по всем сторонам света, пока Ярослава не почувствовала, что оказалась на собственной мережке, в своих воспоминаниях. Распахнула душу и силу, обнажила связь с землёй, заглянув в дальние уголки и дав Айу посмотреть на всё, что с ней происходило. И сама окунулась в реку памяти, доставая забытое: порой желанное, а порой с таким трудом похороненное.

Ярослава помнила искусственный остров посреди запруды и старого-престарого, казалось, древнего, как сама тайга, алагумни — эвенка Катанэя. В городе шаманов их учили в основном эвенки. Их шаманы считались самыми сильными — сильнее якутских, хакасских и монгольских.

― Поместная первого колена? Хор-рошо. ― Учитель ― алагумни Катанэй, смотрел на неё из-под густых бровей пронзительными чёрными глазами, а Ярослава не могла оторвать взгляд от амулета из енисейского нефрита на шее у старого эвенка. Все в городе шаманов носили такие амулеты, и она, когда обучится, получит такой же.

― Моя мать ― старшая шаманка Карасукской республики Айнура Каргина, ― Ярослава старалась не мямлить, но перед алагумни, разменявшим двенадцатый десяток, робела, как только получившая шорбу[55] девчонка. ― А отец…

― Летать ветром ты не будешь, ― покачал головой из стороны в сторону Катанэй. ― Но крылья получишь, дуннэ мушун[56]. Будь ты морой, другое дело. А ветер ― не твой удел.

Горечь заполнила сердце соком сон-травы. Ярославе едва исполнилось пятнадцать, и больше всего на свете она хотела летать. Взмывать в карасукское небо потоком ветра, как отец, подаривший дочери на день рождения охотничий нож. А потом отправившийся, как всегда, на другой конец света к сыну от чукотской шаманки. Ярослава никогда не видела единокровного брата, но было бы интересно узнать крылатого наследника колдуна-ветрогона.

Город шаманов находился в самом сердце Подкаменной Тунгуски, и старики-алагумни рассказывали, что после Отечественной войны его уничтожили, как и всех шаманов. Но эвенки умеют молчать, и карты на шкурах, амулеты, бубны и шаманское облачение восстановили. И Ярослава вместе с другими молодыми шаманами кружилась в танце на новом острове, что символизировал мир. Смотрела горящими глазами на каменное изваяние, растущее из земли. Они не забывали Ульгена и Эрлика, и те учитывали это.

Айу танцевал и колотил в бубен. Пел, перетекая по строчкам, как по Карасу:

― Э-хе-хе! А-йей, с Улгеном, а-йей, я плетью оплету, а-йе, хе, покамлаю!

Берёзовый дым, разъедавший глаза, окутывал Ярославу. Стало трудно дышать, но через миг показалось, что воздух не нужен. Она сама стала воздухом, долгожданным ветром. Рассыпалась искрами костра и увидела. Ярче солнца и прозрачнее горной воды. То, что обычно приходило строчками предсказаний, не оформившихся в видения.

― А-йе, к какому из духов, а-йе, Ярослава пришла, а-йе-йе-йе, призову, а-йе, из Мундыбаша, а-йе, возвращайтесь!

Ярослава видела малахитовый ветер над старым центром Карасукска, слышала поющую траву, смотрела на лося с горящими рогами, бежавшего по золотой реке. Видела огромный смерч над Балясной, непрекращающийся дождь над тайгой, выложенные в ряд посохи двенадцати ведуний.

― А-о, хом! А-йе, хе, камчой оплету! А-йе, к Ярославе приникайте, а-йе, по горным хребтам, а-йе, сами собою, а-йе, приходите!

Айу колотил, делал бубном пассы в сторону калитки, выгоняя кашлявших в дыму священной берёзы айнов. Ярослава на миг глянула на кама, открыла рот, чтобы вдохнуть, и глотнула дым.

― А-йе, опахалом машу! А-йей, с Ульген-каном, а-йе, благословлять будем! А-йе, хын!

Сердце заходилось в бешеном ритме, словно только что застучало. Глаза слезились, грудь жгло. Ярослава, хватая ртом воздух и цепляясь за ринувшихся к ней байанов, повалилась на землю, которая тут же отозвалась мерным гулом. Айу отбросил бубен и поспешил к Ярославе, бившейся на земле и дёргавшей ногами точно раненый лось.

Она ощутила прикосновение его грубых, но ласковых рук. Айу осторожно перевернул её, и Ярослава выдала хрипло, не боясь забыть: через неё говорила Матушка-Земля:

― Смерч об землю сломается! Золотая игла в пятку хозяина войдёт! Два наследника разом в мир придут![57]

― Смерч ― это ветрогон, ― кивнул Айу, поднимая Ярославу и давая глотнуть ароматного травяного чая. ― А вот что за игла и чьи наследники вдруг да разом родятся, не знаю.

― Я в-вообщэ б-бэз понятия. ― Ярославу трясло, как при шаманской болезни, которой она переболела перед самой отправкой в город шаманов. Из-за неё она и попала туда. ― А т-ты что видэл? ― Она всегда поражалась, как Айу переносил камлание. И восхищалась силой телеутского кама.

― Видел новую мельничную ведьму, ― серьёзно произнёс Айу. ― Кряж стонет и умоляет её принять его. Она не ведает своей силы. Расскажи ей, как спросит, Ярэ. Сильная ведунья, только мужик у неё сложный. Урок ему нужен, да такой, чтобы на всю жизнь запомнил.

― Вот это точно. Могу устроить Адаму тёмную, ― усмехнулась Ярослава и закашлялась. Хотелось курить, но сигареты остались в избе. А идти из нежных рук Айу никуда не хотелось.

― Он сам себе подгадит. ― Айу провёл крепкой ладонью по растрёпанным косам Ярославы, приглаживая волосы. ― Ты как взъерошенная ворона. Кстати, о птичках. ― Кам вновь стал сосредоточенным. ― Судя по тому, что я через тебя видел, твоя подруга на самом деле птица с шестого неба и тоже не просто так явилась сейчас. Но судьба республики теперь в руках мельничной ведьмы. ― Он помрачнел, поглядел в огонь и добавил: ― И того, от кого веет смертью. Этого мальчика, Ильи.

― Айвазов? Смэрть? ― Ярослава недоумённо поглядела на Айу. ― Он жэ просто строптивый мальчишка. Почэму ты так говоришь? ― Она вспомнила, как притягивал и одновременно отталкивал Айвазов. Быть может, она вообще шла к нему, потому что видела в нём Всеслава? Так-то она Айвазова на дух не переносила. Или нет?

― Я не знаю, почему от него веет смертью, ― отозвался Айу. ― Ты говорила, что он ― протеже профессора Памятова. А лицом похож на Славку Бабогурова. Я ж неплохо его знал… ― По лицу Айу пробежала тень горьких и страшных воспоминаний: он тоже получил запись казни Всеслава и Ачи Айваседа. ― А если у них были дети… Сама знаешь, кто может родиться от связи колдуна и ведуньи.

― Айвазов вэсь в татухах, ― поморщилась Ярослава. ― А татуировок на тэлэ чэрнобога быть нэ можэт, вэдь он ― нэуязвим для всэго зэмного.

― Ты права, ― кивнул Айу. ― Значит, Илья может быть либо неприятным дичком, либо плохим стрибогом. Но сходство с Бабогуровыми слишком явное. Видел я, как Славка летал. Курица ― не птица, Бабогуров ― не ветрогон.

Ярослава улыбнулась, но на душе у неё скребли кошки. Айу был совершенно прав. Браки колдунов и ведуний были запрещены ещё и по этой причине: в таком союзе мог родиться колдун, олицетворяющий две мощнейшие силы в мире ― Жизнь и Смерть. И если колдунов жизни хорзов все почитали, то воплощений смерти боялись и ненавидели. Чернобоги, так их называли славяне. Шорцы, телеуты и эвенки с якутами ― чёрными шаманами. Ярослава поёжилась. Она знала только об одном чёрном шамане ― Харыысхане, который больше сотни лет покоился в берестяном гробу у Холодного Плёса. И если в мире появился новый… Но положа руку на сердце они по-хорошему ничего не знали про Харыысхана. А был ли он воплощением смерти ― доподлинно неизвестно, наверное, никому в этом мире, очень уж уединённо жил отшельник.

― Не думай сейчас об этом, успокойся. ― Айу обнимал её и осторожно расплетал чёрные косы уверенными пальцами. ― Зря я, что ли, чистил тебя. ― Он улыбнулся, а сердце Ярославы часто и болезненно застучало. Полыхавший в крови огонь устремился в низ живота, где скрутился тугим ужовым клубком. Не чувствуя собственных рук, Ярослава потянулась к Айу и поцеловала его.

Он пах костром и берёзовым соком и больше не был камом. Только Айу ― таким родным и близким. Тем, с кем хочется разделить ночь и постель.

Ярослава почувствовала, что Айу тоже этого хочет, поэтому соскользнула с его рук и призывно повернулась, стащив через голову свободную рубашку, под которой на ней ничего не было надето. Поймала пересохшими губами жаркий поцелуй и перевернулась, чтобы Айу оказался сзади.

Её голые ягодицы ласкал прохладный ночной ветер, а в лицо било пламя костра. Духи скрыли их от посторонних глаз и ушей, и Ярослава тихо охнула, когда почувствовала горячую плоть, упёршуюся между её ног.

Она стонала и выгибалась, ощущая, как Айу заполняет её всю. До конца, до самого дна, до победного. Звёзды отплясывали на небе шаманский танец, а в голове били бубны, разгоняя кровь, как делали это сотни, тысячи, а может, десятки тысяч лет назад. Земля пела и жила вместе с Ярославой, а туман сомнений в голове сменялся медовой негой.

Она узнала всё, что хотела, и даже больше. И когда мельничная ведьма вернётся, Ярослава ей всё расскажет. Всё. Но сейчас она будет с Айу. Да.

Глава 21. Последний ветряк

Июль, 2021 год, Мельничиха

Покинутые дома печально смотрели пустыми окнами, протяжно вздыхали, а поселившиеся вместо домовых, банников и овинников навьи кишели в безмолвных оградах. Наташа шла по просёлку, глядя на тонкую полоску молодого осинника, выросшего после расселения деревни. Она никогда не была здесь раньше, но чувствовала, что там, за лесочком, её ждёт прадедова мельница. Последний ветряк Карасукской республики, сокрытый от глаз в тайге Низкого кряжа. Наташа должна найти эту мельницу. Ведь она принадлежит ей. Не Наталье Нехлюдовой, а родной земле, что сейчас проступала из тумана, разлившегося до краёв под неестественно полной луной. Всем ведуньям Кряжа, что были и будут.

Наташа шагнула в осинник, ступая по белой звездчатке и высокотравью с зонтиками сныти. В леске попадались берёзы, из-за стволов которых то и дело показывались трепещущие огоньки. Но не пугающие, как на болотине, а любопытные, просящие. Огоньки неспешно кружили, подлетали ближе, светились мягко и спокойно.

С каждым шагом их становилось всё больше. Созданий, похожих на лис, медведей, оленей и птиц, выходивших из полос тумана. Берёзы и осины с редкой ольхой шуршали листьями, пропуская духов деревьев, гор и ручьев. Они походили на мужчин-охотников и длинноволосых женщин, а водяной ― на чёрного рогатого выдроподобного зверя.

― Натуня!

Она чувствовала, что услышит этот голос. Но не могла поверить. Наташа вздрогнула и поглядела вперёд. На самом краю леса, за которым раскинулось огромное поле, стояла Евдокия Нехлюдова. Такая, какой запомнилась Наташе. Толстенная русая с серебром коса, переброшенная через правое плечо, широкая мужская рубашка, заправленная в видавшие вида рабочие брюки с заплатками, резиновые сапоги. От изумрудных глаз разбегались морщинки, так же, как и от улыбающегося рта. Баба Даша смотрела на внучку, с которой увиделась, несмотря на смерть.

― Бабушка? ― прошептала Наташа, останавливаясь напротив. За спиной Евдокии поле перечёркивали длинные тени от мельничных крыльев, освещённых луной. ― Ты же умерла.

― Умерла, Натуня, умерла. ― В глазах бабы Даши отражалась луна. Ни у кого Наташа не видела таких ярких глаз. ― Но ты жива. И для тебя есть работа. На природе. С цветульками, как ты любишь.

― Что надо делать? ― Наташа облизнула пересохшие губы. ― Вокруг меня творится чертовщина, а никто не может сказать, что происходит!

― Ты не спрашивала, Натуня, ― развела руками Евдокия. ― В «Курью» вернётесь, у Яськи спроси. Она тебе всё объяснит.

― Карга правда шаманка? ― Наташа задала бы ещё тысячу вопросов, но чувствовала, что время уходит. Луна не будет светить им вечно. ― И что всё-таки мне делать? ― На практике она научилась задавать этот вопрос дважды.

― Как и ты. ― Баба Даша тоже чувствовала луну и землю под ней. Наташа не могла сказать, почему в этом уверена, но знала. Точнее точного. ― И тебе надо стать такой же. Не сопротивляйся и не бойся. Прими Низкий кряж и всех его обитателей. Они пятнадцать лет одиноки. Прими и получишь ту силу, которая была у меня. Силу ведуньи от Матушки-Земли.

― Почему мама не стала шаманкой после тебя? Ведь мать Каргиной была…

― В другом сила Оли. ― Так похожее на Наташино, лицо бабы Даши сделалось печальным. Она винила себя в чём-то. Но в чём? ― Сама спроси, негоже здесь об этом болтать. Всё. Спи, Наташа, за полночь уже.

Евдокия обернулась и сделала шаг назад. В этот же миг раздался оглушающий скрежет: завертелось мельничное колесо. Крылья замелькали, набирая обороты, и Наташа не успела ничего сказать на прощание, как осинник, духи и бабушка пропали, оставив её в пустоте с растревоженным сердцем.

Наташа и Адам стояли по колено в воде Мельничихи и устанавливали сети с разнокалиберными ячейками для исследования многообразия рыб. Наташа взмокла и сходила с ума от ощущения, что всё вокруг ― живое. Она чувствовала всех гальянов и пескарей, видела краем глаза притаившегося под корягами у берега водяного. И понимала, что должна сказать об этом Адаму. Кому-нибудь. Потому как носить эту тайну в себе становилось невозможным. Наташа боялась, что если промолчит, то просто-напросто чокнется.

― Мне сегодня приснилась бабушка, ― негромко произнесла Наташа, когда они с Адамом расправляли крупноячеистую сеть в самой середине протоки. ― Она… ― Как это трудно сказать! ― Она пришла ко мне и просила принять её силу. Стать ведуньей Кряжа.

― Так, всё! ― произнёс Адам так резко, что Наташа вздрогнула и отшатнулась, едва не упав. ― Хватит! Сколько можно слушать этот бред сивой кобылы? Кто тебе опять что наплёл? Рита, Карга? Или этот уродец Айвазов? ― Сердце стучало часто-часто, руки тряслись. Наташа покраснела, но не замолчала. Слова рвались наружу, потому что уже давно следовало их сказать:

― Ах вот, как ты заговорил? Все у тебя пидорасы, один ты Д'Артаньян в белом пальто? ― Щёки горели, хотелось залепить Адаму пощёчину или вообще утопить к чёрту! При этой мысли водяной в корягах зашевелился, и Наташа одёрнула себя, продолжив: ― Если у тебя есть ко мне претензии, то выскажись сразу, а не изводи придирками! А то слово тебе не скажи, если оно не по-твоему, сразу огрызаешься. Что не так, Адам? Демо-версия конфетно-букетного периода закончилась, и я теперь получила истинного Адама Евгеньевича? ― У неё не осталось сил, и она, глотая слёзы обиды, тихо добавила: ― Ты сам писал для меня гороскопы. Куда это все теперь ушло? ― Она расправила дрожащими руками сетку и пошла к берегу.

― Наташ! Наташа, подожди! ― Адам кинулся за ней, но водяной бросился ему под ноги и повалил в реку. Антонов поднял облако ила, водяной же потряс рогатой головой и закрутился на месте, замутив воду ещё сильнее.

Наташа ушла как могла далеко в ивняк, чтобы не видеть и не слышать криков и ругани Адама. Она выдохлась. Не могла понять, что делает не так. И в ней ли вообще дело. Наташа села. Горло свело, губы дрогнули, и она, уронив лицо в ладони, разрыдалась. Наташа плакала, громко всхлипывая и яростно, вслух проклиная всё подряд: командировку, Кряж, и вот это вот всё.

― Заебись покурил, ― донеслось из ивняка недовольное бормотание. Наташа вскинулась и увидела Айвазова с айкосом в руках.

― Извини, что помешала, ― всхлипнула она. ― Сейчас с-свалю.

― Это Антонов свалить должен, желательно, на тот свет. ― Айвазов затянулся и неожиданно присел рядом. Не близко, но Наташу буквально обдало странным покалывающим ощущением, возникавшим всякий раз, как Айвазов оказывался рядом. Она постаралась взять себя в руки, вытерла слёзы и неожиданно для самой себя выложила недоумённо уставившемуся на неё Айвазову всё, что произошло с ней ― про Адама, бабушку и сны.

― У тебя дарийвет. Шаманская болезнь, ― выдал Айвазов, закурив очередной стик. ― Духи испытывают тебя, чтобы ты стала шаманкой. Не сопротивляйся, тебе же хуже будет.

― Ты прикалываешься? ― Наташа перестала плакать и почти успокоилась, но икала и её потряхивало. ― Или правда мне веришь?

― Я знаю, что ты говоришь правду. И я говорю правду. ― Айвазов серьёзно посмотрел на неё, и в глубине его узких чёрных глаз Наташа на самом деле разглядела простое человеческое понимание. Айвазов же вытряхнул стик и, подобрав острый камень, стал ковырять айкос.

― Откуда он у тебя? ― Наташа кивнула на айкос.

― У Карги взял погонять, когда кам кеби с Инкой мерил. ― Айвазов увлечённо проковырял борозду и принялся за вторую. ― Вернёмся в «Курью» ― отдам.

― А царапаешь тогда зачем?

― Блядь! Вот же дебил! ― Айвазов явно понял, что по привычке испортил вещь, которую собирался незаметно подбросить обратно Каргиной. ― А! ― Айкос, как назло, выскользнул у парня из рук и плюхнулся в Мельничиху. Айвазов полез в воду за пропажей. Водяной, уже собиравшийся выкинуть айкос на берег, ломанулся прочь, обдав Наташу и парня брызгами. Видимо, от Ильи шарахались все «келе».

― У Маргариты Алексеевны айкос есть, давай спросим, как сушить. ― Наташа с интересом и неловкостью смотрела, как Айвазов тряс айкос с растерянным видом. ― В «УАЗике» есть набор отвёрток, может быть, они подойдут? ― Микроскопические винтики говорили об обратном.

― Не хочу просить помощи и палиться. Тогда она решит, что я ― вор и дурачок, ― мотнул большой головой Айвазов. ― А отвёртки ― поглядим.

― Мне же ты позволяешь помочь. ― Айвазов казался чертовски странным и неприятным, но Наташа не могла оставить его одного. Ей он ничего плохого не сделал. Постоянно помогал и выслушивал. Хоть и не было ему резона так поступать.

― Тебе всё равно нет до меня дела. А Маргарите Алексеевне ― есть, и я не хочу её разочаровывать, ― припечатал Айвазов так, что и возразить ему оказалось нечего. Он был прав.

В лагере Громова не обнаружилась, зато нашёлся Адам, успевший переодеться в сухое. Он как раз раскладывал пойманных на удочку рыб и замерял чешую для определения их возраста. Сидел Адам спиной к Наташе и Айвазову, и от одного вида напряжённых плеч и резких движений становилось понятно, что он зол и расстроен. Только что Наташа ненавидела его и в красках представляла, как они расстанутся. А когда увидела, сердце защемило от желания поговорить. Но едва она приблизилась, как Адам, не оборачиваясь, отрывисто произнёс:

― Можешь идти к Айвазову. Я же сказал, что не хочу обременять тебя обществом слепого старика. Ты вольна выбирать, кого вздумается.

― Я сделала выбор. ― Наташа удивилась хриплости собственного голоса. ― И не думала, что ошибусь. ― Наречённый. Обречённая. Она наклонилась к Адаму и обняла его, вдохнув запах рыбы, табака и коньяка. Ну конечно, ничего лучше не придумал, как залить горе.

Адам ничего не ответил на её порыв. Только на миг застыл, а затем продолжил фотографировать гальянов. Наташа вздохнула, вытерла слёзы и отправилась разводить костёр: без еды совсем печально. Да и вечер надо скоротать. Вряд ли Маргарита Алексеевна будет петь.

Пламя с треском улетало жаркими языками в густое сине-розовое небо, а немного спирта пришлось кстати. Наташа успокоилась. Вернее, тревога и обида приелись, осели илом на душе, но жить с ними стало терпимо. Адам надвинул капюшон энцефалитки пониже и расположился на подножке «буханки» подальше ото всех. Айвазов сидел в одной майке, являя взору чернеющие контуры татуировок, а Громова наигрывала на гитаре что-то из «Мельницы», но Наташа не могла понять, какую именно песню.

― Вы очень красиво поёте, ― вдруг произнёс Айвазов, пристально поглядев на Громову. ― Не могли бы вы что-нибудь спеть?

― Спеть я могла бы, ― улыбнулась Маргарита Алексеевна, но Наташе почудилось, что та слишком пристально наблюдает за Айвазовым. И готова за секунду сорваться и… остановить его? Если Адама Наташа чуяла нутром, то эти двое оставались для неё загадкой. ― А что спеть?

― На ваш выбор. От ваших песен самому хочется петь.

Адам фыркнул, но Наташа проглотила укол. Пусть делает, что хочет, ей-то какое дело? Она будет слушать Громову, которая задумчиво перебрала струны и заиграла.

Наташа будто наяву услышала стук деревянных колёс, а мелодичные переливы вплелись в зародившийся речной туман. Маргарита Алексеевна покачивалась в такт нежным звукам и запела:

― Август-колесо, полная луна. Снится — я бегу по лесу одна. ― Лёгкая тоска, предвкушение и странная обречённость сквозили в голосе Громовой. Она смотрела в туман и пела, а Наташа застыла, не в силах шелохнуться. Потому что Маргарита Алексеевна пела её сон.

― И бегу, бегу, чтоб его догнать. Отвернись, луна! Отступи, беда! Пожалей меня, не бросай в тиши! Лес шумит листвой: «Чья ты есть? Реши…» ― Просьба, почти мольба, так знакомая Наташе ночными блужданиями по лесу-мороку. И правда, баба Даша только сегодня об этом говорила: прими. Почти «реши». Чья же ты, Наташа?

― Катись, колесо, набирай разбег, на железных крыльях да в небеса, в тумане — зверь или человек, когда до полуночи два часа? ― Громова заиграла быстрее и яростнее, а на словах о крыльях Наташа похолодела и сглотнула. Ведь в её сне тоже были крылья. Только не из перьев, а из ветра. Чья ты есть? Земли, али неба?

― Колесо-луна, август до краёв, леса пелена, да тумана зов. Через сон спешишь, сетуешь луне. Ты бежишь, бежишь… бежишь, бежишь… Только — не ко мне. ― На последних строчках Наташа не смогла сдержаться и разревелась. Она слишком хорошо знала, каково это, когда кто-то упорно бежит. Но не к ней.

* * *

Она почувствовала, будто что-то не так, за секунду до того, как некто шевельнулся в зарослях черёмухи. Рита отошла покурить: не хотелось разговаривать с Адамом об айкосах и сигаретах. Да и после рождения Евы она привыкла курить тайком. Словно вернулась в юность, когда пряталась от мамы на верхнем этаже.

Убрав айкос, Рита осторожно выглянула из-за куста. Смеркалось, но в тишине тайги под едва слышный шум золотоносной Мельничихи она слышала раздражённое дыхание. Илья. Он стоял чуть поодаль и с ненавистью смотрел на Адама, суетившегося возле костра подчёркнуто далеко от печальной Наташи, глаза у которой целый день были на мокром месте.

Илья мотнул головой, отчего его длинные волосы, которые он распустил и вымыл в реке, чёрным облаком упали ему на плечи. Точно тени кустов улеглись, прильнули в неверном свете догоравшего дня. Рита вздрогнула. Уж очень Илья в этот миг напомнил ей Женю. Не лицом, но духом. Той густой волной непередаваемых ощущений, которые захлёстывали Риту в степи Приазовья. И, такое чувство, что после ― тоже. Но когда?

Рита осторожно приблизилась. На миг показалось, что черёмуха, к которой прислонился Илья, почернела. Игра теней, не иначе. Рита не успела ничего сказать, как Илья произнёс:

— Гадкий человек. Убить его хочется. — Он продолжал враждебно смотреть на Адама и играл кулаками. ― И я его убью.

― Илья, нет! ― Рита поняла. Так же, как понимала, что сейчас осыпь поедет под ногами, эрси будут негодовать, а Ева вот-вот что-то сломает. В голове пронеслось чёткое: Илья может.

― Он заслуживает смерти, ― упрямо и зло повторил он. ― Я его сейчас убью, и всем станет хорошо.

― Кому? ― Рита, дрожа, подошла ближе. Тени на плечах Ильи казались черней чёрного, а сердце неистово билось. Давно ей не было так страшно. ― Наташа его любит.

― Это плохое чувство.

― Если так, то пусть она сама это решит. Если Адам умрёт, он ничего не поймёт.

― Такие не понимают и в посмертье.

― Но мы же не будем до этого доводить? ― Она коснулась обтянутого тёмной майкой плеча Ильи. Тот резко выдохнул и дёрнулся, но потом взял себя в руки. Рита осторожно провела ладонью, чуть задевая шею. Успокаивая. Она надеялась, что это так, потому как Илья то напрягался ещё больше, то утихомиривался. А Рита ощущала под пальцами влажные жёсткие, пахнущие лесом волосы. ― Ведь не будем, Илья?

― Как вы скажете. Ваше слово для меня свято. — Он уставился на корень под ногами. ― Я верю, что вы умная и знаете, как лучше для всех.

― Тогда пойдём. ― Рита постаралась улыбнуться. Ужас отступал, а плечо Ильи больше не было напряжённым. Только биение его сердца отдавалось в ладони. ― Вместе приготовим ужин.

― Здорово. — Его чёрные глаза заблестели. А миг спустя он потянулся рукой к её руке и осторожно взял ладонь в свою. — Мужчинам не годится заниматься стряпнёй, но с вами я согласен. Будем жарить… ― Илья покраснел.

― В смысле? Что жарить? Кого жарить? ― Она задыхалась. Чувствовала горячую кожу Ильи, понимала, что ещё чуть-чуть, и он сотворит что-то непоправимое. Сама была такой.

― Грибы. Я набрал подосиновиков.

― Хорошо, Илья, грибы ― это хорошо. — Рита пожала его пальцы и тактично высвободила руку.

― Я рад, что вы любите грибы! ― Илья засиял, как солнце, и задышал, как лось. ― Маргарита Алексеевна, если вам что-то понадобится, любое мясо, рыба, птица, вы мне говорите, я добуду… Для вас. — Он сделал упор на последнее слово и пытливо поймал Ритин взгляд. А затем добавил, наклонив к ней голову: ― И Адама я не трону. Ради вас.

― Ты молодец, Илья. Ты будешь отличным археологом. Потому что человек уже хороший. ― Рита знала, что это значит, но пока ничего Илье не говорила. Рано для душеспасительной беседы. И Рита очень надеялась, что до этого не дойдёт. Илья ей нравился, но переходить черту она не собиралась и не хотела. Парню тоже подобное ни к чему. И тут услышала, как Илья сказал очень тихо, почти шёпотом, посчитав, что разговор исчерпан:

― Археологи добывают мёртвое. А я живой. Я живой, Маргарита Алексеевна…

Живой. Риту точно столкнули в горную реку со скалы. Ведь именно эту песню «ДДТ» пел для неё Женя на свадьбе. Почему Илья постоянно перекликался для неё с мужем? У них не было ничего общего. Разве что страсть к прошлому ― один палеонтолог с мировым именем, другой ― юный археолог, — тени и дыхание смерти. Оба копались в смерти. Точно были её частью.

Рита растерянно смотрела на смущённо ковырявшего ствол черёмухи Илью. Тряхнула головой и поманила парня в лагерь: грибы сами себя не почистят. Подосиновики получились отменными, как и стихийно пожаренная под них картошка. Илья явно никогда не готовил, умудрившись напугать Риту, когда во время чистки грибов со всей дури резанул ножом себе по пальцам. Удивительно, но не до крови, хотя Рита сама точила нож. Впрочем, Илья и о гитарные струны не резался, так что стоило позавидовать его толстокожести.

Наташа снова плакала, да так, что у Риты сжалось сердце и захотелось прямо сейчас набить морду Адаму, который сидел в «буханке» и походил на мокрую куницу. Рита пела «Колесо», а с каждой строчкой лицо Наташи становилось всё печальнее. Полноватые губы дрожали, а нос покраснел. Адаму обнять бы её, успокоить и извиниться, но он глотнул коньяка из фляжки и, когда Рита опустила гитару на колени, произнёс:

― Посмотреть бы в ваши наглые глаза, когда из-за вашей хе́ровой эзотерики умрёт любимый человек. ― Он поднял взгляд, и Рита поняла, что Адам успел хорошо накатить. ― Моя Элеонора скончалась от инсульта, а довело её вот это вот всё! ― Он махнул фляжкой на сидевших у костра Риту, Наташу и Илью. ― Эля чего только не наговорила мне перед смертью: колдуны, ведуньи, посохи, сила земли… Не знаю, какая мразь надоумила её, но я боюсь, что это и свело её в могилу. Поэтому, Наташ, ― в его широко открытых зелёных глазах плескались алкоголь, страх и желание, ― не надо. Пойдёшь по кривой дорожке с ними ― назад не вернёшься. ― Адам глотнул коньяка и продолжил:

― Вы и меня довели. В кого ни ткни в этой дикой республике, все с прибабахом, все ёбнутые! Пару дней назад я был на маршруте: брал пробы воды из Мельничихи. А золота так и не нашёл, ― он усмехнулся. ― Пошёл обратно, уже вечер был, и тут мне навстречу из-за поворота вышел бородатый дед с волком. С белым, блядь, волком! Не знаю, какой селекцией его изнасиловали, но смотрел он на меня, будто что-то понимал. Собака ― друг человека, но этот волчара… ― Адам вздрогнул. ― Жара была, голову напекло, виски давило, а ещё сумерки… Дед-то оказался артистом: за волка поговорил. Знаете, что волк, ― Адам тряхнул головой, ― сказал?

― Что будем делать? ― Со мной, вашу мать!

― Пусть идёт, ― ответил дед. ― Всё равно скоро наш будет. ― И сиганули куда-то в кусты. Пропали вмиг. Уверен, что дед ― какой-то придурок из Кедровки. А волчара…

― Такому стоит верить, Адам Евгеньевич, ― вдруг очень серьёзно произнёс Илья. Он сидел на земле, совсем как Ярослава, а в его чёрных волосах тонуло пламя. ― Это плохое предзнаменование. Белые волки не к добру. Я читал в одной книге про Сибирь о человеке, отцу которого тоже явились такие дед и волки…

― А ты меня уже похоронил! ― Адам подорвался и шагнул к костру. ― Тёмный узкоглазый недомерок!

― Я никому никогда не желал побывать в моей шкуре. ― Илья поднялся, и Рита увидела, как он сжал кулаки. Тени и огонь трепетали. ― Но для вас с удовольствием сделал бы исключение.

― Сидел бы в своём стойбище, охранял оленей от олигархов и не лез бы в науку к нормальным людям! ― Адама несло. Они с Ильёй стояли друг напротив друга, и Рита была уверена, что сейчас кто-то из них сорвётся.

― Адам Евгеньевич, ну сколько можно! ― Голос Наташи подрагивал, но выглядела она так, будто терять ей больше нечего. ― Чего вы к Илье прицепились?

― Уже Илья, да? ― Адам повернулся к Наташе, побледневшей, несмотря на загар. ― Ну и вали к этому чёрту!

― А если я встану и отвечу? ― Рита поднялась, прикидывая, как не укатиться в костёр в случае чего. ― Что скажешь равной, Адам? Или ты умеешь только перед начальством прогибаться и подчинённых унижать? Если что, я с тобой и в рукопашную могу раз на раз. ― Она могла. Без ледоруба и приёмов айкидо. Сбить спесь с Антонова да ещё кулаками… ― Все сели! ― Сердце колотилось, в голове просчитывались варианты. ― Сели! ― Её голос зазвенел, отражаясь от реки.

Первым опустился на землю Илья, затем на походный стул рухнул Адам. Наташа отвернулась от Антонова и пододвинулась к Рите, которая сама села.

― Мы все не первый год в поле, ― негромко произнесла она, опустив дрогнувшую руку и рассеянно задев струны гитары. Тонкий перелив улетел в небо. ― Даже в контрактах пишут: экспедиция прекращается в случае форс-мажора, если возникают конфликты между участниками. Поэтому никто, по-хорошему, не должен быть в поле дольше месяца. Чтобы крыша не протекла. Потому что если начались ссоры, экспедицию можно сворачивать. Мы все сейчас не в себе. И хорошо бы послезавтра спокойно вернуться в «Курью».

Едва она договорила, как тишину прорезал рокот мотора. Кто-то пожаловал к ним в гости.

Глава 22. Без населения

Наташа уже приготовилась разнимать Адама и Маргариту Алексеевну или участвовать, как в школе, в безобразной драке, поэтому шум мотора показался благим знамением. Вскоре лесную дорогу озарили фары, а следом подъехал на квадроцикле Матвей.

― Вечер добрый! ― Бригадир золотодобытчиков приветливо улыбнулся. Наташа пригладила волосы и постаралась взять себя в руки: негоже показывать, что они за девять дней в одиночестве успели перессориться и едва не подрались. ― А я вам тут гостинцев привёз!

Накал обстановки снизился, и все обступили Матвея, принявшегося доставать из рюкзака ароматные подарки. Шашлык из баранины с маринованным луком, ещё тёплый лаваш, огромный кусок чуть подтаявшего сыра, клюквенный морс и литровый контейнер с огородной клубникой подействовали подобно волшебной скатерти-самобранке. Наташа ела всё подряд и старалась спокойно дышать. Мелькнула мысль, что золотодобытчики им не друзья, и как хозяйке земли, ей следовало отказаться от угощения разорителей, но Матвей выглядел дружелюбно и, положа руку на сердце, просто был наёмным работником. Как и они все. И опять же кроме Наташи.

― Рад, что вы хорошо поработали, ― добродушно произнёс Матвей. Он отказался от коньяка Адама и с интересом изучил карту с пометками о выкопанных шурфах, которую ему показали Илья и Маргарита Алексеевна. ― Вот на следующий год археологам здесь будет раздолье. Промышленным, я имею в виду, не учёным. А знаете, ― его квадратное лицо вдруг помрачнело, ― может, плохо скажу, но хорошо, что вы у нас в Кедровке не остались.

― А что, мешали бы? ― невпопад хихикнула Наташа.

Пока они второй раз ужинали, она постоянно чувствовала на себе взгляд Адама. Мучительно тянуло отозвать его в сторону. После ссоры запал угас, и уже не хотелось продолжать орать и обвинять. Он ведь всё понимал, она была уверена. И сказал, отчего бесится. Наташа помнила, как Адам горевал по Элеоноре, как любил её. И никому не желала потерять любимого человека вот так: в машине «скорой помощи».

― Вам бы мешали, ― невесело усмехнулся Матвей. ― Хотя работяги из местных утверждают, что только от вас и была бы польза. Телеуты, что с них взять. Сначала разрезам и прииску свои земельные участки продали, а теперь плачутся. Нету у них хозяйки земли, некому духов задабривать.

― А что у вас там происходит? ― Наташа заметила, как потемнели глаза Адама, но скандалить с малознакомым Матвеем он не стал.

― Нехорошо у нас по ночам. Да и днём погано, ― поморщился Матвей. ― Вот есть места хорошие, где ночью под забором усни и хоть бы хны, а есть плохие, где и под солнцем неуютно. Вот Кедровка у нас такая. На картах написано, что она без населения. А я вам скажу, что очень даже густонаселённая деревенька! Да только не людьми.

― Что вы имеете в виду? ― Илья подался вперёд, дожёвывая кусок баранины. Еду он ухитрился взять первым, пока её никто не тронул, а лаваш брал только из рук Громовой.

― Не нравимся мы тем, кто там теперь живёт, ― отрывисто бросил Матвей. ― Мы ж, когда заехали по весне, снесли часть домов, чтобы технику было, где ставить. И те, кто успел поселиться в этих домах… негодуют. Как солнце садится, сразу начинается: стуки, шуршание, а уж те, кто лезут в окна…

Наташа поёжилась, вспоминая свой сегодняшний сон. Бледные тени навий, заполонивших посёлок, вставали перед внутренним взором, пока Матвей рассказывал, как яхонтовцы сходили с ума от страха, палили по являвшимся в разных обличьях навьям из ружей, но ничего не могли сделать. Словно то, что телеуты добывали золото родной земли для чужаков, наложило на них отпечаток.

― Одно хорошо, что золото моем без проблем и не приходится Яхонтову докладывать, что суеверный народец росомаху подстрелил и её шерстью забил все дверные косяки, ― попытался отшутиться Матвей, видя сосредоточенное и побледневшее лицо Наташи. ― И хоть золотая лихорадка в Сибири осталась в девятнадцатом веке, но, сами понимаете, золотовалютный запас страны необходимо пополнять. А наша Мельничиха ― самая золотоносная река республики. Боюсь даже представить, сколько золота в её устье!

― Устье чуть ниже недостроенной ГЭС, так что проверьте, ― отозвалась Маргарита Алексеевна. ― По тому, что я читала и видела, если начать разработки там, то можно выйти на первое место по до́бычи на мировом рынке.

Наташу всегда передёргивало, когда Адам или губернатор говорили это дурацкое производственное «до́быча». Она посмотрела на Громову, сейчас спокойно разглядывавшую звёздное небо и, не стесняясь, курившую айкос. Адам говорил, что та разведывала залежи адаманта на Качурке на Яхонтовский грант. Все они так или иначе становились менеджерами от науки, но геологам всегда приходилось трудней. Больше промышленники, практики, как они могли балансировать на грани? Да что говорить, сколько экспертиз переделала сама Наташа!

― Думаю, там тоже через пару лет будет прииск. «Золотая игла», версия два-ноль, ― произнёс Матвей. ― Яхонтов собирается строить здесь золотоплавильный завод, которому нужна будет энергия. Вот от Курьинской ГЭС он и будет питаться. Сами знаете, что плотину скоро начнут достраивать. Уже и проект для протягивания ЛЭП готовят, чтобы от ГЭС электричество шло к заводу. Археологи в будущем году шурфить начнут.

У Наташи всё в груди похолодело. Она повернулась и встретилась взглядом с Маргаритой Алексеевной. У той в глазах читалось то, что думала Наташа: «Разрушить экосистему Карасу и всей республики ради питания одного-единственного заводика?»

Чёртово золото! Наташа сухо всхлипнула. Какая она хозяйка земли после этого? Если не может ни от чего защитить родной край. Странно, но Наташа чувствовала, что происходящее ― важно для неё. Она должна всё понять и разобраться, что происходит в республике, и с ней самой. Обязана поговорить с Ярославой Ростиславовной. Ведь та стала для неё проводником, своего рода спусковым крючком к осознанию, кто Наташа на самом деле. Чья она. Только сейчас Наташа вспомнила, что знала Ярославу Ростиславовну задолго до встречи в аэропорту «Космонавтов». Видела далёким летом, когда была ещё маленькой девочкой. И, кажется, именно тогда прикоснулась к силе земли.

Шестилетняя Наташа с сачком бегала по полю, как мышь, и ловила бабочек. Голубянки, белянки и траурницы улетали, но Наташа не сдавалась. Уж очень хотелось наполнить свою банку и похвастаться папе, как много бабочек она поймала! Ведь не зря же они уехали так далеко от дома: на самый север республики, чтобы пофотографировать птиц на Ташсу ― вдруг кто-то интересный прилетит к реке? Наташе пока доверяли только смотреть в бинокль, но она и по картинкам потом могла сказать, кто из пернатых есть кто. Не всегда угадывала, ну и что с того?

― Смотри! ― Наташа сунула папе под нос банку-садок с бабочками. ― Я только махаона не поймала…

За быстрой жёлтой бабочкой она гонялась до потерянной панамки, которую теперь искали на степных склонах, заросших земляникой, папины студенты. И, кажется, Наташе напекло голову. Потому что ей упорно чудилось, будто она не сидит в теньке походного тента, а едет в трясучем «УАЗике».

― Завтра пойдём с тобой на тот склон, и я помогу тебе поймать махаона. ― Папа улыбнулся и протянул Наташе бутылку с лимонадом. ― Юрок, ты чего такая красная? ― Он обеспокоенно потрогал её лоб большой ладонью. ― Твоя мама меня пришибёт!

― Да мне хорошо, папочка! ― замотала светло-русыми косичками Наташа. Если она заболеет, её не пустят ловить бабочек и смотреть на птичек. Или отправят домой! Тем более, что Наташе на самом деле полегчало, точно «УАЗик» остановился, и она из него вышла.

Мучимая непонятным стремлением, Наташа выскользнула из-под тента и увидела, как к ним из того самого «УАЗика» шла высокая красивая девушка с узкими тёмными глазами и чёрными волосами. Пёстрая рубашка свободно колыхалась на ней, но Наташа приметила большой живот девушки. Значит, та ждала ребёночка.

Наташа никогда не стеснялась незнакомцев, а к девушке так и вовсе тянуло, как магнитом. Поэтому она потопталась на тропинке и, выждав, когда девушка подошла ближе, выпалила:

― Привет! Я ― Наташа Нехлюдова, ― её папа научил так представляться, ― а тебя как зовут?

― Ярослава, ― улыбнулась новая знакомая. ― Всэх бабочэк поймала?

― Откуда ты знаешь? ― Наташа ведь даже сачок с собой не взяла. Но что-то в облике Ярославы заставляло довериться ей. Узнавать и говорить. ― У тебя ведь дочка будет? Красивая, как её папа, и упрямая, как ты! ― Она не понимала, откуда, но была просто уверена, что права. ― Папа, это Ярослава! ― Наташа обернулась и увидела, что папа внимательно смотрит то на неё, то на вновь прибывшую.

― Юрок, помоги ребятам у костра, ― быстро произнёс папа. ― Нам с Ярославой Ростиславовной нужно поговорить. Бегом!

Наташа сделала вид, что ушла, но вернулась кустами и спряталась за ближайшей к тенту палаткой. Подслушивать ― нехорошо, но Наташа чувствовала, что сказанное ― про неё и для неё.

― Твоя дочь ― вэдунья, Коля, ― произнесла Ярослава. ― Что бы ты ни думал.

― То есть, дело не в её счастье, а в земле? ― вздохнул папа. ― Не думал, что мой единственный ребёнок будет ведуньей.

― Ты жэнился на дочэри Эвдокии, ― отпила лимонад Ярослава. ― Хоть у Ольги нэт силы, но зэмля нэ останэтся бэз хозяйки. Посох пэрэйдёт к Наташэ, когда настанэт врэмя.

― А когда, Ясь? Когда?

― Когда золото по рэкэ потэчёт, тогда хозяйка на мэльницу придёт.

Наташа вздрогнула, когда Маргарита Алексеевна тронула её за плечо. Оказалось, что она задремала прямо на стуле, а Матвей уже укатил в закат. Понурив голову и не глядя на Адама, но чувствуя его, Наташа поплелась спать. Вот и разгадка происходящего: на Мельничихе моют золото, а хозяйка вернулась на Кряж. А толку-то?

* * *

В экспедиционной жизни Риты встречались дороги разной степени паршивости. Заброска по замёрзшей реке в заповедник на Дальнем Востоке, перекатывание на валунах по пути на плато Укок, когда оставалось только не смотреть вниз, сутки в вездеходе по качурской тундре. Но обратная дорога в «Лосиную Курью» стала для Риты испытанием на прочность. Ехали они тихо, но тошно.

Находиться бок о бок с влюблёнными парочками Рита привыкла. Но когда они ссорились, атмосфера становилась невыносимой. Рита не могла найти себе места и молча села штурманом на переднее сиденье рядом с Адамом. Тот вёл «буханку» не спеша, но дёргано. И хоть дождей не было уже больше двух недель, глинистая таёжная земля так и норовила стащить «УАЗик» в колею.

Адам покраснел и был зол, как собака. Он то и дело бросал в зеркало заднего вида взгляды на Наташу. Рита чувствовала, что Адаму хочется поговорить с Нехлюдовой, да просто прикоснуться к ней и снова быть рядом, но ревность и обида заставляли его выворачивать руль и вести «буханку» дальше. Так душно Рите было только раз: на свадьбе товарища, где отец невесты нажрался и устроил скандал с мордобоем.

Илья после того неловкого полуинтимного разговора держался чуть отстранённо, но Рита видела его горящие потаённой радостью глаза. Он охотно помогал ей укладывать вещи, даже от Адама держался максимально далеко. Сейчас Илья надел наушники и слушал музыку на поцарапанном, но дорогом смартфоне. Наташа почти всё время молчала, только смотрела на удалявшиеся ели Низкого кряжа и порой вздыхала. А ещё глядела в спину Адама со смесью злости и отчаянной, глубоко задетой любви.

В очередной волнистой, точно здесь прополз Великий Полоз ― вечный спутник и хранитель золота, колее «буханку» закрутило и занесло так, что Рита изо всех сил вцепилась в поручни. Если они перевернутся, вытащить их сможет только трактор. А до ближайшей деревни добрая сотня километров.

От тряски поклажа разлетелась по салону, но Наташа и Илья, сидевшие спиной вперёд, старались сами не отправиться вслед за пожитками. О том, чтобы придержать вещи, речи не шло.

Адам остановился, бросил быстрый взгляд на царивший позади хаос, и ему этого вполне хватило, чтобы психануть:

― Какого чёрта я вообще потащился в эту дыру! ― Он выпрыгнул из кабины, забрался в салон и принялся распихивать вещи по углам. Илья его подчёркнуто не замечал, дожидаясь Риту, а Наташа застыла с каменным лицом. По ней было видно, что она готова расплакаться. ― Вы что, совсем безрукие? Не могли вещи подержать? За своими хорошо следите, а на чужие ― насрать? ― Адам кивнул на гербарную папку Наташи и пару прессов с растениями, которые оказались засунутыми под сиденья ещё в начале пути. ― Бестолковые, чёрт! Никуда больше не возьму! Никогда! Толку от вас нет! ―Адам распалялся всё больше, вещи укладывались в безобразную гору. Один из прессов Наташи упал, и Адам воскликнул: ― Да чтоб глаза мои вас всех не видели!

― Всё, как вы скажете, Адам Евгеньевич! ― Наташа резко подалась вперёд и оказалась нос к носу с Антоновым. Одного взгляда на неё хватило Рите, чтобы попятиться в накатившем слепом ужасе: глаза Нехлюдовой точно засветились зелёным огнём, стали яркими, как малахиты. Голос звенел и отдавался эхом. ― То, что надобно, видеть не будете, а то, что не надобно ― да!

Малахиты девичьих глаз пылали гневом, черты лица заострились. Казалось, Наташа сейчас влепит Адаму пощёчину, но не это пугало Риту до дрожи. Осознание, вопль на краю восприятия, рудименты чувства хтонической опасности, унаследованные от первобытных предков, кричали Рите, что происходит что-то плохое.

Она отстранилась, пропустила Адама и буквально вылетевшую из «УАЗика» Наташу. Адам, кажется, дёрнулся в сторону Нехлюдовой, но та уже унеслась в придорожные кусты черёмухи.

Не в силах сдержаться, Рита закурила айкос и посмотрела на Илью. Тот сразу же снял наушники ― слушал «Linkin Park», и внимательно поглядел на неё.

― Ты видел сейчас глаза Наташи? ― срывающимся голосом прошептала Рита и закашлялась. Айкос вонял и нуждался в чистке. ― Наверное, у меня глюки, но они горели зелёным огнём! ― И озвучила пришедшую в голову жуткую мысль: ― Я готова побиться об заклад: ничего хорошего от её слов Адаму не будет.

Глава 23. Земля и Небо

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

«Лосиная Курья» встретила отряд окосевшими от недосыпа орнитологами. По словам студентов, вопреки прогнозам Ильи Николаевича, что птицы в массе будут ловиться не раньше августа, пернатые уже сейчас забивали сети с самого утра. За день кольцевали по двести штук и круглые цифры не успевали обмывать. Грызуны и землеройки в ловчих канавках тоже радовали количеством, териологи[58] ходили очумелые, пропахшие формалином и мышатиной, а в садках-«аквариумах» у этологов[59] сидели десятки злющих чёрно-белых кутор[60].

Стояла обеденная птичья сиеста, жара растеклась по биостанции, заползая в домики. Все окна были распахнуты настежь, но легче не становилось: Наташа помнила такую изнуряющую многодневную жару перед грозой. От дождя бы она не отказалась.

Но сейчас ей было необходимо найти Каргину. Наташа чувствовала, что ещё минута, секунда молчания в неизвестности, и она уедет в дурку прямо с биостанции. Чокнется от непонимания, что происходит, и куда двигаться дальше. Поэтому, забросив вещи в домик и наскоро переложив гербарий, Наташа отправилась на песчаную косу за «Курьёй»: чувствовала, что Каргина там.

Та действительно обнаружилась на деревянном пирсе. Купальник обтягивал крепко сбитое загорелое тело, напоминающее древних этнических кукол. Каргина обернулась, почувствовав приближение: Наташа ощутила лёгкий, как прикосновение летнего ветра, откат приятия.

― Ярослава Ростиславовна, ― слова вылетали быстро и сухо, но осознавать сказанное было тяжело, ― бабушка велела поговорить с вами. Сказала, что вы всё объясните.

― Когда золото по рэкэ потэчёт, тогда хозяйка на мэльницу придёт, ― внимательно глядя на Наташу чёрными глазами, в которых плескались сосредоточенность и теплота, отозвалась Каргина. ― Я помню тэбя малэнькую, Наташа. Ты тогда чувствовала много. Чэго ты хочэшь тэпэрь?

― Понять, что происходит. ― Наташа скинула шлёпанцы и погрузила натёртые берцами ступни в воду. ― Я ничего не знаю, Ярослава Ростиславовна! Кто я и что я? Как же моя жизнь? Кто такие хозяйки земли? Что вообще творится в этом мире?! ― Её потряхивало, было просто-напросто страшно пустить в себя то, что сейчас расскажет Каргина.

― Ох, Наташа… ― протянула та. ― Пойдём в аил. Выгонэм дэтэй дрэмать, а сами поговорим.

― То, что я сэйчас расскажу, это основы. Азы, которыэ знают всэ. Готова? ― Наташа кивнула, отпив квас. А Каргина продолжила. Говорила она мягко, но чётко, чуть нараспев, утопая в клубах дыма «Примы». И в какой-то момент Наташа перестала замечать её акцент, словно Каргина говорила не словами, а напрямую в мысли.

― Очень давно, за тысячи лет до сегодняшнего дня, всё в мире считалось произошедшим от двух элементов ― Матушки-Земли и космических сил, зовущихся иначе Громовержцем-Перуном. И силы в мире делятся чётко: есть ведуньи, есть колдуны. Но мира между ними нет. Поэтому отвечаю на твой вопрос о хозяйках земли, иначе ― ведуньях. Их ведовство имеет глубокую связь с землёй ― родоначальницей их сил. Колдуны же черпают силу из космоса, Неба, от Перуна. Поэтому их противостояние извечно, как борьба Земли и Неба. Ведуньи и колдуны недолюбливают друг друга, хоть и относятся с уважением.

― Почему не любят? ― прошептала Наташа.

― Потому, что Небо и Земля разлюбили друг друга, говорят старые шаманы, ― отозвалась Ярослава Ростиславовна. ― И их дети подхватили ссору родителей. Перун строго запретил своим сыновьям вступать в связь с дочерями Земли, а Матушка, видя несправедливость, велела ведуньям не якшаться с колдунами. С тех пор так и повелось: браки между колдунами и ведуньями запрещены и караются смертью.

― Как же так, ― сглотнула комок Наташа. ― Что случилось между Небом и Землёй?

― От большой любви рождается большая ненависть, когда нет согласия. Ты же знаешь, Наташа, как это? ― В глазах Ярославы Ростиславовны плясали духи, и до Наташи дошло, что та в курсе всего. ― Тут и до грызни недалеко.

Ведь у неё, Наташи, и Адама всё было точно так же. Пропало понимание, а ревность и непрекращающиеся ссоры убивали уважение друг к другу. Сейчас, глядя на Адама, она уже не понимала, за что полюбила его тогда. До сих пор любила. Или ей казалось? Наташа помнила, каким он был добрым, ласковым и мудрым. А сейчас всё это исчезло. Или оказалось погребено под слоем скверны, которую вытащила, словно породу и золото, «Лосиная Курья».

На миг Наташа представила Адама Небом, а себя ― Землёй. Ветер и плодородная почва, бескрайний простор и зелёная воля. Они были такими же. И история богов была историей отношений, которые зашли не туда. А Ярослава Ростиславовна продолжала:

― Каждый ведовской род берёт начало от определённой «своей» местности. В Карасукской республике такое деление идёт по орографическим[61] районам. И каждая хозяйка земли передаёт наследнице силу. Поэтому ведуньи рожают первенцами только дочерей.

― Значит, у нас пять ведуний? ― Наташа жадно слушала Каргину, стараясь запомнить всё. Про понять она пока не думала.

― Да. А каждый колдовской род выступает как единое живое существо, порождение Неба-Перуна. Поэтому всякий колдун чувствует связь с предками. Ведь в таком роду ограниченное количество душ, которые воплощаются раз за разом.

― Реинкарнация? Постоянная реинкарнация? ― У Наташи голова шла кругом, но она держалась.

― Что-то вроде этого, ― кивнула Каргина. ― От предыдущего воплощения остаются отголоски, на нынешнее оно не влияет. Старики-алагумни ― учителя по-эвенкийски, в городе шаманов рассказывали, что каждый колдовской род пристально следит за ныне живущими представителями и блюдёт традиции передачи умений и навыков. У родов есть символы силы, которые носит старший потомок. Кольца, запонки, браслеты, серьги ― что угодно из ювелирных украшений. Ведь драгоценные камни и золото несут в себе большую силу. А если по какой-то причине наследник остался один, без отцовской опеки, род высылает к нему наставника ― духа одного из предков, который учит юношу уму-разуму.

― А колдунов много? Какие они бывают? ― Наташа вдруг вспомнила свои последние сны: полёт ветром над полями и тайгой, ощущение свободы и безграничного счастья. Жаль, что на самом деле она бескрыла. ― В смысле, их способности как-то ранжируются? Если вы сказали, что сыновей у Неба было много.

― Люблю понятливых студентов, ― улыбнулась Ярослава Ростиславовна и вновь закурила. Передышку она не делала. ― Родов приличное количество, но разновидностей, подвидов колдунов, всего пять. Самые сильные, но довольно редкие ― воплощения бога ветров Стрибога ― ветрогоны. Они умеют обращаться ветром, крутить смерчи, развеивать, ― на миг Наташе показалось, что на лицо Каргиной набежала тень, и та запнулась, ― владеют заклинаниями на след, вообще хороши в заклятиях. Есть ещё колдуны от Велеса ― скоморохи. Шоумены колдовского мира, мастера любовных чар и интриг, прирождённые артисты. Есть воплощения Даждьбога ― дажди. Прекрасные целители, исполнители желаний, те, кто дарит радость и забирает горе. А ещё есть семарглы ― олицетворение Семаргла, хранители памяти. Но учти, Наташа: я сейчас говорю про колдунов-мужчин, которые и владеют львиной долей способностей. Все женщины колдовских родов, все небесные колдуньи, несут в себе силу Макоши ― богини судьбы, плодородия и неумолимости рока. Ведь колдуньям приходится рожать наследников, а размножение у колдунов ― непростое дело.

― А что у них не так с размножением? ― нахмурилась Наташа. ― Вы упоминали, что духи-наставники учат лишь юношей-колдунов. А колдуньи, значит, только рожают наследников? Не очень-то честно. И как быть, если в семье колдуна два сына? Кому достанется символ силы?

― Не может такого быть, ― покачала головой Ярослава Ростиславовна. ― У колдунов бывает только один сын ― первый, он же и последний. После него рождаются только дочери-колдуньи. За наследника же они отдают жизнь: колдуньи умирают родами первенца от колдуна без сына. А вот последующие жёны спокойно рожают дочерей. Конечно, иногда колдуны берут в качестве первых жён дичек, но нечасто.

― За что? Почему? ― Наташа во все глаза смотрела на Каргину. Сказанное было дико.

― Всё из-за ссоры Неба и Земли, ― вздохнула та. ― Кто бы ни понёс от колдуна первенца ― колдунья, ведуньи, дичка ― дичками зовутся люди без чародейских способностей, ― они умрут. А вот после рождения первенца колдун безопасен, женится вновь, и в этом браке рождаются только дочери.

― И неужели нельзя никак спасти мать? ― прошептала Наташа. Смогла бы она носить под сердцем ребёнка, точно зная, что отдаст за него жизнь? Должно быть, эти мысли отразились у неё на лице, потому как Ярослава Ростиславовна наклонилась к ней и положила руку на плечо:

― Тебя это не коснётся. Адам ― дичок. И, я сердцем чую, твой истинный.

― Кто? ― Наташа совсем растерялась. В голову лезли странные мысли, перед глазами плясали завихрения ветра и сверкали малахиты.

― Истинные пары. Те, кто предназначен друг другу судьбой. Небом и Землёй, если хочешь. Мне о них брат рассказал. А откуда он узнал ― не ведаю. Но многие шаманы это чуют, только почему ― не знают.

― Тогда давайте брата спросим! ― воскликнула Наташа. Ну почему никто никогда не интересуется по-настоящему важной информацией, оставляя её в знаниях одного человека?

― Не спросим, ― отрывисто бросила Каргина. ― Он давно умер.

― Простите.

― Ничего. Мы не были близки. ― Ярослава Ростиславовна не лгала, но, Наташа чувствовала, и всей правды не говорила. Наверное, она очень любила брата. Поэтому Наташа поспешила перевести тему и спросила:

― У колдунов есть кто-то главный?

― Да. Обычно главный колдун ― Вий, начальствует над одной административной единицей.

― А кто Вий Карасукска?

― Никто. За Уралом не так много небесных колдунов. Последний Вий нашей столицы умер, не оставив наследников. Поэтому в небе над Карасукском не летают стрибоги. И вообще колдунов почти нет, только заезжие и залётные.

― Вы сказали про колдунов и ведуний, ― наморщила лоб Наташа. ― Но кто такие шаманы?

― Смески. Те, кто несёт в себе и колдовскую, и ведовскую кровь. Дети от запретных браков. У нас в Сибири с этим чуть проще. Шаманство ведь можно не только передать по наследству, но и обрести напрямую от Эрлика. Если ему будет угодно, и он укажет духам на нужного по его мнению человека. И таким образом из дичков пополняются ряды колдунов, которых, по сравнению с обычными людьми, очень немного. Это роднит нас с земными колдунами.

― А это ещё кто такие? ― Наташа готова была кричать в голос. Привычный мир трещал по швам с самого приезда на биостанцию, а теперь от него и вовсе остались одни осколки. Небесные колдуны, ведуньи, шаманы и какие-то земные! Чокнуться можно!

― Земные колдуны так называются, потому что воплощают не богов, а силу природы, ― ответила Каргина. ― Мне рассказывали, правда, очень кратко, что земные колдуны скрытны и держатся обособленно от небесных собратьев и ведуний, что они были созданы Матушкой-Землёй из духов природы. Айна и байана, если хочешь. И в распрях Неба и Земли участвовали косвенно. Эти колдуны и ведьмы обладают разными способностями и вообще в целом близки к шаманам. Которые тоже умеют всего понемногу: ведовать и летать, например. А ещё видеть звериные сны. Евдокия была косулей ― такой тотем у ведуний Низкого кряжа. Наташа, ты во снах в кого превращаешься? ― Взгляд Ярославы Ростиславовны стал цепким.

― Ни в кого, ― тихо ответила Наташа, чувствуя, как мурашки бегут по телу. ― Я летаю ветром.

― Айна возьми! Так ты шаманка, Наташа! Настоящая шаманка. ― Каргина радовалась непонятно чему, как девочка. ― Твой предок ― ветрогон! Ведуньи не особо рассказывают, от кого родили наследниц. Главное, чтобы кровь была сильной.

― То есть я ― воплощение колдовского рода, а не ведовского? ― Наташе стало печально. Будто она и не смогла что-то понять и верно сделать. И тут всем снова понадобилась её сильная часть личности.

― Вероятно, ― отозвалась Ярослава Ростиславовна. ― Как говорили в городе шаманов, если не мора, то всему научишься.

― А что такое мора? ― едва не плача, спросила Наташа. Она уже совсем ничего не понимала и чувствовала, что следующий поток сведений её добьёт. Она была на грани.

― Мора… ― Судя по поджатым губам, Ярослава Ростиславовна сама была не рада, что упомянула об этом. ― Понимаешь, Наташа… Браки колдунов и ведуний во многом запрещены ещё и потому, что от такого кровосмешения может родиться… не простой колдун или ведунья, а шаман шаманов. Светлый или тёмный. Может воплотиться Хорз ― Солнце-Бог, Ульген, а может Чернобог ― Бог-Тьма, Эрлик. Сильнейшие колдуны, неподвластные небесным и земным чарам. Воплощения Жизни и Смерти. А в редчайших, почти легендарных случаях в срединный мир приходит богиня зимы и смерти Морена. И её-то как раз зовут морой.

Холод разлился у Наташи по спине, и не только потому, что солнце садилось. Буйное воображение, достигшее в «Курье» апогея, рисовало светловолосого и доброго Хорза, мрачного Чернобога с лицом, скрытым тьмой, и прекрасную холодную Морену, идущую, подобно Снежной Королеве, по лесам и городам.

― Шаманы шаманов рождаются редко, ― долетел из сумерек, сгустившихся в аиле, голос Каргиной. ― Такие мощные боги не разбрасываются силой. Я слыхала, что в мире есть парочка хорзов. А вот чернобогов не видели уже сотни лет. Их рождение ― непредсказуемо, а ведовская мережка ― то, куда тебе приходят видения, ― их не чует. Свою судьбу и будущее родни ведуньи, впрочем, тоже не ведают. Есть вопросы?

― Есть! ― истерично усмехнулась Наташа. ― Как мне теперь с этим жить, Ярослава Ростиславовна? Как. Мне. Теперь. С. Этим. Жить.

Она чеканила каждое слово, словно заклятие, в отчаянной надежде, что всё окажется сном, нахлынет туман, и она проснётся. Полетает ветром над старой мельницей, и всё закончится. И с Адамом всё будет, как раньше. Он так реагировал на любые упоминания эзотерики ― что же будет теперь, когда он узнает, что его девушка ― помесная шаманка от крови стрибога и ведуньи-косули? Их отношениям конец. Всему конец. И папе ничего не придётся объяснять уже самой. Правильно она увиливала от разговора. И мама никогда не узнает, кого любила, любит её дочь.

Вдруг ярчайшей вспышкой, так, что Наташу аж затошнило, пришло осознание, что её родители всё знали. Она помнила разговор папы и Каргиной, видела в льдистых глазах мамы, что та что-то искала в дочке и находила.

― Я… я пойду к папе, ― выдавила Наташа со слезами. ― У него спрошу. Я не верю.

― Вэришь. Давно вэришь. ― В полутьме лицо Каргиной казалось ликом менгира. ― Бэги и спроси. А на вэчэрний костёр ― приходи.

Наташа быстро шла по тропинке, едва не сбиваясь на бег. В горле стоял комок, слёзы лились. Она вытирала их, но они всё текли. Всхлипнув, Наташа остановилась возле лаборатории орнитологии. Папа нашёлся быстро, как и всегда. Он помогал студентам и Баринову с кольцеванием и обмериванием только что пойманных птиц. Светло-голубые глаза папы вспыхнули улыбкой, когда он заметил Наташу, и она ощутила его беспокойство: заметил слёзы.

― Последняя камышевка, ― произнёс папа, обмеряя крыло мелкой птицы, смотревшей на орнитолога взглядом хищного динозавра, которого заставили жрать зерно. ― Двести пятьдесят за сегодня, Илья Николаевич.

― Пятитысячная тварь за сезон, ― улыбнулся в бороду Баринов. ― Надо сделать праздник.

― Празднуйте, я приду. ― Папа быстро вышел из лаборатории и, взяв Наташу под руку, повёл к себе в домик. ― Юрок, ― совсем как в детстве, чёрт, ― что случилось? Кто тебя обидел? ― Он обнял её, и она, всхлипнув, прижалась к нему, вдохнув такой родной запах леса и поля. ― Как тебе помочь? Что сделать?

― Сказать мне правду. ― Наташа отняла лицо от папиной груди и посмотрела ему в глаза. ― Мне с самого прилёта снится один и тот же сон. А на Кряже ко мне пришла бабушка. Я ― ведьма?

― Да, Наташ, ― глухо отозвался папа. ― Твоя бабушка была ведуньей.

― А мама? Кто она? Почему у неё нет ведовской силы? ― Наташу потряхивало, но плакать она перестала.

― Позвони ей, Юрок. Стационарный сотовый у Горыныча работает хорошо. ― Папа крепко-крепко обнял её и поцеловал в макушку.

Наташа набирала номер мамы с гулко бьющимся сердцем. Пальцы холодели, а на том, что Ярослава называла мережкой, метались обрывки из детства. Или это ― просто воспоминания, а она, дурочка, себе нафантазировала?

― Мам, это я, ― захлебнулась, но сразу обозначилась Наташа. ― Мам, извини, если отвлекаю, но мне очень надо поговорить!

― Доча, я тебя слушаю. ― Ольга Нехлюдова всегда говорила так: чётко, отрывисто, будто раскалывались льдины. Наташа вспомнила её холодные очень светлые голубые глаза, яркие черты тонкого лица и копну почти белых волос. Сама Наташа всегда походила лицом на бабушку, чуток ― на папу, и никогда ― на маму.

― Кем была баба Даша? ― выдохнула Наташа. ― И кто теперь я?

― Узнала, значит. ― В трубке послышался тихий вздох, но мама быстро взяла себя в руки. ― Наташ, твоя бабушка была ведуньей, как и прабабушка Глафира и все женщины в роду Нехлюдовых до неё. А прадед Панкрат был мельником ― последним на Кряже. Ты же знаешь, там мало ветров. Поэтому баба Даша ― мельникова дочка. А в самой мельнице, Наташа, твоя сила.

― Почему бабушка не передала Кряж тебе? ― Наташа сжала трубку так, что свело пальцы. Казалось, пожелтевший пластик вот-вот треснет. В груди разлился холод. Она уже чувствовала мамин ответ.

― Потому что у меня нет ведовской силы. ― Наверное, мама никому об этом не говорила. Кроме папы после той злополучной охоты на вальдшнепов, когда к ним пришёл неупокоенный чёрный шаман Харыысхан. ― Ведь я ― мора.

Глава 24. Легенда о воронах

Наташи и след простыл, а Ярослава с горьким вздохом уткнулась лбом в сложенные руки. В голове шумело, в горле першило, хотелось блевать. Зря она выкурила за рассказ полпачки сигарет подряд. Ярослава не думала, что объяснять вчерашней дичке прописные истины мира окажется так трудно. Ведь она сама жила в них с самого рождения, впитала с молоком матери и закрепила в городе шаманов. Думала, что никаких сложностей не возникнет. Гораздо больше опасалась, что Наташа впадёт в истерику. Но неожиданно на грани оказалась сама Ярослава. Потому что Наташа спрашивала правильно, много и больно. Достойная внучка тётки Евдокии.

В воздухе парило, жара, несмотря на вечер, не спадала. Пахло грозой. Ярослава встряхнулась, с отвращением выкинула в распахнутое настежь окно аила пустую пачку «Примы» и направилась в лагерь. Искать Наташу она не собиралась: чувствовала, что та сейчас в полнейшем раздрае разговаривает с отцом.

А вот Айвазов был Ярославе нужен: тот, по словам Риты, знатно пошурфил и теперь хранил запас фотографий и координат, жизненно необходимых для отчёта. Облажаешься хоть где-то на сотнях страниц, и прощай открытый лист промышленных раскопок на следующий год. Ни копейки не заработаешь.

У палатки Айвазова Ярослава наткнулась на злого, как айна, Адама. Тот стоял перед невозмутимым пацаном и что-то ему предъявлял.

― Я не брал ваш коньяк, Адам Евгеньевич. ― На губах Айвазова играла еле заметная, до боли знакомая по Всеславу, когда он недоговаривал, улыбка. ― Если я из детского дома, то это не значит, что я ― вор.

― Это ты спёр мой коньяк на Кряже, маленький паршивец! ― От Адама веяло тоской, страхом и полнейшим непониманием, что делать. Но собственную беспомощность он ожидаемо вымещал на других. ― Ты выпил его, чтобы отомстить мне!

― Я с вами не роднился, чтобы ссориться, ― улыбнулся с нарочитым дружелюбием, от которого веяло жутью, Айвазов. ― И не мне вам мстить. ― А затем очень тихо и зло добавил: ― Даже если его взял я, вам всё равно никто не поверит. Вы ж не просыхаете.

― Ах ты узкоглазый… ― Адам потянулся к пацану, чтобы схватить его за воротник, но тут вмешалась Ярослава ― чуйка завопила, что мордобой не нужен:

― Адам Эвгэнич, вы сами выпили свой коньяк эщё до отъэзда. Айвазов, ты координаты снял, фотографии сдэлал? ― Пацан кивнул. ― Пойдём, расскажэшь об успэхах.

Адам захлебнулся гневом, но Ярослава, не обращая на него внимания, увела Айвазова от греха подальше. Пацан напоследок нехорошо усмехнулся Адаму.

― А тэпэрь вэрни то, что взял у мэня. ― Ярослава остановилась возле своего домика и посмотрела на Айвазова.

— Вам Маргарита Алексеевна рассказала? — дёрнулся тот.

— Я сама догадалась, когда нэ нашла айкос. Кто эщё копался в моих вэщах и кам кэби трогал?

— Я его поцарапал, — буркнул Айвазов протягивая Ярославе айкос. — Случайно. — Айкос завис в миллиметре от её ладони, через секунду пацан положил на неё украденное.

— Как ты поцарапал кружку? Тожэ «случайно»? ― Ярослава нависла над Айвазовым. ― Ты сэбя за живого нэ считаэшь, раз портишь свои вэщи? — Пацан вскинулся и просверлил Ярославу глазами. Стало не по себе, но она продолжила: — У эрси так дэлают с одэждой мэртвэцов, чтобы тэ знали, что умэрли.

— У вас никогда подарки не отбирали, Ярослава Ростиславовна? ― Айвазов поднял на неё сверкающий чернотой взгляд.

— Пытались, — мрачно улыбнулась она. В интернате Ярослава либо била в ответ, либо напускала на обидчиков своих слабеньких тогда тёсов. Но задиристым, охреневшим от наглости старшим воспитанникам и этого хватало.

— У вас были родители, и вы были старше. Мне до такой степени не повезло, — мрачно отозвался Айвазов. — А про мёртвых не знал. Спасибо, что сказали. Принесу вам флэшку с фотографиями. А координаты тут. — Он передал ей блокнот и удалился в палатку, откуда точно ветром сдуло Адама.

Глядя вслед пацану, Ярослава потёрла виски. Сыну брата она всё выговорит сама. А Адам заслужил расставание с коньяком. Пусть в вороньей ипостаси она не чувствовала запахов, да и в человеческом облике курение притупило обоняние, но коньячную отдушку от пацана Ярослава уловила ясно. И лучше бы потери Адама ограничились только коньяком. Потому что всем своим поведением он рисковал потерять Наташу. А Ярослава не желала ему зла. Только вразумления.

* * *

― Сидя на красивом холме,

я часто вижу сны,

и вот что кажется мне:

что дело не в деньгах,

и не в количестве женщин,

и не в старом фольклоре,

и не в новой волне.

Надо же, Илья мог петь и что-то нормальное. Даже нет: красивое. Карасукские биологи имели необычную традицию: праздновать поимку сотой или тысячной мышки-птички за сезон. Вот и сейчас праздник в честь пятитысячной твари за полевой сезон две тысячи двадцать первого года был в самом разгаре. Хотя солнце ещё не село, а на горизонте собирались, ползли по реке со стороны Подковы тяжёлые серо-фиолетовые облака. Орнитологи то и дело отлучались на сети ― приближать следующую знаменательную цифру, а стаканчики регулярно наполнялись.

Наташа не пила со всеми. Только сидела подальше от студентов и травившего байки Баринова и смотрела в огонь. Слушала, как поёт Илья. Она не понимала половину песен Гребенщикова и была уверена, что не понимал до конца и Илья. Уж слишком «взрослую» песню на этот раз он выбрал. Но пел её ― негромко и пробирающе ― вкладывая в каждое слово что-то своё. То, что чувствовал к той, для кого пел.

― Но мы идём вслепую в странных местах,

и всё, что есть у нас ― это радость и страх,

страх, что мы хуже, чем можем,

и радость того, что всё в надёжных руках.

Илья наверняка представлял руки Маргариты Алексеевны, которая сидела прямая и собранная, но в её карих глазах бушевал огонь. Быть может, то же самое чувствовал Адам, когда Наташа пела в экспедициях. Поначалу. Ещё когда его жена была жива, а Наташка Нехлюдова не рассматривалась, как возлюбленная.

Наташа вздохнула и провела по сухим глазам. Она выплакала все слёзы после разговора с мамой: короткого и спокойного, как обычно. Узнать, что сама из рода стрибогов, имеешь право на целый орографический[62] район родной республики, и то, что твоя мама ― воплощение легендарной Морены: на один вечер это было слишком много.

― И в каждом сне я никак не могу отказаться,

и куда-то бегу, но когда я проснусь,

я надеюсь, ты будешь со мной…

Баритон, пробирающий до глубины души, чем-то похожий на голос Кипелова силой и обманчивой мягкостью, обволакивал. Успокаивал. То было простое человеческое пение, приносившее земное успокоение. Слушать сейчас Маргариту Алексеевну Наташа не смогла бы.

― Спасибо, Илья, ― тихо произнесла Громова, глядя на парня, который, опустив гитару, сразу утратил плавность речи и отозвался тихо и отрывисто:

― Пожалуйста. Рад, что понравился. Её в походах не пели, но я выучил.

― Всегда интересно послушать молодёжь, ― усмехнулся Баринов. Он с интересом смотрел на тёзку из-под густых бровей. Елена сидела рядом с ним, и Наташа чувствовала в ней силу. Такую же, какая пропитала биостанцию и окрестные вырубки с луговинами. И в этот миг поняла, что Лена Усольцева ― хозяйка земли всех Пёстрых гор.

― Я бы послушала сказку. ― Елена поймала взгляд Наташи и улыбнулась.

― Я помню, как Инесса Генриховна пару лет назад рассказывала нам Золотые сказы Енисея, ― поддержал любимую Баринов, тяжело повернувшись к вскинувшейся и постаравшейся затеряться среди студентов младшей Каргиной.

― Я тогда в школе училась! ― запротестовала Инесса. ― Съездила в археологический лагерь, подумаешь! Там не так интересно было: курганы да местные легенды. Ладно, расскажу. ― Она поймала пристальный взгляд Ильи, похлопавшего по лавочке рядом с собой. ― Только не про Камень шамана и медведей-оборотней ― это пусть Ярослава Ростиславовна объясняет. Где она вообще? ― Не найдя взглядом мать, младшая Каргина заговорщицки понизила голос: ― Я расскажу вам «Легенду о воронах»[63]! Она не самая известная из енисейских сказов, но этим и хороша! Ярослава Ростиславовна её знает, но в жизни не расскажет! А я ― расскажу!

Инесса пересела к Илье, выпила стопочку спирта и заела бутербродом с сыром: Наташа видела, как сыр подсунули на стол птицеподобные духи, не иначе как по просьбе старшей Каргиной. Инесса внимательно оглядела всех взглядом серых воинственных глаз и начала рассказывать легенду:

Давно, когда могучие льды только-только отступили, а зелёные леса освободились от холодных оков, жил в краю рек у берегов могучего Ионеси подия ― вещий и могущественный человек, силу которому дарила Мать-Природа. Едва отгремело эхо большой войны, и подия радовался, что может спокойно растить дочерей: старшую — прекрасную, как рассвет, среднюю ― очаровательную, как закат, и младшую ― дивную, как день.

Однажды зимним вечером подия сидел у открытого окна и смотрел, как над батюшкой-Ионеси поднимался стылый туман. Вдруг воздух прорезал свист перьев, и к подии прилетел огромный чёрный ворон со снегом в крыльях.

― Здравствуй, колдун-подия. ― произнёс ворон. ― Я ― князь-ворон.

― Чего тебе надобно, князь-ворон? ― спросил подия.

― Колдун-подия, я хочу взять в жёны одну из твоих дочерей.

― Обожди немного, князь-ворон. ― Пошёл подия к своим дочерям и сказал: ― Внимайте, дочки. Ко мне прилетел князь-ворон. Он хочет одну из вас в жёны.

― Отец, ― произнесла старшая, что могла толковать пророческие видения. ― Я ― наречённая заклинателю мертвецов, и сочетаюсь браком весной. Я не могу стать женой князя-ворона.

― Отец, ― произнесла вторая дочь, повелевавшая огнём и водой. ― Я обещана сновидцу, мы поженимся в Ночь-которой-нет. Я не могу выйти за князя-ворона.

Поглядел отец на младшую дочь, что пока не давала свадебных обетов и умела исцелять любые раны. И понял, что проклянёт сам себя, если отдаст замуж деву, которой едва минуло шестнадцать зим. Вернулся подия к князю-ворону и молвил:

― Не пойдут мои дочери замуж за тебя.

Страшно было подии отдавать дочь князю-ворону. Ведь по новым законам жена крылатого небесного колдуна отдавала жизнь за рождение первенца. Ох, горе пришло, когда мира между Небом и Землёй не стало!

— Здесь живет моя истинная-наречённая! Я точно знаю это, а ты — лжец! — рассердился князь-ворон, распростёр крылья и уже кинулся на подию, как вбежали в комнату старшая и средняя дочери, готовые вступиться за отца. Вздохнул подия с облегчением: не хотелось ему насылать смерть-траву на князя-ворона и вытягивать из него жизнь до истления. Жаль, князь-ворон сразу не сказал о том, что одна из дочерей подии — его наречённая. Тогда браниться и лгать не пришлось бы. А начатое со лжи дело — к худу ведёт.

― Батюшка, ― промолвила из-за спин сестёр младшая дочь. ― Я никогда не спорила с тобой. Но я не отказывалась выйти замуж за князя-ворона.

Подия велел дочерям покинуть его и спросил, что теперь надобно делать?

― Скажи своей дочери, чтобы она завтра на рассвете надела свадебное платье и ждала меня.

Утром туча воронов слетелась к дому подии, а под огромным кедром, в белом балахоне, закутанный с ног до головы, князь-ворон ждал свою невесту. Старый-престарый, древнее самой войны, шаман провёл брачный обряд под песню бубна и голоса духов.

Младшая дочь, а ныне княгиня воронов оставалась с отцом до полудня, а после вихри-вороны подняли и унесли её в своё княжество. Со страхом смотрела с высоты птичьего полёта княгиня на отца и сестёр, а затем глянула на обручальное кольцо с белым агатом. Отныне и впредь она принадлежала князю-ворону.

Они летели далеко на северо-запад, и, наконец, вороны опустили на землю свою княгиню. И хоть холодно было снаружи, а озёра и болота сковывал лёд, в крепости царили тепло и свет. Княгиня поужинала в одиночестве, и только когда легла на оленьи шкуры и задула свечу, послышалось шуршание перьев, и князь-ворон пришёл к ней, отодвинув золототканый полог.

― Слушай меня, жена, и крепко запомни мои слова. Когда-то я был наследником ― сыном великого царя-шамана, чьё царство простиралось от ледового океана на севере до тихих вод на востоке. Но пришла беда, и теперь на мне лежит проклятие: в моём роду воплощается жестокий бог — Хозяин Смерти. Поэтому мы поженимся, когда тебе исполнится восемнадцать зим. До тех пор не пытайся никогда увидеть меня. Иначе накличешь беду!

Послушалась княгиня и только руку протянула, но наткнулась на холодное лезвие пальмы[64] из неодолимого металла, что положил между ними на кровать её муж. А наутро он снова обернулся вороном и улетел, только крылья зашумели.

Тосковала княгиня в одиночестве, ведь привыкла она к сёстрам и отцу-подии, кручинилась больно в снегах. Но пришла весна, и однажды погожим днём отправилась княгиня вниз по берегу бурной темноводной реки. И обнаружила дивный дом, совсем как у их семьи на берегу Ионеси. Живой дом, сотканный из стволов лиственниц и ветвей ив. А в реке у дома мыла золото и творила обереги дух леса с волосами цвета мёда и глазами цвета листвы и огня.

― Все идут за золотом, но никто не берёт медь! ― посетовала дух леса. ― Кто же примерит серьги из меди, кому подойдут они?

Княгиня подошла и примерила серьги. И, о чудо, ни тяжести, ни зелени от меди не пошло по белой коже. Обрадовалась дух леса и произнесла:

― Вот и медным крыльям дело нашлось! Приходи ко мне, княгиня, жена ворона и дочь подии, когда в отчаянии будешь думать, что осталась одна на всей земле!

Княгиня вернулась в крепость и томилась до зимы. Единственный друг скрашивал её одиночество: маленькая ласка, говорившая человеческим голосом. Княгиня нашла замерзающую ласку в лютую стужу и отогрела её у пылающего очага. А ласка благодарила княгиню за помощь, и та доверяла ей все свои переживания. Что мужа она не познала, потому как не положено, хотя любит его всем сердцем.

― Не всё ли равно, что ты увидишь мужа раньше положенного срока? ― спросила однажды ласка. ― Я давно живу на свете и знаю, что зачастую проклятия, как и предсказания, толкуются неточно.

Задумалась княгиня и решила: погляжу на мужа одним глазком за день до своего восемнадцатилетия. И когда князь-ворон явился и заснул, княгиня зажгла свечу и ахнула, настолько красив был её муж. Она потушила свечу и приникла к его губам поцелуем. Князь-ворон обнял и овладел ею. И лишь наутро заметил оплавленный воск на свече. В горе князь-ворон воскликнул:

― Жена! Уже завтра нашим испытаниям наступил бы конец, и я был бы тебе мужем в этом обличье. Но теперь нам придётся расстаться. Я проговорился Колдуну-Левой-Руки, что ты ― моя истинная-наречённая, а знал я это от старых шаманок моей родной земли. Колдун-Левой-Руки могуч и коварен. Он совершил со мной обряд братания на десять лет, говорил ласковые слова и обещал представить меня сильнейшим князьям-колдунам новых порядков, как равного себе, но взамен, как оказалось, захотел право рождения в его роду чёрного колдуна ― воплощения Хозяина Смерти. И тогда Колдун-Левой-Руки, пользуясь нашим братанием, заключил со мной вероломную сделку. Он хотел обманом забрать право рождения себе. Он сказал, что если моя истинная-наречённая ― подия от силы Матери-Природы, то он может забрать её себе. Чтобы его сын точно родился чёрным колдуном. И поскольку мы ― братья, мой род и его едины. Он меня просил отдать ему свою истинную-наречённую. Тебя, жена! Но я не позволил тебя погубить. Поздно я понял, что он не брат мне, а злой и опасный враг. Десятилетний договор подходил к концу сегодня, но ты не сдержала любви. Ведь мой отец-шаман был чёрным колдуном и ушёл в посмертье за два дня до твоего восемнадцатилетия. Зря я не бывал днём дома и не видел ласку-подстрекательницу ― ею становился Колдун-Левой-Руки, искусный в оборотничестве! И теперь он поступит со мной, как захочет, ведь я — хозяин своего слова. Беги скорей из крепости, пока Колдун-Левой-Руки не прилетел!

Княгиня убежала, а злодей, державший князя-ворона в своей власти, приковал его железной цепью к скале и оставил волков ― чёрного и белого, сторожить пленника. В ярости был Колдун-Левой-Руки, когда понял, что право рождения ушло от него, ведь княгиня в ту ночь понесла от князя-ворона. И никто не знал, в кого воплотится на этот раз Хозяин Смерти. Долго бежала княгиня и, наконец, набрела на дом духа леса. Покачала та головой:

― Вот и пришло отчаяние. Но ты взяла мои серьги, поэтому я помогу тебе, дочь подии, кровь Матери-Природы. Твой муж в плену у Колдуна-Левой-Руки на вершине скалы. Вот тебе котомка, в которой всегда будут хлеб и мясо, а ещё бутыль, где не иссякнет кумыс. Возьми золотой нож, чтобы защититься, и чтобы нарезать голубой травы, что поёт ночью и днём, что крушит железо и сталь. Лезвие этого ножа покрыто сталью. Когда эта сталь лопнет, князь-ворон будет свободен.

― Спасибо, дух леса, сестра!

Долго ходила княгиня. В верхнем небесном мире нашла она голубую, как лазурь, поющую траву, но та взмолилась, едва княгиня достала нож:

― Не режь меня! Я не та трава, что поёт ночью и днём, что крушит железо и сталь.

В нижний подземный мир спустилась княгиня и нашла там голубую, как бирюза, поющую траву, но и та взмолилась, едва княгиня достала нож:

― Не режь меня! Я не та трава, что поёт ночью и днём, что крушит железо и сталь.

Вернулась уставшая княгиня в срединный мир глубокой ночью и долго плакала у горного озера, пока не услышала тихое пение голубой, как вода в озере, травы:

― Я — голубая трава, та, что поёт ночью и днём, та, что крушит железо и сталь.

Княгиня достала золотой нож и пошла в темноте к месту, откуда слышалось пение. Едва она коснулась лезвием травы, лопнула сталь. Срезала золотым ножом ту траву княгиня, а трава всё пела:

― Я — голубая трава, та, что поёт ночью и днем, та, что крушит железо и сталь.

Княгиня взяла голубую траву и нож и пошла вперёд. Она вышла к скале, на вершине которой увидела прикованного князя-ворона. Бросился к княгине белый волк, но она достала голубую траву, чьё пение усыпило волка, и княгиня заколола его золотым ножом. То же ждало и чёрного волка. Подошла княгиня к князю-ворону и коснулась голубой травой железной цепи. В тот же миг цепь распалась, а трава увяла и замолкла. Княгиня же исцелила раны мужа и поцеловала его.

Освобождённый князь-ворон обернулся ветром и унёс княгиню домой. Вскоре у них родились два сына. Старший, когда возмужал, взял знаком силы отцовский белый агат, а младший выбрал своим символом малахит. Младший сын взял этот самоцвет, чтобы понимать язык природы, как дед-подия. А для усиления колдовства вставил малахит в медные серьги матери, чтобы всегда помнили её отвагу. Но, увы, уже его сын не мог общаться с природой, зато стал летать, как отец. И кружат доныне агатовый, малахитовый и сотни других ветров по небу и над землёй и ищут своих истинных-наречённых.

Одного не сказал князь-ворон княгине. Пока он томился прикованным к скале, к нему явилась Богиня Зимы, воплощённая когда-то в его младшей сестре, чья жертва спасла народ царства от гибели. Она сказала, что отведёт беду и от княгини, но взамен родится в роду князя-ворона. А ради любимой жены он был готов на всё.

Наташа сидела ни жива ни мертва и с замиранием сердца слушала, как Инесса рассказывала. Негромко и спокойно, словно автор, но оживляя выражением и интонацией всех героев. Наташа как наяву видела бескрайнюю енисейскую тайгу, удручённого князя-ворона и красавицу-княгиню, которая почему-то представлялась русой. Жестокий Колдун-Левой-Руки вдруг нагнал такой жути, что Наташа оглянулась: не стоит ли за её спиной гигантская тень.

А потом услышала про малахит и ощутила, как нечто пробирается в самое сердце: вдруг вспомнились собственные глаза точно такого же оттенка, которые она непонятно от кого унаследовала. Наташа понимала, что слишком много принимает на свой счёт, слишком много думает, но когда прозвучали заключительные слова про Богиню Зимы, ей стало страшно до благоговения. Наверное, так и должно быть, когда воплощение этой богини ― твоя мама.

― Мой отец из воронов, ― вдруг полушёпотом проговорил Илья и поглядел на Наташу. ― Я помню, как он прилетал. ― Он встал и исчез в сгустившейся удушливой тьме. Тучи наползали, кружили стаей ворон перед грозой, но Наташа с места не сдвинулась.

Она была не в силах остаться одна сейчас. Потому что даже сквозь голос Инессы и пение Ильи слышала другие голоса и другую музыку ― ту, что нашёптывала сама земля. Пусть и чужая, она отзывалась ведунье, говорила с ней на непонятном пока языке.

Наташа обернулась и тут же уставилась в костёр: в ивняках трепетали огоньки, совсем как на Кряже. Да и в огне она разглядела духов. И представляла человека, который понял бы её сейчас. Не того, кто с детства приобщён к ведовству, а того, кто так же, как она, долгие годы был «в танке». Тот, кто поддерживал её и, желая подбодрить, писал для неё гороскопы, которые сбывались.

Адам. На глазах выступили слёзы. Наташа не видела Адама с самого возвращения на биостанцию и не представляла, где его искать. Сердце шептало, что надо только ступить на тропу и пойти, но сейчас она боялась ему поверить. Потому что уже столько раз ошибалась и приходила совершенно не к месту.

Встретила Вальку после армии ― и отправилась восвояси, поняв, что между ними всё кончено. Вышла с юбилея Мейера и осознала, что больше никогда не вернётся. Отворила дверь в комнату и обнаружила Егора ― жениха с уже лежащим в ЗАГСе заявлением ― в объятиях коллеги из СЭС.

― Ты всё не так поняла! ― произнёс пошлейшую фразу Егор, стоя на коленях, пока Наташа собирала вещи в коробки. Коллеги уже и след простыл. Что-то ей почудилось в Наташиных глазах, и, прошептав в испуге: «Ведьма!», та свалила.

― Делай что хочешь, мне всё равно. ― Наташа не думала, куда поедет. Идти в Балясне ей было некуда. Лишь бы подальше отсюда.

― Ну и иди к своему Антонову! ― Любимая тактика Егора: выставить себя жертвой, а всех вокруг ― виноватыми. ― Ни внимания, ничего от тебя нет, а этой старой крысе, небось, всё самое сладкое! Да? ― Он поднялся и отряхнул колени.

― Подари кому-нибудь. ― Наташа стянула обручальное кольцо, которое зачем-то носила, и кинула в Егора. Тот не поймал, запнулся об раскрытую тумбочку, потерял равновесие и свалился на пол. ― Меня ждёт такси. ― Никто её не ждал. Но говорить Егору она об этом не собиралась.

Он кричал ей что-то вслед, пока выставлял за дверь коробки и захлопывал дверь. Наташа не слушала. Просто села на холодный бетон ступенек и набрала первый номер, который высветился в списке контактов: Адам Антонов.

Глава 25. Ночная кобыла[65]

Июль, 2017 год, Балясна

Над железнодорожными путями поднималось жаркое июльское марево, перемешанное с пылью. Наташа чихнула и поудобней перехватила гербарную папку. Чёрт её дёрнул после спокойной курсовой о растительных сообществах вырубок на стационаре «Тайга» выбрать изучение флоры города, заложить исследовательские площадки и мотаться собирать материал по окраине Балясны. Да ещё и любимая кафедра сбагрила её на производственную практику в Департамент природоохраны. А больше всего на свете Наташа ненавидела бюрократию и отчёты, написанные по принципу монстра Франкенштейна — собранные из кусков других. И теперь после четырёх часов пошива дел и анализа данных со старых отчётов она мчалась собирать гербарий для диплома.

Она в красках представляла, как Мейер будет причитать о повторности исследований, о том, что инвазивных[66] видов отмечено слишком много, а, по мнению Наташи, слишком мало. Последняя книга о флоре Балясны вышла десяток лет назад и, как это часто бывает, на момент публикации уже морально устарела.

Одурев от жадности при виде незнакомых растений, многие из которых она уже отметила про себя, как вселенцев, Наташа «пылесосила» площадку вдоль железнодорожного полотна. Не обращая внимания на жару, Наташа закладывала гербарий, делая быстрые пометки в списке знакомых растений. С новыми цветульками она потом засядет в гербарной, и никто её не потревожит. Жаль только, что и не поможет, если она застопорится в определении ― злаки, которыми изобиловала железка, давались ей со скрипом.

Наташа взмокла, кроссовки покрылись пылью, как и волосы. Хорошо, что сейчас лето, и в своём общажном блоке она одна. Наташа улыбнулась солнцу, наклонилась за зверобоем и только сейчас поняла, что у неё закончились газеты, а гербарная папка не завязывается, столько она набила туда образцов. Наташа потянулась к папке и хотела пойти до остановки, как тесёмки лопнули, и весь собранный материал рассыпался по рудералке[67], покрывавшей откосы железки.

― Ну блядь!.. ― Смартфон вжикнул последним процентом зарядки и отрубился.

Положение было отвратным. Мейер уехал на Алтай с биологами из Новосвирьска, друзья ― на практику в «Тайгу» или ещё куда. Сейчас Наташа очень жалела, что с головой нырнула в учёбу и не завела приятелей среди не-биологов. Конечно, в Департаменте знали, куда отправилась их практикантка, но надеяться, что они вышлют за ней кого-то, не стоило.

Вздохнув, Наташа принялась собирать образцы. Кое-как запихала их в папку и уже хотела топать до остановки, как вдруг на другой стороне железки притормозил белый «Мерседес». Наташа напряглась и сжала покрепче нож, которым выкапывала растения: кому понадобилось останавливаться здесь?

― Наталья Нехлюдова? ― Из «мерса» вышел подтянутый тёмно-русый мужчина лет сорока пяти в светлой рубашке и белых брюках. Эстет, вот кто точно не ползал по щебневой насыпи три часа.

― Я, ― недоверчиво отозвалась Наташа. ― А вы кто?

― Антонов Адам Евгеньевич. Наташа, вы ― практикантка в моей лаборатории, ― улыбнулся Антонов и снял солнцезащитные очки, поглядев на Нехлюдову умными зелёными глазами с лёгким прищуром.

Ей захотелось фейспалмнуть. Ну конечно, она же видела на стенде его фотографию. Но Антонов всё время мотался по Балясне и области, поэтому в лаборатории Наташа его никогда не заставала.

― Здравствуйте, ― только и смогла отозваться она, пока Антонов заваливал её гербарием заднее сиденье «мерса». Затем подал Наташе бутылку воды, к которой она жадно присосалась: свою давно выпила. На миг на его пальце блеснуло обручальное кольцо, а следом Наташа уже ехала в удобном салоне с кондиционером и думала, что наверняка схватит простуду от такого контраста. Только бы гербарий успеть разобрать.

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

― Где же ветер мой? Пусто в поле. Или предал меня мой милый? ― пробормотала Наташа строчки, всплывшие в сознании и крутившиеся песней на повторе.

Она давно ушла от костра, где гитары достали все, кому не лень, и началась вакханалия со спиртом, чачей и чёрт знает, чем ещё. Наташа тоже могла бы спеть, но одна мысль о том, чтобы взять гитару, нагоняла на неё тоску. Сейчас она могла петь только для кого-то. Но не знала, где её ветер. Да и плохо понимала, что из них двоих ветер ― нервный Адам или импульсивная Нехлюдова?

Умела бы она летать наяву, а не во сне, знай, как, обернулась бы ветром и отправилась искать Адама. Попробовала бы поговорить с ним. Наташа чувствовала, что сейчас тот самый момент, когда её услышат. Быть может. И если у Адама не хватает сил найти её и поговорить, то это сделает она. Получится ― хорошо, нет ― невелика потеря.

От своих мыслей Наташа чуть не разрыдалась вновь. Она понимала, что семья ― ответственный шаг, и чтобы не было мучительно горько за бесцельно прожитые годы не с тем человеком, стоит думать головой. И она думала. Но полюбила. В начале зимы ещё сомневалась, украдкой глядела на Адама, представляя его мужем и, что греха таить, отцом своих детей. Но теперь знала точно: любит. Пусть неправильно, ну и ладно. И дело не в словах Каргиной об истинных парах, не в легенде о наречённых. Дело в сердце. И если оно говорит, что надо найти Адама, так тому и быть.

― Добрый-вечер-я-ищу-Адама-Евгеньевича, ― скороговоркой выдала Наташа, стукнувшись на ватных ногах в домик Баринова, где засели преподаватели-биологи, Каргина с Громовой и Горыныч.

― Он ушёл на пасеку ещё днём, ― отозвался Романов. ― Посиди с нами, Наташа Николаевна, ― он улыбнулся, а ей показалось, что про неё и её чувства все знают. Ну и плевать!

― Нет, я пойду, ― замотала головой Наташа, прикидывая, что идти до пасеки километра четыре. А дороги она не знала. Может, кто из студентов покажет за бутылку коньяка? Или Илью попросить? А если духи проводят?.. Не папу же дёргать ― стыдно.

Что она делает? Наташа остановилась почти у самого шлагбаума, чувствуя на себе взгляд тотема-лося. Собралась на ночь глядя под вспышки далёких молний и рокочущий ворчливый грохот грома идти по лесной дороге в никуда? Почему? Зачем?

Горло сдавило рыданием, но через секунду Наташа услышала тяжёлые шаги, а свет от фонарика запрыгал по кустам черёмухи. В калитку протиснулся папа, держа в руке коричнево-рыжую болотную сову с круглыми глазами. Птица пощёлкивала клювом и вцепилась в ладонь Николая Фёдоровича когтями, разодрав до крови кожу.

― Пойдём руки обработаем! ― всполошилась Наташа, следуя за папой в лабу орнитологии, где птица получила кольцо и была выкинута широким жестом в предгрозовую тьму. ― Грязь попадёт, орнитоз… ― Она цеплялась за всё, лишь бы не впасть в отчаяние и истерику.

― Я не Илья Николаич, который руки в последнем канавочном цилиндре моет, откуда только что десять дохлых мышей после дождя достал, ― улыбнулся папа, пока Наташа заливала глубокие царапины йодом и перематывала бинтом. ― Прости, Юрок, что сразу тебе всё не сказал. ― Он поднял на неё виноватый и сочувствующий взгляд светло-голубых глаз. ― Не знал, как подступиться, и повода не было. Я нашёл кучу отговорок. А потом началась вся эта свистопляска с золотом, Ярослава Ростиславовна вызвала вас. Но я всё откладывал разговор. Думал, что оно само как-то решится. Что твоё участие, как ведуньи, не понадобится. Я выспросил у твоей мамы всё, а оно вон как повернулось. И потом решил, что Яся тебе всё расскажет. Ловко я сбагрил разговор, да? Малодушно.

― Я сама не лучше. ― Наташа взяла папу за здоровую руку. ― Хотела ещё в первый день сказать тебе, что… люблю Адама, но предоставила ему разбираться.

― Я ещё и поэтому молчал: боялся наговорить лишнего, ― повинился Николай Фёдорович. ― Прости, Наташ, но Адам ― не лучший выбор. Пьёт с годами всё сильней, психует. Ну вот я и сказал это, ― печально улыбнулся он. ― Теперь точно стал дедом с клюкой.

― Адам предназначен мне Небом, ― тихо ответила Наташа и поглядела папе в глаза. Тот всё понял и только кивнул. А она, чувствуя, как в груди ворочается холодный ком под раскаты грозы, спросила: ― Почему Адам лебезит перед тобой? Чуть ли не в ножки кланяется.

― А тебе точно надо это знать? Он и так уронил себя ниже плинтуса в твоих глазах, а сейчас я его окончательно добью.

― Расскажи мне. Иначе я додумаю что-нибудь сама. ― Наташа просто хотела знать, а там будь, что будет.

― Я написал Адаму кандидатскую диссертацию, ― произнёс папа. ― Я, как защитился по орнитофауне зоны затопления Курьинского водохранилища в восемьдесят девятом, уехал работать в Балясну. Там как раз тоже шла речь о постройке ГЭС на Темноводной. Река, сама знаешь, какая. Толком о ней никто не помнит, а размерами она побольше нашей Карасу. Вот я пять лет и проработал в БГУ, честно доцента получил. И тут Адам ― аспирант Ирины Илларионовны. Эта дама возглавляла Департамент природоохраны, пока трагически не погибла в девяносто четвёртом. Дело тёмное, говорят, её убили экоактивисты ― противники Подбалясненского водохранилища.

― Её тело в прошлом году только нашли, ― пробормотала Наташа. ― У нас траур трёхдневный был.

― Так вот Адам, ― продолжил папа. ― Не особо талантливый, не шибко хорошо в универе учился, порою пьющий, но оборотистый, умел деньги в то непростое время для кафедры зарабатывать. Да и мало тогда кто в науку шёл, за всех, кто есть, держались. Вот меня и попросили тихонечко и очень сильно, чтобы я помог парню. Я отчёты проанализировал, гербарий пособирал, определил. В ботанике я не то, что ты, ― он улыбнулся, ― но на уровне Адама сделал. Даже лучше. В общем, не докопаться: водохранилища благодатная тема, а я писал про птиц Карасукской республики, Адам ― по общему экологическому состоянию Подбалясненской области. Он меня очень благодарил, говорил, что по гроб жизни обязан. Теперь вот старается.

― Хороша благодарность ― переспать с дочерью своего спасителя. ― У Наташи упало сердце, стало противно и грустно, будто её вываляли в грязи.

Так вот, что крылось за пресмыканием Адама. Не восхищение, не расчёт на сотрудничество или попытка понравиться, а старая ложь. Страх, что если не будет хорошо себя вести, то Николай Фёдорович сдаст его с потрохами, и отберут у Адама степень кандидата биологических наук. Процедура скандальная и неприятная, но прецеденты есть.

― Спасибо, что сказал, ― вымученно улыбнулась Наташа. Хотелось спрятаться от сокрушённого взгляда папы. ― Я пойду, переварю услышанное. ― Она обняла Николая Фёдоровича и поспешила прочь из лаборатории. Подальше отсюда. Рассказать хоть кому-то о том, что случилось, что в который раз за сегодня рухнул её мир. И поведать об этом она хотела всему миру ― спеть.

Студенты у костра заметно оживились, когда к ним подошла Наташа и резко села с гитарой на чьё-то место. Ушёл во тьму ― назад пути нет.

Хотелось спеть что-то сильное, болезненное, чтобы дорвать душу и больше не страдать. Наташа посмотрела на луну, мелькнувшую на мгновение в разрыве туч, а следом совсем рядом блеснула молния. Под грохот грома холодный грозовой ветер бросил волосы Наташе в лицо, взметнул пламя костра, забросав студентов пеплом с искрами и дымом, и сбил с ветвей ив огоньки-духов.

Глубоко вздохнув и проглотив слёзы, Наташа поудобнее перехватила гитару. Давненько она не играла, но пальцы вспомнили аккорды, и вот со струны сорвалась мелодия. Чёткая, чуть приглушённая и монотонная, она повторялась раз за разом, а Наташа всё играла. Тряхнула головой, всхлипнула и ускорила темп, вкладывая в песню боль, печаль и разочарование:

― Он шёл ночною,

порой ночною

за тёмной рекою,

за быстрой водою.

Не знал укора,

не знал покоя,

за жёлтой луною,

за ней, вороною.

Все притихли и слушали Наташу, а она чувствовала себя белой лошадью из кельтской легенды, переносящей их души из реальности в другой мир. Её тоже перенесли, только не спросили, хочет ли она. И она не спросит. Но предупредит песней.

― Пришёл желанный,

ушёл постылый,

чужая рана его томила,

чужая слава его манила

туда, где ходила

ночная кобыла. ―

В этой строчке был весь Адам. Желанный и любимый, такой теперь незнакомый. О, как хотелось явиться ему в образе вороной кобылы на перекрёстке дорог с пасеки и спросить, что же теперь делать!

― Честного не жди слова,

я тебя предам снова.

Не ходи,

не гляди,

не жди,

я не твоя отныне. —

Слова под ставшую быстрой и мстящей, откровенной, мелодию лились сами собой. Кто ещё был нечестным из них? Наташа, которая слишком поздно призналась, что хочет, или Адам, молчавший обо всём остальном?

― Верить мне — мало толку,

не грусти дорогой долгой,

не смотри назад с тоскою,

не зови меня за собою. ―

И верно: куда звать? Зачем? Столько дорог было за последнее время, и все они только ломали.

Проигрыш лился далёкими степями и путями, а Наташа видела себя ведуньей. Порождением Матери-Земли. Великой Деметры у древних греков. Той, чьим священным животным была ночная кобылица. Ипостась страстной любви и смертельной кары одновременно.

― Срезал дорогой

высокий стебель,

смотрел себе под ноги

и видел небо,

холмы кострами

объял золотыми

и, глядя в пламя,

шептал её имя. ―

Она видела Адама в свете костра. Кажется, они все прожили до этого дня тысячу жизней. Видела себя ― нагую, с конскими хвостами в волосах, бежавшую ночью по дороге.

― Искал кобылу,

нашёл кобылу,

как ночь сулила,

весна молила.

Пружинил силы

сквозь мрак ревнивый,

связал кобылу её же гривой.

Ночные жрицы Деметры носили одежду, сплетённую из чёрного конского волоса, и любой мужчина мог возжелать их. Вот только ему предстояло разорвать голыми руками их одеяние. Страсть, безумие и сила. И Наташа чувствовала, что в той далёкой ночи Адам разорвал её одежду. Как сейчас ― сердце.

― Весна хмельная,

весна дурная,

зачем ты вела

до последнего края?

Уделом смелых

зачем пленила,

что ты наделала,

что натворила! ―

Ночные жрицы не звали на помощь и дарили неудачникам быструю смерть. Удар заколкой под лопатку и поцелуй. Вот кто были настоящие ночные кобылы.

― Над жребием сильных,

над древней страстью

нет — нет — нет —

он был не властен.

Река забыла,

луна простила,

кого сгубила

ночная кобыла.

Больно и до слёз. Наташа играла, не замечая никого. А в следующий миг подняла глаза и увидела того, кто много лет назад в её воспалённом воображении повстречался с ночной кобылой, а здесь и сейчас ― с ведуньей-ветром.

Адам стоял за спинами студентов вдрызг пьяный и смотрел на Наташу удивительно осмысленным взглядом. Его отросшие волосы трепал ветер, а в глазах отражалось пламя костра. Гроза приближалась, и тут разгорячённого Наташиного лица коснулись первые крупные капли. Потянуло стылым речным ветром, хвоей и листвой, запахло озоном.

А Наташа доигрывала мелодию и смотрела на Адама не в силах прекратить и шагнуть к нему. Едва последние ноты затихли в надвигающемся шквале, как дождь усилился. Адам развернулся и направился нетвёрдой, но быстрой походкой в свой домик, где тут же рухнул на руки Романова и Баринова.

Струи небесной воды стекали по Наташиным плечам. Мелькнула мысль, что надо убрать гитару, пока не намокла. Пошатываясь, точно сама была пьяной, Наташа кое-как уложила гитару в чехол и повалилась на кровать. Домик сотрясался от раскатов грома, сверкали молнии, а дождь зарядил с утроенной силой, точно силился смыть биостанцию в реку.

Обрывочные нечёткие сны мучили Наташу. Ей снились ветер, кобылы, золотые жилы, россыпи малахита и залежи меди, вороньи крылья и вопли. Крики ужаса, разрывавшие сердце и терзавшие слух, заставлявшие душу скрутиться в тугой ком. А когда Маргарита Алексеевна и Ярослава Ростиславовна, распахнув дверь, унеслись куда-то, Наташу подбросило. Подорвало, точно на мине. Потому что страшная реальность поразила: крики ей вовсе не снились.

Не чувствуя ног, она выскочила под ливень и понеслась следом за старшими женщинами, из-под подошв которых летели брызги воды. Потому что дурным и страшным голосом, точно его тащили в посмертье злые духи, кричал Адам.

Наташа обогнала Громову, растолкала всех, кто толпился в домике с фонариками и свечами, и увидела то, от чего душа ушла в пятки, а звуки стали приглушёнными из-за стука крови в ушах.

Адам сидел на кровати и смотрел перед собой пустыми побелевшими глазами. Но ничего не видел.

Глава 26. Время собирать камни

― Да что за айнова болэзнь?! ― Ярослава погрозила небу кулаком с зажатым в нём черёмуховым посохом. Точнее, потолку, за которым с хмурого беспросветного свода второй день лил дождь. ― Нэ пойму!..

― Ой, великая шаманка не может вернуть зрение алкоголику, который ослеп от дешёвой водки! ― саркастично протянул Адам. Не будь он незрячим и пациентом Ярославы, она бы ему врезала.

― Рот закрой, а то кут вылэтит! Нэ забэрёшь потом, ― буркнула она, поводя плечами, онемевшими под тяжестью кам кеби. Обычно шорские шаманы не облачались во время лечебных камланий, но без туура и обрядового костюма у Ярославы ничего не вышло. С ними, впрочем, тоже.

― Что? ― с горечью откликнулся Адам, неловко повернувшись на звук и глядя жутковатыми белёсыми глазами мимо Ярославы.

― Кут ― это душа, ― пояснила она. ― Эё создал Эрлик ― хозяин нижнэго мира, поэтому она ― эго собствэнность. Обычно при болэзни кут забирают злыэ духи, но твой на мэстэ. Никогда такого нэ видэла…

Адам высказал ещё что-то едкое, собирался продолжить, но Наташа, всё это время сидевшая на топчане, застеленном шкурами и служившем Горынычу постелью, взяла его за руку. Адам дёрнулся, буркнул что-то, даже не пытаясь смотреть на Нехлюдову, но через миг сжал её пальцы в ладонях.

Ярослава отвернулась. Ей не хотелось смотреть, как Наташа успокаивает своего истинного, успевшего поистерить, поплакать и пошвыряться бутылками за прошедшее время. Самое ужасное было, когда Адам пытался вырезать себе глаза, уверяя, что катаракту удаляют, и Баринов с Романовым отнимали у него осколки разбитого зеркала.

А дождь лил как из ведра. Карасу вышла из берегов, и теперь несчастные орнитологи добирались до сетей в ивняке на лодке или в болотниках. Видя страдания студентов, десяток мокрых квохчущих дроздов и пару дохлых московок, Баринов распорядился снять сети. И тут уже вклинилась Лена, мягко, но настойчиво заявив, что не отправит детей хлюпаться в реке: мало ли, что водяной и айны задумали. Поэтому снимали сети её духи, нехотя выползшие из Лося. Ярослава ещё никогда не видела таких несчастных тёсов. Они откровенно чего-то или кого-то боялись, кучковались и старались побыстрей вернуться в тотем.

Единственным, кто худо-бедно справлялся со своими обязанностями, был домовой Горыныча. Поскольку на всю остальную биостанцию сыпались одна беда за другой.

В одну ночь сломались обе лодки, все три запасных мотора-«Ветерка», «УАЗик», «шишига» и спутниковый телефон. За короткий миг «Лосиная Курья» оказалась отрезана от всего остального мира. Тучи гуляли над рекой, наползали с хребтов Подковы, а дождь всё лил, не переставая ни на мгновение. Ни единого просвета, ни тени затишья. Только стена дождя под монотонный, вгонявший в транс стук капель по оцинковке.

― Нэхороший, злой дождь, ― пробормотала Ярослава, закуривая. ― Кто-то нас проклял. Вспоминайтэ! ― Она резко повернулась к Наташе, которая поспешила отстраниться от Адама. ― Кому пэрэшли дорогу в Баляснэ?

― С губернатором одно время собачились, когда он водохранилище хотел строить, ― отозвалась Наташа.

― С Дороховым? ― гаркнула Ярослава.

― Кто у нас ещё губернатор? ― огрызнулся Адам. ― Только не говори, что он тоже… из ваших!

― Эщё как, ― недобро усмехнулась Ярослава. ― Я эго нэ так хорошо знаю, но увэрэна, что он бы вас просто убил. Кто эщё?

― Малюта Яхонтов, ― хрипло произнесла Наташа. ― Мы его «свечной заводик» под угрозу ставим, пока здесь работаем.

― Будь он здэсь, развэял бы вас к айнам собачьим. ― Ярослава поймала Наташин непонимающий взгляд и посмотрела на испуганного Адама, снова глядевшего поверх головы Каргиной. ― Значит, столичных вэдуний мог заставить. Айна возьми! Как забрал у бэдняжэк их посохи, так и вэртит ими, как хочэт!

Ярослава сильней сжала собственный посох. Около метра длиной, вырезанный давным-давно из черёмухи, он передавался от матери к дочери, как символ владения землёй. Знаком, что теперь у места есть хозяйка, и они защитят друг друга. Только вот из Ярославы стражница вышла никудышной.

Все понимали, что Адама надо срочно везти в больницу, а из «Курьи» ― выбираться. И речи не могло быть, чтобы идти пешком. Дорогу размыло так, что они завязли бы в первой же колее. Весь наземный и водный транспорт почил, но оставались духи. Обрадовавшаяся было, Ярослава уже хотела призвать тёсов, но те наотрез отказались вылезать из шедена. Подвывая и перешёптываясь так, что даже на таком расстоянии закладывало уши и болела голова, тёсы бормотали, что с места не сдвинутся, пока он не велит. Духи боялись приближаться к «Курье», страшились кары, которую неминуемо получили бы, нарушив его запрет. И Ярослава с ужасом понимала, что они все вместе взятые, скорее всего, чем-то прогневали Эрлика. Видимо, что-то расстроило его.

Ярослава смотрела на прямые и спиральные линии, расчерчивавшие посох, на кусок бересты, привязанный кендырной нитью с одного края, и вырезанную голову ворона с другого. Из всех Ярославиных байана подле неё остались только духи домашнего очага. Она видела человекоподобные нечёткие фигуры тер-кижилер, окружавших всех, кто был в избе. Они никуда не уйдут, их передала Ярославе мать. Славные они, незаслуженно позабытые, но и могут мало. Дождь не остановят и помощь не приведут. Ярослава дала им сала и масла, достала тряпичных кукол из чемодана, который всегда возила с собой.

Её плеча мягко и неожиданно коснулся ежик-ези. Хозяин двери мягко сунул Ярославе в руки миску с супом. По вкусу фрикадельки напоминали бобра.

Ярослава устало улыбнулась, позволяя сыну Ульгена заплести ей косы. Всё же не зря она возила с собой онгон хранителя жилища, сделанный из бересты.

― А если это всё-таки от палёнки? ― вдруг жалобно протянул Адам. ― Акулята на пасеке всё подряд глушили.

― Почэму мы нэ пошли за помощью к ним? ― всполошилась Ярослава, едва не подавившись супом. Акулятами звали сыновей старого пасечника дяди Гриши Акулова, который из-за болезни редко наведывался в свои владения.

― Они уехали ещё позавчера! ― огрызнулся Адам. ― И меня на своём «ЛиАЗике» до биостанции подбросили.

― Сами бы вы не дошли. ― Ярослава повернула на голос дочери и увидела Инессу, забежавшую в избу. С её дождевика ручьём стекала вода. Длинные русые волосы промокли, а серые глаза горели азартом. ― Это ведь может быть органическое поражение, Ярослава Ростиславовна? Я бы осмотрела Адама Евгеньевича, всё же два курса отучилась в меде.

― По пьянкам-гулянкам? ― недоверчиво оглядела дочь Ярослава.

― Я даже повышенную стипендию за хорошую учёбу получала, ― огрызнулась Инесса. ― Веселилась ночью. Поэтому погляжу, что тут, пока Романов и Горыныч чинят лодку.― И она деловито прошествовала к топчану, где скорчился со страдальческим и злым видом Адам.

Ярославу качало, словно берёзу на ветру, от жалости до ненависти к нему, поэтому она просто наблюдала, как Инесса бесстрашно села напротив Антонова и достала маленький карманный фонарик. А ведь смотреть в его мутные глаза было жутко даже Ярославе.

― Такое чувство, будто эту глаукому никогда не лечили, ― произнесла Инесса. ― Будь у вас катаракта, она бы только зрачок забелила, а тут вся радужка поражена! Вы же лечились? Не подорожник прикладывали?

― Стоило бы приложить подорожник: больше пользы было бы, чем от вас, ― дёрнулся Адам.

Ярослава затянулась так, что щёки соприкоснулись изнутри. На неё Антонов мог вылить хоть ушат помоев, но вот Инессе гадости говорить она не позволит.

― Тэбэ бы благодарить научиться, ― произнесла Ярослава, вставая и увлекая дочь в сени. ― Инэсса, нэ сэрдись на Адама Эвгэньэвича.

― А чего злиться, когда он прав? ― Дочь подняла на неё воинственный взгляд серых глаз. ― Толку от меня нет. Ни дара, ничего. Вот только я в этом не виновата! ― Она отвернулась, но Ярослава заметила на кончиках её ресниц слёзы.

― Конэчно, нэ ты. В том, что у тэбя нэт силы, виновата я. ― Ярослава произнесла это и застыла, не в силах поверить, что, наконец, произнесла то, что камнем висело на душе вот уже десяток лет.

― Ты? ― Инесса сморгнула слёзы и недоверчиво поглядела на мать. ― А ты-то тут причём?

― Я тэбэ выбрала такого отца. ― У Ярославы пересохло в горле. Она никому не рассказывала о том, что было. Даже матери. Догадывалась, что Айнура что-то подозревала, но даже на смертном одре не расспрашивала, от кого дочь родила наследницу. ― Мы познакомились лэтом двухтысячного года на сэвэрэ нашэй рэспублики. И я почуяла в нём вэликую силу. Дрэвнее и могучее зэмноэ колдовство. Силу воды, воздуха и молний. Я думала, что он ― подходящий кандидат. По повэрью, зэмные колдуны напитывают вэдуний силой. У мэня нэ вышло.

― Мой отец из подий? ― пробормотала Инесса. ― Они же скрытные черти, я вот ни одного не видела.

― Видэла, ― покачала головой Ярослава. Айна, как тяжело было об этом говорить! ― Ты своэго отца видэла. Он в Мамонтовкэ на Ташсу тагарские курганы раскапываэт вот ужэ лэт двадцать. И ты в старших классах с кружком музеевэдов туда эздила.

― Мой отец ― Михаил Александрович? Генрих? ― На Инессе лица не было. Глаза округлились, рот приоткрылся, губы дрожали. ― Он же… он же… он же, айна возьми, алкоголик! Он у нас унитаз заблевал, когда мы жили отрядом в мамонтовской школе. И пежил, не скрываясь, свою Томку ― художницу-аспирантку. Бледная моль… Ты намного круче!

― Я потом подумала, что покусилась на то, что мнэ нэ прэдназначалось, ― печально отозвалась Ярослава. ― Вот и получила наказаниэ. Такоэ мощноэ колдовство нэ могло быть в мирэ просто так.

― Ты просто влюбилась, мама. ― Инесса неловко тронула её за плечо, покрытое расшитым ракушками-каури кам кеби. ― Бываэт.

Ярослава кивнула, а Инесса, поспешно натянув дождевик, ускользнула в водную мглу. Ярослава прислонилась к дверному косяку и закурила, глядя на затянутые хмарью хребты. Часть своих камней она собрала. Теперь предстояло как-то вылечить Адама. Вот только она не представляла, как.

Нехорошее предчувствие разливалось в груди, а перед глазами вставало жуткое свечение ГЭС. Быть может, Эрлик вовсе не хочет, чтобы строительство останавливалось… Или Адама проклял кто-то другой.

Глава 27. Двери Травы

Этот дождь не нравился Рите, казался странным и неестественным. Она видела много дождей: тайфуны на Дальнем Востоке, грозы в Южно-Африканской республике, солёную морось на Таймыре, но та вода, что лилась с неба третьи сутки, нагоняла на неё жуть и тоску. И это было вдвойне странно: грозы и дожди родного Невгорода никогда не вызывали таких чувств.

Поэтому Рита, плотнее закутавшись в старый рыбацкий дождевик, доставшийся от дедушки, вышла из аила и зашагала в домик Баринова. Шерстяные носки давно промокли, и сколько бы она их ни сушила, оставались прелыми и влажными. Радовало, что в «Курье» ещё находились сухие дрова, но студентов, сбившихся кучей в жарком аиле, и это не радовало. Дети напоминали Рите нахохлившихся воробьёв, и она их понимала. Но только крепче сжала в застывших покрасневших руках поднос, на котором стояли тарелка с перловкой, пара больших ароматных щучьих котлет с перцем и стопка гренок. Щуку поймал Генка, а яйца и молоко для гренок то ли Ярослава притащила из ледника, то ли Акулята с пасеки подкинули Адаму.

При мысли об Антонове Рита вздохнула. Мокрые волосы лезли в глаза и завивались, но руки были заняты подносом. За три дня Адам успел по тысяче раз пройти первые две стадии принятия горя. Его бросало из отрицания в гнев, и теперь он отказался выходить из домика, выгнал всех, включая Баринова, считавшегося негласным хозяином жилища, и заперся изнутри на щеколду. Ни ругань Ярославы, ни тихие, на грани слёз, увещевания Наташи, ни обещания Николая Фёдоровича выслушать и всё понять не помогли. Адам просидел в домике всю ночь, не отзываясь на стук и временами матерясь. Оставалось последнее средство: Рита. Почему именно ей всегда выпадало разнимать драки, прекращать ссоры и нести разумное, доброе, вечное?

― Адам Евгенич, это я. ― Рита постучала носком сапога в дверь. Внутри скрипнула старая кровать с панцирной сеткой. ― Я принесла тебе покушать. Котлеты из щучки. Будешь? ― Она говорила так ласково, как только могла. Будто уговаривала Еву поесть такую нелюбимую дочкой брокколи. Или водила в садик на адаптацию. Не давать слабины, разговаривать по-взрослому и мягко.

― Ты будешь меня жалеть, Рита Алексеевна? ― За дверью раздались робкие шаги и шуршание: Адам шарил по стенам, чтобы добраться до выхода. У бедолаги не было даже остаточного зрения в виде различия света и тьмы. Тихо стукнула металлом щеколда.

― Ещё чего! ― вырвалось у Риты. ― Я не психотерапевт.

― Но лучше многих из них. По крайней мере, того, к кому ходил я. ― С этими словами Адам отворил дверь.

Рита осторожно протиснулась мимо него с подносом, стараясь не смотреть в его пустые глаза, напоминавшие сейчас взгляд дохлой рыбы. Адам немного постоял на пороге, вытянул дрожащую руку и поймал на кончики пальцев капли дождя. Улыбнулся особенно болезненно и поспешил закрыться.

Рита глянула на свои руки. Пальцы немного подрагивали, но всё же не так, как бывало раньше, когда она работала по двадцать часов в сутки и не вылезала из лабы неделями. После свадьбы с Женей и декрета тремор несколько отступил, но окончательно никуда не делся.

― Пахнет вкусно, ― произнёс Адам, неловко садясь за стол. Рита пододвинула ему поднос и вилку. На миг их пальцы соприкоснулись, и на лице Антонова появилась гримаса страдания. ― Мне пиздец, Рита Алексеевна. Мне пиздец. ― Он осторожно зачерпнул перловку и медленно отправил порцию в рот. Рите на миг захотелось отобрать у него ложку и накормить, точно маленького ребёнка. Давно она ни о ком не заботилась, а это уже вошло в привычку.

― Да ну ты брось, ― отозвалась Рита. ― Может, это правда от палёной водки. Поедешь к офтальмологу, и тебя вылечат.

― Не вылечат, ― бросил Адам, с остервенением втыкая вилку в котлету. Ожидаемо промахнулся, мерзко проскрежетав по тарелке. Зашипел, отложил вилку и взял котлету пальцами. ― Вот скажи, кому я такой буду нужен? Назначат пенсию по инвалидности и выпнут из Департамента. Из Совета народных депутатов тоже исключат. Дочка меня назад не примет, родители давно умерли, брату я сто лет не нужен, а Нат… ― Он резко замолчал и отвернулся. ― Зачем вы забрали у меня консервный нож!..

― Ну хватит! ― воскликнула Рита. ― Ещё одной попытки вскрыться при мне я не допущу! Молчи, Адам Евгенич, и слушай!

Еву всегда хорошо успокаивала музыка. Мелодия мобиля с динозавриками над кроваткой, заставка «Спокойной ночи, малыши!» и пение Риты. Она пела дочке всякие колыбельные. И настоящие детские, и любимые ею самой композиции. И Ева всегда улыбалась и засыпала. Что в младенчестве, что сейчас. А когда ещё была в утробе и сильно толкалась, тоже успокаивалась от песен.

Рита не знала, какую музыку любит Адам. Поэтому кашлянула и запела первое, что пришло на ум, стараясь выдержать голосом бодрый, чуть грустный, но обнадёживающий ритм:

― Я видел, как реки идут на юг, и как боги глядят на восток. Я видел в небе стальные ветра, я зарыл свои стрелы в песок. И я был бы рад остаться здесь, но твои, как всегда, правы; так не плачь обо мне, когда я уйду стучаться в двери травы.

Она прикрыла глаза, улавливая атмосферу домика. Чувствовала густой запах печенья ― неприкосновенный запас для выходных дней. А ещё ― сырых досок и смородинового киселя, который принесла Адаму.

― Твоя мать даёт мне свой сладкий чай, но отвечает всегда о другом; отец считает свои ордена и считает меня врагом. И в доме твоём слишком мало дверей, и все зеркала кривы; так не плачь обо мне, когда я уйду стучаться в двери травы.

Наверное, не стоило петь эту песню Адаму, уж слишком куплет про отца и мать должен был напомнить ему Наташу. Рита не знала, как складываются отношения у Адама и Николая Фёдоровича, но видела, что последний не очень рад потенциальному зятю, хоть и слова дурного не говорит.

― Я видел в небе тысячу птиц, но они улетели давно. Я видел тысячу зорких глаз, что смотрят ко мне в окно. И ты прекрасна, как день, но мне надоело обращаться к тебе на «Вы»; так не плачь обо мне, когда я уйду стучаться в двери травы.

Рита приоткрыла глаза, тихо промурлыкав мелодию проигрыша, и на миг застыла. Лицо Адама стало почти счастливым, а белые глаза широко распахнулись от удивления.

― Я вижу! ― благоговейно выдохнул он. ― Золотые лучи, как солнце! И голубой! Там что, распогодилось? Ты напротив окна сидишь, Рита? ― Он хотел подняться, но тут его взгляд потух, а уголки губ печально опустились. ― Нет. Показалось… ― Адам со вздохом опустился обратно и отпил кисель, уставившись невидящими глазами в сторону. ― Ты знаешь, какой сегодня день?

― Двадцать первое июля, ― с подозрением произнесла Рита. ― А что?

― И три года со дня смерти моей жены, ― глухо и отрывисто отозвался Адам. ― Я не вспоминал о ней больше полугода. Вообще. Ты не подумай, я любил Элю. Мы с ней прожили двадцать пять лет. А потом она умерла ― инсульт. Я бухал полгода, вообще не просыхал. И если бы не Наташа, спился бы и умер. Ты любишь своего мужа, Рита?

― Люблю, ― коротко ответила Рита. ― А что?

― А то, что я… Наташеньку люблю. ― Адам повернулся к ней, глядя на удивление почти в лицо. ― Представляешь? Как дурак влюбился в ровесницу моей Алёнки! Они ведь даже на одном курсе учились. Веришь-нет, никогда не спал со студентками, даже мысли такой не было. Флиртовали некоторые, бывало, пока я ещё в БГУ работал, но я всем грозил докладной в деканат. А Наташа… Никогда она мне студенткой не была. Только коллегой. И помощницей. Умная, добрая, но палец в рот не клади ― откусит. И что-то у меня в сердце ёкнуло. И больше я её как друга не мог видеть. А уже тогда писал для неё гороскопы. Без подкатов, ты что, так, морально поддержать. Она тогда встречалась с редкостным уродом… Да и я не лучше. Алёнка вообще истерику закатила, что я всего-то через два с половиной года после смерти Эли себе новую девушку нашёл. Дочка и раньше жила отдельно, а теперь только иногда звонит… Я ведь Наташе такой не нужен, правда?

― Вот у Наташи и спроси. ― Рита погладила Адама по плечу и поднялась. ― Я со свиным рылом в калашный ряд не полезу, неблагодарное это дело. Поэтому перестань запираться и просто поговори с Наташей. Лучше будет в сто раз.

Рита вышла из домика, с облегчением не услышав стука щеколды. Быть может, Адам внемлет её словам. Ведь чем скорее он поговорит с Наташей, тем легче будет им обоим. Рита знала, как важно вовремя поговорить. А не затягивать на двадцать лет, когда по всем раскладам должно быть уже поздно.

Сентябрь, 1996 год, Невгород

Рита стояла, опершись ладонями о бортик ванны, и ревела в три ручья, подвывая и хлюпая носом, так громко, что порой заглушала шум воды. Она открыла холодную воду до упора, и мощная струя разбрызгивала ледяные капли по пожелтевшей ванне. Старая советская сантехника вот-вот могла слететь: Рита слышала тяжёлое гудение труб, а кран сотрясался от напора.

Но сейчас ей было плевать, что будет, если кран сорвёт, и она затопит квартиру и соседей. Плевать. На всё плевать.

Она устала играть роль улыбчивой скромной девочки-отличницы, устала быть душой компании, вдохновлять, дарить надежду и успокаивать. Потому что за всем этим скрывалась разбившаяся при падении райская птица.

Рита хотела снова стать Сирин. Вернуться в благословенный июль и ощутить дуновение тёплого солёного ветра, увидеть приазовскую степь, колыхавшуюся ковылём с огоньками кровохлёбки, почувствовать на плечах сильные мозолистые руки, а на губах ― уверенный поцелуй.

Сердце защемило тоской, желудок скрутило узлом, и Риту стошнило. Она уже блевала сегодня, когда вернулась домой к полуночи: ринулась на балкон и рассталась с бутылкой дешёвого свекольно-красного портвейна, полученного в виде оплаты в прокуренном подвальном рок-баре, куда Рита пришла заливать горе и петь.

И она пела. Виртуозно, будто в последний раз играла рвущие душу композиции, доносившие до слуха видения палаточного лагеря, раскопа со степным слоном и сапфировые глаза самого прекрасного палеонтолога на свете.

Григорян, Цой, Гребенщиков, Высоцкий, Чиж, Шевчук. Все они устами Риты пели о разном и всё об одном ― о любви.

Сотрясаясь всем телом, чувствуя, как предательски дрожат колени, и колотится сердце, Рита опустилась на пол. Она уже сунула голову под воду, и мокрые волосы, неровно подстриженные студенткой-парикмахершей, которой надо было на ком-то тренироваться, липли к голове. Длинных кос у Риты больше не было.

Мелькнула мысль, а что скажет мама, когда вернётся с папой с дачи поутру и увидит дочь: мокрую, пьяную, пропахшую табаком и стриженную. И всё в один день.

И снова ― плевать. Мама, скорее всего, ничего не скажет, а папа принесёт огуречный рассол и будет выговаривать, что не пристало полковничьей дочке пить бурду по кабакам. А если так хочется выпить, пусть Рита скажет, он сам нальёт ей пятьдесят грамм пятизвёздочного коньяка.

От мысли о папе стало чуточку легче. Рита даже сумела выдавить кривую улыбку. Алексей Громов всегда умел поддержать любимую дочь. А Рита хотела быть любимой ещё для одного человека.

Перед внутренним взором предстал Евгений Лащенко ― саркастичный, уставший, ненавидящий в начале и страстный, нежный в конце летней геологической практики.

Рите было всего восемнадцать лет, а казалось, что она прожила долгие годы и сгорела, подобно фениксу, но не спешила подниматься и заново лепить себе крылья из пепла и учиться на втором курсе на геолога.

Тошнота снова подкатила к горлу, и Рита склонилась над ванной. Душу кольнул стыд: кажется, она заблевала с балкона герани соседки снизу. Тётя Клава утром будет причитать, но не подумает на дочку полковника Громова и кандидата культурологии Светланы Николаевны. Только не на Риточку.

Дыхание понемногу выровнялось, слёзы закончились. Рита осторожно прилегла на пол на вязаный коврик: уходить далеко от ванны она опасалась. Кафель холодил спину, но почки простудить Рита не боялась. Лёжа и чувствуя, как желудок ворчит горлу что-то непонятное и перекатывает по пищеводу комок желчи, она подумала, что, кажется, ни разу не усомнилась, что тошнота вызвана плохой выпивкой, а не чем-то другим. Например, беременностью.

Рита усмехнулась. Она, быть может, в какой-то степени была бы и рада, но Евгений Николаевич, нет, просто Женя, всегда был тщателен и доставал презервативы из воздуха. Рите иногда казалось, что он устраивал шмон у её однокурсников, забирая награбленное.

― Какая же я дура! ― пробормотала Рита. Вязкий привкус обволакивал язык, разговаривать самой с собой было странно.

Она не знала, почему не позвонила Жене. Вернее знала, но боялась самой себе признаться, что бесстрашная Ритка-Два-Стакана чего-то испугалась. Того, что позвонит, а на том конце провода её не узнают.

Что встретится с Женей и поймёт: они ― совершенно разные люди. В поле восемнадцать лет разницы в возрасте не пугали Риту, а сейчас она понимала, что это ― целая жизнь для неё. Или окажется, что таких Рит у Евгения Лащенко целый взвод.

А больше всего Рита боялась разочарования: она понимала, что изоляция, дух свободы, воли во широком поле срывали с людей маски и стирали налёт цивилизации. Но в городе все снова начинали играть роли, и разница в образах могла напрочь убить то, что разгорелось в сердцах, точно степной пожар. А такого разрыва она бы не пережила.

Перевернувшись на бок, Рита посмотрела под ванну. Темнота под чугунным днищем всегда манила, казалось, в ней жили либо тайны, либо чудовища. В каком-то ужастике некое чудо-юдо вылезало из подобного места. Рита усмехнулась: к ней эта нечисть точно не полезла бы. Задохнулась от запаха перегара.

Июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

Наташе было страшно. Даже нет, ей было охренеть как жутко и грустно. Глядя сквозь окно нового домика на бесконечный дождь, она нутром чувствовала, что этот ливень не несёт ничего хорошего. Ярослава Ростиславовна ходила мрачная и шёпотом ругалась на шорском, но Наташа неожиданно её понимала: та костерила трусливых тёсов. Они почему-то отказывались ей помогать, и это пугало Каргину.

В домике Баринова, стоявшем напротив нового, распахнулась дверь, и наружу вынырнула Маргарита Алексеевна. Наташа прислонилась горячим лбом к стеклу. У Громовой получилось. Она сумела поговорить с Адамом. Быть может, теперь и Наташе удастся. Она успокаивала Адама, как могла, когда Ярослава Ростиславовна безуспешно пробовала его вылечить. А потом он психанул, и всё пошло прахом.

«Кому пэрэшли дорогу в Баляснэ?»

«Значит, столичных вэдуний заставил».

Слова Каргиной крутились у Наташи в мыслях снова и снова. Что-то в них было, то, что отзывалось в сознании липким первобытным страхом. Ужасом от того, что сейчас она смотрит на дело рук своих.

Наташа подскочила так резко, что у неё закружилась голова, а перед глазами замелькали мушки, превращаясь в жуткий чёрный смерч. Сердце холодным комом билось о рёбра, а в воспоминаниях, словно наяву, всплыла недавняя сцена в «УАЗике» на обратной дороге в «Курью».

Злой, как чёрт, Адам, ругающийся на чём свет стоит. Он уже совсем не видел берегов, готов был срываться на всех и вся. Всё было неправильно, все его достали. А Наташу жгли калёным железом злость и обида. Всё было так хорошо, а за мгновение рухнуло. Неужто Адам её никогда не любил? А она его?

Как будто заново переживая те злополучные мгновения, Наташа видела, как упал её гербарный пресс, а Адам выкрикнул:

― Да чтоб глаза мои вас всех не видели!

А она подалась вперёд и в ярости ответила:

― Всё, как вы скажете, Адам Евгеньевич! То, что надобно, видеть не будете, а то, что не надобно ― да!

Наташа застыла, не в силах шевельнуться. Тут же вспомнились слова Катерины, в самый первый день пожелавшей, чтобы яхонтовцы провалились под землю вместе со своим золотом, и то, как бурно отреагировала на это Ярослава Ростиславовна.

Неожиданно хлопнула входная дверь, и в домик завалилась Каргина. Словно почувствовала, что Наташа о ней вспомнила.

― Что с тобой? ― С мокрых чёрных кос Каргиной капала на коврик вода. Будет ли она такой обеспокоенной и заботливой, когда Наташа скажет ей о том, что произошло? ― Эй! ― Она уже ринулась вперёд, но Наташа произнесла:

― Я знаю, что случилось с Адамом Евгеньевичем. Он сказал во время ссоры, что лучше бы его глаза нас всех не видели. Я ему в сердцах ответила, что будет всё, как он скажет. ― И, не отрывая взгляда от расширившихся чёрных глаз Ярославы Ростиславовны добавила: ― Это я прокляла Адама.

Глава 28. Ведовские проклятия

— Наташа! Ты соображаэшь, что ты натворила?! — Каргина наступала, а Наташа была не в силах шелохнуться. Она физически ощущала злость, ярость и понимание шорской шаманки. Черты лица Ярославы Ростиславовны заострились, и без того чёрные глаза потемнели. Сейчас она выглядела как оживший менгир, преследующий нерадивого путника на пустынной хакасской дороге.

— Я-ярослава Р-ростиславовна. — Наташу трясло. Она не ждала, что Каргина пожалеет её. Просто хотела как-то помочь Адаму. — Я же не совсем ведунья. Почему проклятие подействовало?

— Ты виновата в том, что Адам сэйчас слэпой сидит! — Каргина погрозила Наташе кулаком. — Силу вэдовского проклятия нэльзя нэдооцэнивать. Это такая мощь, что дажэ сама вэщая нэ можэт вэрнуть свои слова. А вот бумэранг к нэй прилэтит! Айна возьми, почэму я раньшэ с тобой нэ поговорила! — Ярослава Ростиславовна скинула дождевик с сапогами и опустилась в глубокое мягкое кресло. Закурила и уставилась в стену.

— Я бы вам всё равно не поверила, — хлюпнула носом Наташа. За последние дни в «Курье» она выплакала слёз больше, чем за годы жизни в Балясне. — Что же теперь делать? Что нас ждёт? Меня и… Адама.

— Что ты знаэшь о проклятии Гиблово? — вдруг произнесла Каргина.

— Э-э… Гиблово? Вы про особняк Берзариных? — Наташа растерялась, а когда Ярослава Ростиславовна раздражённо кивнула, продолжила: — Я вообще-то городскими легендами не очень увлекаюсь. Но Алёнка Антонова мне в универе все уши прожужжала. Она говорила, что графья Берзарины были чернокнижниками. А потом у графского сына случился какой-то конфликт с сельской травницей. Она навела на него порчу, а он приказал расстрелять её и закопать у ручья. Алёнка говорила, что Григорий Берзарин гадом был.

Перед глазами точно наяву встал Гибловский парк и гигантская телебашня. И прекрасный особняк из когда-то белого, но потемневшего от времени мрамора, казавшийся реликтом, немым укором новостройкам, обступившим парк. Два века назад граф Афанасий Берзарин выстроил особняк вдалеке от центра растущей Балясны. Афанасий был большим поклонником античности и передал эту любовь сыну Григорию, известному на весь город ловеласу и авантюристу. О том, что творилось на закрытых балах, где главным украшением служили крепостные крестьянки, лучше было не думать. Так же, как не пытаться мысленно прикинуть, сколько младенцев и попорченных, убитых горем девок упокоилось на дне Неприкаянного ручья неподалёку от особняка. Наташа видела портрет Григория Берзарина в Двадиаковской галерее, и взгляд его белёсых сорочьих глаз, надменное выражение чертовски красивого лица навеивали нехорошие мысли. Поделом, что графского сынка сгубила эпидемия испанки.

Сейчас в особняке располагался музей, в который Наташа так и не сходила, хотя Алёнка не раз звала. Наташа усмехнулась: сейчас Алёнка пригласила бы её максимум к Неприкаянному ручью. Да и музей находился на грани закрытия — Малюта Яхонтов крепко вцепился в идею парка развлечений на месте старого особняка.

— А старуху с голубыми глазами ты там никогда нэ видэла? — Каргина внимательно смотрела на Наташу, вынырнувшую из раздумий. А когда та покачала головой, произнесла: — А я видэла. Когда я только приэхала в Балясну, то никого там нэ знала. Дикая дочка гор. А профессор Памятов помог мнэ освоиться. Знаешь, что надо сдэлать, чтобы мэсто открылось тэбэ? Узнать эго историю. Прожить эго прошлоэ вмэстэ с ним. Пройти по эго слэдам. Вот я и попросила Михаила Ильича рассказать мнэ о паркэ Гиблово. А Михаил Ильич всэгда был увлэчён Бэрзариными, даже живёт рядом с парком. Дрэвний и могучий род стрибогов, сгинувший в нэбытьэ. Догадываэшься, что с ними случилось?

— Та порча была ведовским проклятием? — севшим голосом отозвалась Наташа. — А травница — ведуньей?

— Да, — медленно кивнула Ярослава Ростиславовна. — Знамэнитая гибловская вэдунья Аграфэна Столэтова. Раньшэ сэлэниэ называлось Грибово, было щэдрым на урожай и заповэдным. — Каргина поглядела прямо Наташе в глаза, и та ощутила, как на мережке отзывается зычный голос Ярославы Ростиславовны: — Михаил Ильич рассказывал, что по воспоминаниям друзей Григория, Аграфена была его возлюбленной.

— Но ведь союз колдунов и ведуний запрещён! — мысленно воскликнула Наташа, удивившись собственной мелодичности.

— Так это говорят дички, — усмехнулась Ярослава Ростиславовна. — От других балясненских колдунов Григорий свою Аграфену прятал. А от Верховного Шабаша — тем более. Но не о том речь. Приворотом, лаской да доброй волей Григорий соблазнил Аграфену. Хотел, чтобы она родила ему сына. Догадываешься, зачем?

— Шаман шаманов? — В висок стрельнуло, и Наташа поморщилась. Общаться через мережку было странно. Вместе с голосом Каргиной она слышала завывание ветра, видела смазанные картины гибловского парка и мрачные стены особняка Берзариных, словно бы навеки объятые предгрозовыми тучами.

— Да. Аграфена забеременела, но родила дочь. Зная похотливость Григория, неудивительно, что он уже успел заделать кому-то сына. Но Аграфене это помогло мало. Григорий разозлился и выгнал её с новорожденной на мороз. А Аграфена в ответ прокляла его на родильной крови и перстне силы: чтоб пусто ему было навеки, а родным его — хвори лютые.

Каргина неожиданно подалась вперёд и широко распахнула глаза. Наташа даже пикнуть не успела, как мережка заполнилась воспоминанием, ей не принадлежащим. Пустынная парковая аллея, полная луна в небе, выбелившая стены особняка, и невысокий силуэт на ночной дороге.

Аграфена Столетова предстала перед Наташей, как когда-то перед Ярославой Ростиславовной, щуплой, но с прямой и ровной спиной. Седые волосы ниспадали на плечи, в уши были вдеты крупные серьги в виде земляники с чашелистиками. Одета гибловская ведунья была в расшитый сарафан и лапти, в руке держала деревянный посох с навершием в виде головы Велеса. С морщинистого лица на Наташу — Ярославу — строго и изучающе смотрели необычайно яркие голубые глаза. Наташа вздрогнула, вспомнив изумрудно-зелёные глаза бабы Даши.

— Аграфена ведь была возлюбленной Григория и родила от него, — сглотнула Наташа. — Почему теперь она — старуха?

— А ты как думаешь? Собственное проклятие вытянуло из Аграфены жизнь. А потом её добил Григорий. Он вообще был скор на расправу: развеял собственного отца в Битве Ветров. Но на Земле надолго не задержался. Да и, чую, на Небе ему тоже были не рады. Род подобную мерзость не прощает.

Ярослава Ростиславовна хотела сказать ещё что-то, но до Наташи вдруг долетел отголосок, который ей никто явно не собирался показывать. Видение Аграфены вновь вернулось, губы призрака ведуньи дрогнули, и Наташа уловила едва слышное:

— Не по тебе воеводово семя, дочь гор. Два колена ждать будешь, пока молнии до земли долетят.

Наташа бросила взгляд на Ярославу Ростиславовну. Кажется, та не заметила, что Наташа увидела чуточку больше, чем следовало. Или виду не подала.

— Выходит, у меня с Адамом всё не так страшно? — с надеждой спросила Наташа. — Я ведь не состарилась, а его не корчат ужасные боли.

— Нэ так, — уже вслух согласилась Каргина. — Но всё равно хорошэго мало. Вашэ счастьэ, что ты пока нэ полную силу вэдовства знаэшь. Но твои слова ужэ цэль нашли. А вот проклятиэ Анны Самохваловой пока свою цэль нэ поразило. А жаль. — Сухие губы Ярославы Ростиславовны скривились в нехорошей усмешке. — Катэрину молчать призываю, а сама болтаю.

— А кто такая Анна Самохвалова? — Наташа старалась припомнить, говорит ей о чём-то это имя, и решила, что нет.

— Ведунья Колпаковки. — Ярослава Ростиславовна явно решила общаться чистым, без акцента голосом через мережку, поскольку снова зазвучала у Наташи в голове. — Вообще в Балясне всего двенадцать ведовских родов. До недавнего времени считалось, что Столетовы вымерли вместе с Берзариными. С одной стороны это было даже хорошо. Будь у Малюты Яхонтова все двенадцать посохов столичных ведуний, нам бы всем дали прикурить. А так он не рисковал соваться к покойнице. — Каргина помрачнела, но Наташа всё же уловила в её взгляде мрачное торжество и одобрение. — В прошлом году силу обрела наследница Аграфены — Анастасия Столетова. Теперь Яхонтов хочет захлопнуть над ней капкан — получить последний посох. Вот только пока договор между стрибожьми родами Берзариных и Яхонтовых его держит. Ведь в Столетовых, как ни крути, течёт колдовская кровь.

— Зачем ему посохи? Он хочет владеть ещё и силой земли? — Наташа поёжилась. Ей и раньше не особо нравился Яхонтов, хоть лично они и не встречались. Она даже не знала, кого теперь опасается больше — губернатора Дорохова или бизнесмена Яхонтова.

— Да. Обрести полный контроль над чародейской Балясной. Колдовские рода он под себя подмял, а затем перешёл на ведовские. А чтобы никто поперёк ничего не сказал, и свои посохи без проблем отдали, развеял одну из ведуний — Самохвалову. Прилюдная казнь.

— Он развеял ведунью центра? Живую женщину? — Наташа прижала заледеневшие ладони ко рту. Её трясло от страха и непонимания. — И вообще, что такое «развеял»?

— Могу показать. — Выразительное лицо Каргиной стало мрачным. — В обморок не свалишься? Крови не боишься?

Наташа замотала головой, хотя уже ни в чём не была уверена. Что такого хочет показать ей Каргина?

Ярослава Ростиславовна тем временем подошла к трюмо и коснулась кончиками пальцев поверхности зеркала, разрисованного фразами «Курья ван лав», «Курья форева» и обклеенного фотографиями биостанции за разные годы. В тот же миг зеркало пошло рябью, рисунки и наклейки побледнели, и перед Наташей предстала высокая женщина, грозившая кому-то посохом с навершием в виде головы Макоши.

У ведуньи Колпаковки были ярко-зелёные глаза, сверкавшие гневом. Порывы ветра трепали её длинные каштановые волосы. Она кричала что-то со злобой, её красивое с крупными чертами лицо перекосила первобытная ярость:

— Будь ты проклят! Будь ты развеян другим стрибогом Балясны!

В следующую секунду её завертело мощным порывом ветра и отбросило назад. Ветер набирал силу, точно живое существо, а Самохвалову относило всё дальше. Ещё порыв, и ведунья словно растаяла, распалась, оставив на Колпаковской площади длинный широкий след из перемолотых плоти и одежды. В крови и обрывках остался лежать только забрызганный потрохами посох, который подобрал и обтёр рукавом Малюта Яхонтов.

— Он псих! — вырвалось у Наташи, когда она опустилась на кровать. Ноги отказались держать её, в горле стоял ком желчи, а в глазах — слёзы. — Охуевший конченый психопат. Что он сделал с другими стрибогами столицы?

— Поглотил их силу. Забрал перстни, а самих ветрогонов — поработил и превратил в своих тёсов, — сумрачно изрекла Ярослава Ростиславовна. — Поэтому второй стрибог в столице — его самый страшный кошмар. А когда боится такой человек, как Яхонтов, остальным стоит бояться в десять раз сильней.

— Но ведь проклятие ведуньи неотвратимо, — робко произнесла Наташа. — Выходит, беспределу однажды придёт конец?

— Недавно из небытия вернулся Берзарин — потомок сына Григория. Объявился в октябре прошлого года вместе с утерянным перстнем силы и ведуньей Столетовой. Сейчас юный Берзарин не особо тяготит к обладанию колдовским наследством, но жизнь и Яхонтов заставят. Он уже и так засветился перед всеми возможными колдунами, так что в скором времени в Балясне ожидается нехилая заварушка. — Каргина закурила, не забыв вернуть зеркалу привычный вид. — А так да, проклятие обязательно сбудется. Как сбылось твоё.

— Что же я наделала? — прошептала Наташа. Пока они говорили с Ярославой Ростиславовной об Аграфене и Самохваловой, боль и горечь из-за случившегося с Адамом немного отступили. Но сейчас вернулись с утроенной силой, сжав сердце.

— Прокляла по дурости, любви и неопытности, — пожала плечами Каргина. — Бывает. И это страшно. Вообще, поздно уже, Наташа. Сходили бы вы с Адамом в баню — Горыныч растопил свою. Всё лучше, чем слёзы лить и сокрушаться о содеянном.

— Но ведь после двенадцати в бане моются черти, — ляпнула Наташа, поглядев на часы. Она и не заметила, как они с Ярославой Ростиславовной заговорились так, что наступила ночь. А дождь всё лил как из ведра.

— Вам уже ничто не повредит, — улыбнулась Каргина и тронула Наташу за плечо. — Банника только не пугайтесь. Ворчать начнёт — водой плесни и хватит с него. Но вообще он нормальный: Лена всегда была с приусадебной нечистью ласковая, вот они и отвечают взаимностью, если человек приглянется и вежливым будет. А насчёт Адама вот что тебе скажу: я постараюсь связаться со столичными даждями. Они ко всему прочему ещё и искусные врачеватели. И с ведуньями в хороших отношениях. Они могут постараться помочь Адаму. Нам бы только в цивилизацию вернуться…

Наташа кивнула в знак благодарности и, машинально собрав банные принадлежности, вышла из домика. Она видела, что у Адама в комнате горит свет, даже заметила его силуэт, двигавшийся неуверенно, словно марионетка. Она не представляла, как расскажет обо всём этом Адаму. Откроет, что она — ведунья и виновница его слепоты. Конечно, он сам довёл её, но ведь можно было смолчать! Причём им обоим.

Или наоборот, поговорить. Наташа нутром чуяла, что сейчас самое время. Она готова говорить, Адам готов слушать. Словно бы здесь и сейчас должна была решиться их судьба. Адам должен узнать, что именно она прокляла его. Неловко и не нарочно, но всё же.

Наташа вздохнула, утерев тыльной стороной ладони слёзы. Плачь не плачь, а признаться придётся. Как бы тяжело ни было. Она поможет Адаму. Откроется, пусть и рискует потерять его навсегда. И, сделав над собой усилие, Наташа постучала в дверь домика Баринова. Теперь будь, что будет.

Мгновение спустя дверь распахнулась. На пороге стоял Адам.

Глава 29. Откровения

У Наташи из головы вылетело всё, что она собиралась сказать Адаму. Только смотрела на него так, будто никогда прежде не видела.

Надо же, она и подумать не могла, что его всегда коротко подстриженные русые с проседью волосы на самом деле вьются. И сейчас отросшие пряди падали на лоб небрежными колечками, оставляя открытыми невидящие глаза. Адам смотрел поверх головы Наташи, а она продолжала скользить по нему взглядом.

На его кожу лёг сибирский загар, затемнив даже безволосую грудь и плечи. Адам стоял перед Наташей в распахнутой рубашке, и она смотрела на его упругий живот с тонкой полоской волос, исчезавшей за ремнём брюк. Цеплялась взглядом за крепкую шею, ключицы и маленькие тёмные соски.

Адам не брился несколько дней, и теперь его щёки и подбородок покрывала щетина. Наверняка колючая: Наташе ещё не доводилось целовать его небритого. Да и доведётся ли теперь?

― Не могу найти сигареты, ― со смущённой, почти виноватой полуулыбкой произнёс Адам. ― Ты не знаешь, где они?

Момент прилива нежности распался. Наташа решительно переступила порог, шагнула к Адаму и от души залепила ему пощёчину.

― Вот тебе твои сигареты! Вот! ― Она сжала пальцы так, будто хотела его придушить, а в следующий миг прильнула к нему всем телом. Адам поймал её в объятия, на миг прижал к себе, а затем коснулся цепочкой осторожных поцелуев её шеи и губ.

― И не надо сигарет. Не покурю ― здоровее буду. ― Губы Адама тронула изломанная печальная улыбка. ― Хотя теперь всё моё здоровье псу под хвост. И зачем я тебя целую, Наташенька? Зачем?

― Скоро я задам тебе этот вопрос, ― тихо выдохнула Наташа, комкая в ладонях ворот рубашки Адама и тут же его разглаживая. На его щеке алел след от её ладони, и Наташе было неловко, что дошло до такого. ― Ты недели две уже не был в бане. Пойдём? ― Она провела тыльной стороной ладони по его волосам, цепляя кудряшки, то наматывая их на дрожащий палец, то раскручивая.

― Я слышал, что Горыныч затопил баню, ― произнёс Адам. ― Не хочу создавать очередь… ― Он прикрыл глаза и отвернулся, словно не хотел, чтобы Наташа на него смотрела.

― Все уже помылись, мы последние, кто остался. ― Она взяла его лицо в ладони и мягко, но настойчиво повернула к себе. Заглянула в побелевшие глаза и едва коснулась поцелуями полуприкрытых век. ― Я с тобой пойду. Помогу.

Только в тёплом предбаннике Наташа поняла, как замёрзла и устала за последние дни. Из парилки вырывался обжигающий воздух, а Наташа стояла в дверях, едва осознавая, что жар не стоит выпускать, а с банником надлежит поздороваться. Всё же они с Адамом пришли мыться ночью да в третью смену ― собрали комбо из всего, что хозяин бани не любит.

«Доброй ночи, дядюшка! ― Наташа решила обратиться к нечисти по мережке, чтобы не смущать Адама, который раздевался на лавке. ― Пусти нас помыться, погреться, пожариться, попариться».

«Ночи доброй, соседка! ― раздался в голове глухой ворчливый голос. Наташа осторожно заглянула в парилку и увидела выглядывающее из-за печки маленькое косматое существо, похожее на Дядюшку Ау из советского мультика. ― Коль попросились ― проходите». И скрылся из виду.

Наташа облегчённо вздохнула, покосилась на Адама и принялась раздеваться, расстёгивая рубашку неожиданно непослушными пальцами. Из нагрудного кармана выскользнул и упал на влажный пол блистер с противозачаточными таблетками.

По привычке обернувшись к Адаму, Наташа ругнулась про себя: конечно, он ничего не видел. Она подняла блистер. Целый. В груди разлился нехороший холодок, а мысли лихорадочно забились. К своему стыду, Наташа совершенно не помнила, когда закончила прошлую упаковку. И пила ли таблетки в последние дни вообще.

«Месячные прошли меньше недели назад, ― подумала она, закидывая в рот таблетку и стараясь успокоиться. ― Даже если пропустила одну-две штуки, ничего не будет. Да и не факт, что сейчас мы переспим. Скорее, разойдёмся, как в море корабли. Всё будет нормально». С этой мыслью она взяла банные принадлежности ― Адам свои унёс в пакете, и шагнула в парилку, притворив за собой дверь.

В первые мгновения Наташе казалось, что она сейчас задохнётся. Влажный жар окутал её, расслабил и заставил деловито отправиться за ковшиком и тазиком. Наташа тихонько подсказала Адаму, где горячая вода, а где ― бочка с холодной. И едва не ахнула, увидев, как банник прищёлкнул пальцами, наполнив тазы и ей, и Адаму. Наташа слышала о баннике в основном плохое и была приятно удивлена. Видимо, как и говорила Каргина, Наташа и Адам баннику приглянулись.

Удивительно, но Адам не стал ворчать и удивляться неожиданно наполнившемуся тазу. Растерянно пошарив вокруг и пошуршав пакетом, он вытащил мочалку и мыло.

У Наташи ёкнуло сердце. Она пришла помочь Адаму. И сказать правду. Но если после её откровения что-то пойдёт не так, а она была уверена, что так и случится, то Адаму придётся мыться вслепую. И банник ему вряд ли поможет.

Тихо вздохнув и стараясь унять неожиданную дрожь в согревшихся пальцах, Наташа взяла свою мочалку, намылила её и мягким прикосновением показала Адаму, что будет сама его мыть. Она не могла говорить: слова развеялись в мыслях, осталась только нежность и непроходящая тоска, что всё это ― конец. Не начало конца, а тот самый несчастливый финал, который обычно выпадает ведьмам в сказках.

Наташа едва натёрла шею и плечи Адама, как он взял свою губку и уверенно, но нежно провёл по её спине, переходя на руки. Наташа коротко выдохнула и закусила губу. Жар парилки смешивался с её собственным, который полыхал костром внизу живота.

Адам тёр её пахнущей земляникой губкой, а Наташа млела и старалась не отвлекаться. Прошлась по его рукам и бёдрам, стараясь не цепляться взглядом за возбуждённый член. Капнула чуть шампуня Адаму на голову и с наслаждением зарылась пальцами в отросшие кудри. Плеснула водой, убирая густую душистую пену, и постаралась не растерять остатки контроля, когда Адам начал широкими уверенными движениями смывать пену уже с Наташиного тела. А когда он тихонько попросил у Наташи шампунь и повернуться, она почувствовала, что ноги её не держат.

Наташа присела на лавку, пока Адам мыл ей голову, перебирал локоны и массировал кожу. Зажмурилась, пока он ополаскивал её волосы и, не сдержавшись, откинулась назад, коснувшись голой спиной горячего живота Адама.

Он в ответ мягко развернул Наташу к себе и уже хотел поцеловать, но она нежно, но настойчиво положила руки ему на плечи и произнесла:

― Пожалуйста, выслушай меня сначала. А потом уже реши, хочешь ты меня поцеловать или нет.

― Что не так, Наташенька? ― Адам по привычке поднял на неё взгляд, но ничего не увидел, и только опустил глаза. ― Говори, хуже уже не будет.

― Не спеши с выводами. ― Наташа глубоко вздохнула. ― Ты ослеп из-за меня. Я прокляла тебя в «УАЗике», когда пожелала, чтобы твои слова сбылись. Про то, что лучше бы глаза твои нас всех не видели. Я ― ведьма, Адам. Ведунья Низкого кряжа, как моя бабушка. А моя мама… тоже ведьма, только немного другая. Ты полгода встречался с ведуньей. Вот.

Она отвернулась, не в силах смотреть на Адама. И никак не ожидала услышать тихий ответ:

― Я сам виноват. Нет противника страшнее, чем союзник-идиот, правда?

Наташа от удивления и непонимания потеряла дар речи, а Адам продолжал, не пытаясь даже посмотреть на неё:

― Я вёл себя, как скотина последние три недели. И понимал, что уже не могу показывать тебе такого Адама, каким был на Новый год. Я не притворялся, нет! Ты что! Я просто… не умею держать себя в руках. И думал, почему ты до сих пор со мной. Ты ― мировая девушка, Наташа. Но из-за прошлых неудач в отношениях выбрала меня ― меньшее из возможных зол. От безысходности. И пока у нас всё печально. Из-за меня. Потому что такие, как я, меняются только в сказках.

― Ведуньи тоже бывают только в сказках, ― надтреснутым голосом отозвалась Наташа. ― Но я же здесь. Значит, и у такого придурка, как ты, есть шанс. ― И как на духу призналась: ― Кроме Вальки и козла-Егора я встречалась с Мейером. Недолго, до конца универа. ― Она никогда до этого не говорила про те отношения Адаму. Стеснялась, боялась, что он о ней подумает, а теперь решила открыть все карты. ― Это была просто бессмысленная интрижка, ведь у каждой студентки должен быть роман с любимым преподавателем, ― и горько усмехнулась. ― Я думала поначалу, что у нас с тобой будет всё так же. Сомневалась, что к тебе чувствую. Любила или просто уважала? Тогда я не знала. А сейчас… знаю.

― Ты подожди, я ещё не всё рассказал, ― отозвался Адам. ― Ты спрашивала, почему я так общаюсь с твоим отцом. Я побоялся сказать правду. Николай Фёдорович написал мне кандидатскую диссертацию. Собрал в кучу материал и большую часть текста тоже он составил. Я только правки потом вносил, чтобы знать, о чём диссер. Я же никогда не был настоящим учёным. Так, менеджер от науки. Теперь я точно всё сказал. А то, что ты ― ведунья… Я чувствовал, что здесь всё не так просто. Но кем бы ты ни была, я люблю тебя.

― И я-я… люблю… ― Наташе не хватало слов. Сердце колотилось, её потряхивало. Столько всего было передумано и сказано, что теперь Наташа не знала, что отвечать и как реагировать. Но всё равно не стала говорить, что папа рассказал ей о диссертации. Хорошо то, что Адам признался сам.

― Ты спрашивала про переезд в Карасукск, ― продолжил Адам. ― Здесь твой дом, твоя семья и родина. Давай переедем. Я… инвалидность и тут оформлю…

Наташа чувствовала, что Адаму больно и страшно об этом говорить. Поэтому произнесла:

― Мы тебя вылечим. Ярослава Ростиславовна сказала, что в Балясне есть колдуны-дажди, они отличные целители. Они помогут тебе. ― Она старалась говорить уверенно, а у самой при мысли о возвращении в столицу тряслись поджилки. Наташа боялась Яхонтова. Того, что он мог сделать с теми, кто встанет у него на пути. Как уже сделал с Анной Самохваловой. ― Поэтому, мы уедем в Балясну. Вместе. ― И Наташа подалась вперёд, нежно погладила Адама по щеке и поцеловала. Прильнула губами, точно в первый ― или последний, раз, касаясь кончиками пальцев его полуприкрытых век и скул.

Это было настолько нежно, страстно и чувственно, что у Наташи не хватало сил, чтобы мыслить. Хорошо хоть успела подстелить шенилловый коврик, на который Адам бережно опустил её, придерживая за талию и плечи, не прекращая при этом целовать.

Наташа обнимала его, проводила по плечам и спине, сжимая в ладонях ягодицы. Адам на ощупь ― да зрение здесь было и ни к чему, устроился между её ног, лаская и расслабляя. Наташа млела и едва сдержала стон, почувствовав, как Адам медленно и уверенно заполнил её всю без остатка.

Каждое его движение она ловила, словно волну, покачиваясь в неге и ощущая, как сердце понемногу отпускают стальные оковы неуверенности. Словно впереди впервые за последние недели засиял свет. Густой, заливающий всё кругом, затопляющий до краёв от самого дня.

Адам был удивительно чуток и трепетен. Двигался не спеша, растягивая удовольствие, зарывался лицом во влажные Наташины волосы, а с его губ срывались стоны и неразборчивое бормотание. Что-то ласковое и не требующее понимания. Всё ощущалось на уровне чувств.

Наташа едва не застонала в голос, когда Адам ускорился, и в этот миг на мережку откуда ни возьмись ворвалось перепуганное и чужое:

«Прогневался!.. Притащили!..»

Краем глаза она заметила, как банник сиганул за печку, опрокинув таз, с грохотом полетевший на пол, и тут Адам кончил. Замер, прижавшись к Наташе, протяжно и счастливо выдохнул ей в шею.

Наташа прижимала его к себе, слыша и чувствуя стук его сердца. Наслаждение мешалось со страхом: что-то было не так. Обнимая Адама, она приподнялась и глянула в низкое запотевшее окно.

Сердце будто остановилось. «Лосиная Курья» была объята голубым пламенем.

Глава 30. Полуночные гости

Всё произошло так быстро, что Рита не успела испугаться. Понять, что случилось, тоже.

Она засиделась после бани до поздней ночи, заполняя полевой дневник. Полезный навык, который ещё на первом курсе вдалбливал им грозный Евгений Николаевич. Хоть он и не был педагогом от слова совсем, советы всегда давал дельные и приучал к профессиональной аккуратности.

Волосы после душа распушились, едва касались плеч, а Рита сидела с ноутбуком в глубоком кресле, поджав под себя ноги. В буржуйке горел огонь, а Ярослава похрапывала на своём надувном матрасе. Наташа была в бане с Адамом: Рита видела, как Нехлюдова вела под руку ослепшего возлюбленного.

Берёзовые поленья треснули, дверца распахнулась, и искры посыпались из печки. Рита вздрогнула, а в следующий миг пламя погасло, словно проглоченное чем-то. Или кем-то.

Рита застыла в кресле и через мгновение вздрогнула: что-то с силой стукнулось в окно, а Ярослава выгнулась дугой и страшно застонала.

С гулко бьющимся сердцем, прихватив на всякий случай топор, Рита приоткрыла дверь. По крыльцу процарапали когти, и в проём ворвалась растрёпанная чёрная ворона. Растопырив крылья, с которых капала вода, открыв клюв и часто-часто дыша, ворона проскакала по домику, заметалась, а Ярослава забилась, точно в судорогах. Из её рта вырывались нечленораздельные звуки, а ворона хрипло и истошно каркала, глядя на Риту… умоляюще?

Не отдавая себе отчёта, Рита бросилась к вороне и поймала её. Птица неожиданно покорно далась в руки. Рита пригладила взъерошенные перья, и тут в домике погас свет. Даже угли в буржуйке перестали тлеть, а в тихом булькающем клёкоте вороны Рита, не понимая, что происходит, отчётливо расслышала:

― Помоги мнэ. Помоги «Курьэ».

Она быстро обернулась: Ярослава лежала на полу, скатившись с матраса, и тихонько вздрагивала. Ворона выглядела не лучше, и Рита растерянно смотрела на обеих. Умом она понимала, что стоит помочь Ярославе, но какая-то её часть, самое потаённое, пережившее встречу с «чёрным альпинистом» и полуденницей, шептало не оставлять и ворону.

Рита погладила замершую, но живую птицу и бережно положила её рядом с Ярославой. А затем, собравшись с духом и не расставаясь с топором, выглянула из домика.

Биостанция горела. Но не огнём от пожара, а мертвенным, вселяющим первобытный ужас голубым пламенем. Этот огонь не пожирал, а обволакивал. Домики, луг, деревья, поляна и ивняки ― всё вокруг, насколько хватало глаз, светилось странным, пугающе знакомым голубым светом, похожим на мерцание осиновых трухляшек поздней осенью. А снизу по течению Карасу к «Курье» приближалось нечто.

Дыхание перехватило, руки похолодели, а сердце забилось где-то в горле. Не отрываясь, Рита смотрела, как к биостанции подходило ЭТО. Разом вспомнилась байка Николая Фёдоровича про трупный голем и говорящую собаку. Только Рита сейчас бы дорого отдала, если бы увидела только скопище останков. Потому как тому, что с каждым вздохом подбиралось всё ближе, она не могла дать название. Потому что аналогов ЭТОМУ не было.

Казалось, будто бетонные блоки и арматурный каркас недостроенной Курьинской ГЭС разом обрели подвижность и тягучесть. Точно остов агрегата вдруг ожил и поднялся со своего места в рукаве речной старицы, собравшись в существо, отдалённо напоминавшее… человека? Рита не могла сказать с уверенностью. Но ЭТО приближалось на двух ногах, а его голову украшало подобие венца из железных прутов, спускавшееся ниже, туда, где горели ярко-голубым пламенем… глаза?

ЭТО было огромным. Оно возвышалось над притихшими тополями и неумолимо шло вперёд.

В домиках завозились студенты, стали выглядывать и жаловаться друг другу на холод, головную боль и страх. Рита словно отмерла, а в голове щёлкнула одна-единственная мысль: «Дети!» Нужно срочно убрать отсюда детей! Она ринулась вперёд и едва не запнулась о старую чёрную кошку Горыныча, распластавшуюся в угрожающей позе на тропинке.

― Все по домикам! ― набрав побольше ледяного воздуха в лёгкие, рявкнула Рита, подлетев к перепуганным студентам. Дождь продолжал лить, но она не обращала на это внимания. ― Внутрь! Ну! Никому практику не проставлю, если высунетесь!

― Маргарита Алексеевна, что происходит? ― заголосили биологи. Часть уже рассосалась по домикам, но особо упёртые смотрели на Риту, ожидая пояснений.

― Местные приехали, с нами разбираться собрались! ― выдала первое, что прошло на ум, Рита. ― Разошлись, и чтобы до утра я никого не видела!

На миг она сама оглохла от собственного голоса. Будто горячая гулкая волна прошла по поляне и утонула в сиявших голубым светом кустах черёмухи. И в тот же миг Рита поняла, что испуганные студенты, кинувшиеся под крыши, это мерцание не видели!

Тут же распахнулась дверь домика Баринова, оттуда показались Илья Николаевич, Романов и Николай Фёдорович, а секунду спустя ― бледная Катя, сжимавшая в руке странный деревянный посох с вырезанной на навершии головой лисы. А вышедшая вперёд, тоже белая как мел Лена держала почти такой же, только обвязанный лентами. Что, чёрт возьми, происходило?!

Додумать и решить Рита не успела. В следующую секунду жуткий скрежет прокатился по биостанции, заставив задрожать щитовые стенки. Рита обернулась и увидела, что ЭТО уже на территории «Курьи». Водит из стороны в сторону увенчанной арматурной короной головой и нехорошо шевелит поросшими мхом бетонно-железными пальцами.

В палатке Ильи мигнул фонарик, тишину, нарушаемую только зловещим шелестом дождя, будто отошедшим на задний план, прорезал звук расстёгиваемого замка. Илья вылез из палатки с фонариком и перочинным ножом.

«Дурак! Прячься!» ― хотелось закричать Рите, но Илья так и застыл, глядя во все глаза на склонившее голову нечто. Которое, поразмыслив, потянуло гигантскую руку к замершим возле домиков людям.

Рита вскинула руки, уже хотела крикнуть «Стой!» ― непонятно, то ли Илье, то ли нечто с ГЭС, но тут силы оставили её. Руки опустились, а она сама осела на мокрую траву, чувствуя только холодные капли дождя на лице. Тяжёлый язык не слушался, тело онемело.

«Вот он ― инсульт в сорокет…» ― только и успела подумать Рита, прежде чем зрение померкло, а уши будто заткнули подушкой.

Бесконечно долгое мгновение она не видела и не чувствовала ничего. Находилась в темноте, куда не проникали звуки и ощущения извне. А когда распахнула глаза и резко вдохнула, ей показалось, что всё тело изнутри и снаружи обожгло. Рита хватала ртом воздух, щурилась, потому что увидела всё вокруг неожиданно чётко. Словно её несчастный «плюс» выкрутили на максимум и… залили голубым светом.

Миг, и Рита поняла, что сияет. Голубое мерцание объяло её, заключило в дрожащие сполохи, точно в кокон или яйцо. Рита протянула неожиданно твёрдую, без намёка на тремор ладонь и коснулась сияния.

Сдавленный возглас вырвался у неё из груди. Как только Рита коснулась сияния, по кончикам пальцев вверх, к ладони, к плечу помчались золотые искры, точно в теле открылась золотая жила. Рита стояла в мерцающем распадающемся коконе и рассыпала вокруг себя золотые искры.

Двинула ногой и поняла, что… стоит? Парит? Летит?!

Золотые искры перемешались с голубым светом, который уже не казался зловещим. Вплелись в ночную тьму, что окутывала Риту, разрастаясь и обретая форму. Вдох-выдох, и гигантские чёрные крылья ― полупрозрачные, мерцающие, с пробегающими по ним золотыми молниями, ― охватили руки и раскинулись, заполняя собой пространство.

Макушку обожгло, и капли расплавленного злата полились на плечи, заструились по груди, заставляя Риту опустить взгляд и посмотреть на своё тело. Одежда не исчезла: поверх неё легли всё такие же неверные и переливающиеся чёрные с золотом перья. Вся Рита, от макушки до пят была объята сполохами голубого мерцания, делавшими её вместе с призрачными перьями почти равной по размерам гиганту, в которого превратилась ГЭС.

Рита подняла голову и встретилась взглядом с ним. В его сиявших голубым светом глазах искрилось узнавание. И она тоже знала, кто перед ней. Полярное, но родное. Тот, кто хранил смерть, в то время как она веками служила тому, кто дарит жизнь.

― Добренький вечерочек! ― произнёс Кощей, он же Эрлик у шорцев, он же Чернобог у славян, и наклонил увенчанную арматурой голову в приветствии. ― Прелестненько видеть тебя в добром здравьице, птица-сестрица. Я тут, сама видишь, пришёл поговорить да должочки взыскать.

― И тебе привет, Хозяин Смерти. ― Собственный голос эхом разносился под затянутым серой пеленой ночным небом. ― Наконец-то свиделись.

― Да уж давненько я посланницу Солнцебога не видал. ― Кощей был явно настроен на светскую беседу. ― Годков двадцать, а то и больше. Не прощаю, когда погасшие свечки у меня под носом зажигают! ― Он погрозил пальцем, но больше для острастки. ― И нагленьких неплательщиков не люблю. Даже если они в новом воплощеньице прикидываются, что знать ничего не знают.

― Не губи и не чихвость сильно, Перуном-Громовержцем прошу. ― Рита смотрела на Кощея и понимала, что тот только для вида решил поиграть в доброго дядюшку. На самом деле он был очень зол. Кто-то из присутствующих задолжал ему. Неужели…

― Ыляку, пирожочек! ― Кощей обратился к застывшему у палатки Илье. Парня колотил озноб, его одежда совсем промокла, но он упрямо сжимал нож. Рита отметила, что сейчас видит на Илье гораздо больше татуировок: всё его лицо пестрело этническим эрским орнаментом. ― Как настроеньице? Неужто я тебя разбудил? ― Голубые сполохи вырывались из переплетения арматуры под короной, где у человека должен быть рот. Глаза горели таким же мерцающим мертвенным огнём.

― Чё надо? ― буркнул Илья, косясь исподлобья на Кощея. ― Я не виноват и ничего не сделал.

― Именно, золотце, не сделал! ― громыхнул Кощей так, что дождь вокруг Ильи смело, оставив парня словно в пузыре с вакуумом. Илья побледнел, но не сдавался. ― И оттого, что ты, милок, нихера не сделал, теперь всё идёт полозу под хвост. Сейчас мне с тобой балакать не с руки, поэтому запомни, или запиши, если дурачок: жду тебя завтра в полночь на Курьинской ГЭС. Принесу гидроагрегат обратно, так уж и быть. И ведунек посвящённых с собой захвати: без них не справишься. А Ясеньке моей любимой скажи: пусть косточку чёрненькую сварит. Кошечка старая уж, мучается, я её с собой заберу. Да, Дымочка, пойдёшь со мной?

Рита поглядела вниз. Кошка Горыныча, до этого лежавшая, вздыбив шерсть, на тропинке, разом притихла и замурлыкала. Поднялась, махнула хвостом, и через миг её объяло голубое мерцание, вырвавшееся изо рта Кощея. Светящаяся Дымка встала возле его ног, а чёрное кошачье тельце осталось лежать на тропе.

― Кошечка и то умней, чем ты, Ыляку. ― Кощей отвернулся от Ильи, и тут же глянул на Риту: ― Вспоминай-ка поскорей всё, Сирин-птица. Негоже солнечной ставленнице в танке сидеть. ― И величественно прошествовал прочь от «Курьи», неожиданно ускорившись за стеной застонавших тополей.

Чем дальше Кощей уходил от биостанции, тем бледней становилось голубое сияние, а Рита спускалась всё ниже, чувствуя, что золотые с тьмой крылья истончаются и покидают её. Вмиг задрожавшей рукой она провела по волосам, а когда глянула на ладонь, увидела при свете неожиданно включившихся ламп, что на пальцах осталась золотая пыль, улетевшая от тихого вздоха.

Она не понимала, что произошло. Пока она летала на призрачных крыльях и говорила с… Кощеем, то знала всё. Теперь же на память словно навесили амбарный замок, а знание скрыли за семью печатями.

Рита обхватила себя руками, глядя на застывших в дверных проёмах коллег. Слабо махнула им, мол, проверьте студентов, а сама побрела прочь, чувствуя пронизывающие взгляды Кати и Лены. Дождь лил, не переставая, а Илья продолжал стоять возле раскрытой настежь палатки, куда набежало уже с ведро воды.

Что Кощей хотел от Ильи? Парень явно знал об этом больше. Не говоря ни слова, Рита взяла Илью за руку и повела за собой в аил. На кухне гулял сквозняк, но Рита захлопнула дверь и кое-как совладала с потухшей печкой.

― Что от тебя хотел Кощей? ― хрипло произнесла Рита, оборачиваясь к Илье. ― Что?

― Я откуда знаю, что чужой бог хотел от ветрогона, ― негромко отозвался Илья, глядя Рите в глаза. Она зажгла пару свечей, и теперь неверный свет заставлял тени за спиной Ильи клубиться и множиться.

― Кого? Кто такой ветрогон? ― Рита подошла ближе. Ей было не до шуток. Хотелось знать, что происходит и, желательно, правду.

― Я ― ветрогон. Стрибог. Колдун ветров. ― Илья медленно приблизился к ней. От него пахло дождём и дымом костра. ― Если бы я только мог нормально летать, Маргарита Алексеевна, я бы вас поймал… Подстраховал бы в воздухе… Как настоящий летун.

― Какой колдун? ― Рита задрожала. Илья был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с влажным холодом грозы.

― Такой же, как спас вас на Алтае. Я сразу по рассказу понял, что вы встретились с ветрогоном. В мире есть разные колдуны, так вот я, как и мой отец, ― стрибог. Он умел летать, а я совсем не умею. Сева — мой опекун, учил меня летать. Он ― великий спортсмен-ветрогон. Но у меня не получается, совсем плохой у меня дар ветра. Хорошо я умею только убивать. ― Илья поднял на Риту взгляд, и она невольно застыла, глядя на плескавшиеся в них огонь, участие и… желание. Не страстное или похотливое, а безмерно почитающее и оберегающее. Такое, какое она видела в глазах Жени.

― Кого ты убил, Илья? ― Удивительно, но Рите не было страшно. Только очень хотелось понять, что же творится в этом безумном мире, полном не менее безумных людей.

― Воспитательницу в детском доме в Переярске. И мальчика, которого сильно избили. Он очень хотел к маме. Она умерла. Я ему помог. ― Илья смотрел на Риту открыто и почти умоляюще. Боялся, что она его оттолкнёт? Наверное, в любой другой ситуации она бы так и сделала. Но не с ним. Не с Ильёй Айвазовым. ― Моя мать была дочерью эрской шаманки. Её звали Ачи. И в стойбище на Качурке мне с раннего детства сосватана невеста ― Ную. Когда я отомщу за смерть родителей, то вернусь и женюсь на ней. ― Илья говорил быстро, точно боялся не успеть всё сказать. Боялся, что Рита его оттолкнёт. Разве она могла?.. ― Я всегда держался за неё мысленно. Учился быть мужчиной, чтобы жить с ней. Добытчиком. Жил только этой мыслью. Пока не встретил вас. Вы… Маргарита Алексеевна, вы меня впечатлили. Я… я никогда не думал, что в кого-то влюблюсь. Но вас я… люблю!

Илья подался вперёд и положил дрогнувшие ладони Рите на плечи. Она не успела ничего сказать или двинуться, хоть и понимала, что сейчас произойдёт.

Илья поцеловал её. Быстро, мягко и неловко, ткнувшись сомкнутыми губами в её чуть приоткрытые губы. Коснулся бы поцелуем ещё раз, но Рита, собрав волю в кулак, осторожно сняла его руки со своих плеч и произнесла:

— У нас ничего не получится, Илья, и не может получиться. Мне жаль. ― Она говорила искренне. Потому что понимала, что парень по-настоящему в неё влюблён. Как она когда-то в Евгения Николаевича. Тогда он ответил ей взаимностью, потому что был холост, отчуждён и свободен, как степной ветер. Рита так не могла.

— Это потому, что я — «чёрный», да? — Илья сжал и разжал кулаки, неловко забирая ладони у Риты. ― Чурка. Узкоглазый малолетка. Невоспитанный и вообще детдомовский…

— При чём тут это? Я дорожу тобой. — Илья покраснел и с надеждой глянул на неё, но вмиг потупился и потух, словно костёр под дождём, когда Рита добавила: — Как добрым другом. У меня есть семья, и тебя тоже на Качурке ждёт невеста. Влюблённость — это хорошо, но мы же не станем поступать безрассудно? Последствия могут быть непоправимыми. ― Она знала, о чём говорила. Видела парней, девушек, взрослых мужчин, женщин и саму себя, пошедших по этой дороге. Назад не вернулся никто. Прежним уж точно.

— А… Да. Извините. ― На Илью было больно смотреть. Он словно весь слился с тенями, в глазах плескались обида и непонимание. То, когда отвергают. Оставляют, а сами проводят черту.

— Ну что? Дружба? — Рита протянула руку, намереваясь скрепить договор, но Илья спрятал дрогнувшую ладонь за спину.

— Ничего, Маргарита Алексеевна, я… Я справлюсь. — И он опрометью выскочил из аила под дождь. Рита слышала влажный звук приминаемой травы и удаляющийся топот.

Она не пошла за Ильёй. Потому что понимала, что сейчас ничем не поможет. И что может быть потом. Ведь тогда Евгений Николаевич пошёл за ней. И она призналась во всём, как Илья сейчас. А Женя предложил ей поцелуй. И тысячу поцелуев после.

Невыносимо захотелось курить. Не легонький айкос, а нормальные крепкие сигареты. Как раньше. Они не раз выручали, когда тяжесть сдавливала сердце, а сделанный выбор не казался правильным. А ещё Рита поняла, что ей необходимо увидеть Ярославу. И спросить, наконец, у той прямо и без утайки, какого лешего происходит в Карасукской республике и с самой Ритой?

Ярослава сидела в домике на полу возле буржуйки и курила, закутавшись в спальник. Ворона исчезла, а рядом с Ярославой лежал резной черемуховый посох с навершием в виде вороньей головы.

Когда Рита вошла, Ярослава обернулась, явив красные от полопавшихся капилляров глаза. Под носом у неё подсыхала кровь, да и в целом она выглядела неважно. Но молча протянула Рите пачку «Примы», верно истолковав, зачем подруга пришла.

— Где Наташа? — После пары затяжек Рита взяла себя в руки и оказалась в состоянии думать о ком-то ещё.

— Успокаиваэт Адама. Или он эё. Там нэпонятно, — отозвалась Ярослава. — Они у Баринова. Оказываэтся, Адам тожэ видэл… — она покосилась на Риту одним глазом, точно ворона, — Эрлика.

— Дымка умерла. Жалко. — Рита вдруг вспомнила про кошку. Мысли в голове роились пчёлами и жалили не хуже настоящих. ― Илья не приходил?

― Нэт, ― покачала головой Ярослава. И добавила: ― Спасибо, что поговорила с Эрликом.

― Кощей назвал меня Сирин. А Илья сказал, что он ― плохой нелетающий ветрогон. Неужели это правда, Яся? ― Рита растерянно поглядела на Каргину. Так на маму смотрела Ева, когда боялась ночных монстров. Неужели её собственные родители были сродни им?

― Да. Илья ― колдун, я ― шаманка, ты ― Сирин, а колдовство ― рэально. ― Ярослава не сводила с Риты пристального, но удивительно мягкого взгляда чёрных глаз. ― Просто прими это. Я чувствовала давно, что ты ― нэ отсюда.

Рита промолчала. Вот и эрская шаманка Умси на Качурке сказала ей то же самое. Назвала женщиной огня, Най-эква из божественного пантеона Севера. Старуха Умси… Мурашки пробежали у Риты по спине: она догадалась, что именно эта шаманка была бабушкой Ильи. Той, что выбрасывала его во время аргиша. Наверное, из-за отца-стрибога. Чем-то зять старой эрси не угодил.

Рита затянулась так, что закашлялась с непривычки. Кощей сказал про зажжённые и погашенные свечи. А Женя… чёрт возьми!

Она вспомнила, как перед самым отъездом Женя спал беспокойно, ворочался и бормотал:

«Рядом с Ритой ходит смерть… Смерть…»

Её твердокаменный материалист Евгений Николаевич, тот, кого они с однокруппниками прозвали Гамаюном… Рита застыла, глядя в огонь. Птица Гамаюн вещала смерть. Неужто Женя, как и она… тоже?!

И, не в силах отвести взгляд от языков пламени, Рита вспомнила другой огонь. Едва заметные сполохи на тлеющем фитиле, которые она видела лишь однажды. В тот день, когда воскресила своего друга.

Глава 31. Сирин и свечи

Январь, 1998 год, Невгород

Поселять в квартире двух однокурсников в качестве арендаторов было не лучшей идеей. Рита поняла это, как только поднялась на этаж и увидела открытую дверь своей квартиры. Шло третье января, в подъезде пахло перегаром и петардами. Наверняка большой вклад в это амбре внесли её квартиранты.

― Что это у нас двери открыты? ― медленно и громко произнесла Рита, заходя внутрь. На полу были раскиданы пустые бутылки из-под шампанского, пива и водки. На тумбочке в беспорядке валялась обувь. ― Здра-асте! ― Из гостиной вышел, пошатываясь, помятый и растрёпанный Миша Генрих. Его пшеничного цвета волосы были взлохмачены, и он явно недавно блевал. Рита скривилась от отвращения. В туалете, судя по звукам, тошнило кого-то ещё, а в ванной лилась вода.

― Ой, Ритка, привет! ― Генрих смущённо почесал за ухом. ― А что ты здесь делаешь, ты же должна быть на горнолыжном курорте в Финке? ― Миша Генрих не придумал ничего лучше, как поругаться в Балясне с женой перед Новым годом и смотаться к Рите в Невгород. И зачем она только продолжила общаться с ним уже после второй практики в Карасукской республике?

― Правда? ― ошалело и зло усмехнулась Рита. Она поставила сумку на тумбочку и скрестила на груди руки. ― Ничего я не должна. У меня путёвка вчера закончилась.

― Там было элитное бухло? ― попытался улыбнуться и задобрить Риту Генрих. На первой практике два года назад он казался умудрённым опытом двадцатипятилетним лосем. После первой совместной попойки иллюзия распалась хрупкой окаменелостью. Копролитом.

― Нет, ― отрезала Рита. ― Что вы здесь устроили?

― У нас вчера маленький пикничок был, ― пробормотал Генрих. ― Выпивка, закуска, девчонки приходили…

― И принесли с собой дурь. ― Рита подняла с пола пустой пакетик и помахала им перед носом Генриха. ― Что это за дрянь? Вы понимаете, что если вас примут за это дерьмо, то меня тоже загребут как хозяйку квартиры? В общем, так: ещё один косяк и можете выметаться к чёртовой матери!

― Кто-то сказал «косяк»? ― Из дальней комнаты показалась Алтана Хопкогир ― подруга из Эвенкийского автономного округа. Со знакомства в лагере альпинистов на Столбах в Переярском крае в девяносто чертвёртом году ничего не изменилось. Даже после двух курсов в Балясне, та продолжала обвешивать квартиру амулетами, верить в духов и заваривать чай саган-дайля. ― Рита?.. ― В глазах Алтаны, покрасневших то ли от дыма любимой трубки, то ли от пьянки, промелькнуло удивление.

― Рита, ― кивнула та и расстегнула куртку, запарившись. ― Я уже наслышана о ваших художествах. Где Генка Фурса?

― В туалете, ― отозвалась Алтана, отводя взгляд на Генриха. Ещё не хватало, чтобы подруга на него запала. Рита выдохнула. Хотелось набить морду всем троим. Троим?.. Она прислушалась: вода в ванной литься не перестала.

― Так, стоп. ― Рита размотала шарф и вытащила из кармана куртки пачку сигарет. ― Вы двое здесь, Генка зовёт Ихтиандра. Кто тогда в ванной?

― Диман, ― с готовностью ответил Генрих.

― Какой Диман? ― Рита едва сдерживалась. Среди кучи приятелей любой мог оказаться Диманом. К тому же Генрих знал в Невгороде каждого археолога. Рита не запоминала имён тех, кого выгоняла из квартиры после посиделок Генки и Алтаны, когда возвращалась под ночь после учёбы и работы в геодезической фирме и обнаруживала очередную компанию.

― Который с нами в Приазовье в девяносто шестом был.

Сердце ухнуло вниз. Рита думала, что разгромленная квартира и пакет дури ― это самое страшное, что могло произойти, но ошиблась. Закрывшийся в ванной Дима оказался куда ужаснее. Он похоронил в октябре жену, да так и не оправился. Оставил в Балясне двухлетнюю дочку с матерью, а сам шатался по друзьям и знакомым, пил и прожигал жизнь. Оказывается, до Невгорода добрался. Рита вспомнила изрезанные бритвой руки Димы, и тошнота тут же подкатила к горлу.

― Сколько он уже там? ― отрывисто спросила она.

― Минут десять.

― Вот же блядь! ― Рита кинулась к запертой ванной. ― Там же лезвия! Скорую вызывайте! ― Она прижалась ухом к щели, из которой отчётливо слышался плеск воды. ― Дима, открой! ― прокричала она и забарабанила по двери. ― Открой, я тебе сказала!

― Рита, нет. ― От звука его голоса у Риты всё внутри похолодело. Казалось, он говорил из могилы. ― Ты даже сейчас меня не останавливай. ― Короткий истеричный смешок выбил из неё дух.

― Нужно отжать чем-то дверь! ― крикнула Рита, безуспешно дёргая старую прочную дверь. ― Алкаш ебаный! ― Она со злостью и отвращением посмотрела на трясущегося Генриха. ― Тащи свой зад на балкон, там лом есть! ― Сердце скакало в груди, руки тряслись, но она понимала, что если впадёт в ступор, Дима умрёт в её ванной.

― Но ведь дверь сломается, ― начал Генка. ― Ты же ругаться будешь…

― Это моя дверь, захочу ― сломаю! ― огрызнулась Рита. ― Алтана, блядь, ноги в руки и встречать во дворе скорую! Духов своих призови! Что угодно сделай! Генка, сюда иди, помогать будешь!

― Что случилось? ― Генка вышел из туалета зелёный и испуганный.

― Дима вскрыться хочет! ― С этими словами Рита отобрала у Генриха лом и, вставив один конец в щель, налегла, как на рычаг. Генрих и Генка поспешили присоединиться.

Старая советская дверь была сделана на совесть. Дерево трещало, косяк ходил ходуном, но не поддавался. Рита зарычала от бессилия и навалилась всем весом. Рядом с ней пыхтели парни. Раздался оглушительный треск: вырвалась щеколда. Отбросив лом, Рита заскочила в ванную.

― Дима!

Он был там. Лежал в промокшей насквозь одежде, завалившись на борт ванны. Густые волосы завивались от влаги, щетина покрывала заострившееся лицо. Из распоротых предплечий лилась кровь. Вода окрасилась в алый, комната заполнилась паром и удушливым дымом. Капли крови стекали по белой эмали, на полу образовалась лужа, в которой лежало лезвие опасной бритвы. С криком викинга Рита кинулась к Диме и, обхватив его поперёк туловища, рывком вытащила из ванны.

«Как он похудел: кожа да кости!» ― лихорадочно подумала Рита, приподнимая руки Димы. Брызги остывающей воды залили её куртку и волосы. Края порезов расходились в стороны, металлический запах жёг ноздри. Глаза Димы были закрыты и едва подрагивали под веками.

― Дима?! ― Она ударила его по щеке и начала рвать рубашку, висевшую на змеевике.

Рита замотала порезанные руки Димы, затянула скрученные жгутами полосы выше порезов, чтобы остановить кровь. Если она ещё осталась в его теле. Где же чёртова скорая? Рита смотрела на Диму, распростёртого на мокром полу, белого, окровавленного и… бездыханного. Не веря себе, она наклонилась над ним. Дима не дышал. Рита приложила пальцы к его шее, нащупывая пульс на сонной артерии. Бесполезно. Дима был мёртв.

«Но смерть может быть клинической!» ― Рита сложила ладони, как учили, и надавила на грудную клетку. Вздохнула, запрокинула голову Димы и, набрав в лёгкие побольше воздуха, прижалась ртом к его рту.

Рита потеряла счёт времени, столько делала искусственное дыхание и массаж сердца. Она и сама начала задыхаться, когда упала мокрая и обессиленная рядом с Димой в лужу крови. Рита запустила пальцы в волосы. Грудь сдавило рыданиями, и она заплакала. Всхлипывая, она приподнялась и взяла лицо Димы в ладони. Горячие слёзы катились по щекам и падали на приоткрытые губы Димы. Не соображая, что делает, Рита прильнула к нему в поцелуе.

Мир расслоился. Рита отчётливо увидела себя, целовавшую Диму, и Громову, соскальзывавшую в темноту. Миг ― и Рита провалилась во мрак.

Она лежала, зажмурившись, только чувствовала под руками шероховатый камень. Провела по нему ладонью: базальт. Перед закрытыми веками засиял неясный свет, и Рита распахнула глаза.

У неё перехватило дыхание: она находилась посреди огромной пещеры, заполненной миллионами свечей. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались целые поля огоньков. Чёрные стены уходили ввысь, потолка и вовсе не было видно. Опираясь руками о пол, Рита встала. Что-то щекотало плечи, но она не обратила на это внимания. Свечи горели ровно, будто её здесь и не было. В следующее мгновение одна свеча погасла, а на другом конце пещеры вспыхнула новая. Свечи гасли и вновь загорались, сияли, словно новогодняя гирлянда. Рита смотрела на огоньки и не могла оторвать взгляд.

― Так вот ты какая, пещера Гасящего! ― прошептала Рита. Она не могла сказать, откуда к ней пришла эта мысль. Просто знала. ― Охренеть!

Что-то прошуршало по каменному полу. Рита опустила взгляд и застыла. Одежда исчезла, тело покрывал тёмный балахон, полы которого сливались с тенями пещеры.

― Ты пришла просить за Дмитрия? ― Звук этого голоса заставил Риту вздрогнуть. Потому что это был её собственный голос.

Из темноты пещеры, мягко ступая, вышла… Маргарита Громова. Невысокая, рыжеволосая и кареглазая, с большой грудью. Рита на миг подумала, что выглядит она неплохо. И тут же судорожно вздохнула: от запястья и выше руки другой покрывали перья. Гладкие и чёрные, с пробегавшими по ним золотыми искрами, они поглощали отсветы огня, искажённая тень гигантской птицы с сияющим золотым нимбом на голове.

― Ты кто? ― выдохнула Рита. Хотя уже знала, какую птицу можно встретить здесь.

― Я ― это ты, ― ответила другая. ― Твоё второе я, то начало, которое ты глушишь песнями и спиртом. Я то, с чем ты остаёшься, когда уходишь покурить, с кем засыпаешь одинокими ночами и кого слышишь в поле. Я то, что скрыто в тебе. Я ― Сирин.

― Дима умер, ― произнесла Рита. ― Я хочу увидеть его свечу. ― Откуда-то пришла уверенность, что ей дозволено не просить, а приказывать.

― Вот она. ― Рыжие волосы Сирин заливали капли злата с нимба. ― Смотри.

Рита посмотрела туда, куда указала птица. Погасшая свеча стояла в луже не успевшего застыть воска, а над фитилем вился едва заметный дымок. Рита наклонилась ближе и увидела, как огонёк догорает на кончике фитиля. Сирин не говорила ничего, но Рита поняла, что надо делать. Она провела пальцами по лицу, собирая слёзы, смешанные с золотой пылью нимба, и поднесла руку к свече. Капля упала на фитиль. Миг, и свеча вспыхнула. Всё же не зря Рита выбрала тогда своим покровителем Бога-Солнце… Зажигающего.

― Маргарита. ― Раздавшийся над ухом голос заставил вздрогнуть и открыть глаза. Она сидела, прислонённая к стене, в расстёгнутой кофте, а в носу ощущался резкий запах аммиака. Рита моргнула и сфокусировалась на медсестре скорой, склонившейся над ней со склянкой нашатыря. ― Как вы себя чувствуете?

― В-всё н-нормально, ― произнесла Рита. Её трясло. Она валялась в обмороке и всё пропустила. ― Где Дима? Он жив?

― Да, ― кивнула медсестра. ― Хотите поехать с ним?

― Я ему не родственница, но я поеду. ― Рита поднялась. ― Я, чёрт возьми, за него отвечаю! ― Не хотелось думать, перед кем. Она ещё раз вдохнула нашатыря и, держась за стену нагнала санитаров, которые несли на носилках Диму.

― Милая? ― Дима чуть приоткрыл мутные глаза. ― Милая, это ты? ― Его бледные губы почти не шевелились. Он попытался приподнять забинтованную руку, но силы оставили его. Должно быть, ему пригрезилась покойная жена.

― Нет, Дима, ― Рита не собиралась врать, ― это я ― Маргарита. Ритка-Два-Стакана.

― А я думал ― моя милая. ― В голосе Димы проскользнула обречённая усталость. ― Но я рад тебя видеть, Рита.

― Послушай, Дима, ― быстро заговорила Рита, беря его холодные пальцы в ладонь. ― Твоей жены больше нет. И убивая себя, ты её не вернёшь. У тебя есть дочь. Живи ради неё. В память о любимой. Она бы этого хотела. И о себе не забывай. Женись, роди ещё детей.

― Спасибо, ― прошептал Дима. ― Щекотно. Перья твои щекочут.

― Какие перья? ― Рита недоумённо посмотрела на него. Холодок пополз по рёбрам: она в отключке видела… себя? Сирин? Сирин её считал только один человек. Женя. Евгений Лащенко. Тот, кому она не позвонила. Дура.

― Бредит, ― пожал плечами санитар.

― Да, ― согласилась Рита. ― Бред какой-то.

июль, 2021 год, «Лосиная Курья»

― Кто такой Гасящий? ― Из воспоминаний Риту выдернула прогоревшая до фильтра сигарета. Чёрт, она и забыла, как больно огонёк обжигает пальцы!

― Об этом лучшэ расскажут духи природы и подии. ― На лице у Ярославы было написано, что она устала объяснять прописные истины. Но отвечала она спокойно. ― Тэ подии, которыэ зэмныэ колдуны. Прости, я мало про них знаю. Но вродэ Гасящим они зовут Эрлика.

Рита поглядела в огонь, полыхавший в буржуйке и пожиравший берёзовые поленья. Огонь нельзя тыкать металлическими предметами, нельзя с ним грубо. Совсем как с пламенем свечей в гигантской пещере… Где? В нижнем мире? На границе сна и яви? Рита не знала, но чувствовала, что знакома с тем, кто знает.

Вадим Ильин. Тот, кто называл себя Лешим и на самом деле был им. После их расставания Рита предпочла не помнить многое. Не потому что было больно: Ильина она отпустила поразительно легко и забыла о нём, словно его и не случилось в её жизни. Точно кто-то приглушил воспоминания, отвёл взгляд, постарался, чтобы они стали несущественными. Интересно, что за травы заваривал Ильин-Леший в ту тёплую раннюю весну, что они провели вместе уже просто как друзья? После конца лета две тысячи одиннадцатого года и зимы наступила пряная, пахнущая талой водой и землёй весна, неделю которой Рита провела на научно-исследовательском стационаре БГУ «Тайга». И там высокий рыжебородый Леший рассказал ей под хмельком историю райской птицы Сирин и простого человека, осмелившегося запросить у околобожественной сущности больше, чем мог себе представить…

― Ты так мало рассказываешь мне о той, другой жизни. ― Рита сидела на нарах, скрестив ноги, и смотрела на Лешего, задумчиво курившего в дверном проёме свою любимую «Балканскую звезду». ― Понимаю, это не моё дело, тайна, но всё же… любопытно, что там, за гранью…

Она и правда не привыкла лезть в душу и расспрашивать о том, что люди говорить не хотели. Но сейчас особенно остро чувствовала, что эти тайны касаются и её тоже. Ведь она и так почти не помнила многие события, которые, казалось, лишь на шаг отделяли её от того, чтобы всё понять. Иногда у Риты возникало ощущение, что Леший её чем-то опаивает. Например, что случилось во время прогулки на луг, за которым, Рите померещилось в густом тумане, маячил чей-то причудливый, будто сплетённый из стволов деревьев, дом…

― Хочешь сказку об исполнении желаний? ― Леший повернулся к ней и глянул из-под густых огненных бровей смешливым и пронзительным взглядом светлых, до краёв наполненных золотом и зеленью глаз. И добавил: ― Ты подстать этой весне, Маргарита.

― Влажная и невечная? ― усмехнулась она, рассеянно перебирая гитарные струны. Что петь, Рита не представляла. Похоже, Лешему она успела сыграть весь свой репертуар.

― Бесконечная, ― улыбнулся Ильин удивительно белыми зубами. ― Только для того, кто действительно поймёт тебя.

― А ты не понимаешь?

― Я много знаю, и оттого мне порой печально. Да и говорил: не для тебя я. Но ты будешь слушать?

Рита кивнула, ощущая предвкушение. Сердце стукнуло особенно быстро, в то время, как Леший неспешно начал:

― Один дровосек спас дитя птицы Сирин. Вместо того, чтобы попросить золото и славу, он пожелал видеть то, что ярче солнца и чего не видел никто на земле. И оказался в огромной пещере, где горело множество свечей.

При упоминании свечей в пещере Рита почувствовала, как холодная волна захлёстывает её смесью восторга и ужаса. Она был там лишь однажды, но казалось, что какая-то её часть летала под бесконечными сводами тысячи человеческих жизней.

А Леший продолжал рассказывать:

― Это были жизни. Горит свеча ― жив человек. Ну а погаснет… И дровосек захотел увидеть Гасящего. Сирин, конечно, отговаривала его, но дровосек настоял на своём. Он оказался в темноте и понял, что ослеп. Потому что на смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь. В итоге он стал делать людям предсказания, а также умел врачевать наложением рук. И когда его спрашивали, как он может знать, когда кто умрёт, он неизменно отвечал: «Я вижу Гасящего».

«Сирин тоже видела Гасящего. Сирин, не я». ― Рита отпила из жестяной кружки сладкую душистую медовуху. В голове было поразительно ясно, вставать и идти куда-то не хотелось.

― Тот-Кто-Гасит-Свечи никогда ничего не делает даром, ― помолчав, произнёс Леший. ― Вот и дровосек поплатился за свою дерзость.

Она ведь всегда знала, что Ильин ― Леший… Стоило Рите вспомнить эти слова Ильина, как страх осознания затопил её, заставив выпрямиться и податься к Ярославе с вопросом:

― Ты сказала, что Адам видел Кощея? Получается, он, как тот дровосек в легенде, увидел Гасящего?.. ― Она быстро пересказала Каргиной легенду Лешего.

― И наш Адам тожэ наказан за тупость и дэрзость, ― пробормотала Ярослава. ― Сдаётся мнэ, что он тэпэрь можэт видэть нижний мир…

― Пусть только сильно не зазнаётся. ― От звука голоса Ильи Рите стало неловко. Она поглядела на парня, который, постучав для вида, походкой краба подошёл к Каргиной. Илья упорно старался не смотреть на Риту, отводил взгляд, но у него получалось плохо. Не краснеть ― тоже. ― Ярослава Ростиславовна, ― буркнул он, ― этот… Добренький Вечерочек сказал взять чёрную косточку. Просил вам передать.

― Выход один ― варить, ― кивнула Каргина. ― Что-то эщё?

― Что может чёрная косточка? ― Илья внимательно смотрел на Ярославу, и в его интонациях ощущались деловитость и глубоко запрятанный страх.

― Всё.

Глава 32. Чёрная косточка

Конечно, Ярослава лукавила. Чёрная косточка могла далеко не всё. Но значительно расширяла возможности среднего шамана. Другое дело, что её изготовление было опасным и неблагодарным занятием. А ещё печальным.

Ярослава с сожалением смотрела на окоченевшую Дымку, лежавшую на скамье в бане. Парилка давно остыла, жар весь вышел, а банник, поняв, что Ярослава задумала, затаился.

Поведя плечами, Ярослава подожгла бересту между сложенных шалашиком берёзовых поленьев. Пламя занялось и лизнуло чугунный котелок, оставшийся, по словам Горыныча, ещё от бабки Анфисы.

«Ай, сестра-ведунья, помогай!»

С этой мыслью Ярослава высыпала в воду из Курьинки мелко покрошенный рододендрон Адамса. Иронично: обычно отвар из этой травы помогал расширить сознание и быстрей попасть в один из миров. Сейчас крапчатые листочки были призваны хоть как-то сдержать видения, обрушивавшиеся на каждого, кто отваживался сварить чёрную косточку.

Дымку Ярослава обернула, точно настоящего человеческого покойника, в бересту, и, вздохнув, погрузила в воду, начавшую закипать подозрительно быстро. Ярослава никогда не варила чёрную косточку, только слышала от старых шаманов обрывки рассказов и знала, что говорить во время ритуала нельзя, иначе косточки не получишь. А попытка всего одна. Жаль, что насчёт опасности видений никто не говорил ничего определённого.

А морок не заставил себя долго ждать. Ярослава сидела, скрестив ноги, над котелком, а ни на что не похожий полутравяной, полумясной запах заполнял всё вокруг. Откуда ни возьмись заклубился дым, и Ярослава едва не закашлялась, зажмурившись. А когда открыла глаза, остолбенела.

Баня исчезла, и она увидела бесконечные котлованы разрезов, тянувшиеся до горизонта. Чёрная пыль удушливым маревом висела в воздухе, а под Ярославой дрожала земля: собирались взрывать ещё один угольный пласт.

Она чувствовала взвесь в лёгких, пот градом катился по лицу. Не выходило даже воззвать к Ульгену, точно бурлящая в котелке косточка отрезала её от всего во всех трёх мирах.

Угольные разрезы исчезли, и перед Ярославой предстала покойная мать. Айнура Каргина умерла в своей избе тихо и спокойно, но сейчас видение рисовало её, облачённую в кам кеби, принявшей отчётливые птичьи черты. Точно Айнура была неприкаянной бродячей душой, воплощённой в ворона. Мать покрывали обрывки бересты, а в руках она держала кисет с табаком. Его же кладут мужчинам, Ярослава не могла так просчитаться… Да и Айнуру она одела, как положено, и сама выдолбила из расколотого надвое ствола кедра гроб…

Ярослава поняла, что держит себя за горло, перекрывая воздух. Едва нашла в себе мужество разомкнуть ладони, как вместо матери из клубов дыма выступил Михаил Генрих. Не привычный синеглазый археолог, а измождённый воин в покорёженных доспехах. Он тянул к Ярославе руки и смотрел с мольбой и укором. Но она ему ничего не сделала. Только не сказала про дочь.

Едва Ярослава подумала об Инессе, Генрих исчез, а его место заняла дочь, на которую было страшно взглянуть. Она истекала кровью на родильном ложе, где-то в дыму плакал ребёнок и смеялся мужчина. Ярослава могла поклясться, что это ― Малюта Яхонтов. Он развеял Всеслава, с него бы сталось и его племянницу погубить. Просто так. В назидание.

Ярослава задыхалась, а вокруг неё сгорал университет, заливало водой раскопанные курганы, а по снежному насту Карасукской республики маршировали отряды воинов. Она уже не понимала, что видит и чего боится. Только молила Ульгена и Эрлика, чтобы всё поскорее кончилось. Шею саднило: Ярослава всё же содрала кожу. Не чувствуя занемевших ног, Ярослава глянула в котелок и едва сдержала радостный вздох: на закопчённом дне лежала одинокая и тоненькая косточка, черней угля и ночи без луны. У Ярославы получилось.[68]

Она сжала горячую, обжигающую ладонь косточку и в изнеможении повалилась на пол бани. Дым растворился, будто его и не было, а банник засуетился над Ярославой, поливая её прохладной водой и причитая насчёт ужасов, небывалых дел и «продолжения рода прямо в баньке». Кто занимался последним, Ярослава догадалась, но не стала ничего говорить. Только поблагодарила банника и, сжимая косточку, вышла под дождь.

Николай Фёдорович, Баринов и Романов порывались пойти с ними, но Айвазов буркнул, что Добренький Вечерочек, как пацан стал называть Эрлика, велел явиться только ведуньям и самому Ыляку. Ярослава невольно улыбнулась, услышав это имя: наверное, так назвала сына мать-эрси. В духе Всеслава было бы наречь первенца Истислав. Сколько же у Айвазова имён!

И вот теперь нелюдимый, гордый, но бледный от накатывающего страха парень шагал в безразмерном дождевике почти вровень с Ярославой. Та постоянно оглядывалась: хоть Лена и уверяла, что чувствует себя хорошо, а Катя поддерживала её под локоть, Ярослава волновалась. Все же седьмой месяц беременности, который вот-вот должен был перейти в восьмой, не шутка. На мережке не было ничего плохого, но Ярослава боялась полагаться на неё: чем ближе был Эрлик, тем сильнее сбоило ведовское чутьё, всё расплывалось и отдалялось.

Они шли по мокрому от дождя высокотравью, и Ярослава вдыхала ароматы прелой травы, листьев и хвои. Она ни разу не ходила этой дорогой на Курьинскую ГЭС, но сбиться с пути было невозможно. Их вёл поначалу слабый, но с каждым километром становящийся ярче след ― голубое свечение, точно по лесу рассыпали осиновые трухляшки.

Красно-белую, вздымавшуюся над лесом металлическую вышку Ярослава увидела ещё до того, как под ногами захрустела щебёнка. Душу наполнил прохладный страх, кровь застыла в жилах. В густой дождливой ночи остов недостроенной ГЭС пылал голубым пламенем, разбрасывая мгновенные сполохи.

А к гидроагрегату по реке от устья Мельничихи текли золотые жилы и россыпи. Ярослава слышала голос карасукской земли, сплетавшийся со стуком тууров и пением старых шаманов. А над ведуньями и юным колдуном нависал зловещим укором остов ГЭС.

Эрлик ждал гостей. Потому что едва они приблизились по раскисшей тропинке к бетонным блокам, гидроагрегат задрожал. Мерный ужасающий гул прошёлся по земле, и конструкции пришли в движение. Ярослава всем своим существом почувствовала дыхание бездны нижнего мира. Пространства, где не было места живым, того, что не укладывалось в понятие Навь. А что скрывало безликое слово «посмертье», думать совершенно не хотелось.

Эрлик склонил голову, и Ярослава вытянула руку с чёрной косточкой. От дождя и холода пальцы покраснели и замёрзли, саму шаманку трясло, но она старалась не подавать виду. Хоть и понимала, что её помыслы и душа у Эрлика как на ладони.

― Приветствую, Хозяин Смерти, ― хрипло произнесла Ярослава. ― Великая честь встретиться с тобой.

― Доброй ночки, Ясенька, ― ласково отозвался Эрлик. Голубые завихрения вырывались из его «рта», а глаза смотрели с интересом и насмешливо. ― Рад видеть мою неугомонную воронушку. Но я с Ыляку хотел поговорить. Дай ему косточку, деточка.

Ярослава, кляня себя за самонадеянность, протянула косточку Айвазову. Вот ещё нашлась старая ведунья! Тот и бровью не повёл, коснулся холодными пальцами руки Ярославы и, сжав косточку, спросил:

― Ну вот я здесь. Чего хотел? ― Айвазов говорил дерзко, пряча за чисто Бабогуровской спесью страх.

― Должочек старый взыскать, Ыляку, ― всё так же дружелюбно, отчего по спине бежали мурашки и подкашивались ноги, ответил Эрлик. ― Или, чтобы память освежить, мне лучше называть тебя Харыысхан?

Ярославе стало дурно. Выходит, что и чёрный шаман, к воздушной могиле которого она так необдуманно послала Айвазова в самом начале экспедиции, был Бабогуровым. Всеслав-Всеслав, отец-отец, какие тайны ещё скрывает ваш род? Тут же вспомнился Золотой сказ Енисея о князе-вороне и Колдуне-Левой-Руки. Древность связи рода Айвазова и Эрлика пугала.

Айвазов ничего не ответил, только смотрел хмуро и вцепился в косточку, как утопающий в соломинку. А Эрлик продолжал:

― Харрыысхан годков сто пятьдесят назад сильно опарафинился. И теперь тебе, Ыляку, надобно его оплошность исправить. Видишь ли, я здесь сижу, над златом чахну, особо никуда не хожу. ― Ярославе показалось, что Эрлик задумался. ― А ко мне ходят. И субчики порой являются престранные и пренеприятные. Тёзочка твой, Илюша Баринов, тридцать годиков назад приходил. Ну не мог я ему отказать, Леночка, не серчай. За землицу истинной любовью не каждый платит. И, заметь, как земельке совсем худо стало — я тебя отпустил. ― Лена при словах Хозяина Смерти побледнела и потёрла живот. ― Так вот, о дельце. Не так давно явился ко мне ветрогончик ― Малюта Яхонтов. Ох уж неугомонный род! Договорчик у меня с ним образовался. Превыгодный! Но вот в последнее время нехорошо стало. Ветрогончик золотишка по-лёгкому потырил, да стал бесчинствовать. Заигрался Малюта Златович. Косточку его ― такую же чёрненькую, как у тебя, Ыляку, с договорчиком, надобно возвратить мне.

― Если ты такой сильный, а дело лёгкое, почему сам не сделаешь? ― Айвазов, похоже, с ума сходил от страха и вёл себя совершенно неосмотрительно.

― Потому что Харыысхан, в миру Мстислав Бабогуров, кое-что задолжал мне. ― От «улыбки» Эрлика Ярослава убежала бы на другой край срединного мира. ― Поэтому теперь тебе, Ыляку, заданьице. Верни чёрную косточку Яхонтова мне. И да: в третий раз меня гневить не советую. Плохо будет. А оно и сейчас уже нехорошо. И, на будущее: если совсем всё погано станет, придётся кому-то из вас, ребятушки, топать за голубой лесной травой, что поёт и ночью, и днём, что крушит железо и сталь. Сказку, я надеюсь, все выучили? Всё, по домам, горшкам и баиньки!

Эрлик махнул огромной рукой, и ГЭС снова встала на место, оглушив сбившихся в кучу присутствующих диким грохотом. А через миг Ярослава почувствовала, как молчавшие до этого тёсы заголосили и наперегонки ринулись к ней: исполнять все пропущенные веления хозяйки.

«Хорошо назад доберёмся», ― подумала Ярослава, чувствуя, что ноги её уже не держат.

Она подняла голову и поглядела на небо: на неё смотрела ярко-жёлтая полная луна. Тучи разошлись, дождь прекратился, а над верхушками пихт виднелись стремительно приближавшиеся звероподобные тёсы.

* * *

― Словно из мелких-мелких сит третью неделю моросит. ― Маргарита Алексеевна развлекала набившихся в аил испуганных и продрогших студентов песнями. Те, более-менее оживившись, подпевали, а Наташа, набрав горячего какао в кружки, стояла, прислонившись к дверному косяку и слушала. ― Чтоб не погас у нас костер, веток подбрось.

Её костром был Адам, а ветками ― тишина и забота. Все, кто не пошёл на ГЭС, сидели в домике Горыныча и жарили картошку с тушёнкой. Вернее, жарил Горыныч. Адам же смотрел в никуда, Баринов курил одну сигарету за другой ― переживал за Лену, а папа пытался объяснить МЧС, что им нужна помощь. Каким-то чудом заработал телефон, и теперь через налетавшие помехи были слышны отмазки МЧСника по громкой связи.

― Я уже говорил Михаилу Михайловичу в марте и вам повторяю, ― устало и раздражённо произнёс МЧСник. ― Если мы поедем вас спасать и вызволять с этой вашей биостанции, то израсходуем месячную норму горючего. А как прикажете потом отчитываться? Тем более, что спасать надо не студента КГУ, а сотрудника другого ведомства и члена другой экспедиции…

У Наташи в голове что-то щёлкнуло. Так бывало, когда терпеть хамство и произвол уже не было сил. Она вихрем подлетела к побагровевшему папе и прохрипела в трубку:

― Вы сейчас же организуете помощь! Или по миру пойдёте чудью белоглазой!

― Я понял, сейчас пришлём катер! ― В голосе МЧСника послышался страх, и Наташа была уверена, что тот тоже был колдуном. Из числа этих странных, земных.

― Я ждал, что она мне примерно то же самое скажет. Когда увидел Лену после всех лет её жизни лисой, ― вдруг произнёс Илья Николаевич и посмотрел на Наташу. В его светлых голубых глазах под густыми бровями плескалась печаль.

― Лена вас любит и ждёт ребёнка. Она так сказать не могла. ― Наташа была в этом уверена. Но что бы она сама сказала Адаму, если бы забеременела от него?.. ― Что вы знаете про Кощея, Илья Николаевич? ― Как только она увидела громадину ожившей ГЭС, то сразу поняла, кто пожаловал в «Курью».

― Я как не знал ничего про него тридцать лет назад, так и сейчас не знаю. Я ведь дичок, допрашивать меня бессмысленно, ― отозвался Баринов. ― А вот Злат Яхонтов знал. ― Он прикурил снова. ― Я ведь ни бум-бум в колдовских делах. А Злат тогда, в девяностом году, всё вокруг своей ГЭС крутился ― лелеял постройку золотоплавильного заводика. Вот и говорила про него Лена, что он ― колдун. И я подглядел, как он ветром оборачивался и летал над рекой. А потом бабка Анфиса в своей избушке-на-курьих-ножках сказала, что с Кощеем можно пообщаться с помощью чёрной косточки. И договор на ней же заключить. Косточку-то кто хочешь может сварить, но я решил попросить Злата о помощи. Заключил сделку с врагом. ― Илья Николаевич невесело усмехнулся. ― Мы вместе сварили косточку и отправились на ГЭС. Я использовал Злата, но оказалось, что и он меня ― тоже. Начал с Кощеем за себя договариваться, игру за моей спиной вёл. Да только что-то не так пошло. Мою просьбу Кощей выполнил, а Злата в посмертье забрал. Раз, и нет колдуна. Кощей-то просил самое дорогое. Я отдал Лену, а Злат предлагал… наследника. Вот как выходит: получи Злат желаемое, прожил бы я с Леной долго и счастливо. Но… я так хотел спасти её землю… Показать, что и дичок на что-то способен…

― Злат Яхонтов умер здесь? ― недоуменно спросила Наташа.

― Да, ― кивнул Баринов. ― Официальная версия ― остановка сердца. Но я видел, как он синим духом к Кощею пошёл и в сияние влился. За его телом потом Малюта приезжал ― сынок его, и пообещал в администрации, что заберёт себе карасукское золото.

Наташа вздрогнула, поблагодарила Баринова и вышла на улицу отдышаться. Причин для страха перед Яхонтовым стало ещё больше. Особенно после того, как она узнала, что золото республики и учёные «Курьи» послужили невольными триггерами гибели его отца. Вздохнув и стараясь взять себя в руки, Наташа с удивлением поняла, что не мокнет.

Дождь прекратился, а в чистом небе, залитом золотым светом полной луны, замаячили зверообразные тени духов, нёсшие всадников. Ведуньи и Илья возвратились от Кощея.

Наташа устало опустилась на крыльцо и закрыла лицо руками. Она не представляла, что ждёт её дальше. Хотелось одного ― домой, к маме. Чтобы, наконец, узнать всю правду о себе. Ту, что не могла рассказать даже Ярослава Ростиславовна.

Глава 33. Хозяйка Низкого кряжа

Июль, 2021 год, Карасукск

Заключение офтальмолога было неутешительным. Глаукома четвёртой степени с необратимой тотальной деградацией сетчатки. Наташа с замиранием сердца читала прыгавшие перед глазами буквы ― так у неё тряслись руки. Едва Адам вышел из кабинета, она выхватила у него заключение, стараясь найти в страшных словах хоть малейшую зацепку на благополучный не колдовской исход. Но её надеждам не суждено было сбыться, а сидевшая тут же в коридоре частной клиники Ярослава Ростиславовна молча протянула Наташе листок с адресом больницы в Балясне, где работали чудотворцы-дажди. Даже не удивительно, что колдуны промышляли в госпитале на Сухарной площади.

― Всё хорошо, Наташенька. ― Адам осторожно присел рядом, растерянно покручивая в пальцах чёрные очки. ― Ты так дрожишь. ― Он неловко, будто не зная, дозволено ли ему, коснулся руки Наташи. Сперва чуть-чуть, потом приобнял за плечи. ― Пойдём. Он крепко сжал её ладонь и поднялся.

― Наташа. ― Каргина возникла перед ней и оглядела с сочувствием. ― Здэсь наши пути расходятся. Я остаюсь в Карасукскэ с Инэссой и Айвазовым. Нужно разобраться во всём этом золотом бэспрэдэлэ. Эсли тэбэ в Баляснэ потрэбуэтся помощь ― ты знаэшь, как быстро ко мнэ обратиться.

― А вы меня услышите через тысячи километров? ― Наташе казалось, что её уже ничто не сможет удивить, но ошиблась.

― Всэ вэдуньи ― дэти Матэри-Зэмли. А она своих отроковиц нэ бросаэт. ― Ярослава Ростиславовна внимательно оглядела Наташу и добавила: ― Тэбэ должны пэрэдать посох Эвдокии Нэхлюдовой. Храни эго, как своё сэрдцэ. ― С этими словами она пожала Адаму руку, коснулась кончиками загрубевших пальцев волос Наташи и, слегка покачиваясь, вышла из клиники.

Наташа на миг устало прикрыла глаза, надеясь, что не уснёт прямо здесь. МЧС всё же прислало в «Курью» катер, но больше толку было от духов карасукских ведуний. Прошло всего два дня с возвращения экспедиции в цивилизацию, а Наташе казалось, что происходящее длилось бесконечно долго. Но при этом мгновения летели, раздавая кому позор, кому бессмертие. Наташа чувствовала, что ей с лихвой отсыпали бесславия.

Она не могла совладать с собой. И без того каждый приезд из полей становился сложным периодом очередного рождения, когда Наташа, словно в мороке, вспоминала, как жить в городе. Что дорогу надо переходить на зелёный свет, а в магазине расплачиваться деньгами. Простые бытовые вещи отнимали огромное количество сил, и этим вечером Наташа чувствовала, что находится на грани. А градусник, который без разговоров выдал ей папа, едва они приехали домой, подтвердил то, о чём уже шептали озноб и головная боль.

Субфебрильная температура к вечеру превратилась в тридцать восемь. Наташа валялась тюленем под одеялом в своей старой комнате и плохо соображала, что происходит. Слышала только негромкие голоса папы и Адама, а потом хлопнула входная дверь, и квартира наполнилась странным, почти на грани восприятия ощущением морозной зимней свежести с ароматом яблок и хвои. А через миг Наташиной спины коснулись прохладные, пахнущие мёдом и ягодами руки. Мама присела на край кровати и гладила дочь по спине, перебирала спутанные светло-русые волосы. Наташа повернулась и в полутьме июльских сумерек, перетекавших в ночь, поглядела на маму.

Ольга Георгиевна Нехлюдова совсем не изменилась с момента их последней встречи. Наташе вообще казалось, что мама словно застыла в неопределённом возрасте между сорока и сорока пятью годами. Всё те же аккуратно подстриженные удлинённым каре почти белые волосы, светло-светло-голубые глаза, которые сейчас едва ли не светились.

― Выжало тебя поле досуха, ― тихо произнесла мама, наклонившись к Наташе и поцеловав её в макушку. ― Не сумела я от тебя беду отвести, хоть и чувствовала, что так будет. Земля приняла тебя. Ты дома. Спи. ― Она вновь поцеловала Наташу, поправив одеяло, а та почти мгновенно провалилась в сон.

Дом ли, мама ли, но Наташа впервые за долгое время спала спокойно. И ведь после отъезда, почти стратегического отступления-бегства из «Курьи» она ещё сомневалась, останавливаться у родителей или поехать в общагу! Но папа бескомпромиссно объявил, что самостоятельность и сепарация от родителей ― это хорошо, но сейчас не та ситуация. Обычно добродушный Николай Фёдорович мигом преобразился в строгого профессора Алабаева, и Наташе только и оставалось, что послушаться. Да и отказываться уже не особо хотелось.

Она проснулась посреди ночи и с лёгким удивлением обнаружила, что все бодрствуют. Адам и Николай Фёдорович слушали голоса из папиной базы данных по птицам Сибири. Несколько лет назад он её зарегистрировал, а теперь проводил через универ небольшие гранты.

Наташа остановилась в арке и посмотрела на Адама. Тот сидел ссутулившись, точно старался занимать как можно меньше места. Спеси в нём поубавилось на порядок, лизоблюдства тоже не наблюдалось. Наташа не знала, какой Адам ей нравился больше. Не хотелось, чтобы он потерял то, за что она его полюбила. Доброту, мудрость и какую-то трогательную теплоту, игравшую на грани таких противоречивых эмоций.

― Дай им время. ― Мама вышла из просторной кухни лёгкой позёмкой. Её домашнее нежно-голубое платье напоминало январское небо в мороз, но Наташа не чувствовала этот холод душой. ― Непросто принять то, что возлюбленный дочери ― почти твой ровесник.

― Папе шестьдесят шесть, ― улыбнулась Наташа, поворачиваясь к маме. Всё в квартире осталось прежним, будто и не было семи лет в Балясне. Зеркальные шкафы-купе, большая гостиная, слитая с кухней, две спальни ― Наташина и родительская, которые расходились в разные стороны, точно лучи солнца. ― А тебе, мам… На самом деле сколько?

― Я такой же человек, как и ты, и папа. И мне на самом деле шестьдесят один. ― Мама провела прохладной ладонью по волосам Наташи. ― Пойдём, выпьем смородинового киселя и поговорим.

Наташа забралась с ногами на угловой кухонный диван и, закутавшись в пахнувший брусникой плед, смотрела, как мама наливает кисель из большой кастрюли. Что всегда удивляло Наташу, так это то, что у мамы всё просто сверхъестественно спорилось в саду-огороде. Что на бабушкином участке в Тополинске, что в мичуринских садах у аэропорта, земля всегда давала обильный урожай едва ли не два раза в год. Чертовски странно для карасукской промёрзлой борреалки с остаточной флорой и фауной. А дома на балконе с тёплым полом у мамы круглогодично росли микрозелень, обычная зелень и даже ягоды.

― Мам, почему папа перестал дарить тебе цветы после… встречи с чёрным шаманом? ― Наташа, наконец, отважилась задать давно мучивший её вопрос.

― Я рассказала ему, кто я. ― Мама поставила перед ней полную кружку ароматного дымящегося киселя. ― Понимаешь… Морена ― богиня не только зимы и смерти, но ещё и плодородия. Поэтому всё, что выращено не мной, погибает в моих руках.

Наташа поёжилась, вспомнив почерневшие мёртвые растения в руках Ильи. Быть может, чёрный шаман Харыысхан как-то проклял Айвазова, повесив на него все свои долги? Ярослава Ростиславовна говорила, что Кощей потребовал от Ильи найти чёрную косточку с договором Малюты Яхонтова, но боялась даже представить, как парень, пусть лихой и без царя в голове, сунется к Вию-ветрогону Балясны. Как ни крути, а она успела проникнуться к Илье если не дружескими, то более-менее тёплыми чувствами.

Ветрогон… Наташа вспомнила, как сама летает ветром во снах и произнесла:

― Ярослава Ростиславовна сказала, что тотемным животным бабы Даши была косуля. Что в звериных снах она становилась ей. Но я так не могу.

― Потому что ты на четверть из стрибожьего рода. ― Мама села напротив и покатала в ладонях стакан со вмиг остывшим киселём. ― Твой дед ― мой отец, Ефим, был Вием Карасукска из древнего сибирского рода Малахитовых.

― Ефим Малахитов? ― У Наташи от удивления глаза на лоб полезли. ― Агроном-поэт? Который наши морозостойкие яблоньки вывел? Этот? ― Она писала доклад про Ефима Егоровича в девятом классе. И уже тогда не могла не подметить странного сходства давно покойного агронома… с собой.

― Баба Даша ему хорошо помогла, ― улыбнулась Ольга. ― Я почти не знала отца. Он умер от клещевого энцефалита в шестьдесят первом году. У мор хорошая память. Я помню себя с рождения. Ты же знаешь про закон Неба и Земли насчёт браков колдунов с ведуньями? Поэтому никто не знал, от кого я у матери. Нельзя было говорить. Запрещено. Вий Балясны и всея страны ― Путята Добрынич Яхонтов, дед Малюты Златовича, бдил в оба глаза. У Евдокии и Ефима должна была родиться новая хозяйка Низкого кряжа, а получилась… я. Никто не знал, что со мной делать, мама даже не догадывалась, кто я.

― И как ты узнала, что мора? ― Наташа пила кисель, чтобы хоть чем-то себя занять. Сейчас ей раскрывались самые глубокие и странные тайны. Распахнулись шкафы со скелетами её семьи.

― Я отправилась в город шаманов в Подкаменной Тунгуске. И там уже старики-алагумни, пережившие Отечественную войну и истребления, рассказали мне, что значит, когда растения, посаженные тобой, дают по два урожая в год, а цветы и ветки мгновенно дозревают до семян и ягод. ― Ольга поглядела в окно, где на небе сияли звёзды Летнего Треугольника, и добавила: ― А твои недруги всё время чувствуют холод, пока ты на них злишься. Дар медленной смерти. Потому что Морена ― жена Чернобога.

― К нам в «Лосиную Курью» приходил Хозяин Смерти, ― произнесла Наташа.

― Воплощения Чернобога редки, ― кивнула мама. ― А Морены ― ещё реже. Знал бы отец, кто у него дочь… ― Она усмехнулась. ― Он так и не оставил наследников, а ведь был последним колдуном в роду. Мне до сих пор интересно, куда моя мама девала символ силы Малахитовых ― медную серьгу с малахитом. Перед смертью она о ней ничего не сказала.

Услышав про медную серьгу, Наташа вздрогнула. Вдруг накатило странное покалывающее чувство, что символ Малахитовых был в форме крыла. Такого же, как в «Легенде о воронах». Наташа уставилась в полупустую кружку с киселём. Голова уже не так шла кругом, как после рассказа Ярославы Ростиславовны о Земле и Небе, но ощущение, что привычный мир никогда не вернётся, никуда не делось. Наоборот, ширилось и затопляло собой сознание, но уже не грозя перерасти в истерику. Слишком много слёз Наташа выплакала в «Курье». Настала пора взять себя в руки и принять судьбу, которая ждала её долгие годы.

― Ярослава Ростиславовна говорила, что у хозяек земли есть посохи. ― Наташа выпрямилась и внимательно поглядела на маму. ― Какой был у бабы Даши?

― Небольшой, с локоть размером. А в навершии…

― Мельничное колесо.

Мать и дочь, непохожие, но обе с кровью последнего карасукского ветрогона в жилах, посмотрели друг на друга. В льдистых глазах Ольги плескалось весеннее тепло. Наташа протянула руку и сжала ладонь мамы в своей.

― Бабушка сказала мне принять силу Низкого кряжа. Я готова.

― Тогда принесу тебе посох. ― Ольга легко поднялась, точно вьюга подняла вихрь снежинок, соткавшийся в прекрасную снежную королеву. Но не злую, как в сказке Андерсона, а добрую, настоящую маму.

Стоило Ольге выйти, как на кухню заглянул Адам. В квартире он не носил очки, но Наташу уже не пугали его белые слепые глаза. Только сердце всякий раз тихонько замирало от осознания сотворённого собственной вновь разбуженной силой. Прав был папа: Наташа ― дочь Сибири.

― Ты подслушивал, ― утвердительно произнесла она, взяв Адама за руку. Тот примостился на краешке дивана.

― Так, мимо пару раз по стеночке проходил, ― неловко улыбнулся он. ― Будь я зрячим, уже бил бы посуду. Плюс от слепоты — я перестал бесить людей. ― Адам порой так бескомпромиссно припечатывал себя, что Наташе становилось неловко. Но где-то в мозгу зудила мысль: «Заслужил!»

― Дажди вылечат тебе глаза. Может, какие-то новые найти можно, ― попыталась пошутить она. ― Мы вернёмся в Балясну и со всем этим разберёмся. Постараемся разобраться. И с Малютой Яхонтовым мы ещё повоюем. ― Вот бы ещё самой верить в то, что говорит.

Стоило Наташе представить противостояние с Вием Балясны, как перед глазами тут же вставала широкая полоса крови и обрывков одежды на асфальте Колпаковки ― всё, что осталось от Анны Самохваловой. И Наташа не хотела, чтобы кто-то ― она сама, Адам, Ярослава Ростиславовна или Маргарита Алексеевна и другие карасукские ведуньи разделили её участь.

― Повоюем, конечно, повоюем. За нас губернатор, ― отозвался Адам и нежно сжал Наташины ладони.

― Вот ещё одна инфернальная личность, ― криво улыбнулась Наташа. ― Я к нему как на костёр иду.

Она повела плечами, и тут с дыханием прохлады на кухню, прошуршав бамбуковыми занавесками, вернулась мама. Следом за ней к кастрюле с киселём прокрался папа. Остановился и внимательно посмотрел на Наташу. Замер, глядя на прямую Ольгу, точно давно ждал этого момента, но до сих пор не мог поверить, что всё происходящее взаправду.

― Посох Евдокии Нехлюдовой. ― Мама замерла, а Наташа, следуя неясному порыву, шагнула к ней. Сердце гулко забилось, ладони стали горячими.

Наташа чувствовала. Ощущала всей кожей, что здесь и сейчас в руках Ольги трепещет потаённая, запечатанная в черёмухе сила Низкого кряжа. Словно наяву представился Кряж с высоты птичьего полёта. Того самого, где летают ветра. Узкая полоса тёмной тайги, перерезанная дорогами, реками и золотыми жилами. Россыпи самоцветных камней и серебра. Голоса ручьёв, пересвисты синиц, ворчание росомах и тявканье лис. Всё слилось в монотонную, точно пение дождя, мелодию родной земли.

Наташа протянула руку и вдруг поняла, что на кухне стало очень тихо. Даже часы перестали тикать.

Ольга наклонила голову, чуть вздохнула, и положила на раскрытую ладонь дочери короткий деревянный посох. Простой, без украшений и резьбы. Только навершие венчало крылатое мельничное колесо.

И в тот миг, когда тёплое, будто живое дерево коснулось руки Наташи, она поняла всё. Окунулась с головой в песню земли и ответила ей на том же языке. Услышала радостные голоса Ярославы Ростиславовны, Кати, Лены и Пелагеи Ковалевской, приветствовавших вернувшуюся сестру. Наташа ощутила горячую волну, прошедшую вместе с кровью по всему телу. А когда глянула на своё отражение в оконном стекле, почти не удивилась: глаза сияли ярким малахитовым светом.

Наташа обрела силу Низкого кряжа. Пятая ведунья Карасукской республики вернулась домой.

Конец первой части.

Часть II. Голубая трава

Глава 34. Губернатор

Сентябрь, 2021 год, Балясна

Губернатор Павел Дорохов никогда не опаздывал. Он входил в кабинет за мгновение до назначенного времени, обдавая присутствующих волной густой, тяжёлой энергии, которая разом заполняла каждый уголок конференц-зала. А порой представлялось, что губернатор появляется сразу из стены, минуя дверь.

Иногда Наташе казалось, что, несмотря на светлый день, за Павлом Константиновичем постоянно следуют тени. Стелются позёмкой по полу, клубятся у стен и закрывают солнечный свет. Наташа ощущала пряный удушливый запах бальзамических трав и кедрового масла, с нехорошим предчувствием вспоминая мумии египетских фараонов. А Дорохов определённо напоминал жителей Востока смуглой кожей, смоляными чёрными с проседью волосами и глазами цвета обсидиана.

Вот и сейчас Павел Константинович возник на пороге, точно соткался из укрытых от полдня теней, и Наташа ощутила зябкое неуютное чувство, будто в конференц-зале оказался оживший мертвец. На мережке колыхались размытые образы: огромный особняк в окружении вязов за городом на Копейковом шоссе, бледные духи и портрет красивой черноволосой женщины в полный рост, увитый виноградными лозами.

Наташа сморгнула мережку и, постаравшись взять себя в руки, посмотрела на губернатора. Дорохов был высоким, атлетически сложенным мужчиной совершенно неопределённого возраста. Седина в волосах и аккуратной бороде говорила, что ему за пятьдесят, но морщины не тронули ни уголки глаз, ни лоб, а на могучей шее над белоснежным воротником медленно билась жилка жизни.

Все встали, приветствуя губернатора, но тот лишь коротко кивнул и опустился в кресло с высокой спинкой, придвинув к себе заботливо разложенные секретарём бумаги. А через мгновение поднял взгляд и внимательно посмотрел на собравшихся.

Собственная белая блузка вдруг напоминала Наташе похоронный саван. Её тошнило от духоты, хотя работал кондиционер. Но осознание, что она не просто пошла с Адамом или кем-то ещё из Департамента природоохраны на аудиенцию к губернатору, не давало спокойно вздохнуть и держало в напряжении. Если рядом с Дороховым вообще можно было расслабиться хоть на секунду, не чувствуя тяжкой мощи, сквозившей во всём его облике: благородной посадке головы, тонкой седой пряди, рассекавшей волосы надвое, массивных золотых часах на смуглом запястье. Дорохов был вроде спокоен, но Наташа чувствовала, что в душе он негодует. И боялась его гнева, как ведьма ― костра.

В первых числах сентября, когда народ вернулся из отпусков, а с поля приехали биологи и экологи, губернатор собрал внеочередную сессию депутатов всех уровней, пригласил Общественную палату, учёных из БГУ и представителей Департамента охраны природы. На повестке дня стоял всё тот же вопрос: недопущение строительства ГЭС на реке Темноводная, рассекавшей Подбалясненскую область и уходившую к Невгороду.

Федеральные власти готовились выделить десятки миллиардов на достройку, многие из администрации области были руками и ногами «за». Но не Дорохов. Теперь ― нет. Потому что до весны две тысячи двадцатого года он активнее всех продвигал идею возведения гидроузла. А потом переобулся так резко, что никто не рискнул задавать вопросы. Только молча возложили розы и гвоздики на могилу его матери, найденной спустя двадцать шесть лет после её исчезновения в зоне ложа будущего водохранилища.

Наташа вздохнула и незаметно коснулась руки сидевшего рядом Адама. Его невидящие белые глаза скрывались за тонкими тёмными очками, да и он сам как будто истончился и уменьшился, словно старался занимать как можно меньше места и не отсвечивать. И Наташе было больно видеть Адама таким. Осознавать, что он не просто выслуживается перед губернатором, но на самом деле чувствует себя ущербным. Ощущал ли он это раньше, пытаясь громкими речами и оскорблениями поднять самооценку?

Наташа никогда не спрашивала и теперь корила себя, что так мало говорила с Адамом по душам. Первые полгода она была в эйфории от красивых ухаживаний и человеческого тепла рядом. Занималась любовью и рисовала утопические картины семейной жизни, которая, наконец, сложится как надо. Но заинтересовалась, что у Адама на сердце, только в «Лосиной Курье», когда всё полетело к чертям. А ведь Наташе казалось, что она за три года совместной работы узнала Адама, как облупленного! И что же он на самом деле думает о ней?

― Дамы и господа, на повестке дня у нас три вопроса. ― У Дорохова был спокойный низковатый голос, но Наташа чувствовала, что за ним не скрывается ничего хорошего. ― Во-первых, списки краснокнижных видов Подбалясненской области. Я посмотрел предложенные варианты. Они никуда не годятся. Научно-исследовательский стационар «Тайга», ― Наташе померещилось, что Дорохов на миг застыл, будто от приступа боли, но затем продолжил, ― это хорошо, но за сорок лет можно было сделать нечто большее, чем окольцевать сотню тысяч птиц. ― Он посмотрел на зоологов с кафедры в БГУ, которые сидели бледные и не знали, куда себя деть. ― Вам писать оценку воздействия на окружающую среду по ложу Подбалясненского водохранилища. В любом случае.

― Не напишут, ― тихонько усмехнулся Адам, проводя кончиками пальцев по выпуклым точкам шрифта Брайля на листах отчёта о поездке в Карасукскую республику. Наташа вздохнула. Чего ей стоило это всё приводить вот в такой вид. Но Адам отказался уходить в отпуск без содержания и продолжал упорно появляться на работе. Даже чаще, чем когда был здоров. Тогда он в основном крутился в Общественной палате и старался заработать для родной конторы денег. А Наташа возила их обоих из золотого дома-«свечки». ― Они не проводили исследования после семидесятых-восьмидесятых. Винная лавка перекрывала дорогу…

― …а после господ министров доложится Адам Евгеньевич. ― Дорохов говорил, как резал ― без ножа. Наташу затрясло, когда она уловила немигающий взгляд, которым губернатор наградил Адама. Словно разверзлась бездна, из которой в срединный мир хлынула тьма. ― Интересно послушать о вашей поездке в Карасукскую республику.

Если бы словами можно было убивать, в этот момент Адам, наверное, умер бы. Наташу захлестнула волна поднявшихся на дыбы теней, пронёсшихся по конференц-залу, словно всадники Дикой Охоты. Поэтому она почти не слушала выступление министра энергетики, докладывавшего о выгоде, которую принесёт новая ГЭС области. Повышение экономики, пополнение запасов пресной воды, восстановление судоходства, появление новых баз отдыха, увеличение количества рыбы ― всё это звучало вроде бы логично, если бы Наташа не читала заключение Ирины Дороховой от девяностых годов. Министр промышленности и науки тоже внёс свою лепту, а когда он доложил примерно то же самое, что и министр энергетики, Дорохов произнёс:

― Если всё так прекрасно, зачем строительство ГЭС свернули? ― В его обсидиановых глазах тонул солнечный свет. ― И почему я категорически против завершения проекта? Конечно, в девяносто четвёртом банально не хватило денег на достройку. Но учёные из БГУ и Карасукской республики, столкнувшиеся с той же проблемой, открыто говорили и писали письма в высшие органы власти, что с появлением мощной ГЭС, а вместе с ней и рукотворного водохранилища, произойдёт серьёзное изменение микроклимата в худшую сторону ― с дождями и вечными туманами. В девяностых я работал на железной дороге, но историю многострадального гидроузла знаю отлично. Всеми аспектами его возведения занималась моя покойная мать. И если помните или читали документы, то для постройки были вырублены десятки тысяч гектаров леса и переселено тридцать деревень. Стоило оно того? Перезахоронили ли кладбища? А как быть с отходами, которые сливают в Темноводную? Или вам напомнить, что стало с мусорными полигонами и профессором Абрикосовым?

Наташа глубоко вздохнула. На её памяти, Дорохов всегда говорил мало, но каждое его слово было твёрже камня. Теперь он сказал больше, чем на всех прошлых заседаниях, и Наташа чувствовала, что губернатор на самом деле против достройки ГЭС. И боялась подумать, что было бы, оставайся он на стороне проекта.

Она помнила, что стало с заведующим кафедрой зоологии позвоночных БГУ. В мае этого года Абрикосова поймали на взятках и подделке результатов экологических экспертиз. Как он ни валялся в ногах у губернатора, вот-вот должен был состояться суд, пророчивший профессору долгие годы калымы.

― Думаю, никто не хочет, чтобы водохранилище превратилось в зловонную выгребную яму, ― продолжил Дорохов. ― И чтобы выделенные миллиарды оказались в сточной канаве. Или где похуже. Их есть, куда потратить. Да, Адам Евгеньевич? ― Губернатор в упор посмотрел на Адама. Тот вскинул голову, и Наташе на мгновение показалось, что Адам Дорохова видит.

Адам сцепил руки в замок, втянул голову в плечи, но, вздохнув, поднялся и доложил, что выявилось в ходе экспертизы на Карасу:

― …и к проблемам нашего водохранилища можно добавить карасукскую сейсмическую активность, которая превратит плотину в бомбу замедленного действия. Если случится прорыв, затопит населённые пункты ниже по течению. А в остальном ситуация один в один. Только Карасукская администрация высказалась, что даже если общественность проголосует против представленного проекта, ГЭС всё равно достроят.

― Мы пойдём другим путём, ― отозвался Дорохов. ― Это не та проблема, которую можно решить щелчком пальцев, убедив несогласных.

Наташа готова была поклясться, что как раз Павел Константинович может разрешить эту ситуацию. Вот только от недовольных и вставляющих палки в колёса тогда останутся кучки пепла, а умирать они будут в страшных муках. Она не понимала, кто такой Дорохов, но явственно чувствовала холодные, лишённые жизни, словно искусственное пламя, отголоски, напоминавшие то, что Наташа ощутила в ночь, когда по душу ведуний и Ильи Айвазова явился Кощей.

― Если кто-то и сможет решить проблему достроек ГЭС, то только вы, Павел Константинович, ― включил подхалимаж и неприкрытую лесть Адам. Наташе стало противно. ― Вы всегда были за экологическую обстановку и людей…

― Вы ― ловкий человек и прекрасный менеджер от науки, Адам Евгеньевич, ― произнёс Дорохов. ― Поэтому я не удивлён, что сеть ресторанов Владислава Скопидомова функционировала так долго, несмотря на выявленное после смерти владельца колоссальное количество вопиющих нарушений. И в целом многие ваши договоры очень интересные.

Адам мгновенно стал как будто меньше, а по рядам БГУшных зоологов прошёл злорадный гул. Наташа резко обернулась и зыркнула на них малахитовым взглядом: глаза так и остались яркими после обретения посоха и силы Низкого кряжа. На языке вертелись проклятия, но Наташа понимала, что не имеет права злиться на этих людей. Потому что и они, и Дорохов были правы. Адам ослеп, и Наташе волей-неволей пришлось разбираться в его хитрых и порой липовых хоздоговорах, деньги от которых уходили мимо Департамента.

Она смотрела на знакомых по университету экологов, расположившихся за длинным прямоугольным столом из дуба, а нехороший червячок сомнения подгрызал её уверенность. Что они о ней думают? Выглядит ли она в их глазах продажной учёной, такой же, как Адам? Или скрип собственных скелетов в шкафу не даёт им спать по ночам? Вот они и ищут брёвна в чужих глазах.

Ей было печально и неприятно, что и она, выходит, участвовала в реализации сомнительных проектов, сама того не ведая. Но сделать уже ничего не могла. И от опалы её теперь отделяла только поездка в Карасукск и перспектива не допустить возведение обеих ГЭС.

― Я всегда был против постройки ГЭС. ― Адам поднял голову и посмотрел мимо Дорохова. ― Так же, как и Ирина Илларионовна.

― Не советую тревожить покойных. ― Голос губернатора оставался спокойным, но Наташа ощутила, что тени всколыхнулись в углах, а свет померк, как при затмении. ― Не позорьте имя своей научной руководительницы, отдавшей жизнь за остановку постройки ГЭС. Лучше сосредоточьтесь на Красной книге и ресторанах Скопидомова.

― За Красную книгу Балясны авторы очерков о растениях и животных до сих пор не получили оплату, ― усмехнулся могучий рыжебородый зоолог. ― От подрядчиков всё, видите ли, зависит.

Наташа не помнила его по специалитету, пары у ботаников он не вёл, но прочитала на бейдже «Ильин Вадим Сергеевич». А когда подняла взгляд, встретилась с лучистым взором светлых, наполненных до краёв золотом и зеленью глаз Вадима Сергеевича.

― Это тоже входит в повестку. ― Дорохов посмотрел на Ильина, и Наташа почти увидела, как свет и тень столкнулись на полпути между ними. Дорохов ощущался осенним вечером, умиранием листвы и запахом грибов, а Ильин ― журчанием ручьёв весной, пением иволги и нектаром медуницы. Словно жизнь и смерть сидели друг напротив друга, удивительным образом гармонируя.

Губернатор переключился на доклад Ильина о разборках по поводу Красной книги, а Адам, коротко вздохнув, едва не повалился на своё место. Сел неловко, почти промахнувшись, отчего ещё больше расстроился, отвернулся от Наташи, не проронив ни слова. А она припоминала, что ей известно про рестораны Скопидомова.

Бизнесмена Владислава Скопидомова застрелили прошлой осенью практически сразу после того, как он купил особняк графов Берзариных. Скопидомова прибили прямо у подъезда, он даже из машины выйти не успел. Виновными признали чеченскую мафию, с которой у Влада были «конкретные и нерешаемые проблемы», подозревали бывших коллег и любовниц, но по городу благодаря жёлтой прессе ползли тревожные слухи, что Скопидомов пал жертвой проклятия. И Наташа догадывалась, кто его так.

На мережке возникла Аграфена Столетова ― такая, какой помнила её Ярослава Ростиславовна и показала Наташе. Уж кто-кто, а грибовская ведунья могла отвадить от своей земли кого угодно. Кроме одного человека.

Стоило только Наташе подумать о Яхонтове, как за окном померещился сильный порыв ветра. По ногам прошёлся холодок сквозняка, а где-то на этаже хлопнуло окно. И не успела Наташа собраться, сжав сквозь сумку спрятанный посох, как дверь конференц-зала распахнулась, а высокий голос заполнил собой всё вокруг:

― Здравствуйте, господа! Сердечно прошу извинить за столь некрасивое опоздание! Всё тружусь на благо любимой области. Вот такие дела.

Ни жива, ни мертва, Наташа подняла вмиг потяжелевшую голову и посмотрела на говорившего. На пороге стоял воплощённый кошмар ― Вий Балясны Малюта Яхонтов.

Глава 35. Вий Балясны

Холод растёкся по спине, но совсем не так, как в присутствии мамы. Сердце зашлось бешеным стуком, и Наташа сжала посох ещё сильней. Чуть вытащила его из сумки, чувствуя, как успокаивающе шептала черёмуха, но вместе с тем ощущала шелест предупреждения. Собравшись с духом, Наташа посмотрела на Яхонтова.

Малюта был высоким и дородным, как медведь. Широкоплечий, длиннорукий и длинноногий, он с небрежным изяществом носил стильный чёрный костюм, багряную рубашку и невозможного кислотного цвета галстук. Мелькнула дурацкая мысль, что Малюта похож на цыганского барона. А когда Яхонтов перешагнул порог, показалось, что он перелетел его ветром, проскользнул, несмотря на крупную внушительную фигуру.

Так он и двинулся к свободному месту прямо возле Наташи, а она продолжала разглядывать Яхонтова. Его раскосые карие глаза светились острым умом и проницательностью, полноватые губы обрамляла упрямая, но жидкая бородка-эспаньолка. Яхонтов вальяжно опустился в кресло и положил на столешницу левую руку, с которой прямо в сердце Наташи посмотрел массивный перстень с сапфиром. Стараясь не выдать дрожи, она сунулась на мережку и заглянула в Яхонтова.

Поток разрозненной, словно разодранной в клочья информации затопил её. Меценат, бизнесмен, колдун-ветрогон ― всё это она и так знала. А вот то, что Малюта ― вдовец, отец ныне покойного сына и живой дочери оказалось открытием. И почему она никогда не интересовалась председателем правления «ГосПара»?

А через миг мережка пошла рябью, точно на морскую гладь налетел ураган. Яхонтов пропал, а вместо него Наташа узрела другого колдуна. Такого же высокого, в алых глазах которого звенела сталь, а левую руку так же украшал синий яхонт. Правая рука терялась в складках отороченного мехом чернобурки плаща. На широкой груди в вороте стёганного кафтана тускло блестели звенья кольчуги. Напротив колдуна к стене каменного мешка был прикован тяжёлыми цепями незнакомый стройный человек с азиатскими чертами, с вызовом смотревший на противника.

«Предыдущее воплощение! ― завыла лихом мережка. ― Колдун-Левой-Руки!»

Наташа с трудом совладала с собой, смаргивая видение и отодвигаясь от навязчивых образов от греха подальше. Вспомнились слова мамы о серьгах с малахитом, Золотой сказ Енисея. Сапфировый колдун из «Легенды о воронах» был Яхонтовым! Получается, у Малахитовых давняя связь с этими родом стрибогов. Вот только что с этого Наташе?

Она подняла дрогнувшую руку, поправила упавший на глаза завитой светло-русый локон, а через мгновение встретилась взглядом с Яхонтовым. В глубине его узких, маленьких, как у медведя, глаз плясал насмешливый интерес, словно он смотрел на какой-то редкий и очень забавный экземпляр неведомой зверушки. Только сейчас Наташа поняла, что всё время так и сжимала посох, а мельничное колесо выглядывало из сумки. Яхонтов понял, что Наташа знает, кто он. И что она ― ведунья, ему тоже предельно ясно.

― Черёмуха ― прекрасное дерево, Наталья Николаевна. ― Малюта говорил и улыбался по-доброму, но она чувствовала исходящую от него опасную силу. ― Жаль, что её подчистую моль съедает.

― Очень жаль, Малюта Златович, ― отозвалась Наташа. ― Но и драгоценные металлы тускнеют.

― Я читал ваши отчёты о моей «Золотой игле». ― Яхонтов улыбался, а Наташе было страшно. Хотя здесь и сейчас Малюта ничего не мог ей сделать. Наверное. ― Вы ― знающий эколог. И ведуньей тоже быть научитесь, ― тихо добавил он.

― Малюта Златович, вы готовы рассказать нам о ресторанах Скопидомова? Что вы нынче собираетесь с ними делать? ― Дорохов прервал зыбкий разговор, в котором Наташа чувствовала себя, как на гнилой болотной гати: один неосторожный шаг ― и конец.

― Мой покойный сын своими руками возвёл прекрасный бизнес, ― приложил ладонь с перстнем к широкой груди Малюта. ― Но по экологической части допустил столько досадных оплошностей, что меня, как отца и главу династии, стыд берёт. Я рад, что Адам Евгеньевич не отказал ему в своевременной и посильной поддержке!

Малюта внезапно перешёл на жёсткий деловой тон и принялся излагать сухие факты. Наташа глянула в его конспект, оказавшийся чуть ли не у неё в руках, и поразилась кривому почерку и куче ошибок. Понятно, почему Малюта говорил без шпаргалок. Так-то он превосходно ориентировался в делах.

Адам неловко заёрзал на кресле и отодвинулся. Не от Наташи, от Яхонтова. Она сама бы предпочла оказаться где угодно, но не рядом с Вием, вот только внеочередная сессия выбора никому не оставила.

Заседание завершилось, когда солнце по-осеннему падало за горизонт. Было ещё довольно светло, но в воздухе ощущалось приближение увядания. Наташа на затекших негнущихся ногах вышла из конференц-зала и пожалела, что надела каблуки. Адам остался разговаривать с БГУшными зоологами, а Наташа нетвёрдым шагом отправилась в уборную. У неё с утра маковой росинки во рту не было. На кофе-брейке предлагали пирожные и чай, но Наташу мутило то ли от духоты, то ли от страха, поэтому она не смогла съесть ни кусочка.

Наташа медленно умывалась, нарочно растягивая время, чтобы не столкнуться в коридорах с губернатором или Яхонтовым. Оба навевали на неё жуть, пугали непонятными силами и опытностью. Наташа вновь чувствовала себя робкой первокурсницей, пытающейся скрыть за бравадами и эпатажем страх показаться смешной и некомпетентной. Легко говорить, что тебе плевать на мнение окружающих ― чаще всего это не так.

Хотелось поскорей оказаться в уютной двухкомнатной квартире Адама. Зажечь вечером аромасвечи, видеть пламя которых возлюбленному было теперь не дано. Расположиться с Адамом на мягком диване и молчать. Не садиться после рабочего дня за ноутбук, а просто отдохнуть. А то Наташа чувствовала, что с возросшей нагрузкой и до дёргающегося глаза с последующей поездкой в Кащенко[69] недалеко.

Дурнота отступила, и Наташа выглянула в коридор. Министры, секретари и экологи разошлись, Адама тоже нигде не было видно. Только дверь одного из кабинетов была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, но чуткому косульему слуху и ведовскому предчувствию этого хватило, чтобы распознать: Дорохов и Яхонтов о чём-то беседовали.

Наташе хотелось самой обратиться ветром. Раствориться в нагретом сентябрьским солнцем воздухе и без опаски подглядеть, что делают сильные мира сего. Не дыша, она огляделась и на цыпочках прокралась по коридору.

Знакомая позёмка ползла по полу, а тени сочились из-под двери. Наташа застыла, распахнула мережку и прислушалась. Стучала ложечка о чашку, терпко пах кофе, клубились пряные восточные благовония. А Малюта говорил:

― Паша, ну что тебе до ресторанов Влада! Не твоего уровня возня, право слово. ― Он громко отхлебнул чай. Скрипнула спинка кресла.

― Я сам решу, что моё дело, а что ― нет, Мал. ― Ложечка продолжала стучать. Наташа едва не воочию видела, как Дорохов и Яхонтов сверлят друг друга взглядами. Словно два сытых льва, они сошлись на одной территории. Хищники пока спокойны, но чуть что ― и полетят клочки по закоулочкам. ― Что-то ты давно в Карасукске не был, золото тамошнее не перебирал. Так и думал, что Курьинская ГЭС ― твоих рук дело.

― Да брось, Паш. ― По дереву что-то хлопнуло: наверняка Яхонтов опустил руку с перстнем. ― Я ж на Подбалясненскую в жизни не претендовал. Мне в родной области отстойник не нужен. А Карасукск ― не все знают даже, где он на карте-то расположен! Ты лучше скажи мне, брат-колдун, ― голос Яхонтова сделался пытливым, ― что там по моей давней… просьбе?

― Мал, ты спрашивал тысячу раз. ― Лёгкий перестук ― Дорохов перебирал пальцами по столу. ― Мой ответ остаётся неизменным. Есть в срединном мире колдун-чернобог. Ходит по нашей земле. Почему тебя это так волнует?

― Как-то неуютно осознавать, что в любой момент к тебе может заявиться неуязвимый колдун и сказать: «Малюта Златович, подвинься!» ― усмехнулся Яхонтов. ― А ты разве не боишься? Хотя, чего тебе опасаться, у вас же, вроде, общий бог?

― Не таких вещей я боюсь, ― отозвался Дорохов. ― Бог-то у нас общий, но сила подий от земли. Нет в нас частицы небесной сущности. Я ― некромант, но смерть во мне природная. Я вместе с ней ― спица колеса жизни.

Наташа зажмурилась. Так вот, в чём разгадка: Дорохов тоже колдун. Из тех самых, странных земных, о которых Ярослава Ростиславовна не смогла или не захотела поведать. Да и в легенде Инессы одна из дочерей подии была наречённой «заклинателя мертвецов» ― некроманта.

А Павел Константинович и Малюта Златович продолжали беседу:

― Чудные вы, подии, прямо как ведуньи, ― вздохнул Яхонтов. ― А я-то надеялся чуточку поконкретней узнать у тебя, где этот чернобог. От имени бы вообще не отказался.

― Я Гасящего тревожить не рискну, ― неожиданно отрубил Дорохов. Точно Малюта в какой-то миг перешёл некую грань. ― И тебе не советую. Он, конечно, выполняет просьбы, но не все, а ты потом в жизни не расплатишься.

― Я за свою жизнь внёс так много залогов, что они уже в печёнках сидят, ― разом подстроился под собеседника Малюта. Наташа чувствовала, что они, стрибог и некромант, не друзья, даже наоборот, но вот отношения налаживают. Врагов надо держать близко. Как два мафиози, они допускали существование друг друга, пока их интересы не соприкасались. ― Ты тоже заработался, Паш. Вон, как осунулся, круги под глазами. Могу организовать недурственную баньку в Пошново. Духи, коллекционные вина, колдуньи-скоморохи, ― Яхонтов капризно хихикнул, ― кого хочешь ― выбирай.

― Потом, ― отмахнулся Дорохов. ― Сейчас ― дела. Я и так засиделся с этой Красной книгой. Столица нервы треплет: дострой, мол, ГЭС. Хотя я своими глазами вижу, к чему это приведёт.

― Ты только скажи, кто давит, я от них мокрого места не оставлю.

Наташа безотчётно сомкнула пальцы на горле. Из уст Яхонтова угроза звучала слишком реальной и ни разу не иносказательной.

― Спасибо, Мал. Надо будет ― сам проведу ритуал. Но моя задача ― стеречь мёртвое, а не умножать его. Мне грехов хватает.

― Идеалист ты, раньше таким не был, ― отозвался Малюта. ― Жаль подий, у вас с грехами вообще всё печально. А мне пора. Спасибо за чаёк.

В тот же миг порыв ветра всколыхнул жалюзи, и Наташа отскочила как можно дальше в страхе, что её обнаружат. Больно запнулась о собственный каблук, но не вскрикнула, сжав зубы, чтобы не выдать себя. Но Яхонтов, по счастью, ретировался в окно кабинета.

Подвёрнутая лодыжка ныла. Морщась, Наташа проковыляла по коридору и увидела возле конференц-зала Адама, сидевшего на софе. От собаки-поводыря он отказался, трость тоже никогда с собой не брал. Теперь его глазами была Наташа.

Вздохнув, она присела рядом и произнесла:

― Дальше тянуть нет смысла. Едем к даждям.

Глава 36. Алёна

Центральный госпиталь Балясны на Сухарной площади взмывал белоснежными колоннами в небо и напоминал дворец. Мощный, полукруглый, со светло-зелёной крышей и золотыми статуями у входа, он навевал странное спокойствие, а в стуке каблуков о брусчатку Наташа слышала приглушённое пение земли. Она всей душой ощущала лёгкое, почти воздушное, пропитанное травами и грозой колдовство, разливавшееся от госпиталя. И надеялась, что здесь Адаму помогут.

Колдунов лечили отдельно от обычных людей: индивидуальные палаты, процедурные и операционные располагались в дальнем, закрытом для всех крыле. Наташа даже близко не представляла, как лечат и как выглядят дажди-врачи, поэтому просто шла по коридору за созданием в облике медсестры, похожим то ли на эльфа, то ли на фейри.

«Дух! ― шепнула мережка. ― Колдун, не передавший силу и ныне закабалённый живым чародеем». Наташа жадно смотрела на духа, удивляясь, какие только сюрпризы не подкидывал таинственный мир, куда ей пришлось заглянуть.

Наташа завела Адама в кабинет и чуть не присела на пол: кого она не ожидала увидеть, так это своего офтальмолога Наиля Азатовича, чья белоснежная улыбка сияла на квадратном лице. И как только она не обратила внимания на фамилию! Милорадский! Кто ещё мог так называться среди врачей Балясны?

― Наталья Николаевна, признаюсь, здесь я бессилен. И любой колдун-врач ― тоже. ― Наиль Азатович с сожалением смотрел на неё. До этого он проверял Адама, как будто тот попал к обычному офтальмологу: глазное дно, давление, даже шапочку с электродами надевал. Но сила даждя ощущалась первыми весенними побегами и ароматом талой воды. Поэтому сомнений не оставалось. ― Ведовское проклятие снять невозможно. Поглядите. ― Мановение руки Милорадского, и перед Наташей развернулся не просто выписной эпикриз, а яркая цветная карта тела Адама. Потоки энергии перемещались текуче, словно лава, концентрируясь в позвоночнике, солнечном сплетении и голове. ― Шестой энергетический узел разрушен. ― Наиль Азатович указал в область между бровей, где клубились ошмётки разорванной синей воронки. ― Он и раньше был у него нестабилен. Адам Евгеньевич постоянно пересекался с неведомым для него, чувствовал, что замечает нечто потустороннее, но боялся признаться в этом. Отсюда и проблемы с алкоголем. Весьма частые при подобных нарушениях. Останься в узле несколько целых звеньев, я бы смело назначил операцию по реконструкции, а после — восстановительные медитации, но здесь… ― Он сокрушённо покачал головой. ― Только чудо или божественное вмешательство вернёт ему зрение. Я не должен так говорить, но ничего другого сказать не могу. Простите, что подвёл вас, Наталья Николаевна. Передавайте привет Ярославе.

― Адаму не станет хуже? ― Наташа обессиленно откинулась на спинку кресла.

― Нет, ― успокаивающе произнёс Наиль Азатович. ― Я выпишу Адаму Евгеньевичу отвары из гибискуса для поддержания седьмого узла, чтобы он не утратил связь со вселенной и не свернул с жизненного пути раньше срока. Купите их в колдовском молле, посох будет вашим пропуском. И, Наталья Николаевна, мне правда очень жаль.

С тяжёлым сердцем Наташа вышла из госпиталя, крепко держа Адама за руку. Он ничего не говорил, только надвинул белую кепку посильней на невидящие глаза, спрятанные за очками. Наташа чувствовала, как Адам раздавлен. Конечно, он не верил в колдовство, но…

― Колдун надеется на чудо ― какой абсурд, ― кисло усмехнулся Адам, когда они отошли от госпиталя. ― Наташенька, пойдём в ботсад БГУ.

― Я надеялась, что дажди помогут.

Наташа и Адам медленно обошли госпиталь и направились в ботанический сад. Наташу так и тянуло заглянуть в «Аптекарский огород» ― старейший участок сада и университета вообще. Пройтись по широким аллеям, поглядеть на листья огромных кувшинок, величественно плававших в прудах, оказаться в увитом плющом и лианами коридоре, чувствуя себя под сводами волшебного леса. Увы, теперь Наташа понимала, что колдовство не всесильно и не красочно и весело, как думалось раньше.

Занятия по ботанике и физиологии растений часто проводились в ботсаду. Наташа отлично помнила топографию сектора дендрологии, географии растений, поэтому повела Адама в альпинарий. Имитации горных склонов, засаженные аккуратными рядами альпийских растений ― стелющимся можжевельником, елями, вишней, туей навевали странный, тяжёлый покой, а вода в глубокой котловине отражала всё ещё яркие лучи сентябрьского солнца. «Горное озеро» заросло кувшинками, а изгибы мощёных тропинок навевали мысли о бесконечности и безмятежности. В воде плавали гигантские золотые карпы кои. Вот только желания они исполнять не могли.

В этот раз Наташа уговорила Адама взять трость, и теперь он сидел, сложив руки на набалдашнике и опустив на них подбородок. Очки он не снимал и всё время норовил отвернуться от Наташи, стыдясь своего нынешнего состояния.

― Когда я учился, мы тоже ходили на лекции и практики в ботсад, ― произнёс Адам. ― Последние годы я редко сюда заглядывал. Как-то проводил экскурсию вместе с ботаниками для госпаровцев. Яхонтову в секторе пальм и вообще тропических растений понравилось. Мы же с ним здесь и познакомились, когда он типа учился.

― Ты правда подделал экспертизу для Скопидомова? ― Наташа не хотела лишний раз тревожить Адама, особенно Яхонтовым, но ей надо было знать. Тем более, что он сам упомянул Малюту.

― Он предложил хорошее вознаграждение, и я не отказался. ― Губы Адама скривила печальная улыбка. ― Сынок был весь в папашу. Ума только меньше и наглости много. Несдержанный был Владик… ― Он замолчал и поглядел в сторону озера, хоть ничего и не видел. ― Не знаю, что там этот маг-целитель говорил про энергетические узлы… Эля бы поняла, она всю эту лабуду понимала. ― Адам чуть повернулся, и Наташа, не сдержавшись, погладила его по плечу. ― Я… я хочу побыть один.

― А как ты домой доберёшься? ― всполошилась Наташа.

― Как-нибудь, я взрослый человек, ― обиженно дёрнулся Адам. ― Официальной инвалидности у меня нет, так что справлюсь.

Наташа не стала ничего говорить. Молча забрала свою сумку и ушла. Посмотрела назад лишь на выходе. Адам повернул голову ей вслед и прислушивался к звуку удаляющихся шагов. Наташу накрыло обидой и смятением. Она понимала, что Адама сейчас ломает, он не знает, как жить дальше, но, чёрт возьми, она тоже не знала!

Наташа вернулась в Балясну с одной целью ― вылечить Адама. Знала бы, что дажди не помогут, осталась бы в Карасукске. Или не осталась бы? Она уже ничего не понимала, только села в «Мерседес» Адама и порадовалась, что он ещё до летней экспедиции выписал на неё доверенность, а ещё, что у него есть деньги на такси. В крайнем случае, попросит кого-нибудь из БГУ довезти его.

Золотые высотки жилого комплекса «Домино» встретили Наташу розовым закатом и просторными дворами. После съёмной однушки, откуда ушла от Егора, она жила в «народной общаге», как студенты биофака называли просторную пятикомнатную квартиру профессора-энтомолога Орлова, работавшего в Академии Наук. Дядю Лёшу все любили, о его гостеприимности ходили легенды, а за съём комнаты он брал весьма демократичные деньги. Наташа кантовалась у него месяцев восемь.

Адам не раз предлагал ей переехать, но каждый раз Наташу что-то останавливало. Она боялась повторения истории с Егором, да и, положа руку на сердце, не горела желанием встречаться с Алёнкой. Та была не самой приятной компанией на свете, а после того, как Наташа и Адам сошлись, и вовсе скурвилась. На что имела полное право.

С отцом Алёнка в последнее время только созванивалась, но после того, как он вернулся в Балясну слепым, наведывалась с завидной регулярностью. Когда Наташи не было дома.

Поэтому теперь, когда Наташа вошла в квартиру, она никак не ожидала, что дверь закрыта на два оборота, на обувной полке стоят яркие кеды, а с кухни доносится запах курицы со специями, от которого её замутило. Вдобавок было ощутимо накурено.

― А, это ты. ― Алёнка выглянула в коридор и прищурилась на Наташу зелёными, как у отца, глазами. Пожалуй, это, кроме характера, было единственным, что досталось ей от Адама. Невысокая, худощавая, смугловатая с копной каштановых волос Алёнка унаследовала внешность от матери ― полукровной цыганки. Традиции обе не соблюдали, по крайней мере, Наташа о таком не слышала. А может, просто не интересовалась. Думать о покойной Элеоноре было как-то… неловко, а разбираться в её жизни ― тем более. ― Ну заходи.

― Вот спасибо, ― отозвалась Наташа. Алёнка стояла в дверном проёме, сложив руки на груди. Из кармана широкой цветастой юбки выглядывали смартфон и пачка сигарет. ― Беспалевно ты куришь.

― Мне не двенадцать лет, знаешь ли, ― бросила Алёнка, не сводя с Наташи взгляда.

Вот что значит, когда собеседник поневоле старается протереть в тебе дыру. Но Наташа прошла школу Ильи Айвазова и губернатора Дорохова, поэтому не стушевалась и с вызовом посмотрела на Алёнку.

― Где отец? ― Она оглядела Наташу так, будто та уменьшила Адама, как Алису в Стране Чудес, и засунула к себе в карман. ― Вы, вроде, на Сухарку в госпиталь ездили.

― В ботсаду БГУ остался, ― отрубила Наташа. Она и до этого чувствовала себя неловко в квартире Адама, а теперь и вовсе ― лишней.

― Ты бросила слепого беспомощного человека одного? ― воскликнула Алёнка. ― Ты вообще соображаешь, что делаешь? Как он домой доберётся?

― Такси вызовет или товарищи с кафедры помогут. ― Наташу потряхивало, к щекам прилила кровь. На языке крутились сотни ругательств и проклятий, ведовская сила колыхалась, но она понимала, что объективно Алёнка права. Наташа и правда оставила Адама одного. ― Он сказал, что хочет побыть один.

― Ага, оправдания пошли. ― Алёнка приблизилась. Наташа осталась стоять, ожидая чего угодно. Рука безотчётно дёрнулась к посоху в сумке. Замок разъехался, и деревянное мельничное колесо навершия высунулось наружу.

Алёнка так и застыла, не сделав шаг. Её взгляд буквально приклеился к посоху, а Наташа стояла, тяжело дыша. Желудок скручивало спазмами, но она держалась.

― Ты ― ведьма? ― хрипло спросила Алёнка. В зелени её глаз плескался страх напополам с непониманием.

― Да. ― Наташа выпрямилась и рывком вытащила посох. Тут же от напитанной энергией родных земель черёмухи по руке прошлась тёплая волна, согревая и ободряя, даруя силу и поддержку. ― А ты, что, знаешь, что это? ― Она покрутила посохом.

― Знаю. ― Алёнка посмотрела на неё. ― У тебя даже глаза светятся.

― Откуда ты знаешь про ведуний? ― с нажимом произнесла Наташа.

То, что Алёнка посвящена в ведовские дела, выбило из колеи. Она помнила, как ругался Адам, говоря, что эзотерика сгубила его покойную жену. Наверняка он не был в курсе знаний дочери… Зная Адама, можно с уверенностью сказать, что он бы устроил Алёнке истерику и серьёзную выволочку. Потому что интересоваться историей города и его легендами — одно, а настоящие знания о реальном положении дел — совсем другое.

Наташа прислонилась к косяку и сбросила босоножки. Прошла мимо Алёнки на кухню, распахнула окно, чтобы прогнать табачно-куриную вонь, и опустилась на угловой диван. Алёнка, шурша юбкой, проследовала за ней.

― Как не знать, когда твоя мама всю жизнь старалась держать всё в себе и не влезать в конфликты ведуний. А отец в последние годы как с цепи сорвался. И правильно он не любил вот это вот всё волшебное, ― Алёнка неопределённо махнула рукой, ― потому что мама мертва, а он сошёлся с ведьмой и ослеп! Только не говори, что колдовство тут ни причём.

― Элеонора Эдуардовна была ведуньей? ― Наташа постаралась отсеять нападки и сосредоточиться на главном. Противный липкий страх пополз по спине. Чего ещё она не знает о близких?

― Нет. Но она была дальней родственницей Анны Самохваловой. Все русские цыгане в родстве.

У Наташи душа ушла в пятки. Снова перед глазами предстала рослая темноволосая Анна с посохом Макоши в руках. И правда, она была похожа на цыганку. Вот только следом воспоминания заполнились кровавым месивом и разлетевшимися по Колпаковке обрывками одежды развеянной ведуньи.

― Моя мама работала в «ГосПаре» ведущим экологом, ― продолжала Алёнка, опустившись на стул и закуривая. Наташа поморщилась от едкого дыма. Как можно курить этот вонючий «Максим» да ещё красный? ― И незадолго до смерти она мне рассказала, что Малюта Яхонтов хотел передать ей посох Самохваловой. Сделать ведуньей.

― Зачем? ― С каждым мгновением Наташе становилось всё страшней и непонятней.

― А я откуда знаю? ― раздражённо отозвалась Алёнка. ― Я в колдовские дела не лезу, мама тоже, говорю, как знаю. Мама рассказывала, что Яхонтов угрожал ей: говорил, что «заберёт» её мужа. Этот псих хотел что-то сделать с отцом, понимаешь! Всё ходил вокруг да около, золотые горы сулил, соблазнял маму. Она уже увольняться хотела, но не успела ― инсульт случился раньше. А она ведь даже заявление написала.

― Ты думаешь, Элеонору Эдуардовну убил Яхонтов? ― прошептала Наташа, поёжившись.

― Он страшный человек и способен на всё. Самохвалову же он убил, хоть она и была его женой. Но что я могу против такого, как Яхонтов? ― Алёнка с силой затушила недокуренную сигарету и поднялась. ― Я за отцом в ботсад. А ты… делай, что хочешь.

Алёнка ушла, хлопнув дверью, а Наташа опустила голову на сложенные руки и застонала от бессилия. За каким чёртом Малюте понадобилось делать ведуньей дальнюю родственницу Самохваловой?

Наташа резко выпрямилась. Кое-что не сходилось. Ярослава Ростиславовна чётко дала понять, что браки ведуний и колдунов запрещены. Наказание за такое ― смерть. Зачем Яхонтову лезть на рожон? Почему никто его не развеял? В Балясне он поработил всех ветрогонов, но ведь есть же стрибоги в других городах. Хотя… Наверняка никто не хочет лишний раз связываться с Малютой. Что в целом понятно.

― Сильнейшие колдуны, неподвластные небесным и земным чарам. Воплощение Жизни и Смерти, ― вспыхнули в памяти слова Каргиной. Наташа сглотнула и прошептала: ― Вот кто может родиться от союза колдуна и ведуньи. Получается, что Малюта хочет воплотить одного из этих колдунов, шамана шаманов, вот и ищет ведуний… Как Григорий Берзарин с Аграфеной…

Тут же вспомнилось, как Яхонтов смотрел на неё во время сессии у губернатора. Он ведь видел посох, знает, что Наташа ― ведунья. Что он теперь намерен делать?

Наташа жалела, что не умеет лучше владеть мережкой. Быть может, удалось бы «прочитать» Яхонтова от корки до корки. Или это так не работало? Очень хотелось поговорить с Ярославой Ростиславовной, но было неловко её отвлекать. Каргина осталась в Карасукске, где уже несколько недель нагнеталась обстановка вокруг строительства ГЭС. А от общественных слушаний и петиций пользы было ноль.

«Что толку от ведовства, если я не могу защитить ни близких, ни землю?» ― подумала Наташа, поднимаясь. Курицу пусть ест Адам, её же от одного вида еды тошнило.

Сентябрьский вечер отражался в золотых стенах домов «Домино». Солнце почти упало за горизонт, а Наташа немного успокоилась. Алёнка благополучно привела Адама домой и тут же куда-то свалила, чему Наташа была только рада. Наверное, когда-нибудь потом Алёнка оттает, но явно не сегодня. И не в ближайшее время.

Свет включать не хотелось, поэтому Наташа бесшумно двигалась по тёмному паркету, чувствуя, как полы длинного шёлкового халата обвивали лодыжки. Вот бы полететь ветром. Раскинуться воздушным потоком над городом, скрутить смерч и развеять к чертям собачьим Малюту Яхонтова… Интересно, как обращаются ветрогоны? Какие слова или действия для этого нужны?

Адам уже лёг, но повернулся набок и провёл кончиками пальцев по плечу Наташи, когда она устроилась рядом, прижавшись к нему спиной. Заключил в объятия, коснувшись поцелуем за ухом.

Они часто лежали по вечерам вот так. Не говорили ни слова, просто обнимались, и тогда казалось, что они одни в целом мире. Наташа тихонько вздохнула и придвинулась к Адаму теснее. Сейчас даже заниматься любовью не было нужды: трепетное тепло, будто неверный огонёк, разливалось в душах обоих. Наташа чувствовала это, и надеялась, что Адам ощущает то же самое.

Его размеренное спокойное дыхание подсказало, что Адам уснул. Наташа вздохнула, высвободилась из объятий и, сев на кровати, потянулась к упаковке противозачаточных. Выпить всё же надо. Хоть Наташа и подозревала, что это уже бесполезно. Потому что в «Курье» наверняка всё же забеременела от Адама.

Глава 37. Гнездо райских птиц

Сентябрь, 2021 год, Балясна

― М-маму хочу, ― услышала Рита жалобный голос дочки. Даже через гул льющейся из душа воды она поняла, что Ева оседлала любимого этой осенью конька: ни с того, ни с сего беспокоиться, что куда-то делась мама. Или папа. Или бабушка. Или дядя Лёша с тётей Ланой.

― Мама в ванной, ― терпеливо произнёс Женя. Рита так и видела, как он наклонился к дочке. ― Помоется ― выйдет. Никуда она не делась.

― Ну ладно, ― на удивление быстро сдалась Ева.

― Вот и хорошо. Будешь кашу?

― А ты сваришь мне буковки?

Рита улыбнулась. Ева обожала лапшу в форме букв и как раз находилась в фазе малоежки. Поэтому Рита и Женя радовались, когда дочка ела хотя бы что-то. В садике, по словам воспитательницы, она порой съедала всё, а иногда ковыряла ложкой запеканку, и яблока с соком Еве хватало на целый день.

Маленькая, стройная, с белокурыми хвостиками и карими глазищами, Ева сосредоточенно перекладывала игрушки, занимавшие целый стеллаж. Как бы Рита ни считала, что игрушек должно быть немного, но любимых, вся родня систематически дарила Еве кукол и плюшевых зайцев. Любимой становилась игрушка, которая едва появлялась в поле зрения, а особо ценные ночевали с Евой. Точнее, под подушкой у Риты, потому что дочке с ними было «спать неудобно».

Сегодня у них в гостях были Лёшка Орлов ― одногруппник Риты, перепрофилировавшийся таки в энтомолога и сделавший отличную карьеру, и его жена Лана. Чета биологов презентовала Еве летний «волшебный шар», и теперь дочка пристально смотрела, как золотистые хлопья накрывают крохотный домик и пару ёлочек. И когда Рита отправилась укладывать дочку, та доверчиво и деловито сунула игрушку под подушку мамы.

― Я посторожу, ― улыбнулась Рита, садясь на пол возле кроватки дочки и поудобней перекладывая гитару. Любимый ежевечерний ритуал после купания ― колыбельная.

― Чтобы Кощей не украл, ― кивнула Ева, смотревшаяся безумно мило в пижамке с динозаврами.

Рита едва сдержалась, но всё равно вздрогнула. Пока она была в Карасукской республике, Женя прочитал Еве «Царевну-Лягушку». Книга вызвала восторг и была изучена уже сотню раз до такой степени, что пара страниц грозила выпасть. Знала бы Ева, что настоящему Кощею не нужен волшебный шар. Хотя… там золото. Пусть и ненастоящее.

― Какую колыбельную хочешь? ― Рита тихонько перебрала струны.

― Про кошечку и птичку. ― Ева устроилась в кровати, натянув одеяло до подбородка, и поглядела на маму. ― Пожалуйста.

И снова слова дочки заставили Риту словить лютый вьетнамский флэшбек. Теперь всё, что происходило в спокойной городской обстановке, неумолимо возвращало Риту в дождливую ночь июля, когда Кощей явился в «Лосиную Курью», а Рита высвободила Сирин.

― Ма-ам, песенка! ― Дочка потянула её за рукав вязаной домашней кофты. Рита глубоко вздохнула, постаралась улыбнуться и заиграла неспешный, переходящий в переливчатые успокаивающие трели, мотив.

― Обернусь я белой кошкой

да залезу в колыбель

я к тебе, моя милая крошка,

буду я твой менестрель. ―

Рита пела тихо, перебирая струны, и чувствовала, как неведомая сила, однажды разбуженная, разливается по комнате весенним паводком.

― Обернусь я белой птицей

да в окошко улечу,

чтобы в ясно небо взвиться

к солнца яркому лучу.

И снова строчки пронзили невидимыми стрелами. Рита оборачивалась птицей чуть больше месяца назад, но до сих пор не могла понять, как к этому относиться. Дома было всё так спокойно и привычно, что она постаралась задвинуть случившееся на биостанции в самый дальний уголок памяти. Но теперь песня Хелависы вытащила всё наружу.

― Обернусь я человеком

да вернусь к тебе домой.

Я возьму тебя на ручки,

моя хорошая, моя родная. ―

Что правда, то правда, человеком Рита стала вновь. Вот только когда она обернётся птицей? И ощущение, что такое уже было, не в пещере со свечами, а позже, не отпускало.

Ева мирно посапывала, когда Рита притворила дверь комнаты дочки и прошла в гостиную. На диване за ноутбуком сидел Женя и негромко ругал нового аспиранта, у которого руки и голова росли из задницы. Рита только улыбнулась, присаживаясь рядом. Вспомнилось, как её поразило практически полное отсутствие мебели в Жениной квартире. Палеонтолог с мировым именем жил в условиях совершеннейшего каменного века. Теперь, особенно с появлением Евы, стало намного уютнее.

― Тупость зашкаливает, хорошие аспиранты явно вымерли, ― резюмировал Женя, отодвигая ноутбук и снимая очки. На его породистом носу остались отпечатки, а синие, точно сапфиры, глаза покраснели от напряжения. От их уголков расходились веером морщинки, но Женя Лащенко оставался таким, как коньяк ― с возрастом только лучше.

― Ты и Антоху ругал, ― улыбнулась Рита, беря Женю за руку.

― Я любя! И вообще он помог нам встретиться вновь. ― Женя поглядел на неё, и его обветренные после полевого сезона губы тронула хитрая улыбка. ― Вино будешь? Красное полусладкое, как ты любишь.

― А сыр? ― оживилась Рита. Усталость после рабочего дня как рукой сняло. Дочка спит, можно немного побыть наедине с любимым мужем.

― И мясная нарезка. Я по дороге домой купил. ― С этими словами Женя исчез на кухне, а когда вернулся, устроил на низком дубовом журнальном столике сыры с медовой чашечкой и тонкие, аппетитно пахнувшие ломтики мяса. Тут же появилась бутылка грузинского вина «Вазиани Хванчкара» и большие прозрачные, как слеза, бокалы.

Рита довольной кошкой облокотилась о диванную подушку, пока Женя накрывал на стол и разливал вино. Как хорошо было посидеть вот так спокойно, глядя, как лучи солнца тонут в золочёных стенах домов жилого комплекса.

Изумительно гармонирующие сладость и лёгкая кислинка осели на языке, стоило Рите отпить из пузатого бокала. Ноты миндаля и малины раскрывались подобно дивному цветку, и казалось, что именно так должен пахнуть таинственный огнецвет, притаившийся в лесах средней полосы.

Рита вздохнула и отпила ещё. Вспомнились слова Ярославы о Перуновом цветке. И снова на границе сознания промелькнуло и тут же исчезло, словно юркая птица скрылась в ивняках, воспоминание о том, чего не было. Или было, но оставалось скрытым.

Знакомая тошнота, сопровождавшая попытки пробиться к собственной памяти, подкатила к горлу, но сейчас, в тишине родного дома с мужем, Рита не собиралась отступать. Глотнула вина и зажмурилась так крепко, что искры замелькали под закрытыми веками. Висок кольнуло, а снопы огоньков вдруг заволновались, словно потревоженные светлячки, и на миг сложились в картину.

С высоты птичьего полёта она видела окутанную ночной тьмой реку. Широкую и полноводную после весеннего паводка, она расстилала свои волны от берега до берега, окаймлённая по обе стороны лесом. Живым лесом. Деревья двигались, вырывались из земли и, перебирая корнями, точно исполинские спруты или энты, шли к реке и падали. Ложились, перегораживая мощными стволами бурный поток. Нерукотворная плотина всё росла и росла, а внизу, как на мгновение показалось Рите, двигались серебряные ручьи, и полыхало до дрожи знакомое голубое пламя.

― Рит! Рита, ты чего? Что с тобой? Врача вызвать? ― Обеспокоенный голос Жени долетел до неё как сквозь вату. Рита вдруг поняла, что отключилась, опрокинувшись на диван и почти соскользнув на пол. Руки были влажными, майка тоже пропиталась пролитым вином.

Женя держал её в объятиях, осторожно прижимая к себе, в его глазах плескался неподдельный страх. Рита облизнула пересохшие губы и попыталась сесть. Получилось не сразу, но Женя продолжат её обнимать, с трепетом заглядывая в лицо.

― Н-не надо врача, всё н-нормально, ― постаралась как можно уверенней отозваться Рита.

― Ага, нормально, с половинки бокала так не накрывает. ― Женя обложил её диванными подушками, как пару лет назад Еву, когда та училась сидеть. ― Винище палёное, что ли? ― Он сунул нос в Ритин бокал. ― Я завтра в Федерпотребназдор напишу, их всех натянут по самое не могу!

― Жень, это не от вина. ― Рита выпрямилась и взяла мужа за руку. Пришло время поделиться с ним своими опасениями.

― Что-то случилось в Сибири? ― Женя отставил бокал и повернулся к Рите.

― Да. ― Она собралась с духом и произнесла: ― Помнишь, я говорила, что Ярослава совсем в шаманство ударилась? Так вот, это правда. Но она не просто местная сумасшедшая. Она ― настоящая шаманка, Жень. С духами, бубном и силой земли. И тот мальчик, Илья, тоже непростой. Он ― колдун, который умеет летать ветром. Ну как умеет, должен уметь. А ещё… Илья поцеловал меня. Он влюбился, признался, но…

― Ты разбила ему сердце своим отказом, ― усмехнулся Женя. ― Серьёзно, бедный парень, я ему даже сочувствую.

― Ты сердишься? ― Рита заглянула мужу в глаза. ― Ревнуешь?

― Не то чтобы, я скорее его понимаю. И тебя понимаю. С парнем всё ясно. Но Ярослава… Ты вообще с чего вот это вот всё взяла? ― Женя серьёзно поглядел на Риту, и она порадовалась, что это не похоже на рассматривание умалишённой. Санитаров звать точно не будет, в Кащенко не отвезёт.

И Рита, как на духу, выложила Жене всё, что происходило в «Лосиной Курье». Как Генка Фурса вспомнил о том, что Риту и Женю называли райскими птицами, о разговоре с Кощеем, обернувшись птицей Сирин, как Илья рассказал ей про стрибогов и своё умение убивать, а Ярослава подтвердила, что всё случившееся ― правда.

И с каждым словом точно камень сваливался с души. Рита понимала, что, возможно, Женя скептически изогнёт бровь и скажет, что всё это ― ерунда. Но затем вспоминала, как тот вернулся к ней после стольких лет разлуки. Она не могла залезть к нему в голову, но чувствовала, что он тоже не верил в совпадения. И что прозвища Сирин и Гамаюн ему о чём-то говорят.

― Меня всегда напрягал Генка, ― сообщил Женя, когда Рита закончила рассказ и с ожиданием поглядела на мужа. ― Он, как Мишка Генрих ― прикидывался дурачком, а на самом деле знал очень много. Про нас с тобой, кстати, тоже.

― Вот чёрт! ― До Риты только сейчас дошло, что Генка говорил о них с Женей как о чём-то само собой разумеющемся.

― Ага, ― кивнул Женя. ― Но он молчал, как рыба, поэтому я пообещал не подбивать ему глаз, когда он видел нас у моря. Ты думаешь, чего я в кустах долго сидел тогда? С Генкой разбирался.

― Я была молодой и влюблённой, ничего не видела, ― улыбнулась Рита. ― А ещё… Жень, до моего отъезда ты говорил ночами. Всё время твердил, что рядом со мной ходит смерть. Я не стала тебе говорить. Ты же в принципе часто во сне разговариваешь.

― Я на самом деле видел смерть, ― резко произнёс Женя. ― Она снилась мне. Точнее, он. Оно… Существо в чёрном балахоне в пещере, полной горящих свечей. Он… оно гасило эти свечи. А кто-то потом зажигал новые. И ты ходила с тем, кто эти свечи зажигал. Я не видел его, но знаю, что ты была там. И я продолжаю чувствовать эту смерть рядом. Пока ты была в Карасукске, только это и снилось. Наутро я почти всё забывал, но ночью бывало очень страшно. Я уже думал к тебе лететь и разнести там всё к чертям, но потом решил не оставлять Еву из-за дурацких снов.

― Ты видел Гасящего, ― сглотнула комок Рита. ― Что с нами происходит, Жень? Может, нам пора на транквилизаторы?..

― Я не знаю, Рит, у меня порой такая каша в голове. ― Женя откинулся на диванные подушки и залпом допил своё вино. ― Знаешь, когда это началось? С прошлой весны.

― А что было прошлой весной? ― нахмурилась Рита. ― Я ничего такого не помню.

― Так в этом и дело! ― воскликнул Женя и тут же покосился на приоткрытую дверь Евиной комнаты. ― Я тоже не помню! Я, блядь, помню все раскопки, публикации, аспирантов и дни рождения коллег, даже свои пьянки. Но то, что было в две тысячи двадцатом году в конце апреля ― нет. Как начинаю пытаться вспомнить, сразу голова раскалывается, будто я перепил. Знаешь, какой день у нас вообще выпал? Я подсчитал — Вальпургиева ночь.

― Я вот сейчас вспомнила реку, ― отозвалась Рита, опустошив свой бокал. Оказывается, она скрывала ещё не так много. ― Широкую, с тёмной водой, в окружении леса.

― Это Темноводная в области, на границе с Невгородчиной. Где так водохранилище и не построили, ― усмехнулся Женя. ― Может, в ней всё дело?

Рита глубоко вздохнула. Картинка начинала потихоньку складываться. Что-то случилось с ними в прошлом году на Вальпургиеву ночь. Нечто, связанное с Темноводной, на берегу которой располагался научно-исследовательский стационар «Тайга» БГУ, где Рита десять лет назад встретила Вадима Ильина.

Рита и Женя встретились взглядами, и она потянулась к айфону. Пришло время расставить все точки над «i» и поговорить, наконец, с Лешим. Узнать, кто он такой и что, чёрт возьми, происходит. Потому что Рита чувствовала: только Ильин может ответить на её вопросы.

Набирая сообщение, Рита вспоминала, как познакомилась с ним. Как странное наваждение заполонило сердце. Словно она встретилась с чем-то родным, но не таким, как было с Женей. С чем-то, принадлежащим исключительно срединному миру.

Глава 38. «Поле», спирт и сигареты

Август, 2011 год, «Тайга»

Это было совершенно иррациональное чувство, но Рита влюбилась с первого взгляда и до потери пульса. Работа «в полях» располагала к таким отношениям, но ничего серьёзного никогда не было. В городе Рита сразу входила в колею: изучала образцы горных пород и писала статьи. Всё просто и понятно. А потом её с отрядом командировали на научно-исследовательский стационар «Тайга» Балясненского госуниверситета на берегу Темноводной во всеми богами забытом массиве елового леса на севере области. В администрации в очередной раз подняли вопрос о возобновлении строительства Подбалясненского водохранилища, а выделенные на исследования деньги нужно было как-то освоить.

По дороге Рита прокляла всё. Институт, науку, размытую колею, в которую норовил сползти «ЗИЛ-157», хлипкие мостики, а главное — коллектив стационара. За тридцать лет работы можно было выбить деньги на дорогу из щебёнки.

Рита тряслась на правах руководителя группы в кабине. Сиденья располагались так низко, что маленькая Рита не видела ничего, кроме прыгающей дороги и деревьев по обочинам. А может, это и к лучшему. Смотреть на мешанину грязи и камней, по которым скакал «зилок» было жутковато и напомнило бы, как они перевернулись во время экспедиции на Таймыр.

Наконец, впереди замаячили домики, а когда «зилок» остановился, Рита с радостью выбралась на твёрдую землю. Какое блаженство: ступить на траву и вдохнуть свежий еловый воздух. Она хотела направиться к большому преподавательскому домику, но в этот момент увидела его.

Рите показалось, что сердце перестало биться, хотя в городе она так не заволновалась бы. Высокий, плотно сбитый, в серо-зелёном камуфляжном костюме и резиновых сапогах, светлоглазый, он был настолько рыжим, будто его поцеловало солнце. Огненные волосы, зачёсанные налево, гармонировали с такой же яркой лопатообразной бородой, а определить его возраст оказалось невозможно. Рита навскидку дала за сорок. Голос у него был глуховатый, будто лесной ручей неспешно журчал по камням, рассказывая истории далёких времён.

Его звали Вадим Сергеевич Ильин, он руководил практиками, был этологом-поведенщиком и негласным царём стационара. Студенты, оставшиеся в «Тайге» для дипломной «научки», считали его едва ли не богом, а коллеги ― отличным товарищем. Да и сам Ильин жил этим местом, проводя здесь каждый полевой сезон вот уже тридцать лет. Он легко знакомился и успел рассказать о многом, пока размещал гостей в свободном домике.

Что делать матёрым полевикам под ночь в глухом лесу с приятной компанией? Конечно же, пить спирт, курить бесконечные сигареты и рассказывать жизненные истории и байки.

Геологи, биологи ― преподаватели и студенты, и сторож «Тайги» набились в большую комнату преподавательского домика, где накрыли стол и зажгли свечи на случай «конца света». Никто не был уверен, что окажется в состоянии дозаправить генератор. На огонёк заглянул даже работавший над докторской диссертацией Лёшка Орлов ― энтомолог и друг Риты, хотя облачная погода как раз подходила для ночного лова насекомых.

Весь вечер Рита смотрела на Ильина, а он ― на неё. Рита почти не слушала замечательные истории Орлова про джунгли и болота, где он ловил своих хитиновых подопечных, хотя голос у Лёшки был будь здоров. Ильин говорил мало, предпочитая улыбаться байкам да зажигать одну «Балканскую звезду» за другой. Рита молча курила «Marlboro».

Над «Тайгой» стояла глубокая ночь. Уже храпели коллеги, а Рита и Ильин всё сидели за столом, вглядываясь друг в друга и прикуривая одну сигарету за другой. В комнате висел дымный чад, свечи коптили, а они не двигались с места. По хитро прищуренным глазам Ильина Рита поняла, что стоит нарушить затянувшееся молчание:

— Я вам нравлюсь? — Это был полувопрос-полуутверждение. И вообще какое-то наваждение.

— В каком смысле? — включил дурака Ильин, улыбаясь.

— В этом самом. — Рита выразительно посмотрела на него. — Я давно одна.

Она два года никуда не выезжала, готовясь к защите докторской диссертации. А в городе было всё не то.

— Как и я, ― отозвался Ильин. Сигарета в его пальцах дымилась, а пепел грозил упасть на покрытый клеёнкой стол.

— Вы не женаты? — удивилась Рита. Как человек с такой харизмой мог быть один?

— Женат? ― с лёгкой печалью переспросил Ильин. ― Нет, не женат. Я повенчан с «Тайгой».

— Извините.

— Не за что извиняться, — произнёс он, стряхивая пепел. На миг в его полных золота и зелени глазах промелькнула тоска, а взгляд устремился сквозь стену. Что он там хотел увидеть? Казалось, Ильин никогда и ни с кем не делился своими переживаниями. — Я, как и вы, Маргарита Алексеевна, один.

— Рита. Зачем так официально? Просто Рита. — Она подалась вперёд и стряхнула пепел с рыжей бороды Ильина.

Что потом произошло, и как это случилось, Рита помнила смутно. Успела лишь моргнуть, как Ильин уже стоял перед ней. Она несмело поднялась, качнулась и оказалась в его объятиях. С нежностью и каким-то странным благоговением Ильин поглядел на Риту и провёл ладонью по её коротким волосам.

— Я просто тону в твоих глазах.

— У меня глаза карие, — хихикнула она. — Вот и догадайся, в чём ты тонешь.

В ответ Ильин улыбнулся, сильнее прижал Риту к себе и, запрокинув её голову, поцеловал. От него пахло дымом, травами и лесом. Эдакий человек-природа, леший. Рита приоткрыла глаза и увидела, как Ильин смотрел на неё. В глубине его глаз вспыхивали зеленоватые и золотистые отсветы, точно водили хоровод светлячки. Рита подивилась этому причудливому танцу, увлекаемая на панцирную кровать, со стоном просевшую под тяжестью двух тел.

Это был не просто роман, а нечто странное, терпкое, как молодой хмель, точно Риту околдовали и опоили отваром лесных трав. А затем толкнули в чародейский омут, на дне которого резвились русалки, а ели рассказывали чёрные сказки. Точно Рита попала в волшебный лес, в самую чащу которого её завёл игривый, но почтительный леший.

У Риты и Ильина были прогулки под дождём, сплавы по реке к месторождениям базальта, долгие разговоры ночью в грозу. В такие моменты Рита садилась с ногами в глубокое кресло и слушала рассказы о Темноводной и «Тайге». О борьбе со строительством водохранилища, о байках старых деревень и тайнах рек и озёр.

А потом Рита и Ильин целовались страстно и глубоко, занимались любовью, да так, что трудно становилось сдерживать стоны. Давно ей ни с кем не было так хорошо.

За общением с Ильиным и работой Рита не замечала многих странностей, которые в обычное время заставили бы задуматься. Тихие всплески на Темноводной и шорохи в пойменных зарослях речушки Тайгинки она объясняла жизнью водоплавающих птиц, а наползающий на стационар густой, словно молоко, туман — перепадами температур.

«Тайга» завораживала, точно сказочная страна, заповедный уголок, притаившийся на берегу таинственной реки, бравшей исток в озёрах на возвышенностях, которые и горами-то назвать было сложно. По утрам над ними клубились испарения, а после дождя, когда последние капли оседали на желтеющем августовском разнотравье, ельники отправляли в небо мягкие тающие облака.

Темноводная после таких дождей разливалась и стремительно мутнела. Рита смотрела на качавшийся в толще воды длинный узкий рдест, и ловила себя на мысли, что так могли бы выглядеть волосы русалок. По другую сторону Темноводной раскинулись пасеки, точно медовые соты, а заливные луга на том берегу Тайгинки по ночам оглашали скрипучие крики коростелей.

Выходя по ночам, Рита надолго замирала посреди поляны и слушала пересвисты соловьёв, покрякивания уток и порой ей казалось, что «Тайга» ― живая. Точно где-то на стационаре билось горячее сердце, разгонявшее соки земли по лугам и лесам. В такие мгновения звёзды Большого и Малого Ковшей становились особо яркими, а Рита ощущала обжигающее прикосновение жизни. И замечала за собой, что вглядывается в темноту, точно старается что-то рассмотреть.

А потом на неё накатывал страх. Почти первобытный ужас заполнял до краёв, возникал всякий раз, когда Рита спускалась в темноте к Тайгинке набрать на ночь воды, а взгляд падал на капли росы, стекающие с резных листьев эхиноцистиса. Похожий на хмель ползучий сорняк, с наливающимися соцветиями, которые превращались в колючие шарики, расползался по стационару. Рита не раз видела, как Ильин, шёпотом ругаясь, отдирал вьющиеся жёсткие побеги от большой паутинной сети, возвышавшейся над «Тайгой» подобно коридору. И Рита упорно не могла отделаться от ощущения, что в такие моменты Ильин шептал кому-то одними губами: «Прости!» Перед кем он извинялся? Не перед «Тайгой» же. Это зрелище завораживало, и Рита временами, особенно в сумерках, оглядывалась: не идёт ли лёгкой поступью по росному лугу за ней та, у кого здешний леший просит прощения?

В какой-то миг её перемкнуло, и Рита перестала освещать себе дорогу фонариком. Мало ли, что она может высветить. Рита, когда становилось совсем невмоготу, делилась с Ильиным переживаниями, но тот улыбался и говорил, чтобы она не занималась ерундой, ведь ничего такого на стационаре нет. Она и сама понимала, что непонятно, с чего сбрендила. Всё же не впечатлительная первокурсница. Но упорно продолжала оглядываться.

Роса блестела на тонкой чёрной паутинке маленьких сетей, установленных ещё в июне на ласточек-береговушек. Рита и Ильин выпили по соточке после долгого сплава, и в полночь ожидаемо потянуло в сортир. Прихватив фонарик, Рита выскользнула из-под одеяла, влезла в сапоги и вышла в абсолютную тьму, которая обволакивала со всех сторон.

Поёжившись и запахнув куртку, Рита быстро пересекла поляну, но на подходе к деревянному сортиру её остановил страх. Дикий, иррациональный ужас заполз под самую кожу, точно стебли эхиноцистиса проросли в теле. Ощущение взгляда в спину не покидало. Рита резко обернулась и увидела, как белёсые полоски тумана наползают на неё. Обычно туман находился за границей стационара, а теперь что-то новое. Встряхнувшись, Рита юркнула в сортир. Её била дрожь.

Когда она вышла, полосы тумана исчезли. Но появилось другое, ещё хуже: в ивняке маячила размытая фигура. Не приближалась, не двигалась, просто была. Белая женская фигура с отливающим ржавчиной облаком волос стояла и смотрела на Риту.

Сердце грозило выпрыгнуть из груди. Не бывает таких отчётливых глюков. Да и глюков у Риты никогда не было. Разве только очень давно… Похороненные под насущными проблемами и годами исследований зыбкие воспоминания о бесконечной пещере с горящими свечами рвались наружу, и Рите очень хотелось затолкать их обратно. Трясущимися руками она нащупала в кармане фонарик и включила его, направляя на белую фигуру.

— Твою мать, Рит, что ты делаешь?! — раздался недовольный голос Лёшки, который, заслоняясь от света, возник перед ней. — Чем тебе помешал мой световой экран для ловли насекомых? — Лёшка снял налобный фонарик и яростно потёр слезящиеся глаза.

— Чёрт, Лёша! — Рита с облегчением выдохнула, подбегая к такому привычному Орлову. — А я думала, что твой экран — это какая-то нечисть.

— Скажешь тоже, нечисть! — фыркнула он. — Что, белочка уже прискакала? Иди-ка ты спать. — Лёшка похлопал её по плечу, надел фонарик и вернулся к работе.

Потоптавшись, Рита вернулась в домик, скинула куртку с сапогами и залезла под одеяло, прижавшись к широкой горячей спине Ильина. Её трясло, а белая фигура всё стояла перед глазами. Почудилось, что за окном нечто мелькнуло, но Рита заставила себя не всматриваться. Поразительно, но от фигуры не исходила враждебность. Скорее наоборот, она разгоняла страх…

— Ты где была? — сонно спросил Ильин, поворачиваясь к Рите и обнимая. — Почему такая холодная? — Он уткнулся лицом в её шею.

— В сортире. — У Риты зуб на зуб не попадал от страха. — Я видела белую фигуру! По крайней мере, мне так показалось, — неуверенно добавила она. — А это оказался экран Лёши. — Она в ужасе прижала ладонь ко рту: фигура была слева, а Лёша вышел к ней справа!

— Белая Женщина? — всё также сонно проговорил Ильин. — Я же тебе рассказывал. Это ― старая байка времени подготовки ложа водохранилища. С перепоя Белую Женщину часто видели работяги. Это иллюзия, просто капли воды преломляют свет на ветках ивы.

— Может быть, — упрямо ответила Рита. — Но как объяснить страх в пойме, шорохи и туман? Перед кем ты извиняешься, когда рвёшь эхиноцистис? — Она сильнее прижалась к Ильину, как вдруг дверь с протяжным скрипом распахнулась, причём Рита помнила, что запирала её. А ветра не было. — И вот это.

— Здесь была деревня, а ещё раньше — поле древней битвы, — произнёс Ильин, поднявшись. — Когда в восьмидесятых расчищали ложе, кладбище не вывезли стараниями папаши нашего Балясненского министра экологии, который всё в губернаторы метит. Негодяй-Дорохов хотел захапать себе силу мертвецов, а его сынок — местного духа леса. Так что мы ходим по костям.

Внутри у Риты всё похолодело, а когда Ильин, закрыв дверь, повернулся к ней, то она поняла, что смущало в нём — ни разу за время знакомства она не видела его спину. Вот и сейчас, даже в темноте, что-то мешало сосредоточиться, сфокусировать взгляд и поглядеть на спину Ильина.

― Да, ты угадала, ― он улыбнулся краем рта, почувствовав смятение Риты. Повернулся боком, и странная, пугавшая иллюзия смазанности пропала. ― Я действительно леший. Как ты догадалась? ― Ильин вновь распахнул дверь. Пахнуло прелыми листьями и рекой. В полутьме, рассекаемой только светом луны, вспыхнул кончик его сигареты.

― Спину нельзя увидеть только у одного существа — у лешего.[70] ― Риту била крупная холодная дрожь. Она инстинктивно отодвинулась подальше. В голову лезла всякая чепуха. Невидимый мир, духи лесов и полей, шабаши. Рита резко провела пальцами по волосам. Таким же рыжим, как у Белой Женщины. ― Я совсем недавно прочитала книгу про Сибирь. Выходит ты ― хозяин этого леса?

― Последнюю ведунью Темноводной убил Злат Яхонтов. Теперь у этой земли только единственная Матушка-Хозяйка. ― Тяжёлый запах «Балканской звезды» заполнил маленькую комнату. ― Как часто в срединном мире находишь правду там, где её на первый взгляд нет.

― Но как?! ― воскликнула Рита. Она, не отрываясь, смотрела на Лешего. Всё тот же Ильин: косая сажень в плечах, огненные волосы, борода лопатой. И глаза. Рите вдруг мучительно захотелось заглянуть в его светлые глаза, на дне которых плавились золото и изумруды. ― Как ты можешь быть лешим? Ты же живёшь в городе, работаешь в университете, кандидат наук, в конце концов!.. Но не женат… ― Рита замолчала. Вопросы теснили друг друга.

― Отвечаю по порядку, ― снова улыбнулся Леший. Сигарета прогорела, и он щелчком выбросил окурок в урну. Затворил дверь и вернулся в постель. Рита всё ещё сидела в углу: так казалось безопаснее. Панцирная сетка просела и протяжно скрипнула под весом Лешего. ― Я — полукровка, смесок. Моя мать была земной колдуньей — подией, а отец — дух природы, леший. Я пошёл в него.

― Понятно, что ничего не понятно, ― усмехнулась Рита.

От Лешего пахло табаком и лесом. Захотелось прикоснуться к нему, убедиться, что он настоящий. Рита протянула руку и коснулась голой могучей груди, заросшей рыжей шерстью. Очертила пальцами рельеф пресса, коснулась ключиц. Настоящий. Живой. Даже сердце билось.

― Если хочешь выслушать мой ответ до конца, не дразни. ― Леший перехватил её руку. Пальцы Риты утонули в его широкой мозолистой ладони. ― От того, что я помесный, с годами всё больше становлюсь, как отец — духом природы. Это не больно, даже приятно. Лет с четырёх началась трансформация, сейчас мне почти полтинник. Сначала я просто, как и все подии, чувствовал силы природы, учился охотиться и жить в лесу, затем стал пользоваться энергией земли, как леший. Поэтому и выбрал этологию: поведение животных для меня открытая книга. Я люблю студентов, была бы моя и их воля, все бы они жили себе в лесах на воле. Но не судьба. Что до того, что я не женат… ― Он на миг замолчал и вздохнул. ― Та… женщина, которую я мог бы назвать своей женой, таковой никогда не станет. Потому что ЗАГС не регистрирует браки леших и духов леса.

― Дух леса?! ― У Риты перехватило дыхание. Она поняла. ― Так твои слова о том, что ты повенчан с «Тайгой», не просто фигура речи? И ты перед ней извиняешься! Тайга… ― Она умолкла.

Пальцы дрожали, по спине катился холодный пот. Рита чувствовала, как встают на место куски пазла, и заполняются белые пятна. Все ночные шорохи, первобытный страх, эхиноцистис, Белая Женщина ― всё это оказалось правдой.

Рита откинула голову на стену и несколько раз несильно ударилась затылком. Биться головой оказалось единственным верным решением. В какой-то момент разум вдруг перестал искать рациональное объяснение.

― Я знала, ― усмехнулась Рита, запуская пальцы в растрёпанные волосы. ― Чувствовала с того самого момента, как заглянула тебе в глаза. Перед тем, как мы в первый раз переспали.

― Если хочешь, я пойду в другую комнату. ― Леший внимательно посмотрел на Риту. В темноте она не видела его лица, но чувствовала взгляд.

― Ага, и будешь спать на коврике возле двери, как собака. Кто я такая, чтобы прогонять на пол настоящего колдуна и наречённого Тайги?

― Не принижай себя, ― усмехнулся Леший, но по его голосу Рита поняла, что у него отлегло от сердца. ― У кого есть полное право послать меня к чертям, так это у тебя.

На миг Рите показалось, что в его тоне проскользнуло чуть ли не восхищение. Только чем восхищаться-то? Легковерностью, склонностью к мистицизму или докторской по геологии в тридцать три года? И если он любит Тайгу, отчего тогда переспал с ней, с Ритой? Стало неловко. Она никогда не связывалась с женатыми и просто занятыми, а любителей развлечься на стороне обходила на милю окрест.

― И чем я такая особенная? ― Она пододвинулась ближе. Происходящее вдруг напомнило некий древний ритуал, когда соитие было частью чего-то могучего и таинственного.

― Поёшь просто чудесно, ― улыбнулся Леший. ― Если в компании геологов и биологов на выезде нет гитариста-певца, такую экспедицию можно сворачивать.

― Ты мне льстишь. ― Рита ухмылялась, но где-то в дальнем уголке сознания засела мысль, что Леший съехал с важной темы, едва не проговорившись.

Рита решила, что подумает об этом после. Сейчас хотелось лечь, прижаться к Ильину и уснуть. Завтра ждали очередные шурфы, пробы горных пород и сплав. Ну и что, что леший!

Время командировки подходило к концу, а уезжать Рите не хотелось. Её команда завершила все плановые мероприятия, образцы были проэтикетированы и упакованы, вещи собраны. Завтра хтонический монстр-лесовоз должен отвезти отряд к заказанному автобусу.

Рита, оставив команду готовиться к прощальному застолью, отправилась прогуляться. Стояла сухая августовская жара, майка промокла насквозь и липла к спине, спортивный бюстгальтер пропитался потом, лямки немилосердно натирали. В такие моменты Рита проклинала наследственность и грудь четвёртого размера.

Она шла, рассеянно срывая росшие по обочинам тропинки злаки разнотравного луга, и вдруг увидела Лешего. Тот стоял на краю обрыва у Темноводной и смотрел на обмелевшую реку. Рубашку он снял, и его крепкая фигура казалась монументальной частью молодых черёмух и осин.

― Завершаем командировочный роман? ― Рита почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, а грудь внезапно сдавило.

Она уже проходила через это пятнадцать лет назад. Стояла в пыли и жаре и смотрела в синие глаза Евгения Лащенко ― тогда простого палеонтолога, а сейчас, в две тысячи одиннадцатом, учёного с мировым именем. Рита редко вспоминала его: каждый виток прошлого отдавался в груди тупой ноющей болью, а приступы ностальгии оглушали. Она не позвонила ему: засунула фотографию в альбом и потеряла.

Рита не страдала, но иногда казалось, что в той степи конца девяностых она оставила своё сердце. И свою судьбу.

После с ней случалось много разного: переезд от родителей, попытка суицида друга, который надумал вскрыться на новогодних праздниках в её ванне, защита двух диссертаций и командировки. Иногда Рите казалось, что она потерялась в суете будней и никак не может остановиться.

Единственным, что спасало, была музыка. Рита любила и умела петь, а товарищи всегда оказывались готовы продать душу, чтобы послушать её. Рита не знала, что они слышат в исполняемых ею песнях, но никогда не отказывала. И опять же она не страдала и не загоняла себя в депрессию: просто жила, даря странным образом счастье тем, кто окружал её.

Леший почувствовал её настроение и повернулся.

― Я не тот, кто тебе нужен. ― В его глазах плескались знакомые волшебные искорки. ― И лес тебе не нужен. Твоё место в степи. ― И снова устремил взгляд на реку. О чём он думал? О своей Тайге? Рита вспомнила Белую Женщину и решила, что такая и нужна Лешему: потусторонняя, как и он сам.

― Что там, в степи? ― Холодок острыми коготками пробежал по позвоночнику. Откуда он знал? Рита не говорила. Никому. ― Ковыль и курганы?

― А так же любовь и кости. ― Крепкая фигура Лешего плыла в полуденном мареве, а его спина ― перед глазами. ― И тот, кто найдёт тебя. Твой наречённый. Лети, Сирин. Пой людям песни. И ты найдёшь свой потерянный рай. Приезжай сюда по весне, каждый естественник обязан увидеть пробуждающуюся «Тайгу». Пить хочешь? ― Он протянул ей флягу с душистым холодным чаем, в аромате которого почудились яркие, почти огненные нотки чего-то поразительно знакомого. Будто из прошлой жизни.

Рита коротко вздохнула. Только один человек называл её Сирин. Её синеглазый Гамаюн. Евгений Лащенко. Но, видимо, не судьба им петь вместе песни. Как не судьба остаться в этой траве с Лешим. Но от этой мысли сердце так не щемило. А дивный чай разливался по нутру успокаивающей прохладой, точно вымарывая из памяти знания о тайной стороне мира, куда Рита в очередной раз имела неосторожность заглянуть.

Глава 39. Тайга и Леший

Сентябрь, 2021 год, Подбалясненская область

Добротный одноэтажный дом с увитой хмелем верандой на первый взгляд ничем не выделялся среди других коттеджей деревни Аксёновка на границе Подбалясненского заказника. Но Рита, пока Женя парковал «Фиат», никак не могла отвести от него глаз. Не сумела бы объяснить, но ощущение монументальности и инаковости сквозило в тонких занавесках, резных наличниках, деревянной качели во дворе и пышных огородных растениях. Ни у кого Рита не видела такого ухоженного участка и обильного урожая.

Но больше поразила хозяйка. Едва Женя заглушил двигатель, как за домом скрипнула калитка, а Рита почувствовала, как поёт земля под летящими шагами. Словно ветер гнал листву по траве, а ручей бежал между камнями. Через миг к гостям вышла женщина, облик которой шептал, что она ― не человек.

Высокая, стройная, как ива, она смотрела на них ярко-зелёными глазами, в которых сверкало расплавленное золото. Густые длинные волосы цвета гречишного мёда были распущены, но не лезли в лицо, будто ветер убирал их от хозяйки, в точёных чертах которой угадывались далёкий еловый лес и широкая темноводная река.

Рита поняла, что перед ними Тайга ― та, которую столько лет любил Леший, и называл Матушкой-Хозяйкой. Но почему она не в родном лесу у стационара? Рита чувствовала, что память скрывает что-то плохое и заползающее стеблем эхиноцистиса под кожу, откуда уже не убрать яд.

― Добрый день. ― Голос у Тайги звучал хрипловато, а одета она была в льняное платье, перехваченное красным поясом. Ворот, подол и рукава украшал славянский орнамент. ― Проходите. Вам в этом доме рады. ― Она развернулась и лёгкой поступью направилась в сени.

― Она очень странная, ― пробормотал Женя, идя следом за Тайгой и крепко держа Риту за руку.

― Да, ― шепнула она, погружаясь в полумрак пахнущих травами сеней. За Тайгой вился шлейф ароматов звериного меха, росы и листвы.

Посередине просторной гостиной за столом сидел Вадим Ильин. Нет, Леший. Рита прижала ладони ко рту, а Женя выругался сквозь зубы. Когда они видели Ильина несколько лет назад на свадьбе общего друга, тот выглядел обычно. Теперь перед ними сидел тот, кто перестал в полной мере быть человеком.

Его возраст не угадывался. Словно он застыл в далёком лете две тысячи одиннадцатого года, когда открыл Рите часть своих тайн. Сейчас его шею, скулы и кисти покрывала кора, а огненные волосы и борода превратились в переплетение стеблей и белых цветков-звёздочек.

― Я морок сбросил, ― усмехнулся Леший, поднимаясь. Казалось, он стал ещё выше, напоминая росомаху нарочито неповоротливыми, но текучими движениями. ― На работу я так не хожу.

― Я бы с клумбой на голове тоже в Институте не появлялся, ― отозвался Женя, пожимая протянутую руку и слегка морщась. Рите не хотелось представлять, что думает муж, встретившись с бывшим «парнем» жены. ― Так вот, что значит, когда «на мне есть узоры и цветы растут»[71].

― Что-то вроде этого. ― Леший смотрел на гостей зелёно-золотыми глазами. ― Присаживайтесь.

За его спиной неслышно возникла Тайга, и Рите почудилось, что они с Лешим ― близнецы. Моргнула и поняла, что шея, запястья и лодыжки Тайги покрыты странными бугристыми шрамами. В основном белыми, но соединяющимися в густую сеть, точно выбитые контуры какого-то растения. Холодок разлился в груди: очертания напоминали эхиноцистис. Получается, оплетавший стационар сорняк прорастал в теле Матушки-Хозяйки? Что это за напасть такая?

Рита и Женя присели, не сводя глаз с лесной четы. Ватрушки с домашним творогом, брынза, перья лука, окрошка и наваристый ягодный кисель выглядели аппетитно на белоснежной скатерти и источали дивные ароматы, но у Риты кусок не лез в горло. Она не сможет поесть, пока не узнает правду. Женя же не постеснялся и взял ватрушку.

― На все вопросы отвечу. ― Голос Тайги доносил шум реки и шуршание хвои под ногами. ― Вы ведь за этим пришли. ― Она пододвинула Жене стакан с киселём.

― Я хочу знать, что произошло с нами в прошлом году на Вальпургиеву ночь? ― медленно произнесла Рита. Вспомнились все сказки и легенды, где от постановки вопроса зависели ответ и судьба героев. ― Что мы не помним? Кто мы такие? ― Она глубоко вздохнула и чётко выговорила: ― И кто такой Гасящий?

― Боги небесные, мне придётся рассказывать вам историю мира с незапамятных времён! ― глухо рассмеялась Тайга, точно совы заухали в чаще леса.

Рита молча кивнула, а Женя салютовал стаканом. С виду он спокойно ел и приглушил свой резкий нрав, но Рита чувствовала, как муж напряжён. И только сейчас поняла, что этот человек год и четыре месяца провёл на Востоке во время срочной службы. Какой надо было обладать выдержкой, чтобы всё это выдержать? Одиночество, академическую грызню в кулуарах, себя самого в конце концов?

― Очень давно на Золотой Земле, в месте, где теперь располагаются Сибирь и Качурка, жили первородные люди ― дети Матери-Земли и Громовержца-Перуна, ― негромко начала Тайга. Она поднялась из-за стола и направилась к большой старинной прялке, покрытой узорами, и местами тронутой огнём. Тайга села за прялку, и та тихонько зажужжала, повинуясь ловким рукам хозяйки.

― Тогда все люди владели чародейством в равной доле. Все были шаманами и могли общаться с духами природы, то есть с нами. ― Тайга пряла, а Рита погружалась в транс. Перед глазами мелькали смазанные картины прошлого. ― Но пришла беда: богиня Судьбы — завистница-Макошь — рассорила Перуна с супругой и приворожила Громовержца. А покинутая Земля в отместку создала из духов природы «земных» колдунов ― подий. Перун же запретил своим новым сыновьям общаться с дочерьми Земли из числа шаманов — ведуньями. И от тоски растворился в своих детях без остатка. А оставленная Макошь в сердцах наложила на всех женщин проклятие — давать жизнь в муках и умирать, рожая первенцев от небесных колдунов. Прокляла и распалась, как безутешный Перун. Ведь судьба у каждого одна. — Тайга вздохнула. Рита почувствовала: той, как никому, знакомо одиночество.

— Небесные колдуны — дети Перуна и Макоши — кочевали по Золотой Земле, но мира на ней больше не было. Большинство первородных людей лишилось силы и стало дичками, а подии по наущению Матери-Земли собрали воинство и направились в поход против детей Неба и Макоши: небесных колдунов — маний. Стрибогов, даждей, скоморохов и семарглов.

Долгие распри погубили Алтын-тобрак[72] ― оплот подий, разорили Страну Городов ― Калтысь, куда ушли оставшиеся шаманы — дети Неба и Земли, те, кто отказался присягать новым порядкам. Некоторые мании отправились с шаманами, став отщепенцами среди своих собратьев. Но война пришла и к их порогу. Мании под предводительством Полководца-ветрогонка дабы сокрушили воинство подий, направились в Алтын-тобрак, чтобы окончательно подчинить себе детей Матери-Земли. Земли Алтын-тобрак скрывали золото. Полководец заручился поддержкой Гасящего, возжелавшего это золото. Гасящий обратился Великим Полозом, и с его помощью мании взяли Алтын-тобрак.

― Но я думала, что Гасящий беспристрастен. ― Рита ощутила себя беспомощной маленькой девочкой, понимая, сколько лет на деле Тайге, которая выглядела не старше её самой.

― Он ― Бог Смерти, ― тихо отозвалась Тайга. ― Всегда был жаден до золота и стал одержим им. Мы все несли ему золото для его свечей… За свои невоздержанность и жадность Гасящий и поплатился.

― Кто «мы»? ― Женя смотрел на Тайгу.

― Духи природы. Те, кого Земля создала задолго до встречи с Перуном. Потом из части духов природы сотворили подий, и они стали брать нас в супруги. Научили нас любить. Поэтому каждый земной колдун несёт в себе частицу крови духа природы.

― А что могут подии? ― Рита вспомнила, что говорил Илья о ветрогонах, но хотела получить разъяснение от той, кто всяко знала больше, чем парень и даже Ярослава.

― У подий нет родов, как у небесных колдунов-маний, ― ответила Тайга, глядя в окно на сосновый бор. ― Они живут поодиночке или семьями. Чужих к себе не пускают и сами ни к кому не лезут. После падения Алтын-тобрак небесные победители запретили подиям селиться вместе. Поэтому каждый подия стыдится проигрыша. Впрочем, и мании тоже не горды, ведь многие полегли в тех битвах. Подии собираются несколько раз в год на праздники Колеса Года ― Йоль, Самайн, Вальпургиеву ночь, Иван Купала.

Подии владеют разными силами. Есть некроманты, умеющие управлять мертвецами, черпать мощь из тлена и смерти. ― Лицо Тайги побледнело, голос сделался глуше. Рита заметила, как сжал кулаки Леший, и поёжилась: эти двое явно не любили некромантов. Быть может, потому что сами были частью Жизни? ― Есть сновидцы, гуляющие по верхним и нижним мирам, прорицатели, видящие все развилки будущего.

Ещё среди земных колдунов существуют природники, которые владеют силами огня, воды, воздуха, земли в разной степени. Они пропускают через себя горячую мощь жизни, коей пропитано всё вокруг. Есть целители, умеющие вылечить любую болезнь, но принимающие удар на себя. Эти сгорают быстро, как свечки Гасящего, ― Тайга усмехнулась. ― Подии уходят в посмертье безвозвратно, потому что нет в них небесной силы. Это ― удел маний. Подии могут прожить долго: чем больше непотребного сотворили, тем дольше будут отрабатывать его своей долгой жизнью. А совсем негодяи становятся чудями — истлевшими немёртвыми духами, обречёнными на вечное скитание по срединному миру.

― Так вот они какие, подии из «Легенды о воронах»! ― воскликнула Рита и наткнулась на непонимающий взгляд Жени. ― Ну это та легенда, которую я Еве после экспедиции рассказывала.

― Да, ― кивнула Тайга. ― Отец, его дочери и мужья старших сестёр были земными колдунами. Князь-ворон и Колдун-Левой-Руки ― небесными. Все дошедшие до нас легенды ― это память, которую необходимо сохранить. Чтобы понимать настоящее, надо знать прошлое.

Тайга говорила, а колесо прялки крутилось и жужжало. Рита, как завороженная, смотрела на мелькание спиц, а в углах дома мерещились сполохи огня. Солнце заливало гостиную, его лучи доставали до всех уголков, прогоняя тени. Дом купался в золоте и зелени, напоминая о другом, навсегда покинутом.

Рита заморгала и потянулась к айкосу. Остатки здравомыслия цеплялись за крохотную вероятность, что всё происходящее: глупый розыгрыш. Как раз в стиле Миши Генриха, который всегда был жаден до городских легенд и побасёнок. А как стал в Мамонтовку на севере Карасукской республики ездить, ударился в изучение слухов о Ледниковой Принцессе[73]. И исправно дегустировал медовуху у местных пчеловодов на гуляньях для привлечения туристов.

Колесо крутилось, а под ловкими пальцами Тайги свивалась льняная нить. Рита отгоняла навязчивые образы, но чудилось, что Матушка-Хозяйка прядёт волокна самой Жизни. Рита ощущала в Тайге что-то горячее и почти родное. Словно она, Рита Громова, тоже представляла собой жизнь, только другое её воплощение.

― А можно на одну минуточку выйти? ― Она поняла, что если не отвлечётся, то больше не сможет себя уважать. Всегда склонная к мистицизму, Рита чувствовала, что вот-вот тронется.

Покурить или выпить: срочно надо привести мозги в порядок. Она вышла на веранду, прислонилась лбом к нагретому солнцем дереву и дрожащими руками зарядила айкос.

Больше всего Риту раздражало то, что она принимала это. Не отрицала, а просто отметила, как данность. Доклад на конференции, когда всё понятно, интересно и подкреплено фактами. Только слайдовой презентации не хватает.

Рита курила, а в доме дал волю чувствам Женя:

― Я всё понимаю, но этого понять не могу! ― бушевал муж. ― Вот как это всё возможно? Это же бред сивой кобылы! Какого чёрта тут происходит? Это розыгрыш? Мишка Генрих перепутал сентябрь с апрелем? Вадим, я видел вас на конференциях и в администрации! Вы выглядели адекватным мужиком! А теперь что за маскарад?

― Мгновение назад ты задавал верные вопросы. ― В голосе Тайги слышалась снисходительность.

― Когда я книги читаю и кино смотрю, то тоже задаю вопросы! ― отрезал Женя. ― Что за дурная космогония! Мифология мира, блядь.

― Именно, синекрылая смерть-птица, ― отозвалась Тайга.

― Так, я устал от этого бреда и я ухожу.

Рита выбросила стик и вернулась в гостиную. Женя в ярости смотрел на Тайгу и Лешего, сжимая кулаки.

― Ты же приехал, чтобы вспомнить, ― мягко произнесла Рита, кладя ладонь на широкое напряжённое плечо мужа. ― Дослушай до конца.

― Вот бы и дали нам память! ― воскликнул Женя. ― Я… я запутался, Рит! ― Он повернулся к Тайге. ― Извините меня, пожалуйста, сорвался. Мне кажется, что я уже проходил через это.

― Проходил. ― В глазах Тайги плясало солнце, точно поднималось со дна замшелого колодца. ― Когда помог привести в срединный мир Алконоста.

― Я всё равно ничего не понял! ― страдальчески отозвался Женя. ― Можно подробнее?

― Дай им отвар из огнецвета, Тайга, ― произнёс Леший. ― Не мучай их, пусть вспомнят.

Тайга кивнула и скрылась за занавесками, сплетёнными из деревянных бусин, среди которых покачивались перья на красных нитях и мелкие косточки вперемешку с живыми цветами.

― Зачем вообще было заставлять нас забывать? ― буркнул Женя.

― А вы бы хотели помнить то, что сломало ваш мир? ― ответил Леший. ― Но как бы мы ни старались отгородить вас от происходящего, это дорога, которая назад не ведёт.

Перестукнулись бусины, и гостиная наполнилась ароматом земли после дождя, весенней грозы и лесных ягод. А ещё кружащей голову сладостью, точно гигантский цветок распустился бабьим летом. Рита обернулась к Тайге, в руках которой две потрескавшиеся деревянные чаши источали тот самый аромат.

Наполненные прозрачной водой, чаши манили, точно были принесены из далёких сказочных краёв. В них плавали соцветия хмеля и рдеющие угольки цветов, лежавших на дне. Тонкие лепестки разбрасывали искры, точно продолжали гореть, несмотря на то, что отделились от породившего их растения. Сомнений не было: Тайга принесла огнецвет.

― Выпьешь и вспомнишь, ― произнесла Матушка-Хозяйка, глядя на Женю и Риту. ― Не дело райским птицам перечить.

― Вызовите «скорую», ― отозвался Женя и залпом выпил отвар. ― Пусть спасут Риту.

Мгновение ничего не происходило, Рита отпила глоток терпко-сладкого отвара, как вдруг Женя пошатнулся и ухватился за край стола. Его сапфировые глаза расширились, по лбу катился пот. Он хотел что-то сказать, но не смог. Ноги отказались держать его, но Женю подхватил Леший.

Рите не хватало воздуха, разум проваливалось в воспоминания. Тело не слушалось, как в «Курье», а мир потемнел. Она бросилась к Жене, запнулась, упала в руки Тайги и увидела текучее золото в глазах древнего духа леса.

…Копеевское шоссе обезлюдело, а звёзды в высоком чёрном небе грозили распахнуть врата в Ирий. Рита волновалась и чувствовала, что Алконост в опасности. Они все в опасности. Ведь заверши Дороховы задуманное, и мир погрязнет в жестокой войне.

На пустынной дороге Генрих и его спутница Тамара казались бледными тенями, пришедшими из далёкого прошлого. Кто бы мог подумать, что эти двое несли в себе души подий, живших ещё в ледниковом периоде? А прозвища Риты и Жени ― Сирин и Гамаюн ― окажутся пророческими. Теперь им предстояло отбить у некромантов третью птицу-сестру. Адамантовое оружие из зловещего особняка Дороховых они уже забрали.

Генрих провёл ладонью в воздухе. Под его пальцами осталась рябь, точно от жара, а волны разошлись в стороны, искажая пространство. Точно под бесшумным морским прибоем они становились сильней, откатывались дальше и образовывали проход на бескрайнее болото, освещённое полной луной.

Рита не сдержала изумлённый вздох. Реликтовое Мамонтовское болото, раскинувшееся на севере Карасукской республики, видело закат эпохи ледников. Рита ощутила под ногами вязкую землю осокового луга и глядела на простиравшуюся от края до края топь. Берёзы и осины уходили в небо тонкими стволами, вдалеке кричали потревоженные журавли. Рита видела их силуэты в лунном свете, а когда обернулась проверить мужа, застыла, не в силах осознать то, что увидела.

Женя стоял, напряжённо вглядываясь вдаль, и менялся на глазах. Тело оставалось прежним, но его окутывало шедшее изнутри голубое сияние. Контуры длинных перьев вытягивались из спины и плеч, ложились мерцанием вокруг, ширились, сплетались в хохолок на голове и длинный узорчатый хвост, отливавший чёрно-синим светом.

Бледный и невозмутимый Генрих стоял на самом краю топи. В его тёмно-синих глазах не отражалось ничего, даже извечное желание накатить, точно Генрих очистился от всего наносного. Белый туман затянул радужку, словно внутри у него бушевала метель. Широкие плечи расправились, точно он уже надел доспехи.

К Генриху подошла Тамара. Её обесцвеченные волосы переливались, чернея природным углём у корней, ониксовые глаза заволокло слезами. Губы искривились, и она протянула Генриху его оружие. Тот молча принял его из рук возлюбленной. Не археолог — Воевода готовился к тому, чего ждал тысячи лет, перерождаясь в разных временах и телах. Раз за разом, чтобы найти друг друга.

Пальцы Тамары и Генриха соприкоснулись, и рябь прошла по воде болота. Шелест прошёл по верхушкам деревьев, спускаясь к корням, а оттуда в топкую землю.

Всем своим существом Рита почувствовала, как содрогнулось болото. Гулкий рокот прокатился по топи, заходили ходуном осоки. Деревья тряслись, рвались к небу, и тут раздался оглушительный треск. Лопнула разрываемая корнями земля, бугрилась и изгибалась. Падали деревья, расплёскивалась вода. Расползались травы и кустарники, рассыпался торф.

А потом из-под земли показались шлемы. Болото выталкивало из себя погребённых тысячелетия назад воинов. Потускневшие адамантовые доспехи мерцали, чеканка на них переливалась, оружие сверкало. Лица воинов были закрыты, но Рита ощущала, что все они — до единого — смотрели на Генриха и Тамару.

Топь скрылась за восставшей древней армией, а Генрих и Тамара стояли перед ними. Миг и воины пришли в движение. Лязгая доспехами, все они — до последнего — опустились на одно колено. Тамара воздела руки к небу:

— Великий Полоз вернулся. Его призвал предавший Алтын-тобрак брат! Пришло время поквитаться!

Воины поднялись, словно на плечи им не давила тяжесть доспехов. С запозданием Рита вспомнила, что они уже давно не живые. Осознание затопило смесью жара, восторга и холода: Миша Генрих, чёрт его побери, в первой жизни был великим колдуном-подией!..

…Воины шли через проход, а Рита летела над адамантовым потоком на полупрозрачных крыльях, сотканных из голубого сияния. По чёрному оперению пробегали золотые жилы, рассыпавшие искры, а венец обжигал шею и плечи каплями расплавленного злата. Рядом бескрылый и безногий Гамаюн летел взмахами длинного хвоста, его перья сверкали, точно сотворённые из самоцветов.

А внизу клокотала запертая плотиной из деревьев Темноводная. Но что поразило Риту, заставив сердце сжаться, так это огромная выжженная дотла полоса до боли знакомого леса за стационаром «Тайга». Ни былинки не осталось на месте пожара, облизавшего огнём берег, превратившего песок в стекло. На миг Рите показалось, что полоса безжизненна, но в следующее мгновение стало ясно, что лес полон жуткой не-жизни.

Тьма духов — человекоподобные бледные тени с белыми глазами — окружили дом. Те самые истлевшие заживо подии — чуди, натыкались на невидимую преграду, рассыпавшую рдеющие искры, точно тысячи огнецветов сплелись, чтобы противостоять враждебной силе и защитить самое дорогое ― птицу-счастье Алконоста.

Рите почудилось, что она уже видела этот странный дом, сплетённый из стволов осин и берёз. Наверное, далёким августом она зашла за Лешим слишком далеко в лес. Но мысли улетучились, стоило ей с высоты птичьего полёта увидеть того, кто бился о заговорённый полог и почти разрушил его.

Поднимая тучи пыли, на пепелище извивался Великий Полоз. В чёрной чешуе Змея сверкали самоцветы, мощный хвост бил во все стороны, а в глазах горел первобытный огонь. Узнавание ударило Риту в грудь изнутри. Сирин знала Змея. И его Хозяина, которому служил Гамаюн. И снова, как и тысячи лет назад, миром правило чёртово золото!

Тихий вскрик отозвался в голове, а перед глазами встали сады Ирия. Рита встрепенулась и устремилась к Змею: тот изготовился забрать рождавшегося Алконоста. А Сирин не могла отдать сестру!

Следом на Великого Полоза обрушился Гамаюн. Рита плохо понимала, что происходит, точно её человеческое тело отодвинули, давая развернуться райской птице. А внизу в тучах пепла армия схлестнулась с чудями.

Сирин и Гамаюн нападали на Змея, вырывая самоцветы, на землю лилась чёрная кровь. Над пепелищем сверкали молнии ― Тамара и Генрих вспомнили своё древнее ремесло.

Рита поглядела вниз и охнула: от векового дома почти ничего не осталось! Только в руинах, разбрасывая огненные искры, совершало последние обороты сломанное колесо прялки. Тайга сама подожгла лес, чтобы остановить врагов! Её силы заканчивались, но Алконост ещё не появился на свет. Эхиноцистис оплетал тело Тайги, душил, рос изнутри, взрезая кожу.

Рита ощущала, как билась о врата Ирия третья птица. Из глубин сознания пришла фраза, оборонённая Лешим много лет назад: Сирин танцует с Гамаюном, а следом прилетает Алконост! Разве их битва с Великим Полозом не танец на грани жизни и смерти?

Предрассветный сумрак прорезал крик новорожденного. У Риты сжалось сердце: она вспомнила, будто это было вчера, как сама родила Еву после двенадцати часов схваток.

Распахнулись врата, выпустив свет ярче тысячи солнц и запах дивных яблок. Из Ирия выпорхнул, трепеща крыльями, точно зимородок, Алконост. По чёрным крыльям и белоснежному телу перетекали молнии, точно райская птица несла на перьях грозу.

Змей зашипел, свернулся для броска, пасть ощерилась зубами, глаза уставились на Тайгу, отпрянувшую вглубь дома. Но Сирин, Алконост и Гамаюн напали на Великого Полоза и закружились, не давая ему вырваться из кольца.

Сирин ликовала, а с её крыльев срывались капли раскалённого золота. Они прожигали извивающегося от злости Змея, но не это напугало Риту и заставило затаить дыхание.

Алконост, точно Бог-Громовержец, сбрасывал с крыльев молнии. Раз за разом они били в одно место, открывая проход, в котором Рита с содроганием различила огоньки мириада свечей. И этот портал неумолимо тащил к себе спелёнатого застывшим золотом Великого Полоза.

Гул реки нарастал, а Тайга поднялась на ноги: дух, переживший закат цивилизаций. Её волосы струились по спине, лицо пересекали тёмные линии. Она раскинула руки, и Рита почти оглохла от треска деревьев, когда из-за обугленного леса пришёл рокотавший речной поток. Тайга сломала плотину. Волна устремилась в небо и ударила Змея, смыла в пещеру Гасящего и разорвала его последние связи со срединным миром…

Глава 40. Золотая Земля

― Почему именно мы? Нас в прошлой жизни кто-то проклял? ― невесело усмехнулся Женя, затягиваясь «Балканской звездой», одолженной у Лешего.

Хозяева и гости сидели на веранде и молча пили остывший кисель. У Риты раскалывалась голова, во рту стояла приторность огнецвета, не смываемая даже студёной колодезной водой. Рита знала, что уже не будет прежней. Она вспомнила всё, что заталкивала в дальние уголки сознания.

Рита прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла-качалки. Приазовье, «Тайга», свадьба. Судьбе было угодно раз за разом направлять её по какому-то своему плану. Всё изначально вело к тому, что Рита с Евгением Лащенко окажутся здесь ― в обществе двух отрешённых от всего существ — полуподии и древнейшего духа леса.

― Вас выбрали. ― От Тайги слабо пахло костром. Она вытянула ноги, и Рита то и дело бросала взгляд на шрамы от эхиноцистиса. ― Я говорила, что до распрей Неба и Земли все люди владели чародейством. А после войны у многих в наказание отняли силу. Тогда же Сирин, Алконост и Гамаюн, договорились о служении Хорзу, Перуну и Чернобогу. Райские птицы стали божьими глазами, чтобы присматривать за оставшимися без волшебства людьми. Птицы выбирают воплощения только из наречённых. Все наши тайны спрятаны в прошлом.

Рита ничего не ответила, только затянулась и выдохнула в свежий воздух облако дыма. Она помнила. Из тех минут, когда была Сирин, выхватила смутное видение.

Ледяные шапки отступали от леса, а над водой широкой реки поднимался густой туман. Едва слышно пело размытое могучими водами золото, а в небесах Ирия солнцеликий Хорз разговаривал с сидевшей на ветви яблони птицей. По чёрному оперению пробегали золотые жилы, человеческое лицо было спокойным, а кожа ― мраморно-белой с чёрными прожилками. В глазах Сирин горел огонь, а с венца капало расплавленное золото. Птица гулко произнесла:

― Уговор, Солнце-Бог! ― И упорхнула искать едва зачавшееся дитя.

― Значит, наш губернатор ― некромант, ― произнёс Женя, стряхивая пепел. Рита порой делилась с ним айкосом, но впервые видела мужа с обычной сигаретой. ― Я не удивлён. Быстро он переобулся: годами был за строительство Подбалясненской ГЭС. Что он хотел от вас?

― Он хотел меня. Много лет. Я ему отказала. ― Тайга с грустью поглядела на Женю. ― Поэтому Павел проклял меня и весь мой лес эхиноцистисом. Нам удалось запереть смерть-траву на стационаре. Леший отвёл на имя ― «Тайга». Поэтому я и продержалась так долго.

― Вот говнюк, ― посочувствовал Женя.

― Значит, эхиноцистис высасывал из вас силу? ― Рита почти успокоилась. Отрицать очевидное смысла не было. Пришло смирение, как будто всё шло по заранее намеченному плану.

― Да. Павел Дорохов снял проклятие, и теперь мы с лесом залечиваем раны, нанесённые смерть-травой. Будь у моей земли ведунья, она помогла бы быстрей оправиться. Но её погубил Злат Яхонтов по наущению Константина Дорохова, отца Павла. А ведь когда-то давно я с другими духами хранила голубую жизнь-траву. ― Губы Тайги тронула печальная улыбка. ― Много воды с тех пор утекло, но я не жалею, что отдала свой лес за Алконоста.

― Получается, родился ребёнок? Где он теперь? ― Женя пристально посмотрел на Тайгу.

― Незачем это кому-то знать. Алконост впитал в себя часть мощи Перуна, растворившегося в своих детях. Такая сила опасна, её нужно стеречь от посягательств.

― А мне вот интересно, кто такой Мишка Генрих? ― задумчиво протянул Женя. ― Жутковато было видеть его труп в том саркофаге.

― Это же из городской легенды о Ледниковой Принцессе. Ты её не знаешь? ― удивилась Рита. ― Это же главная фишка Сибири после Алтайской Принцессы[74]!

― Извините за серость! ― огрызнулся Женя. ― Я не собирал байки у костра в экспедициях.

― Тогда слушай!

Июль, 2000 год, Карасукская республика

Жаркий вечер догорал в малиновом закате, затянутом удушливым маревом. Сибирские леса горели каждое лето, и дымный шлейф стлался по огромной равнине, заходя в пойму Ташсу. Рита, сидя на бревне, служившем походной лавкой, перебирала струны гитары и пела:

― Я один из тех, кто затерялся в толпе.

И неведомо куда мою лодку несёт река.

Так плыву я безучастно через время и пространство.

Но я так бы хотел встретить живым две тысячи первый год!

Медовуха плескалась в желудке, в кружке ждала ещё порция. Рита неделю назад выпустилась со специалитета, подала документы в аспирантуру Института геологии Невгорода и укатила со сборным отрядом геологов и археологов в Карасукскую республику. Денег на экспедиции не было, но душевный подъём скрадывал все невзгоды. А толстая плюшевая пчёлка на окне дома напротив обнадёживала, что заезжие учёные не умрут от жажды.

Закат ложился на широкую гладь Ташсу, растворяясь в тёплой воде. Река петляла меж разбросанных по Сибирской равнине берёзовых колков и разливалась, подмывая Большой Яр коренного берега, в жёлто-красно-коричневых пластах которого обнаруживались кости мамонтов, шерстистых носорогов и большерогих оленей.

Рита любила Мамонтовку ― деревню на севере Карасукской республики с населением в полтысячи человек, которая переживала упадок, но держалась за пшеничные поля. Недавно палеонтологи заинтересовались открытым здесь в пятидесятых годах кладбищем динозавров, и Рита питала слабую надежду, что ящеры привлекут птичьих потомков… Точнее, одну синеглазую птицу. Но мысли растворялись, а рутина и проблемы задвигали мечтания в дальний угол. Зачем такому, как Евгений Николаевич, Ритка-Два-Стакана? Он и не помнит её, поди.

Рита оглядела товарищей, собравшихся во дворе арендованного дома местного пасечника. Генка Фурса уже устроился в разведывательную партию на Качурку. Лёшка Орлов после первого курса бросил геологию и сейчас с энтузиазмом показывал наловленных за день степных бабочек-голубянок. А Миша Генрих пил.

Печально, что он развелся в мае именно из-за своих полевых пьянок. В городе Генрих клюкал только на праздники, но пропитая, заросшая экспедиционная рожа не нравилась Мишиной жене. С сыном он общался, но Балясна стала ему в тягость, и Генрих перебрался в Невгород, поселившись в общежитии при Институте археологии.

Сейчас Генрих смотрел в кружку с медовухой и держал на коленях потёртую гитару, которую Рита помнила с первой практики, где они и познакомились. Генрих был в завязке, но прибытие студентов и предложение Риты выпить сорвали резьбу, и он пустился во все тяжкие. Сейчас Рите было стыдно, а тогда хотелось досадить мрачному и злому Евгению Николаевичу.

Дым клубился за воротами, но не заползал в ограду. Рита скосила глаза на сидевшую по-турецки на тёплой земле Ярославу Каргину. Та не притронулась к медовухе, только покачивалась в такт музыке. Ярослава распустила волосы, и Рите мерещилось, что в чёрных прядях путался свет костра. На широком лице Ярославы застыло отрешённое выражение, будто она прислушивалась к чему-то, недоступному другим. А яркие чёрные глаза неотрывно следили за Генрихом.

Рита знала этот взгляд. И то, что Ярослава впервые увидела Генриха неделю назад, хотя до этого они сосуществовали в Апраксинском историческом институте и как-то не встретились. Вот уж точно «поле» срывает городские покровы, обнажая дикую душу. Хотя у потомственной шорской шаманки всё это бурлило в крови. И готовилось прорваться на поверхность.

― Да. Это вам не медовуха на дуднике, ― произнёс Генрих, опустошив очередную кружку. ― Под такую надо истог'ии г'ассказывать, а не песни петь.

― Расскажи свою любимую историю о нашэм краэ. ― Голос Ярославы звучал удивительно мягко, в зрачках плясало пламя.

― Я люблю легенду пг'о Ледниковую Пг'инцессу, ― улыбнулся Генрих. ― Но зачем тебе пег'есказывать? Ты её и так знаешь.

― А я хочу послушать, как говоришь ты. ― Ярослава наклонила голову, став похожей на любопытную ворону.

― Это та история, в которой нашли захоронение девушки в Мамонтовских шахтах? ― встрепенулась Рита. Она на втором курсе проходила производственную практику как раз на этих выработках. И слышала от местных ту историю. ― Там же несколько версий есть. Что девушке пятьсот миллионов лет, что она ― инопланетянка, что все, кто её обнаружил, умерли загадочной смертью. ― Как и любая современная легенда, история успела обрасти противоречивыми фактами, порой настолько фантастическими, что воспринимать их серьёзно не выходило.

― Да, ― кивнула Ярослава и повторила Генриху: ― Расскажи.

― Ну, г'аз ты так пг'осишь, ― улыбнулся он, отставляя гитару и наливая себе ещё медовухи из огромной бутыли, в которой осталось меньше половины. ― Только учти: я г'ассказываю, что слышал и знаю. И не говог'ю, вег'ю я во всё это или нет! ― Он глотнул из кружки, глядя то в огонь, то на Ярославу, начал, на удивление почти не картавя:

― В середине этого века на Мамонтовских шахтах находили много костей ледниковых животных. Вот мы сейчас за каждую находку бьёмся и стараемся остановить строительство, а тогда подобные вещи были досадной помехой и палеонтологический материал выбрасывали тоннами. А если учесть, что Ташсу вымывает из Яра ничуть не меньше подобного добра… У каждого жителя деревни есть куча костей бизонов и зубов мамонта. Даже у нашего благодетеля Пал Палыча много всего лежит.

Ярослава улыбнулась, а Рита вспомнила старый сервант, в котором хозяин дома ― шахтёр на пенсии и пасечник Пал Палыч, хранил «награбленное». В первый день он не отставал от геологов, подсовывая то обломок бивня, то кусок плечевой кости бизона и интересуясь, можно ли это дело кому-то продать. В местную музейную комнату Пал Палыч уже сдал достаточно.

А Генрих продолжал:

― Когда мамонты почти закончились, случилось неожиданное: шахтёры обнаружили саркофаг из странного металла. О его цвете говорят разное, но самая первая история рассказывает, что он был серебристым, хотя и не похож ни на один известный металл. Сейчас мне кажется, что это был адамант… На металле не оставалось отметин, и саркофаг казался совершенно цельным. В какой-то момент крышка открылась, а внутри лежала невероятной красоты девушка с чёрными, как смоль, волосами.

Генрих поглядел на Ярославу, а Рита подумала, что для Мишки с его соломенного цвета лохмами и тёмно-синими глазами эта девушка из саркофага была бы подстать. Инь и Ян. Никак не Ярослава с её жёсткими выгоревшими на солнце косами. Хоть и за версту понятно, что Каргина и Генрих успели влюбиться друг в друга по уши.

― Тело девушки было погружено в странную розовую жидкость. Когда эту жидкость попытались слить, тело начало чернеть, поэтому её залили обратно, и девушка снова стала прекрасной. На находку собрались посмотреть все жители окрестных сёл, кто-то сообщил в милицию. Практически сразу прибыли учёные, а следом прилетели товарищи в коротких пиджачках, которые забрали находку. Но ещё до этого появилось сообщение, что найденная девушка, которую окрестили Ледниковой Принцессой, перевернёт все представления об истории человечества, ведь ей по оценкам около пятидесяти тысяч лет. Все свидетели происшествия потом погибли: кто-то замёрз зимой пьяный, кто-то отравился, кто-то умер в драке, кто-то от болезней. И непонятно, то ли просто совпадение, то ли проклятие какое-то, то ли правоохранительные органы постарались. Или ещё кто-то. В газетах много версий. Вот недавно эту старую сенсацию снова достали и, расцветив по-новому, оживили до мероприятия, на которое мы попадём в конце месяца! Теперь у местных наравне с Праздником Мамонта, который почему-то справляется в один день с Иваном Купалой, есть ещё праздник Ледниковой Принцессы.

― Так если она Ледниковая и ей пятьдесят тысяч лет, то откуда взялись пятьсот миллионов? ― поинтересовалась Рита.

― Потому что для завлечения наг'ода г'овесница мамонтов ― это не так интег'есно, ― отозвался Генрих. Он еле сидел, и ему явно стоило перестать пить хотя бы на сегодня.

― Я шорка, но мнэ нравится эта лэгэнда, ― произнесла Ярослава. Она мягко, но настойчиво забрала у Генриха кружку, коснувшись натруженных лопатой рук. Всё же вскрывать огромные курганы в старой пойме Ташсу возле реликтовых болот нелёгкое дело. ― Она ― близкая и обнадёживаэт. Что осталась связь с тэм прошлым, когда шаманы танцэвали нэ украдкой, а по всэй зэмлэ. ― Она замолчала, не выпустив ладонь Генриха, а тот и не был против. ― Пойдём спать.

Ярослава поднялась и повела Генриха в дом, поддерживая за плечи и что-то тихонько рассказывая. Глядя им вслед, Рита вспомнила, что в истории шахтёров саркофагов было два.

Сентябрь, 2021 год, Подбалясненская область

― Саркофаги забрали Дороховы ― отец и дед Павла, ― произнесла Тайга. В приглушённом свете веранды она совсем не походила на человека. Или Рита стала видеть больше. ― Среди подий страны они самые искусные и беспринципные уже много поколений.

― Так саркофагов всё же было два? Мне просто изначально такую версию рассказали. ― Рита решила поесть и никак не могла оторваться от тёплой до сих пор ватрушки. Точно сила земли грела сдобу. ― Кто был во втором?

― Великий Воевода страны подий Алтын-тобрак — Княжества-преемника Золотой Земли. Я его помню. Он владел силой воздуха и молний. ― Тайга прошлась босыми ногами по полу. Там, где она ступала, дерево оживало, выпуская крохотные листочки. Она смотрела на бор, а её голос звучал весенним ручьём:

— Очень давно от края до края обитаемого мира простиралась богатая и щедрая Золотая Земля. Жили на ней могучие шаманы — дети Бога Неба и Богини Земли. Владели они чародейством, были бессмертными, сильными и горя не знали. Не делились они, создавали союзы меж собой, ибо в жилах каждого текли крови и небесные, и земные. Богиня же Земли и Бог Неба предназначались друг другу и были неразлучны, подобно лебедям. Богиня Земля-Матушка выбирала себе служительниц из числа женщин с вещим даром. Ведовством владели и мужчины, что ныне редкость.

Также по земле ходили люди-солнца — хорзы, непобедимые, неуязвимые колдуны, главным даром которых являлась сама жизнь, по крупице розданная Солнцебогом всем живым существам, но в хорзах нашедшая подпитку от их силы. Помесные жёны также обладали немалыми умениями, а мужи рождались здоровыми и счастливыми, находя себе пару по судьбе. Ныне такие люди зовутся шаманами.

Но случилась распря Бога Неба и Богини Земли, и каждый сотворил своих собственных детей. Бог Неба — четырёх сыновей, что дали силу многим родам кочевников — небесных колдунов, звались которые мании. Опечалился Бог Неба на разлуку с Богиней Земли, дал каждому роду частицу себя и сгинул. Приворожившая же его Богиня Судьбы осерчала, что не стала единственной для Бога Неба, раздала нелёгкую долю всему женскому роду и распалась. Но прежде упросила высочайшее Небо дать живым смерть, как месть за его громового Бога, и в мире обрёл царствование Бог Смерти. От того все дети Бога Неба и Богини судьбы смертные. Богиня Земли же обратила множество духов лесов и полей в людей и нарекла их подиями.

Общим детям Бога Неба и Богини Земли места в мире не осталось, многие лишились чародейских сил. Собрались они и ушли далеко на север, основав своё царство — Страну Городов, Калтысь. С ними же подались и некоторые дети Бога Неба. Но не о них сей сказ.

Раскололась Золотая Земля, ушли шаманы, рассеялись мании, а между гор у границы наступающих льдов, сохраняя золото, самоцветы и тайгу, подии создали своё Княжество — Алтын-тобрак. Правили Княжеством брат и сестра — близнецы Княжич Дарах и Княжна Дария с одной силой на двоих — заклинать мертвецов и душить противников смерть-травой. Три дочери были у Дараха, и один сын у Дарии. Правили они мудро, в чародейском ремесле знали толк, были рачительными хозяевами.

Однако скоротечно благоденствие. Разгневанной Богине Земли мало было знать, что Бог Неба исчах. Она возрадовалась явлению в мир смерти и напомнила подиям, что из-за маний лишились они широких степей и бурных рыбных рек, отошли от них могучие шаманы, знающие мир, как свой туур. И ютятся теперь подии и шаманы с ведуньями — любимыми дочерьми Богини Земли — на клочках некогда великой Золотой Земли.

Разгневался Княжич Дарах, собрал огромное войско и повёл его на отродий Богини Судьбы, заселивших оставленные шаманами земли и живших новыми порядками своей матери: с дочерьми Земли не знаться под страхом смерти, а женщинам жизнь отдавать, рожая маниям первенцев.

Налетели рати Алтын-тобрак на родовые кочевья маний, засверкало неодолимое оружие. Стойко бились небесные колдуны, развеивая противников ветрами, отгоняя проклятиями, поражая стрелами и мечами. Но сильны были подии, а Княжич Дарах искусен в военном деле.

Ничего не оставалось маниям-кочевникам, как объединиться, чтобы отражать атаки. И собрал их вместе могучий воин ветра — Полководец Отвага. Он первым не убоялся смерти и признал Богиню Судьбы своей повелительницей, присягнув ей, и она вознаградила его покровительством. Отвага зажёг сердца маний, позвал их на битву, чтобы раз и навсегда покончить с вражескими порождениями Богини Земли.

Трепетали подии от одного имени Полководца Отваги. Зря нагоняли природный ветер, когда показывался на горизонте огромный вихрь Полководца. Отвага шёл вперёд со своим войском и безжалостно сокрушал врага. Отступали подии, и Княжич Дарах каждый раз с болью в сердце оглядывался: за цепью Поясных гор осталась Алтын-тобрак.

Видя смятение противника, Полководец Отвага решил завладеть богатствами Княжества подий. Только и оставалось отрезанному от родных Княжичу Дараху молиться Богине Земли, чтобы его сестра осталась жива.

Княжна Дария и день, и ночь не смыкала глаз. Погибал её народ, хотя каждый подия дрался за десятерых. Видела Княжна Дария смерчи колдунов ветра, доносил её наречённый — Воевода Белояр, вести о победах противника.

Княжна Дария стояла у бойницы в смотровой башне и глядела на город из гранита на широкой реке Томь. Рядом с Княжной Дарией стоял Воевода Белояр, а под окном ехали строем воины: охранять крепостные стены. Печалились оба: слишком много подий отправилось с Княжичем Дарахом и сложило головы на поле брани, и слишком мало осталось для обороны Алтын-тобрак. И каждый раз сердце замирало у обоих, когда на горизонте сверкали молнии и крутились смерчи приближавщегося войска маний. А где-то далеко с Княжичем Дарахом воевал их сын Светозар, едва вошедший в пору мужества.

― Моя госпожа, мы соберём ещё воинов: неодолимых и бессмертных, ― произнёс Воевода Белояр.

— К Полководцу Отваге примыкают всё новые и новые рода ветра, любви, удачи и памяти. И сама Богиня Судьбы ему благоволит.

— Я помогу тебе победить страх. ― Воевода Белояр сжал её покрытую шрамами руку. ― Мы объединим наши силы и сотворим воинов, которые смогут сражаться даже после смерти!

― Прости, мой наречённый! ― прошептала Княжна Дария. ― Я не смогла защитить наш дом. Чует моё сердце, что от зари до исхода дня падём мы с нашей армией.

К худу оказались слова Княжны Дарии. Полководец Отвага, видя упорство воинов Княжича Дараха, призвал на помощь Бога Смерти, прельстив того золотом Алтын-тобрак. Бог Смерти соблазнился обещанным, обернулся Полозом и крушил врагов маний, выполняя уговор. И Земля дрожала от ударов хвоста Полоза, изукрашенного самоцветами.

Увидел Княжич Дарах, что плохо дело, и принял бой, стремясь защитить сестру, принять удар на себя, а плечом к плечу с ним бился юный Светозар. Но хитрый Полководец Отвага разделил своё войско, и часть его во главе с жаждущим золото Полозом в тот же день напала на Алтын-тобрак. Пали последние рубежи, и решено было заманить врагов в гигантское болото.

Собрали Княжна Дария и Воевода Белояр армию — последнюю тьму подий, заговорили их доспехи из неодолимого металла, и началась битва. До последнего, до единого.

Храбро бились защитники Алтын-тобрак, но мании и Полоз сокрушили неодолимую армию. Воины прикрыли отступление Воеводы Белояра и Княжны Дарии, поклявшись защищать повелителей до последнего вздоха. Погибала Княжна Дария: не достала стрела до сердца два пальца. Не помнила, как выбрались с поля боя. Видела только знамёна врага ― руку, сжимавшую синий яхонт, самоцветы в чёрной чешуе Полоза и белое дыхание неодолимых воинов, потерпевших поражение. Обступил Княжну Дарию и Воеводу Белояра со всех сторон тёмный лес. А когда Воевода Белояр опустил Княжну Дарию на снег, она прошептала:

― Где мы?

― Мы дома, моя госпожа. ― Воевода Белояр открыл проход в каменной стене: они пришли к старой крепости в отрогах гор, где они дали друг другу обет любви. Холодно было в заброшенных покоях, но Воевода Белояр сотворил огонь в очаге. Лежала Княжна Дария на топчане и угасала.

― Не сумели мы остановить маний. Погибла наша Золотая Земля, ― прошептала Княжна. ― Пролилась алая кровь нашей армии.

― Не достало нам золота откупиться от Бога Смерти. ― В тёмно-синих глазах Воеводы Белояра, отразились печаль и огонь. Он взял Княжну Дарию за руку. Воевода Белояр всегда шёл до конца, даже когда становилось понятно, что победы и пощады не будет.

― Я умираю, ― произнесла Княжна Дария и залюбовалась своим нареченным.

— Я знаю. ― Никогда Воевода Белояр не отрицал ясного. — Но я не дам вам умереть. Этот конец не станет для вас последним. Вы вернётесь.

― Это ― удел маний. ― Княжна приподнялась. ― Как ты хочешь умилостивить Бога Смерти?

— Я буду молиться Богине Земли.

— Подии не возвращаются, ― прошептала Княжна Дария.

― А мы вернёмся.

Сотворил Воевода Белояр курган у самых гор и домовину из неодолимого металла. Уложил туда слабеющую Княжну Дарию, обрядил в похоронные одежды и наполнил домовину отваром огнецвета. Последние летние цветы Бога-Громовержца, собранные духами леса для Алтын-тобрак.

― До последнего, до единого…― Княжна Дария скользнула в пещеру Бога Смерти, принявшего её душу. И сжала оружие, которое вложил ей в руку Воевода Белояр.

― До встречи в другой жизни, моя госпожа, ― произнёс Воевода Белояр, когда его возлюбленная-наречённая скрылась под отваром огнецвета. Закрыл домовину горным хрусталём и неодолимым металлом, запечатал курган и спрятал его, чтобы никто не нашёл погребение и не потревожил покой Княжны Дарии.

Горькие слёзы пролил Воевода Белояр на кургане, обратился к Богине Земли, веруя, что она не оставит своих чад. Взмолился, чтобы поговорила Богиня Земли с Богом Смерти, разрешила Княжне Дарии вновь родиться в срединном мире. За себя он и не смел просить.

Собрал Воевода Белояр последних воинов Алтын-тобрак и принял бой с маниями Полководца Отваги. Долго бился Белояр с самим Отвагой, обуглил молнией правую руку могучему ветрогону, но и сам сложил голову в битве. Унесли оставшиеся воины Воеводу Балояра с поля брани и похоронили в том же кургане, что и Княжну Дарию. Собрали уцелевших подий в старой крепости и приготовились к осаде.

Закручинился Княжич Дарах, когда узнал о гибели сестры и её наречённого. Понял он, что Полководец Отвага погубит всех подий. Пришёл он к Полководцу Отваге и присягнул на берегу темноводной реки, убедив оставшихся подий сдаться. И воззвал Полководец Отвага к своей покровительнице Макоши, дабы она решила судьбу подий. Преклонивших колено Макошь помиловала, а несдавшихся прокляла: не знать покоя в смерти и ходить по миру чудью белоглазой.

Двинулся Полководец Отвага со своими бесчисленными ратями дальше, оставив в Алтын-тобрак Княжича Дараха наместником. Долго Наместник Дарах искал неодолимую армию и курган сестры, а когда нашёл, стенал и убивался. Последняя тьма Алтын-тобрак сгинула в болотах, а его сестра и её наречённый покоились в кургане. Ушёл Наместник Дарах ни с чем.

Но видела Богиня Земли преданность Княжны Дарии и Воеводы Белояра. Повелела она им возвращаться раз за разом в срединный мир, пока не встретятся вновь. А в болоте лежит неодолимая армия и ждёт, когда повелители призовут их на битву возмездия…

Что-то знакомое почудилось Рите в истории о Золотой Земле. Она узнавала мотивы льда и стены вековой тайги. Тайга… В памяти вспыхнул костёр, и голос Инессы Каргиной поведал:

― Давно, когда могучие льды только-только отступили, а зелёные леса освободились от холодных оков, жил в краю рек у берегов могучего Ионеси подия ― вещий и могущественный человек, силу которому дарила Мать-Природа. Едва отгремело эхо большой войны…

Так вот, о какой войне шла речь в «Легенде о воронах»! Вот почему изменился мировой порядок, люди утратили волшебную силу, а богам пришлось заключить союз с райскими птицами. И снова золото. А Кощей-то и вправду над златом чахнет и Великий Полоз не миф…

― Это просто новогодняя сказочка какая-то. ― Женя вырвал Риту из мыслей и догадок. ― Выходит, что мы с тобой связаны давным-давно, а Генрих квасил и разводился, потому что никак не мог встретить свою Княжну Дарию — ныне Тамару?

«Нет, он просто алкаш», — читалось в глазах Жени.

― Ага. ― Рита ответила на оба вопроса и чувствовала, как усталость навалилась грузом знаний и ответственности едва ли не перед всем миром. Безумно захотелось домой, к Еве. Забрать дочку из садика и целый вечер кататься с ней на самокатах у ботсада БГУ. Но сначала позвонить Ярославе. Она должна знать, зачем Кощею сдалось карасукское золото.

Глава 41. Общественные курганы и слушания

Сентябрь, 2021 год, Карасукск

Ярослава любила лекции по археологии погребальных памятников. Обычно их читали старшим курсам, но универ ещё трясло оптимизацией, пересмотром программ и прочим лихом. Поэтому чтение многогранной дисциплины, на которую в Балясне отводился не один семестр, запихнули в программу для второго курса. «Галопом по европам», как вздыхал Михаил Ильич Памятов, которому Ярослава нажаловалась, когда составляли сетку расписания и распределяли часы занятий.

Бабье лето пришло в Карасукск, и даже не верилось, что скоро землю накроет снегом до самого апреля. Ярослава с трудом оторвалась от рассеянного разглядывания внутреннего двора универа, когда «блочка» заполнилась студентами. Среди детей промелькнула и Инесса, чему Ярослава была рада. Дочь прилежно посещала занятия, делала успехи и почти сразу выбрала научрука, сказав, что будет специализироваться на антропологии. Всё же события в «Лосиной Курье» хорошо промыли блудной Инессе мозги.

― Вы отдохнули за лэто, и практика по сбору фольклора в дэрэвнях корэнных народов рэспублики прошла успэшно. ― Ярослава похлопала по стопке отчётов, которые нарочно принесла с кафедры. Археологи не расхолаживали студентов, заставляли сдавать всё сразу после «поля». ― Но на слэдующий год, ― если руководству будет угодно, чтоб Юрку айны взяли, добавила она мысленно, ― вам прэдстоит знакомство с курганной архэологиэй.

По рядам студентов прошёлся гул, а Инесса, скрестив руки, не отрываясь, смотрела на мать. Дочь эти лекции знала сызмальства, когда Ярослава брала её с собой в универ.

― Что такоэ курган, всэ, надэюсь, прэдставляют, ― продолжала Ярослава, перелистывая слайды презентации. ― Могильный холм, насыпанный над погрэбэниэм. Но у нас и в Хакасии надо имэть в виду разныэ обстоятэльства. Всэгда помнитэ, что курганы создавались людьми всэх культур, которыэ смэнялись на протяжэнии нэскольких тысяч лэт. И каждая культура имэла свой погрэбальный ритуал и способ положэния трупа в могилу.

Ярослава рассказывала, балансируя на грани, чтобы не соскользнуть на мережку. С курганами так было всегда. Она ощущала их, как только переступала оградку, пусть та и скрывалась под дёрном. Камни и травы шептали ей о прошлом, показывая, что скрывала земля, а разговорчивые байана порой подсказывали, в каком углу лежат научные ценности. Стряхнув воспоминания, Ярослава продолжила:

― Запишитэ. Люди афанасьэвской культуры пять тысяч лэт назад хоронили покойников в сильно скорчэнном положэнии, стараясь воспроизвэсти позу эмбриона. Вэдь смэрть считалась нэ концом, а пэрэходом к другой жизни. Вот только рассказать о нэй никто нэ можэт. Дитя, когда рождаэтся, тожэ нэ в силах повэдать, как жило в утробэ матэри. В карасукской культурэ покойника клали на спину, одну руку ― под голову, а ноги сгибали в колэнях. В тагарской ― располагали на спинэ и руки вытягивали по швам или складывали кисти на бёдрах. Люди таштыкской культуры стали своих покойников сжигать.

Ярослава на миг замолчала. Тагар был для неё особенной культурой, а его курганы ― прямоугольные ограды и каменные столбы ― чётко отделяли равнины живых от мира покойников. И Генрих как раз писал докторскую диссертацию, когда впервые приехал в республику…

Должно быть, воспоминание о Генрихе отразилось на её лице, потому что Инесса подалась вперёд и с сомнением поглядела на мать. Ярослава встряхнулась и произнесла:

― Каждый курган рассказываэт о чэловэкэ или людях, которыэ в нём похоронэны. О том, кто они были, и кэм сэбя считали. В посэлэниях всэгда жило много людэй разных культур. У всэх был свой обряд. И кэм чэловэк считал сэбя при жизни, к какой культурэ принадлэжащим, по такому ритуалу эго и хоронили. Односэльчанэ всэгда были вниматэльны к самоопредэлэнию. Мэня на конфэрэнциях спрашивают, как вы, Ярослава Ростиславовна, работаэтэ с погрэбэниями? А я отвэчаю, что прэдставляю, как жили люди той эпохи, во что вэрили и как уходили в нижний мир. Коллеги смэются, но на курганах порой становится нэ до смэха.

Ярослава замолчала и оглядела студентов. Многие чувствовали себя неловко, прятали взгляд, столкнувшись с отличным от их пониманием мира. Конечно, дичкам всегда неловко, когда затрагиваются вещи, им непонятные и пугающие. И это она ещё про видения с мережки никому не рассказывала.

Завершив лекцию и напомнив, что необходимо подготовить к семинару, Ярослава неспешно дошла до кафедры и едва не выругалась. За столом коллеги, до сих пор раскапывавшего курганы в Хакасии, где собирались прокладывать новую трассу, сидел и пил кофе Айвазов.

― Какого айна ты здэсь дэлаэшь?

Она опустилась на своё место и сжала виски. Теперь в присутствии пацана голова болела чуть меньше, но через мережку прорывался стон родной земли: в августе расширили несколько разрезов, и вместе с добытым углём уходила сила республики. Шорским горам доставалось меньше, но бедная Катя Романова ходила сама не своя и жаловалась, что чувствует каждый взрыв пластов, знает вес каждого отгруженного вагона.

― Я на археошколу от Центра «Вега» приехал, ― сообщил довольный Айвазов. Он привёл лохмы в порядок, тщательно выбрил виски и в отглаженной рубашке и таких же брюках выглядел почти пристойно. Впечатление портили разве что убитые в хлам походные кроссовки, которые он таскал ещё в июле. ― Живу в общежитии при Центре, никого не трогаю. У вас ничего не прошу, Ярослава Ростиславовна.

― Эщё бы ты у мэня что-то просил. ― Ярослава откинулась на стуле. ― Сама всё дам, эсли надо будэт. Ты вообщэ что думаэшь по поводу поручэния Эрлика? ― она понизила голос. ― Хоть что-то в этом направлэнии сдэлал или только на открытыэ лэкции и мастер-классы ходишь с архэошколой? ― Немного помолчала, а Айвазов, оторвавшись от поцарапанной кружки, смотрел на Ярославу немигающим взглядом, давая выговориться. ― Имэй в виду, нужна помощь ― я помогу. Про помощников Эрлик ничэго нэ говорил.

Она не могла это так просто оставить. Не собиралась отпускать Айвазова на самоубийственное задание. Не после того, что случилось с Всеславом. Отпустив племянника прямиком в лапы убийцы, она опозорит память брата. И всего рода Каргиных.

— Глупо идти, не зная куда, чтобы принести не зная, что, — ответил Айвазов, прихлебнув кофе. — Я вообще сомневаюсь, что этот Добренький Вечерочек был в адеквате, когда отправлял меня на деревню дедушке.

Ярослава вздрогнула. Бесстрашие и дерзость Айвазова граничили со слабоумием и отвагой. Говорить так про Эрлика… Надо быть совсем без царя в голове.

― Ты бы языком помэньшэ молол. Эрлик нэ любит дураков.

― А что я ему сделал, что он на меня наехал? ― ощетинился Айвазов. ― Почему мы вообще с ним носимся, как с писаной торбой? Эрлик то, Эрлик это. Развоплотить его и отправить в нижний мир. Ну или в Навь, где он там живёт.

― Это каким жэ образом ты, Айвазов, собираэшься такоэ провэрнуть? ― с сарказмом протянула Ярослава. Всё же пацану досталась чисто Бабогуровская спесь. ― Попросишь или письмо напишэшь? Запомни: злить Хозяина Смэрти самонадэяностью сэбэ дорожэ. К тому жэ он прэдупрэдил, что нэ простит тэбэ эщё одного косяка.

― Я справлюсь, ― упрямо произнёс Айвазов, наклонив голову, точно упёрся рогом в невидимую преграду. ― И в добыче чёрной косточки у Яхонтова мне никто не нужен. Дело поручили мне. Я ― взрослый мужчина. Я справлюсь.

― Не боишься, что Малюта Яхонтов тэбя развэит? ― осторожно поинтересовалась Ярослава, понимая, что ходит по краю. Знает ли вообще пацан, кто его отец, и что с ним сотворил Вий Балясны?

― Пусть только попробует, ― мрачно произнёс Айвазов. ― Ещё один зависимый от золота нашёлся. Как Эрлик. У-у, наркоман проклятый! Над златом он чахнет, Кощей! Нюхает его, поди!

― Смэртью от тэбя за вэрсту нэсёт, Айвазов, ― нервно усмехнулась Ярослава.

― Я знаю, ― удивительно спокойно отозвался он. ― Почему?

― Нэ вэдаю, ― откликнулась Ярослава. ― Смэрть ― нэ моя спэциализация.

Айвазов ничего не ответил и продолжил пить кофе. На столе лежала книга с собранием Золотых сказов Енисея, и пацан заинтересованно листал её. Пока в какой-то миг не застыл, едва не облившись кофе. Ярослава встрепенулась: с разворота на неё смотрел улыбающийся автор книги — Всеслав Ростиславович Бабогуров. Она решилась. Сейчас или никогда.

― Кто тэбэ Всэслав? Уж нэ отэц ли? ― Ярославе давно не было так страшно. Если она не права, то и айна с ней, а вот если права…

― Да, ― глухо откликнулся Айвазов. ― Отец. Вы его знали? ― Он впился в Ярославу взглядом чёрных глаз, и ей показалось, что сердце сдавили тисками, а из углов кабинета надвинулись тени. Давление скакануло вниз, отзываясь шумом в ушах.

― Видэлись нэсколько раз, ― с трудом ответила Ярослава. ― Он был хорошим чэловэком.

Айвазов кивнул и отвернулся, закрыв книгу. По-хорошему, следовало ему что-то сказать, как-то ободрить, но Ярослава не знала, что можно предпринять в такой ситуации. Ей и самой было неловко и тяжело. И как сказать Айвазову о том, кто она ему?.. Или не сказать?..

В мережку ударили, точно медвежьей лапой: «Ярэ, скорей!». Выругавшись, Ярослава едва не выкатилась из корпуса и ринулась на задний двор универа: вызвать тёсов без свидетелей и мчать в Панкратьевск, где уже начались слушания. Айновы организаторы «забыли» сообщить настроенной против ГЭС общественности о переносе начала заседания. Айвазов метнулся за ней, но только проводил тяжёлым взглядом и ушёл за угол покурить.

Тёсы не заставили себя ждать, и через полчаса вместо трёх на машине, Ярослава уже подлетела к месту назначения. У запертых дверей городской библиотеки на улице курили Баринов и Айу. Николай Фёдорович с мрачным лицом стоял рядом.

― Нас несколько раз останавливали гайцы, ― вместо приветствия произнёс он. ― А уже здесь сказали, что «местов нет».

― Так на достройку теперь выделяют больше полусотни миллионов, ― спокойно, будто ничего не случилось, произнёс Айу. ― Положи на одну чашу весов экологическое благополучие и здоровье людей, а на другую ― такие деньги. Какая чаша вдруг станет пустой?

― Что у вас тут? ― Ярослава потянула дверь. Заперто.

― Как всегда, зал переполнен у них, ― ответил Николай Фёдорович. ― Никого туда не пускают. Стоят люди, которые изначально строили эту ГЭС, просятся, но полиция честно отработала свой хлеб.

До чуткого слуха Ярославы донёсся голос, в котором она узнала ректора Юрия Юрьевича:

― …проект по достройке станции очень важен для жизни Карасукской республики. Это и огромные запасы пресной воды, и возможность регулировать уровень в наших реках.

Ярослава едва не заорала от негодования. Ясное дело, что строительство ГЭС и «зелёная энергетика» дело благое, но вот то, что реализовано всё будет через задницу с нарушением санитарных норм и полнейшим разорением заповедной земли, сводило на нет все плюсы. Вспомнился недавний разговор с Юрьем Юрьевичем по поводу ГЭС, когда Ярослава в гневе залетела к ректору после того, как он признался, что тоже против строительства.

― Ярослава Ростиславовна, ― устало произнёс ректор, глядя на коллегу сквозь очки. ― Если я открыто выскажусь против проекта, меня завтра здесь не будет. А послезавтра ― вас.

― В прах рассыплэтся ваша стройка, когда золота жэлающий мир покинэт! ― в сердцах воскликнула Ярослава. ― Неужэли вы нэ можэтэ задэйствовать свои связи? Вы, айна возьми, члэн-коррэспондэнт Акадэмии Наук, к вам прислушаются.

― Слишком много денег, Ярослава, ― откликнулся Юрий Юрьевич. ― И злить Малюту Златовича никто не хочет. И без того династия Яхонтовых столько лет ждала энергию для своего золотоплавильного заводика.

Ярослава опустилась на каменный край клумбы с бархатцами. Мерзко чувствовать собственное бессилие, когда ничего не можешь сделать с бизнесом, экономикой и вот этим вот всем. Она понимала, что прогресс необходим, люди развиваются, но не могла отдать землю на разграбление. Как и сохранить её нетронутой.

Айу присел рядом, приобнял Ярославу и поднёс зажигалку. Закурив, Ярослава поглядела на ещё сильней помрачневшего Николая Фёдоровича, остро чувствуя его гнев и растерянность. Баринов же просто смотрел вдаль на покачивающиеся ещё зелёные берёзы. С возвращением Лены он стал опрятней: перестал затаскивать одну рубашку месяцами и старался не оставлять на одежде пятен от табака и чая.

При мысли, сколько лет Баринов и Лена потеряли, Ярославе стало ещё горше. Она сочувствовала семье Ильи Николаевича, которую тот оставил, как вернулась Лена. Одно хорошо, что дети выросли, а с женой отношения давно стали соседскими. Сама Лена не появлялась ни в универе, ни в «Курье». Она дохаживала девятый месяц, и становилось с каждым днём тяжелей. И Ярослава всем сердцем надеялась, что Лене будет, что передать наследнице. Горам лучше, чем равнинам, но земля едина. И слабеет везде в равной доле.

― Скорэ бы прэдсказаниэ Самохваловой сбылось, и Яхонтов сгинул! ― произнесла Ярослава, затянувшись «Примой».

― Пусть приезжает, у нас Яхонтовы долго не держатся, ― глухо отозвался Баринов, поворачиваясь к Ярославе и Айу. ― Никогда не забуду, как сгинул Злат Путятич на ГЭС. Но и этот перед смертью сумел напакостить.

― Как? ― устало отозвалась Ярослава. Силы словно выпили. Или это отголоски страданий земли?

― Он в девяностом году в «Курье» останавливался, ― начал Баринов. ― Компанейским старался показаться, щедрым. Никогда водки и закуски не жалел для биологов и работяг, которые лес валили. Братался со всеми. Всё по окрестностям гулял, экскурсии любил. Вот и обмолвился я как-то раз, что у нас-де, на Холодном Плёсе воздушная могила чёрного шамана. Я тогда ещё не верил, что Злат Яхонтов ― колдун. А Путятич возьми, да и заинтересуйся. Поехали-поехали, просился всё. Ну я и отвёз его на лодке на Плёс. А он как гроб на соснах увидел, нехорошо так усмехнулся и полез туда. Что-то проделал с покойным и спустился. Так мол и так, Илья Николаич, сказал, я вашу биостанцию от чернокнижника спас, обезвредил его.

Баринов замолчал, а по спине Ярославы прошёлся холодок. Николай Фёдорович выругался. Теперь всё встало на свои места. Даже то, кто свернул шею Харыысхану.

Глава 42. Ветрогон и ведунья

«Дорогая На талья Николаевна! Дабы при сечь на корню возможные не допонимания между нами, приглашаю Вас на встречу в секторе пальм Ботонического сада БГУ в пол девятого.

Вий Балясны Яхонтов М.З.»[75]

Записку принёс жуткий когтистый дух с мрачным лицом. От одного его вида сделалось не по себе, а нехорошее предчувствие царапнуло душу. Яхонтов извёл всех ветрогонов столицы, и теперь Наташа ощущала, что одного из них она видела, поэтому нервничала. Комкала записку и поминутно хваталась за посох, расхаживая по выложенным плиткой дорожкам между раскидистыми пальмами. Наташа понимала, что брать с собой посох рискованно, но оставить его без присмотра тоже не могла. Не знала, кому в Балясне можно довериться. А беспокоить Маргариту Алексеевну было стыдно.

Толстые чешуйчатые стволы уходили под крытый стеклянный свод, а жёсткие листья нависали над головой. Наташа бродила, вдыхая влажный, по-тропически тяжёлый воздух, и тут порыв ветра прошёлся по оранжерее, всколыхнув растения. Над павильоном пронёсся плотный вихрь, превратившийся на входе в Яхонтова, который, став человеком, огляделся и зашагал к Наташе.

Одет Малюта был не так официально, как в администрации, но броско и по-летнему, что только усиливало его сходство с цыганским бароном. Бежевые штаны, туфли с загнутыми носками, гавайская рубашка с коротким рукавом, круглые жёлтые очки, которые он, впрочем, тут же снял, и вырвиглазные кислотные носки. В массивных ладонях он держал пергаментный пакет с финиками, которые лузгал, точно семечки.

Комок подкатил к горлу, и Наташа испугалась, что её сейчас вырвет. Подташнивало с самого утра, так, что о еде и речи не шло, но она упорно откладывала тест на беременность. Это от нервов, страха, и вообще сейчас перед ней Вий.

― Доброго утра, Наталья Николаевна. ― Яхонтов сощурил от солнечного света узкие карие глаза. ― Что-то вы побледнели. Работа замучила? Я назначил встречу слишком рано? ― Его голос так и сквозил сочувствием, но Наташе в нём виделась тщательно скрываемая фальшь.

― Всё прекрасно, Малюта Златович, ― взяв себя в руки, ответила она. ― Вы меня пригласили, я пришла. Так давайте скорей перейдём к делу.

― Что же вы сразу о деле, ― нарочито удручился Малюта. ― Хотите финик, Наталья Николаевна? ― Он протянул ей пакет, но Наташу так мутило, что хватило сил только покачать головой. ― Прошу великодушно простить меня, что я вот так перед вами трапезничаю, но закрутился, сами понимаете, весь в трудах, и не успел позавтракать. Вообще финики полезны всем. Это ― настоящий суперфуд, в них вся таблица Менделеева! Я, пока ещё занимался спортом, только ими и восполнял запас сил… Не будете? Точно? Эх, а я, может, хотел прогуляться по прекрасному саду с приятной женщиной, а не с дельцом. Но раз вы настаиваете… ― Он двумя пальцами вытянул из пакета крупный финик и с явным наслаждением сжевал его.

Наташу передёрнуло, а внутри всё похолодело. Она представила, как в ненасытной колдовской утробе Яхонтова один за одним исчезают стрибоги и ведуньи.

― Вы наверняка знаете, Наталья Николаевна, ― начал Малюта, ― что в нашей любимой Балясне двенадцать ведовских родов, по числу округов. Все вещие в добром здравии, кроме моей безвременно почившей супруги Аннушки Самохваловой. Наследницы у Колпаковки нет, моя дочь уродилась колдуньей и скоро выполнит своё предназначение, подарив другому колдовскому роду наследника, а мне ― внука. Как вы понимаете, земля не может без хранительницы.

― Так может, вы просто отдадите ведуньям их посохи? ― Наташа ощущала себя как на болоте Низкого кряжа. Один неосторожный шаг и провалится в топь, откуда её некому будет вытащить. И Ильи не окажется рядом.

― Чтобы вздорные бабы творили в моём городе, что им в дурные головы взбредёт? Да не бывать такому! ― отмахнулся Яхонтов, съев ещё финик. ― Поглядите на эти пальмы, Наталья Николаевна. Ботаники часто замыкаются на растениях родного региона, поэтому подумайте, сколько всего неизведанного лежит за пределами привычного. Знаете ли вы, что пальмы тысячелетия считаются божественными символами плодородия и избранности? Финиковая пальма, она получила название от феникса — птицы возрождения. Удивительно, какой силой обладает какая-то на первый взгляд непримечательная трава с голубым соком!

Смена темы обескуражила, и Наташа с недоверием поглядела на Яхонтова. Всё же как резко он умел маневрировать. Наверное, и летал также.

― А вот эту чёрную пальму ждала печальная участь. — Яхонтов указал пальцем с сапфиром на тёмный пень, сиротливо смотревшийся рядом с шершавыми могучими стволами собратьев. ― Вот тут, на этом самом месте в прошлом году росла уникальная пальма, но её срубили, как только она доросла до крыши оранжереи… Так всегда случается со слишком высокими пальмами.

«Нахрена он мне об этом рассказывает? ― Мысли лихорадочно метались, даже страх и тошнота отступили на второй план перед ребусом, который загадал Малюта. ― Не о сыне ли он говорит?..»

― После спиливания пальм рядом сажают такой же росток. Поглядите на эту кроху. — Яхонтов наклонился с необычной для его массивного тела скоростью и коснулся ветвей молодой пальмы. ― Та пальма была уникальной и мне с большим трудом, деньгами и блатом удалось выкупить и подарить оранжерее второй такой росток. Это ― меланист. Его почивший собрат цвёл чёрными цветами и на спиле тоже оказался чёрным. Меланисты, оказывается, бывают и среди растений. Правда занимательно?

― К чему вы клоните, Малюта Златович? ― Наташа облизнула пересохшие губы. В оранжерее парило, но вытащить из сумки бутылку воды значило показать Яхонтову посох, а делать этого снова не хотелось. ― Что ваш сын погиб, и теперь вам некому передать династию? Так вы же женаты, пускай вам жена ребёнка родит. Или дочери компанию отдайте.

― Моя дочь и так зажилась на свете, ― жёстко отрезал Яхонтов. ― Но вы правы, Наталья Николаевна. Вы впечатлили меня своей силой воли и практичным умом. Да и сейчас не сдаётесь, хотя, намекни я многим женщинам на благосклонность, они бы уже стояли передо мной на коленях. ― Он усмехнулся, а Наташу передёрнуло от омерзения, когда она представила эту картину. ― Вы ― неглупая женщина, хоть и неопытная пока ведунья, но основы наших законов наверняка успели узнать. Я уже зачал сына и безопасен. Да, я старше в два раза, но вас явно никогда не смущала разница в возрасте. ― Малюта подошёл ближе. Густой агрессивный запах медового парфюма окутал Наташу, а когда на неё упала гигантская тень Яхонтова, она ощутила себя косулей в медвежьих лапах. ― Так что подумайте: карьера эколога в «ГосПаре» с последующим продвижением до заместителя председателя ― это далеко за пределами мечтаний ботаника средней руки без кандидатской степени и связей. А ещё две земли на просторах нашей необъятной родины и простое женское счастье.

Малюта говорил, не сводя с Наташи взгляда, а она старалась держаться. В целом, он вещал очень разумные вещи. И если бы Наташа не знала, что из себя представляет Вий Балясны, наверняка бы купилась на эти сказки венского леса. Но перед глазами вставала Элеонора Антонова. И Адам. Наташа собралась с духом, поглядела в карие, сейчас воодушевлённые и сочувствующие, почти восхищённые глаза Яхонтова и напомнила:

― Малюта Златович, вы женаты.

― Да, Наталья Николаевна, ― кивнул он. ― Но с моей дорогой жёнушкой Станиславой Брониславовной, глядишь, чего и случиться может. В конце концов, в штампе ли дело, когда речь идёт о любви?

― Вот именно, о любви. ― Наташа вскинула голову. Она больше не могла слушать, как Яхонтов разменивается своими и чужими женщинами, будто монетами. ― А у нас с вами её нет.

― Можно подумать, что с Адамом Евгеньевичем есть. — Взгляд Малюты стал цепким. — Тогда почему он до сих пор не предложил вам честное замужество или не менее честное расставание? Почему допускает, чтобы вы даже не за «спасибо» тянули на себе слепого алкоголика?

Наташу словно ударили под дых. Никто и никогда не говорил ей такого открыто, но, чёрт возьми, она ощущала это во взглядах коллег и друзей. Яхонтов, уловив её замешательство, продолжал:

― Я же вижу, как вы хлопочете, все видят. Я хорошо изучил Адама Антонова: он всю жизнь лезет туда, куда не следует, и слишком много знает. ― По его лицу пробежала тень и не от колыхавшихся пальмовых ветвей. ― Посудите сами. Что ждёт вас с Адамом Евгеньевичем? Он ведь так и будет сидеть у вас на шее, вызывая жалость своей беспомощностью. Ну вылечите вы его каким-то чудом, допустим. Что-то от этого изменится к лучшему? Нет, конечно. Это сейчас он сидит тише воды ниже травы, а как поймёт, что ему всё снова начнёт сходить с рук, быстренько превратится в того, кем был всегда. В редкостного негодяя и лжеца.

― Как вы смеете так говорить про Адама? ― севшим голосом пролепетала Наташа. ― Вы его совсем не знаете! Какое зло он вам сделал? ― Ей было физически больно слушать, как слово за словом Малюта втаптывал её наречённого в грязь.

― Поверьте, Наталья Николаевна, я знаю, — Малюта с нажимом произнёс последнее слово. ― Я хорошо знаю таких людей, как Антонов, ― повторил он. ― Сначала они кажутся добренькими, всё для тебя сделают, мир к ногам положат. А ты, как идиот, влюбляешься. А потом они показывают своё истинное лицо, вытянув из тебя всё, что могли, и выбросив. Им нужна сильная сторона твоей личности, а не ты сам.

Наташу трясло. Яхонтов практически процитировал её мысль, которую она озвучила под Новый год Адаму. Слёзы навернулись на глаза, а самообладание треснуло. Каждое слово Малюты безошибочно било в цель. Как он мог так говорить про Адама? Зачем?

― У ваших отношений нет светлого будущего, Наталья Николаевна, ― заметив её состояние, припечатал Яхонтов. ― Любви, детей, денег или карьеры Антонов вам не даст. Только попользует в своих нуждах. Собака на сене. А у вас не останется ни сил, ни молодости, ни земли.

Жар в груди схлестнулся с холодом, разлился тяжестью и заставил щёки пылать. Наташа слушала и ничего не могла сделать. Она давно не питала иллюзий насчёт Адама, но отчаянно цеплялась за то хрупкое, что сейчас между ними было. Старалась не проговаривать про себя и не думать, чтобы не расплакаться от горечи. А Яхонтов вот так просто и легко озвучил всё, что крутилось у неё в мыслях, о чём наверняка думали папа и мама.

Зачем Наташа любила Адама? За что? Или вопреки?

― Я понимаю вас, Наталья Николаевна, ― проникновенно произнёс Яхонтов, подходя ближе. ― Адам Евгеньевич вызывает сильные чувства, но очарование проходит, а человек остаётся. ― И, усмехнувшись, с иронией добавил: ― Он явно не тот, за кого резонно стоять насмерть и переться за голубой травой, что поёт и ночью, и днём. Поэтому слезьте с дохлой лошади. Со мной вы получите много больше. Я даже сейчас на вас смотрю и не могу понять, как Антонов отпускает вас куда-то одну. Без защиты.

Малюта неожиданно и резко притянул Наташу к себе, по-хозяйски облапил могучими ручищами и вдруг удивительно аккуратно отвёл упавшую на глаза светло-русую прядь, выгоревшую до соломенной за лето.

Наташа застыла, не в силах пошевелиться. Вырваться из объятий Яхонтова оказалось непосильной задачей. Он был огромен и силён, а сердце уходило в пятки при одной мысли, что он и без всякого колдовства может свернуть ей шею.

Понимая, что уже ничего не сделаешь, Наташа с заходящимся неистовым от страха биением сердца, поглядела в насмешливые глаза Яхонтова, в которых на миг уловила что-то, отдалённо похожее на воспоминания. Кого же он в ней увидел? И почему так судит об Адаме? Быть может, ей удастся заглянуть в Яхонтова и узнать, что же он недоговаривает?

Не дыша, Наташа как можно незаметней приподнялась на цыпочки и распахнула глаза. Поглядела же она на Малюту в администрации. Значит, и сейчас сможет.

Перед глазами всё поплыло, а мережка, подёрнувшись туманом, вдруг бросила её в воспоминания. Но не те, которые Наташа хотела увидеть.

Перед ней расстилалась летняя тундра. Бескрайняя и величественная, наполненная жужжанием комаров и яркими красками цветущих полярных лютиков и незабудок. Возле журчавшей реки расположились яранги стойбища, невдалеке паслись олени. Но эту благодать рассекли четверо скачущих едва не до самого неба, точно блохи, колдунов.

«Скоморохи! ― лязгнула варганом мережка. И добавила голосом Каргиной: ― Шоумены колдовского мира!»

Скоморохи держали плачущую женщину, одетую в эрское платье-керкер, и мужчину в кухлянке с верёвкой на шее. Судя по широким лицам и узким тёмным глазам, супруги, а Наташа в этом не сомневалась, принадлежали к коренным народам. Как и стоявшая у большой яранги старуха с жёлтыми глазами и странного золотистого цвета волосами. Её плоское лицо избороздили морщины, но суровый взгляд сквозил молодостью. От неё веяло безысходностью и злобой, а бусины в косах выдавали шаманку.

В этот миг сливавшийся с небом горизонт затмили два вихря, один из которых был огромным, бросающим тень на пленников и скоморохов, словно грозовая туча. Ветра коснулись земли и развихрились Малютой Яхонтовым, выглядевшим чуть моложе, чем сейчас, и незнакомым низкорослым блондином с лицом, выражавшим целую гамму не самых светлых эмоций.

Яхонтов скривил губы в недоброй усмешке и подхватил с земли мальчика не старше четырёх лет, которого Наташа сперва не заметила. Чумазый малыш ответил ему испуганным и злым взглядом чёрных глаз-щёлочек. Хмыкнув, Малюта рывком сдёрнул с ребёнка одежду. Наташа едва сдержала изумлённый и испуганный вздох: тело малыша покрывал этнический орнамент. Совсем как у Ильи Айвазова…

Яхонтов засмеялся и небрежно передал мальчика блондину, бросив:

― Ты, Сева, детский тренер, значит, выродок по твоей части. Докажи верность Вию, избавься от него.

Названный Севой стрибог кивнул, схватил мальчика и, обратившись ветром, унёс куда-то в тундру. Малюта поглядел ему вслед, а затем снова обернулся вихрем.

Сильнейший порыв ветра прокатился по тундре, снося всё на своём пути. На лицах супругов отпечатались смертельный ужас, ярость и отчаяние за мгновение до того, как их разметало ошмётками одежды, плоти и целым дождём крови по стойбищу.

Наташа вынырнула с мережки ни жива, ни мертва. Она едва не забыла, как дышать, и теперь вообще не представляла, что предпринять. Ярослава Ростиславовна уже показала ей одно развеивание, а теперь она по собственной неопытности увидела второе.

― Ну что, Наталья Николаевна, ― голос Малюты сочился патокой, но Наташа смотрела только в его глаза, ― вы принимаете моё предложение? ― Он крепко огладил её спину, беззастенчиво перейдя на ягодицы и бёдра.

— А вдруг я тоже уродилась колдуньей? — Наташа дерзко задрала голову. Её колотило от ужаса, язык развязался, точно терять уже было нечего. Почти. ― Мой дед был ветрогоном! Может, ещё научите меня летать?

— В небе этого города летаю только я! — Глаза Малюты полыхнули злобой, лицо исказилось от гнева. Он выпустил Наташу, полез в пакет с финиками и, не найдя там ничего, скомкал и выкинул его на тропинку. ― А если вам так неймётся прогневать Вия, Наталья Николаевна, то зайдите ко мне на Дуроскоковский переулок, поглядеть на посох с головой Макоши! О, я хорошо знаю эти ведьмовские горящие глазки! Хорошо покопались во мне, да? Только, упаси вас Стрибог, чтобы я не покопался в вас, ища меленку в потрохах, как было с Самохваловой! Уж поверьте, с вашим посохом я быстро всё золото Карасукской республики к рукам приберу!

Яхонтов сделал шаг вперёд, и Наташе на миг показалось, что он её сейчас развеет. Но Малюта просто обернулся ветром и, обдав Наташу потоками горячего, пропитанного испарениями земли воздуха, улетел из оранжереи.

Как только Малюты и след простыл, силы оставили Наташу. Она всхлипнула, закрыла лицо руками и опустилась на каменную ограду рядом с пнём спиленной пальмы, чувствуя, как листья соседних растений колют спину.

Ужас обуял Наташу, а отходняк от осознания почти неминуемой гибели, которую она пока что избежала только чудом, накрыл. Наташу трясло, как в лихорадке, и она понимала, что если сейчас же не поговорит с кем-нибудь, то просто-напросто сойдёт с ума. А поделиться подобным она могла только с Ярославой Ростиславовной.

Дрожащими руками Наташа набрала Каргину. Та почти сразу ответила. Вместо приветствия Наташа выпалила:

― Я встречалась с Яхонтовым. Ярослава Ростиславовна, он просто псих! Псих и монстр! О-он предлагал мне стать его женщиной. Не получит он от меня шамана шаманов! Или что он там хочет! И я-я, ― Наташа захлебнулась слезами, ― я в-видела, как он и другие колдуны у-убили в тундре мужчину и женщину. Кажется, эрси. Развеял, понимаете! Та-ам ещё был мальчик! И подручный Яхонтова его куда-то у-унёс! А желтоглазая бабка стояла и смотрела на всё!

― Какой мальчик? ― Голос Ярославы Ростиславовны прозвучал глухо.

― Лет трёх-четырёх. Весь в татуировках. Как у нашего Ильи. Айвазова. ― Наташа, глотая слёзы, вцепилась в телефон, слыша, как нервно дышит на той стороне Каргина.

― Яхонтов убил родитэлэй Айвазова. Его отэц был вэтрогоном, а мать — дочэрью эрской шаманки, ― бесцветно сообщила Ярослава Ростиславовна, но Наташа нутром чувствовала, как тяжело той было говорить об этом. ― Ты видэла их казнь. Поэтому бэрэгись эго, Наташа. И косулю с вэтром тожэ храни.

Глава 43. На взводе

Ярослава чувствовала себя как никогда паршиво. Она оставила Наташу. Бросила на произвол судьбы один на один с Яхонтовым. Без поддержки: на Адама рассчитывать не приходилось, Рита ничего не знала, а сама Ярослава была далеко.

Её только-только немного отпустило после неудачного слушания. И тут же накрыло вновь осознанием, что она — никудышная наставница. Как стражница родной земли тоже не удалась. О материнстве и говорить нечего. А теперь Наташа в опасности. И ко всему прочему ещё и беременная.

Ярослава сразу почуяла изменения в Наташе, но не стала ничего говорить. У девочки и так наступили непростые времена, нечего лезть со свиным рылом в калашный ряд. Конечно, можно было бы сказать, что Адам ― не лучший отец, но не Ярославе говорить о том, какой отец лучше. Её мать выбрала Ростислава Бабогурова, она сама ― Мишу Генриха.

Ярослава откинулась назад и прилегла на толстый узбекский ковёр, который привезла из одной экспедиции. Закат играл пылинками в воздухе пустой, по-аскетически обставленной квартиры, касался ритуальных масок народов Африки ― водилась у Ярославы такая слабость. Инессы не было: она ошивалась где-то вместе с Айвазовым. Хорошо хоть не мутаборила во всех подряд, накупив со стипендии безоаров. До Ярославы доходили фотографии из колдосети, как дочь развлекалась в Новосвирьске, превращаясь то в Клеопатру, то в Дейнерис Таргариен.

― Ульгэн, помоги, отэц! ― пробормотала Ярослава. ― Хорошо, что дэти нэ дома.

― Дома! ― негодующий голос дочери, оскорблённой в самых лучших чувствах, разнёсся по квартире. ― Ты, мама, так увлеклась курилкой и разговорами с Наташей, что даже нас не заметила! ― Инесса выпорхнула из кухни и осуждающе поглядела на мать, сложив руки калачом на груди. За её спиной маячил мрачный, как грозовая туча, Айвазов.

― И давно вы знали, кто мои родители? ― обвиняюще произнёс он. ― Давно знали, кто я? Из какого рода?

― А ты откуда знаэшь, что случилось с твоими родитэлями? ― Ярослава не стала скрывать свою осведомлённость и решила поговорить с пацаном «по-мужски». ― Всэ знают, кто убил Всэслава Бабогурова и Ачи Айвасэда. Только вот никто нэ в курсэ, что их сын выжил!

― Я всё помню! ― разъярился Айвазов. От гнева татуировки проступили даже на его лице, а Ярославе стало невыносимо тяжело дышать. ― Я в три года умел бросать аркан так, чтобы поймать оленя! И отлично помню, как бабка Умси выкидывала меня во время аргиша, как прилетал отец, и как явились скачущие блохами шаманы с двумя вихрями, один из которых был больше стойбища! Так что да, я знаю, что случилось с мамой и отцом. И имя того, кто их убил. ― Чёрные глаза яростно сверкнули, сузившись щёлочками. ― Мне мой опекун рассказал. Всеволод Тиронов.

― Так и знала, что Сэвка нэ смог убить рэбёнка, ― тихо произнесла Ярослава. ― Гдэ ж он тэбя прятал?

― Вэздэ, ― запальчиво произнёс Айвазов, передразнивая. ― И помог съездить на Качурку в августе. Я там с бабкой повидался. Она меня прогнала, а я поклялся, что отомщу убийце моих родителей и стану частью народа эрси! Раз уж никого у меня больше нет. ― Он замолчал, а Ярославу точно ножом по сердцу резанули.

«Есть у тебя кто-то. Перед тобой стоят», ― хотелось сказать, но она не посмела. Слишком свежи были воспоминания о казни брата и видение об умирающей родами дочери.

― И как ты собрался мстить Яхонтову? ― усмехнулась Ярослава. ― Придёшь и скажешь: «Дядя Мал, можно я вас убью? Только вы не жульничайте!»

― Я разберусь, ― буркнул Айвазов. ― Лично разберусь. Один. ― Он развернулся и тенью выскользнул из квартиры, хлопнув дверью.

― Зачем ты его отпустила? ― напустилась на мать Инесса. ― Он же покалечится, пропадёт!

― А что, я могла нэ пустить эго? ― устало произнесла Ярослава. Ведовских сил хватало с избытком, но простые человеческие истончились, придавленные чудовищным грузом горя и ответственности за блудного племянника. ― Много я тэбя нэ пускала?

― Я ― другое, ― мотнула головой Инесса, присаживаясь на ковёр рядом с Ярославой. ― Мне… мне страшно за Илью! ― Дочь заглянула матери в глаза. В серых очах, так напоминающих взором Генриха, плескались беспокойство и неуверенность. ― Мне кажется, что в «Лосиной Курье» на Холодном Плёсе он поймал проклятие чёрного шамана Харыысхана.

― В смыслэ? ― нахмурилась Ярослава. ― Что вы там натворили? ― Ледяной кулак сдавил рёбра. Чувствовала она, что не с добром вернулся Айвазов с той злосчастной карательной прогулки к писанице.

― Мы с твоей полянки грибов хотели набрать, ― призналась Инесса. ― И тут гроб на соснах увидели. Ну я и взяла Илью «на слабо», что он ссыканёт туда лезть. А он возьми залезь! ― Дочь виновато потупилась. ― И как-то там он неудачно гроб открыл, что на него просыпался чёрный прах оттуда! Как облако поднялся. И мне на секундочку показалось, что Илья тогда сам не свой стал. Старше, одетый в кыырар танас[76] якутского ойууна. ― Она примолкла и выжидательно поглядела на мать.

― Что ж ты раньшэ мнэ нэ сказала! ― простонала Ярослава. ― Я бы до встречи с Эрликом узнала, что Айвазов в прошлой жизни был Харыысханом! И что айнов чёрный был Бабогуровым! Что за род такой, все дети у них не такие?

― А ты знаешь кого-то ещё из снежных воронов? ― Инесса с подозрением посмотрела на неё.

― Всэслава знала, ― коротко отозвалась Ярослава. ― Отца Айвазова. Вэликий был учёный.

― Не будешь гнобить Илью, таким же станет, ― беззлобно буркнула Инесса, неловко коснувшись плеча матери. ― Ты умеешь учить.

Ярослава тихонько улыбнулась и пожала пальцы дочери. Даже Сева Тиронов пошёл против Вия, укрыв сына Всеслава, а она не могла признаться Айвазову, что они не чужие. Ярослава не очень хорошо знала Тиронова, но слышала, что тот стал Стрыем[77] Невгорода и вообще хороший тренер молодых ветрогонов-спортсменов. Вот только Айвазов явно не поддавался педагогическому таланту Тиронова. Или Сева его просто жалел.

Её мысли прервал сигнал смартфона: звонила Рита, тут же, как только Ярослава взяла трубку, выложившая жутковатую историю о её встрече с подиями. И том, что она ― птица Сирин, служительница Ульгена.

― Рит, ― тихо произнесла Ярослава. ― Ты в Баляснэ. Помоги. Айвазов поэхал убивать Яхонтова.

* * *

Наташа стрелой залетела в ванную и просидела там так долго, что вода успела остыть, но она этого не чувствовала. Хотелось уничтожить прикосновения Яхонтова, смыть густой удушливый медовый запах, которым, казалось, пропитались волосы. Наташа чувствовала себя пчелой, отчаянно защищавшей улей, но прилипшей к сотам и проглоченной бесцеремонным медведем, разорившим гнездо, как полноправный хозяин тайги.

Наташа надеялась спрятаться, закрыться, но понимала, что нигде в Балясне не сможет быть в безопасности. Яхонтов знает о ней, помнит и желает. И Наташа не может ничего с этим сделать. И защитить её некому.

Тяжкое, скрученное комом в груди чувство подкрадывающейся беды затопило Наташу, и она поняла, что замёрзла. Хотелось оказаться в надёжных объятиях, услышать, что всё будет хорошо. Боже-Стрибоже, Земля-Матушка, помогите выстоять!

— Наташенька! — Осторожный стук в дверь заставил вздрогнуть от неожиданности. Адам был в Департаменте, когда Наташа пришла домой, и она, обуреваемая тревогами и мрачными мыслями, не услышала, как он вернулся. — Всё хорошо? Яхонтов тебе ничего не сделал?

Адам приоткрыл дверь и аккуратно зашёл в ванную. Опустился на колени и коснулся кончиками пальцев воды. Поморщился, покачал головой и открыл горячую. Только почувствовав, как растекается в холодной воде кипяток, Наташа поняла, как продрогла. С кончиков мокрых волос капало, заставляя спину покрываться мурашками.

— Откуда ты знаешь про Яхонтова? — Голос не слушался и срывался, а от тепла потряхивало.

— Такой одеколон только у него, — отозвался Адам и закрыл воду, удостоверившись, что Наташа больше не мёрзла. — Малюта Златович всегда любил резкие и сильные запахи.

«Почему Адам так хорошо знает медовый парфюм Малюты? — промелькнула смешанная мысль. — Ах да, они же все вместе работали. Делили город и деньги. И Влад Скопидомов мимо пробегал».

Наташа вылезла из ванны и, подрагивая, укуталась в полотенце. Ни халат, ни домашнее платье она с собой не взяла.

Адам медленно подошёл к ней и обнял за плечи. Коснулся губами уха и шеи, поглаживая по спине. Наташа, не шевелясь, прильнула к нему и склонила голову на плечо. Прижалась лбом к коротко подстриженному седоватому виску, задела кончиком носа загорелую после лета шею.

― Яхонтов переманивал меня к себе, ― наконец решила поделиться Наташа. ― Сулил карьеру, золотые горы. И склонял к сожительству, ― она невесело усмехнулась, стараясь скрыть, как сердце камнем рухнуло вниз. Признаваться в таком было сложно до обжигающего румянца и сбившегося дыхания.

― Может, и стоило согласиться. ― Адам прижался коротким поцелуем к мокрой макушке Наташи. ― Но когда он рядом, ещё страшней, чем когда он где-то летает.

― Ты знаешь, что Яхонтов ― ветрогон? ― удивлённо подняла голову Наташа. ― Как? Ты же не веришь в колдовство!

― Оттого и не хотел верить, что слишком многое видел, ― глухо отозвался Адам. ― А потом, в ту ночь в «Курье», я понял всё. Я видел Кощея. Видел это существо, хотя и был слепым. И я уже не смог от этого отмахнуться. Верно ты мне сказала, Наташенька: «Будешь видеть, что не надобно». А Яхонтов… ― Он шумно вздохнул. ― Давай не будем про него.

― Но мы в опасности! ― воскликнула Наташа, отстраняясь от Адама и заглядывая в его пустые белые глаза. ― Если о нём не говорить и ничего не знать, он не станет менее реальным! Он всегда рядом! И мы не можем от него защититься. Никто не может…

Она осеклась и замолчала, лихорадочно соображая, чувствуя, что решение, возможно, лежит на поверхности. Страх побороть страхом. Вспомнить, что враг твоего врага ― твой друг. А Наташа не сомневалась, что Дорохов и Яхонтов с удовольствием извели бы оппонента.

Не желая радоваться раньше времени и заронять в сердце пустую надежду, Наташа коротко обняла Адама и задумчиво направилась в спальню. Для аудиенции с губернатором тет-а-тет нужно морально подготовиться.

Попасть в администрацию, работая в Департаменте природоохраны было проще простого. Никто ничего не спрашивал, только записал на входе. Наташа крепче сжала черёмуховый посох через сумку. Она не записалась на приём, а просто припёрлась, уповая, что губернатор её выслушает. Не хотелось думать, что делать, если он её пошлёт куда подальше. На что имел полное право.

Наташа глубоко вздохнула, поднимаясь по лестнице. Её снова мутило, а утром стошнило. Во рту стоял отвратительный привкус, который не удалось сбить ни зубной пасте, ни жвачке. Рассеянно размышляя, как она предстанет такой вонючкой перед губернатором, Наташа повернула на следующий пролёт и с кем-то столкнулась.

― Извини… ― Она быстро подняла взгляд, да так и застыла, не в силах шелохнуться, не в состоянии даже дышать. На неё смотрел непроницаемыми обсидиановыми глазами Дорохов. В его зрачках плясал холодный стеклянный огонь, а за спиной клубились тени, разрывая солнечный день.

«Боже-Стрибоже, пусть он почувствует, пусть он услышит меня!» ― взмолилась Наташа. Дорохов продолжал смотреть на неё, а её душа ушла в пятки.

— Если вам дурно, не стоит ждать, а идти сразу ко мне, — произнёс Дорохов, глядя на неё сверху вниз. — Вам ведь дурно, Наталья?

— Д-да, — пролепетала она, чувствуя себя донельзя глупо. Точно пеночка в сетях рядом с грозным соколом. — Помогите, пожалуйста.

Не говоря ни слова, Дорохов развернулся, и Наташа последовала за ним. Биение растревоженного сердца кое-как удалось унять, когда она оказалась в кабинете губернатора. Ничего примечательного, обычные кресла, ковёр под ногами, но внимание приковывала парчовая занавеска, открывавшая уголок портрета в золочёной раме.

Дорохов остановился, пропуская Наташу, и притворил дверь. Оказавшись отрезанной от остального мира один на один с некромантом, Наташа не могла даже вздохнуть, даже извечная тошнота отступила на второй план. Дорохов же прошёл до портрета и поправил бахрому, закрывая раму от посторонних глаз.

― Хорошо, что вы пришли, ― негромко произнёс он, возвращаясь к Наташе. Он возвышался над ней, точно заклинатель змей с Востока, не хватало только чалмы и дудочки. Но кто знает, что мог сделать некромант, и вообще нужны ли ему волшебные атрибуты? ― Я и сам хотел с вами побеседовать. Сегодня я могу позволить себе уйти пораньше. ― Он взглянул на часы. ― Дела области важны, но одинокую ведунью я без помощи оставить не могу. Всё же у нас с вами общая Мать.

Наташа едва не заплакала от этих слов. Земной колдун… Она ведь даже не думала, напрочь забыла, что их, подий, как и ведуний, сотворила Земля-Матушка.

В глазах Дорохова на миг промелькнули мягкие блики солнца и тут же исчезли. Он заглянул Наташе за спину и произнёс:

― Здесь неуместно разговаривать на темы, которые мы поднимем. Поэтому лучше пройти в мой особняк.

― Так ехать долго, ― растерянно отозвалась Наташа. С Дороховым было страшно, но не так, как с Малютой. Опасность, исходящая от Яхонтова, была чёткой и реальной, а Дорохов пугал одним своим видом. И перспектива ехать с ним на Копеевское шоссе не радовала. И в тоже время Наташа понимала, что только губернатор может помочь.

― Мы не поедем. Мы пойдём. ― С этими словами Дорохов, едва заметно усмехнувшись одними губами, коснулся кончиками покрытых шрамами пальцев выкрашенной в безликий пастельный цвет стены.

Наташа не сдержала изумлённый возглас. Там, где некромант тронул краску, по стене стал расходиться мерцающий золотистый круг. Внутри него всё подрагивало, точно от жара, а через миг стена словно пропала или на краске выступили очертания просторной гостиной.

― Идёмте. ― Дорохов протянул Наташе руку. ― Я вас не трону и не обижу. Только объясню.

Почти оглохнув от бешеного стука сердца, Наташа взяла губернатора за руку. Удивительно, но ладонь у него была тёплой и сильной, даже шрамы не так пугали. Ещё раз взглянув на Наташу, Дорохов шагнул в портал, утянув её за собой.

Глава 44. Тайна некроманта

Пол в просторной гостиной устилал персидский ковёр, в ворсе которого тонули ступни. Наташа неловко скинула туфли: кощунственно ходить в обуви по такой красивой и наверняка безумно дорогой вещи. Уж если хозяин дома разулся, то гостье и подавно стоит.

Возле настоящего камина располагался мини-бар, откуда Дорохов извлёк гранатовый сок. Померещилось, что чай в пиалах ручной работы и пахлава материализовались прямо из воздуха, но Наташа не стала заострять на этом внимание. Да и не смогла бы, охваченная волнующими незнакомыми чувствами, ведь раньше она не бывала в колдовских домах.

Особняк Дорохова от фундамента до крыши дышал силой, точно был живым существом, разглядывавшим гостью. Вязы и дубы за высокими окнами ещё не сбросили листву, а кованые ворота, как с удивлением отметила Наташа, оплетал не плющ или хмель, а вездесущий сорняк-эхиноцистис. И почему Дорохов с его возможностями не истребил вредителя?

Наташа чувствовала землю, на которой стоял особняк. Но ещё отчетливей, будто окуналась в горячий источник, ощущала тёкшую вокруг чародейскую силу. Слышала артефакты, затаившиеся в подвале, отдававшие песками Востока и жгучими пряностями, вкус которых оседал на языке. Ощущала всем своим существом, как тяжёлая, напоенная смертью и тенями сила стлалась вокруг. Обволакивала, точно ночь, шептала на незнакомом языке тайны забытых народов. Смерть помнила всех поимённо, а запах свечей и воска забирался в ноздри.

— Попробуйте пахлаву, — произнёс Дорохов. — Быстрые углеводы — то, что вам сейчас нужно. Вы бледно выглядите.

Наташа не стала спорить, только взяла из тарелки пропитанное сиропом лакомство. С утра кусок не лез в горло, но поесть и правда стоило. Она глянула на себя в высокое зеркало. Так и есть: бледная как поганка, с кругами под глазами.

Пахлава таяла во рту, и Наташа, не удержавшись, взяла ещё, отпив из пиалы крепкий ароматный отвар с привкусом мелиссы. Дорохов внимательно смотрел на неё и на третьей пахлаве подлил ещё чай.

— Почему вы помогаете мне? — Наташа смахнула салфеткой крошку из уголка губ. Дорохов по-прежнему внушал опасение, но есть предложенную им пищу было не страшно. Точно еду предлагал очень дальний родственник, о котором почти ничего не знаешь, но который не собирается вредить.

— Тяжело оставаться один на один с большой болью, — негромко отозвался он, наливая себе чай. — Спрашивайте, я отвечу. Но не больше того, что вам следует знать. Избыток сведений — худшее зло, которое только путает.

Наташа едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Насколько с Дороховым проще. Он, в отличие от Яхонтова, не болтает. И, только вспомнив о Вие, Наташа погрузилась в гложущий страх и сомнения. Но надо взять себя в руки. Она пришла за помощью и ответами. И получит их.

— Зачем я Малюте? — Она могла только догадываться насчёт шамана шаманов, но хотела услышать ответ от Дорохова, который наверняка был в курсе тёмных делишек Яхонтова.

— Чтобы произвести на свет чернобога — воплощение Бога Смерти. Вы ведь знаете, что такой колдун может родиться только от ведуньи и мании?

— Кого? — растерянно произнесла Наташа. Такое слово она слышала впервые.

— Маниями мы, подии, зовём небесных колдунов, — пояснил Дорохов. — А они нас — земными.

— И что хочет Яхонтов от шамана шаманов?

— Род Мала очень давно этим увлечён, ещё со времен разлада Неба и Земли. Надеюсь, вы знаете «Легенду о воронах» из Золотых сказов Енисея? — Дорохов не сводил с Наташи взгляда и удовлетворённо кивнул, получив от неё короткое «да». — Так вот, иметь чернобога в своём роду значит быть фактически неуязвимым, защищённым ото всех опасностей.

— Кого может бояться такой, как Яхонтов? — невесело усмехнулась Наташа.

— Хотя бы Берзарина, — пожал плечами Дорохов и чуть улыбнулся, а Наташа заметила у него золотые коронки на передних зубах и нахмурилась. Раньше у губернатора их не было. Кто-то выбил ему зубы?.. — Других ветрогонов, живущих за пределами столицы, живого чернобога, ныне ходящего по земле. Собственно, затем Малу «свой» и нужен, чтобы защититься в случае чего. Меня, в конце концов.

— Тогда почему вы с ним ничего не сделаете? — воскликнула Наташа. — Яхонтов опасен, от небесных колдунов он и на земных может переключиться!

— У нас договор. Очень старый, со времён войны подий и маний после ссоры Перуна и Матери-Земли, пакт о ненападении. Пока Мал не трогает подий, мы не лезем к нему и другим маниям. Родоначальник Мала вышел победителем из того конфликта, а подиям было запрещено образовать аггломерации. Поэтому нас мало, мы живём разрозненно, и конфликты с другими чародеями нам ни к чему.

«Конечно, свой народ ближе», — с горечью подумала Наташа. Стало почти до слёз обидно. Нет, она не надеялась, что Дорохов щелчком пальцев решит её проблемы, но крохотная вера в чудесное спасение всё же жила в сердце.

На миг представилось, как Яхонтов, точно маньяк, ловит её в подворотне и спешит надругаться, чтобы получить заветного чернобога. При одной этой мысли Наташу передернуло от отвращения и обуявшего страха.

— Мал физически вас не тронет. И насиловать не станет, — словно прочитав её мысли, сказал Дорохов. На миг в его голосе даже почудились успокаивающие нотки. — Не думаю, что вы по-настоящему интересуете его как женщина. По крайней мере, я никогда не видел, чтобы он искренне любил. Ни Аня Самохвалова, ни Стася Фатова этим похвастаться не смогли. А для того, чтобы заставить понести без ведома женщины, существует много разных заговоров и ритуалов. Но они не подействуют, если женщина влюблена. А вы ведь любите, так?

— Да, — глухо отозвалась Наташа. Отрицать было бессмысленно. — Люблю.

— Я уважаю ваши чувства к Адаму Евгеньевичу, — произнёс Дорохов. — И не буду ничего советовать. Это только ваша дорога. Но уезжайте из Балясны. Будьте на родной земле.

— Карасукскую республику доит Яхонтов, — печально отозвалась Наташа. Сердце защемило, когда перед глазами промелькнули разрезы и драги, вгрызающиеся в заповедную территорию. — Зачем ему Курьинская ГЭС и это чёртово золото?!

— Чернобог не рождается от любого союза ведуньи и мании, — строго произнёс Дорохов. — Иначе половина Сибири ходила бы хорзами и чернобогами. Нет, Гасящий воплощается в роду только после договора. С серьёзным, подчас непомерным залогом. С Гасящим можно договориться либо на золотой прииск, либо на истинную любовь. С любовью у Мала туговато, сами понимаете, поэтому остаётся злато. А Карасукская республика испокон веков хранит огромные запасы.

— И вам ГЭС нужна была для того же? — сверкнула глазами Наташа. — Вы тоже хотели заключить сделку с Гасящим?

— Я — нет, мой отец — да, — отрубил Дорохов.

— Но на Темноводной нет золота, — сумничала и испугалась сама себя Наташа.

— Нет, — согласился Павел Константинович. — Зато есть кладбища. И современные, и те, что остались от поля древней битвы между подиями и маниями. А подии жили на золоте, добывали его, украшали доспехи и оружие. Мании — тоже. Вот его-то размывом после постройки водохранилища и можно было вернуть Гасящему. — Он помрачнел. — Мы захотели слишком многого и поплатились за это. С Гасящим я имел дело дважды: когда мою жизнь откупили любовью, и когда я отказался от великой дерзости.

— Что с вами произошло? — затаив дыхание, прошептала Наташа.

— Пойдёмте, посмотрим. — С этими словами Дорохов легко, словно вечерняя тень, поднялся из кресла и поманил Наташу за собой.

Они шли по бесконечному коридору, и ей чудилось, что пространство сворачивалось позади лентой Мёбиуса. Без провожатого, уверенно шагавшего впереди и рассекавшего словно нож, сумрак, Наташа давно заплутала бы и потерялась в колдовских кулуарах. С запозданием она вспомнила, что оставила сумку с посохом в гостиной, но мережка шептала, что ничего не случится. Да и Дорохов — не Яхонтов.

Павел Константинович остановился у самого конца коридора, упёршегося в глухую стену. На ней висел портрет Ирины Илларионовны Дороховой в полный рост.

С замиранием сердца Наташа вглядывалась в портрет. Художнику удалось передать густую восточную красоту, сквозившую во всём облике матери некроманта. Большие ореховые глаза в обрамлении чёрных ресниц, смуглая кожа, острые, но в тоже время как будто плавные черты лица, тёмно-каштановые волосы с высветленными прядями, так похожими на белые полосы, разделявшие волосы и бороду Павла Константиновича. На парчовом платье виднелся размытый след от высохшего вина, а в некоторых местах полотно было изрезано осколками, точно кто-то в порыве ненависти бросил в портрет бокал.

Мережка поплыла, и на мгновение Наташа успела разглядеть пожилого мужчину, похожего на Дорохова, разразившегося бранью у изображения Ирины Илларионовны. Пол у её ног устилало какое-то вьющееся растение, тонувшее в полумраке теней на портрете. Или это уже были тени Павла Константиновича?

— Мать ещё до моего рождения предсказала, что скоро в срединном мире воплотится Алконост. И мой отец загорелся идеей заполучить ирийскую птицу. Она впитала остатки силы Перуна после его распада, — глухо произнёс Дорохов, остановившись перед портретом матери и не глядя на застывшую в ожидании Наташу. — С этой мощью мой отец хотел начать войну с маниями, чтобы вернуть подиям свободу и исконные территории. Он отыскал древнейшего духа природы, видевшего войну и знавшего богов. Ничего у моего отца не вышло, и он подговорил Злата Яхонтова, отца Мала, убить ведунью той земли, чтобы сделать духа посговорчивей и лишить защиты ве́щей. Злат Путятич погубил ведунью, а её наследницу забрал себе. Вы знаете это место, Наталья. Это бывшее ложе Подбалясненской ГЭС. Стационар «Тайга». Тайга. В девяносто четвёртом отец отправил уже меня вызнать про Алконоста. — Его лицо, повёрнутое вполоборота, исказила гримаса боли, исчерченные шрамами ладони сжались в кулаки. — Вы ведь всегда чувствовали, что Тайга — живая. — Он не спрашивал, а утверждал. — Этот дух леса… Эта женщина… Я возжелал её с того мгновения, как увидел. И не принял отказа. Но когда погибла моя мать, Тайга прокляла меня, а я — её. Видите эти шрамы? — Павел Константинович потянул Наташе ладонь. — На моих руках кровь моей матери.

Наташа в испуге отпрянула и наткнулась на стену. Выхода не было. Она смотрела на Дорохова, а мережка подернулась знакомой пеленой, помутилась, а через миг разгладилась, показывая Наташе ночной берег Темноводной, где находилась «Тайга».

У самой воды, где волнующаяся река лизала камни, стояли трое. Молодой Павел, хотя разница была только в белых прядях в волосах. Напротив него, гордо вздёрнув голову, так, что волосы цвета гречишного мёда рассыпались по спине и плечам, застыла как вкопанная Тайга. Её невозможно было ни с кем спутать, весь её облик кричал, что она никогда не была человеком. Между некромантом и духом леса стояла, заслоняя собой Тайгу, Ирина Дорохова.

Река и лес светились жутким голубым светом, а берег у самого ивняка устилал ковёр эхиноцистиса. Ирина обвела густо подведёнными глазами собравшихся и воскликнула, глядя во тьму:

— О, всемогущий Тот-Кто-Гасит-Свечи! У меня нет злата, только то, что на мне! — Крупные серьги и браслеты гротескно выделялись на фоне походной рубашки и залатанных штанов. — Если ты жаждешь отмщения за дерзость семьи Дороховых, то забери мою душу! Но сохрани жизнь моему сыну, он не ведает, что творит! Отведи от него участь чуди белоглазой, дай в срок умереть!

— Нет! — Павел ринулся к матери, но было поздно: голубое сияние окутало её, отделяя душу от тела. На миг в черноте между деревьев мелькнула смазанная гигантская фигура, и в следующий миг Ирина рухнула на мокрые камни, а её длинные волосы зазмеились в потоках Темноводной. Ореховые глаза так и остались распахнутыми, на губах застыла полуулыбка, а из рассечённой от удара головы потекла в воду кровь.

— Твоя мать отдала за тебя жизнь! — хрипло произнесла Тайга. — И её кровь останется на твоих руках! — Она сделала едва уловимый жест, и кровь Ирины поднялась из водяного потока, метнулась к Павлу и взрезала его руки, точно лезвиями, оставляя на смуглой коже глубокие раны.

— Ты нужна мне, Тайга. Если бы ты сказала мне, где и когда воплотится Алконост, я вернул бы подиям былое величие, а тебе — всю тайгу от Урала до Качурки.

— Не тебе, отродью предателя, возрождать величие подий! — Тайга с презрением смотрела на Дорохова. В меркнущем голубом свете она казалась жутко нереальной, а сквозь человеческий облик прорывалось невидимое глазу древнее бесплотное обличье.

— У твоей земли нет ведуньи. Некому будет залечить твои раны.

— Она спуталась со Златом Яхонтовым после того, как он извёл её мать. Туда ей и дорога.

— Они оба мертвы. А мы были бы вместе, — глядя на свои окровавленные руки, произнёс Дорохов. — Но раз ты выбираешь рыжего лешего, так тому и быть! — В его глазах горел безумный огонь, точно он был одержимым или смертником. Павел взмахнул рукой, орошая алыми каплями тело матери, Тайгу, берег и эхиноцистис.

Жёсткие тёмно-зелёные стебли ожили и змеями ринулись к Тайге, обвивая её голые ступни. Закрученные усы выпрямились, на кончиках показались белые корешки, и переплетение листьев и побегов метнулось вверх, вцепляясь в запястья и лодыжки Тайги. Она не вскрикнула, когда корешки вспороли кожу и проникли внутрь. Лишь её губы побелели, а глаза горели золотистыми и зеленоватыми отсветами.

А эхиноцистис продолжал оплетать Тайгу. Под кожей обозначились контуры побегов и резных треугольных листьев, уходившие всё выше и выше. Раны на руках Тайги закрылись, но проклятие сковало её.

― Оставайся на своей земле сколько угодно, ― произнёс Павел, наклоняясь к самому уху Тайги и с шумом вдыхая запах её волос. ― И помни, что ты всегда со мной.

— Я был одержим страстью много лет. Потерял мать и семью. — Голос Павла Константиновича выдернул Наташу с мережки. Её трясло, но не слушать его было невозможно. — Но когда отец в прошлом году вновь взялся за старое, а заодно пообещал Гасящему золото кладбищ Темноводной за помощь Великого Полоза, я понял, что дальше так продолжаться не может. Я не мог допустить, чтобы жертва моей матери оказалась напрасной. Я предал отца, а Гасящий за все грехи мгновенно обратил его чудью белоглазой. Ведь золото мой отец ему так и не отдал. Но Тот-Кто-Гасит-Свечи простил меня. — Губы Дорохова искривила злобная и горькая усмешка. — Он сказал, что я не безнадёжен, раз поборол зависимость от похоти. А он не сможет перестать желать золота. Гасящий не уничтожил меня. С тех пор я зарёкся иметь с ним дело. Что и Малу советовал. Но он — типичный Яхонтов и пошёл до конца.

Наташа во все глаза смотрела на Дорохова, стараясь уложить в голове, что за него отдала жизнь собственная мать, что он фактически убил её, едва не сгубил заповедную землю с древним духом природы и предал родного отца. Наташа хотела спастись от убийцы-Вия, а в итоге пришла к ещё одному душегубу. Павел Константинович был страшен, видение — тем более, но Наташа чувствовала, что только такой колдун и может ей помочь.

Она устало прислонилась к стене. Снова замутило и начала кружиться голова. Заметив состояние гостьи, Дорохов взял её под руку, начертил на стене вспыхнувший золотом круг и вернулся в гостиную, где аккуратно усадил Наташу на диван.

— И как далеко вы можете создать портал? — еле разлепив пересохшие губы, произнесла она.

— Обычно недалеко — в пределах владений одной-двух ведуний, — отозвался Дорохов, подливая ей чай. На миг Наташе показалось, что в его обсидиановых глазах мелькнули обеспокоенность и странное подозрение. — Но Дороховы — древнее семейство, и наш дом позволяет «прыгнуть» прямиком в него.

— Что же мне теперь делать? — Дурнота не отступила, но стало чуточку легче. — Как спастись от Яхонтова?

— Обратитесь в Верховный Шабаш колдунов Евразии, — серьёзно посоветовал Дорохов. — Мала все боятся, и никто не хочет связываться. Но попробовать стоит. Напишите Верховному Колдуну, что тут творится. И останется надеяться, что Казимир примет меры. — Павел Константинович замолчал и добавил: — Ну или идти за голубой травой, что поёт ночью и днём, что крушит железо и сталь.

Глава 45. Травы жизни и смерти

— Голубая трава? — Наташа нахмурилась. — Как в песне? В «Легенде о воронах»? Но ведь это же сказка! — И прикусила язык, поняв, какую глупость сморозила. Дурочка, сама ведь с июля живёт в какой-то чёрной сказке белой зимы[78]!

— Да. — Дорохов пропустил бесполезные увещевания и продолжил: — Но не ковыль. На него, как ботаник, вы могли подумать. И не разрыв-трава. Действие схоже, но голубая трава — совсем другое.

— А что она делает? И что такое эхиноцистис? На самом деле. — Наташа поёжилась, глядя на выглядывавший то тут, то там эхиноцистис за окном.

Здесь он не смотрелся чем-то чужеродным. Не как в «Тайге». Наташа вспомнила, как ползучий сорняк на стационаре затягивал большие паутинные сети, остатки старых, давно непаханных полей, вытеснял все другие травы, даже крапиву и копоплю. Легко, словно прикосновение закрученных усиков вселенца, кольнула мысль, что рядом с этим растением всегда становилось жутко, словно его не должно быть здесь. По крайней мере, в таком количестве. Вселенец вселенцем, жизненной силы много, но именно в эхиноцистисе тогда ещё студентка Наташа нутром чувствовала присутствие жуткой не-жизни.

— Эхиноцистис — смерть-трава, она вытягивает энергию из всего живого. Если где-то заведётся эхиноцистис, он медленно уничтожит местных духов и всех остальных. Поэтому некроманты часто насылают его на противников. Есть много других заклинаний и обрядов, но смерть-трава — самый верный способ. Потому что снять проклятие может только тот, кто его наслал. Так было с Тайгой. И отмываться я буду долго, несмотря на заступничество матери. Ведь за каждый проступок подии расплачиваются годами жизни. Чем больше дел натворили, тем дольше живут. А совсем негодяи становятся чудями белоглазыми. Гасящий не пускает в посмертье, пока всё до песчинки не отработают. Или кто-то не убьёт. — Дорохов невесело усмехнулся, обнажив золотые зубы.

— Почему бы не проклясть им Яхонтова? — выпалила Наташа и испугалась самой себя. Как она могла желать кому-то смерти? Что с ней? И что ещё за чудь белоглазая?

— А зачем? — Дорохов пригладил бороду. — Сразу понятно, у кого достанет сил наслать смерть-траву на такого могущественного ветрогона. А подиям проблемы с маниями не нужны. Сторонники Мала убьют меня, Мал тоже долго не задержится в срединном мире — проклявший-то отправился в пещеру Гасящего, откуда извлечь его никаким образом невозможно, потому что подия. — Он усмехнулся. — И начнётся затяжное противостояние маний и подий, которое навредит всем. Дичкам и ведуньям в том числе. А мы чтим сестёр по Матери.

— Так значит, вы мне не поможете, — тихо вздохнула Наташа и отодвинула тарелку с пахлавой, которой снова стало вдоволь. — Не убивать Яхонтова, а защититься!

— Помогу, — веско произнёс Дорохов. — Но сначала не перебивайте и послушайте очень внимательно. И нет, это не лишняя информация, а жизненно необходимая в вашем случае. То, что вы увидели у портрета моей матери — ваши дела, я даже спрашивать не буду. — Он на миг замолчал, а затем продолжил: — Кроме смерть-травы существует жизнь-трава. Она создана богиней зимы и плодородия Мореной вместе с духами природы. Все забывают, что Морена может не только забирать жизнь, но и дарить её, отводить беду.

«Как мама», — подумала Наташа, вспоминая Ольгу. В душе мелькнула надежда, что, быть может, та знает, где растёт голубая трава, что поёт ночью и днём…

А Дорохов продолжал:

— Голубая трава способна разрушать любые цепи и открывать любые замки. С ней возможно обойти любую преграду и, как я уже сказал, отвести беду. Ныне голубая трава почти позабыта, её весьма сложно отыскать. И резать надо обязательно золотом — только оно способно рассечь стебли, сотворённые Мореной. Использовать пучок можно один раз, а много травы и не нарежешь, ведь золото — очень мягкий металл.

— И где же мне искать голубую траву? — Наташа вся подобралась, затаив дыхание.

Она не знала, надеяться ли, верить ли в чудо, но, чёрт возьми, так хотелось! Сердце неистово билось, норовило вот-вот выпрыгнуть из груди. Быть может, наконец-то победа! Она отвадит Яхонтова от своей семьи, заставит убраться с её родной земли!..

— В горах Алтая. — Дорохов пристально поглядел на Наташу. На миг ей показалось, что точно так же, с тенями в глубине зрачков, смотрит Илья, но наваждение пропало. — У одного из озёр. Точнее, увы, сказать не могу, ведь знаю ту же легенду, что и вы. Чтобы получить подробности, вам необходимо поговорить с Тайгой. Она старше всех духов природы и многое помнит.

Наташа слушала Дорохова и чувствовала, как с каждым произнесённым им словом, рушились только что воздвигнутые воздушные замки надежд. На Алтае тысячи озёр и десятки хребтов. Как понять, какое их них — то самое?

— Когда созреете, я отведу вас к Тайге, — заметив её побледневшее лицо и расстроенный вид, произнёс Дорохов. В его голосе даже как будто отозвалось участие! — Со мной она говорить не станет, но с вами — да. Она скучает без ведуньи.

— Почему Тайга назвала вас отродьем предателя? — Наташа понимала, что исчерпала все лимиты вопросов, но не могла удержаться. — Мережка показала…

— Потому что мой предок — княжич Дарах, покорился маниям, — ответил Дорохов. — Помните отца-подию из «Легенды о воронах»? Это был княжич Дарах. Некромант. Как и его сестра Дария, вместе с которой они правили Княжеством подий Алтын-тобрак. После её смерти он сдался. По легенде у Дараха было три дочери. Младшую отдали князю-ворону, у средней не было законных потомков, следы бастардов теряются в истории, а вот от старшей пошёл род Дороховых.

Наташа нервно усмехнулась. Выходит, сравнение Павла Константиновича с дальним родственником было не так уж далеко от истины.

Пока Дорохов говорил, она слушала, как завороженная и не чувствовала усиливавшейся дурноты. Но сейчас отмахнуться от того, что ей плохо, больше не получалось.

Сердце билось неровно, отдаваясь медленным гулким эхом в ушах. Пальцы покалывало, босых ног, утопавших в персидском ковре, она не чувствовала. Дышать было трудно, словно воздух сгустился, перед глазами плавали мушки, а в ушах шумело.

— Мне плохо… — едва ворочая языком, прошептала Наташа, прежде чем мир начал стремительно меркнуть, погружаясь во тьму. Не в силах сидеть, она завалилась на бок, но не упала с дивана: Дорохов успел подхватить её.

Наташа буквально лежала в его сильных руках, на которых даже через ткань костюма ощущались стальные мышцы атлета. Павел Константинович легко поднял теряющую сознание Наташу, притянул к себе и быстро коснулся лбом её лба.

Словно раскалённая лава влилась в тело, обжигая жилы. Наташа слабо вскрикнула, и тут во тьме засияли золотые сполохи. Разгораясь всё ярче, они разгоняли тени, убирая пелену с глаз, обостряя слух.

— Продержитесь до Сухарки. — И Дорохов шагнул в портал, обдавший Наташу сухим жаром пустыни.

Миг, и они оказались в полутьме закрытой части госпиталя для колдунов. Дорохов бесцеремонно толкнул дверь кабинета, а меддухи отпрянули на почтительное расстояние.

— Даждьбог с вами, Павел Константинович, что произошло? — Наиль Азатович поднялся из-за стола и, нахмурив густые брови, склонился над Наташей.

— Обсуждали дела, ей стало плохо, полагаю, давление упало, — отчеканил Дорохов, пока Милорадский командовал духами и разворачивал над Наташей, которую уже положили на кушетку, энергетическую карту. В оголённое духами бедро тут же воткнулась игла, и практически мгновенно стало легче.

— Тяжёлый длительный стресс, разъединение с землёй рода, общая ослабленность энергетических узлов, — констатировал Наиль Азатович, окуривая травами и благовониями более-менее пришедшую в себя Наташу. — Павел Константинович, вы объединили с Натальей Николаевной чародейские силы?

— Да, самую малость, — отозвался удалившийся в кресло, чтобы не мешать целителям, Дорохов. — Подумал, вдруг проклятие или реакция на эхиноцистис.

— Да, на него часто бывает аллергия, — кивнул Милорадский, просматривая карту Наташи. Вдруг его лицо просветлело и он произнёс: — Наталья Николаевна, давно вы недомогаете? Тошнота, рвота, слабость?

— С августа. — Она приподнялась на локтях. Давление начало выравниваться, но разбитость не отпускала. Наташа слушала Милорадского и понимала, куда он клонит. И готова была услышать ответ на давно мучивший её вопрос.

— В полости матки определяются два плодных яйца размерами на девять недель, — сообщил Наиль Азатович. — Мужское и женское! Поразительно!.. — Он задумчиво потёр квадратный гладкий подбородок. — У вас в роду не было шаманов? Для ведуний подобная беременность не характерна, для колдуний тоже…

— У подий такое бывает, — вклинился Дорохов, поднимаясь. — Наиль Азатович, какие прогнозы, рекомендации? — В его глазах отразились золотые сполохи, а тени по углам кабинета заволновались. Наташа одним взглядом поблагодарила Павла Константиновича за возможность не отвечать на вопросы Милорадского, в котором заговорил учёный-исследователь.

— Прогноз благоприятный, необходимо встать на учёт в женскую консультацию у дичков и у нас, на Сухарке, — зачастил Наиль Азатович, опасливо покосившись на губернатора. — Рекомендую переночевать у нас, палаты индивидуальные. А вообще в вашем положении лучше всего быть на земле рода.

— Я, наверное, пойду, — попыталась уклониться от госпитализации Наташа. Больницы она не любила, тем более, что с ней и с детьми, судя по всему, было все в порядке. — Адам Евгеньевич…

— Адам Евгеньевич — взрослый человек и в состоянии переночевать один, — отрезал Дорохов. — Тем более, что у него есть взрослая дочь. А вы отдыхайте, Наталья. — Он коснулся её плеча, рассыпая золотые искры, от которых, несмотря на примесь сумеречных теней, становилось спокойней. — И до встречи. — Дорохов исчез в портале, обдавшем Наташу, Милорадского и духов шорохом песчинок.

Наиль Азатович отправил Наташу в палату, где она впервые за много дней осталась одна. Больничная сорочка странно и приятно касалась тела, а закатное солнце ложилось на белые колонны госпиталя, высвечивало ботсад, до которого было рукой подать.

Наташа не могла сказать, что чувствовала от известия о беременности. Она знала. Ощущала уже давно, но не могла себе признаться, отгоняла мысль, отодвигала подтверждение.

Что там Ярослава Ростиславовна сказала ей? Беречь косулю и ветер. Значит, сын и дочка. Наследники двух родов — колдовского и ведовского. Наташа пока не представляла, как такое возможно, да и не хотела вникать. Она уже беременна. И не собиралась ничего с этим делать.

Перевернувшись на спину на удивительно уютной и приятной на ощупь постели, Наташа поглядела в потолок и, чувствуя себя донельзя глупо, провела ладонью по впалому животу. Ничего. Пока. И даже пока в голове не укладывалось, что будет потом.

Резко зазвонивший смартфон заставил Наташу вздрогнуть и быстро взять трубку. Подумалось, что это Адам её потерял, но на дисплее высветился номер Маргариты Алексеевны.

— Здравствуй, Наташа, — говорила Громова вроде бы бодро, но Наташа чувствовала: что-то не так. — Не отвлекаю, как ты?

— Всё нормально, — еле нашлась она. Голова шла кругом, соображалось с трудом, и она сама была словно не здесь. Тут же запищал звонок по второй линии, и вот это уже был Адам. Но Наташа, больше не в состоянии держать всё в себе, выпалила: — Маргарита Алексеевна, я беременна.

Глава 46. Истислав Бабогуров

Рита не удивилась, когда позвонил Илья. Мрачным смущённым голосом он попросил встретить его в аэропорту Домовнуково. Рита сперва не поверила, что такой независимый прежде Илья нуждается в сопровождении, но потом поняла, что ему просто необходима поддержка. От неё, Риты. Она чувствовала: что бы между ними ни произошло, Илья не изменит своё отношение к ней. Не такой он человек.

Из головы не шёл разговор с Ярославой, позвонившей несколько дней назад и предупредившей, что Айвазов «поэхал убивать Яхонтова». Даже в кошмаре Рита не представляла, как можно подобраться к такому, как Малюта Златович. Могучий, точно медведь в человеческой шкуре, он наверняка мог раздавить хребет своими ручищами.

Рите всегда было неприятно, когда на отчётных сессиях и наградных мероприятиях Малюта Златович рассыпался в поздравлениях, хвалил её, обнимал и хлопал по спине. В такие мгновения Рите казалось, что он может переломить её, как травинку. Поэтому не представляла, что Илья намеревается с ним сделать. И молила Солнцебога, чтобы это была юношеская придурь.

Высокие стеклянные стены пропускали лучи утреннего солнца: Илья полетел в ночь, и Рита невольно переживала, как он перенесёт смену часовых поясов. Конечно, он наверняка и раньше так летал, всё же одарённый школьник, ученик мэтра Памятова, но она беспокоилась за него. Как за сына или младшего брата. И где-то в глубине души царапала неловкость от всего этого.

― Идёт наш мальчик. ― Голос Жени выдернул из мыслей Риту, рассеянно прикидывавшую, где бы покурить. Муж стоял, засунув руки в карманы летних брюк, и уверенно поднял руку, выцепив взглядом сапфировых глаз в толпе прибывших коренастую юношескую фигуру, от которой веяло недобрым.

― Как ты его узнал? ― Рита с удивлением поняла, что к ним действительно направлялся Илья с маленьким походным рюкзаком. Ну хоть не налегке приехал.

― Я работал на холодных раскопках в Якутии и на Качурке. Пересекался с эрси и хорошо их узнаю, ― отозвался Женя, глядя вниз на подошедшего Илью, который хмуро разглядывал супругов. За лето парень похудел и стал ещё более жилистым, а его собранные в хвост жёсткие чёрные волосы теперь спускались едва ли не до пояса.

― Здравствуйте, Маргарита Алексеевна, ― пробубнил Илья, глядя на Риту, но нет-нет, да переводя любопытствующий взор на Женю. Смотреть на него Илье было неудобно, сказывалась разница в росте: парень едва доставал Жене до плеча.

― Ну привет. ― Женя поглядел на Илью сверху вниз. Синие глаза встретились с чёрными, и на миг Рите почудилось, что в глубине зрачков обоих вспыхнули и тут же пропали золотистые искры. Точно Гамаюн узнал в Илье кого-то. ― Евгений Николаевич, муж Маргариты Алексеевны. ― И протянул Илье руку.

С видимым неудовольствием, но при этом какой-то странной робостью, Илья протянул кисть в ответ. Мгновение между ними царило напряжение, но Женя произнёс:

― Ты похож на одного моего старого знакомого. Всеслав Бабогуров тебе не родственник?

Илья шумно задышал и недобро зыркнул на Женю. Опасаясь, как бы чего не вышло от всем известной бесцеремонности мужа, Рита осторожно спросила:

― Ты где остановишься, Илья?

― Нигде. ― Он перевёл взгляд на неё. ― Проводите меня до особняка в Петрово. Пожалуйста.

― Что ты будешь там делать? ― Рита чувствовала себя так, будто снова разговаривает с Димой после его неудавшегося самоубийства. По её ощущениям, сейчас Илья шёл на верную смерть.

― Потолкую с Яхонтовым, ― уклончиво отозвался Илья. ― Я взял деньги на такси. Вы только проводите меня. ― И в этот миг в его голосе проскользнула такая понятная Рите растерянность. Настолько сильная, что у неё защемило сердце.

Илья был просто ребёнком, которому слишком рано пришлось повзрослеть. И отпускать его в лапы Яхонтова совершенно не улыбалось, но запретить Илье лезть на рожон Рита не могла. И чувствовала, что никто не может.

― Ты думаешь, он будет с тобой разговаривать? Яхонтов ― занятой человек, как ты себе эту встречу представляешь? ― вклинился в разговор Женя, явно ощутивший то же, что и Рита.

― Я назову ему своё имя, ― упрямо отозвался Илья.

― И что особенного в Илье Айвазове? ― Женя навис над Ильёй коршуном. Чувствовалось, что он всыпал бы парню по первое число, лишь бы отговорить от дурной затеи.

― Не в нём. В Истиславе Бабогурове.

― Откуда ты знаешь Всеслава Бабогурова? ― спросила Рита просто чтобы спросить.

Она хотела править отчёт по очередному Качурскому гранту, но никак не могла сосредоточиться. Ева сидела на детском стульчике, уплетала любимые сваренные сосиски с «буковками» и смотрела мультики. Обычно Рита и Женя сами занимали дочь, но сейчас телевизор стал вынужденной мерой.

― С тех же холодных раскопок. Он — единственный, кто тепловую пушку и стенку навеса для отчёта фоткал, чтобы было всё чин чинарём, ― отозвался муж, стоя у окна и глядя вниз. С горем пополам Илья согласился приехать к супругам в «Домино» на ночлег, но наотрез отказался, чтобы его ждали в Петрово. ― Я сразу в Илье Славку узнал. И раньше бы тебе сказал, чей он сын, но в глаза я его не видел.

― И я не фотографировала.

Обычно в экспедициях Рита не расставалась с фотоаппаратом, но в этот раз кроме шурфов, скальных обнажений и разметок на местности на флешке не оказалось ничего. Только изредка попадались карасукские биологи и Наташа с Адамом за работой, а Илья как-то совершенно выпал из кадра. На памяти Риты только Леший обладал таким же навыком уклонения от снимков.

День близился к вечеру. Закат лёг на золотые стены домов, залил двор спокойным светом. Рита искупала Еву, стараясь внимательно слушать садиковские истории про морковные котлеты, от которых было «грустно и невкусно». Где сейчас Илья? В том, что он жив, Рита не сомневалась, по крайней мере старалась. Но грызла себя и корила, что отпустила шебутного парня одного к Яхонтову. И когда раздался звонок в дверь, едва не пулей метнулась в прихожую.

Илья пришёл, вернее, почти приполз, тут же заполнив коридор амбре дешёвого портвейна. Женя красноречивым взглядом, от которого Илья бешено завращал глазами, выговорил парню за попойку, но пропустил в квартиру. Бесшумно завёл на кухню и поставил перед Ильёй крепкий чай со здоровенной порцией макарон с сыром.

― Ешь, малолетний алкоголик, ― беззлобно произнёс Женя.

Илья мрачно поглядел на него, дождался, пока тарелка и кружка коснутся столешницы, и принялся медленно есть, то и дело икая. Выглядел Илья помято и откровенно несчастно.

― Илья, как всё прошло? Тебя не обидели? ― Рита осторожно присела на табуретку с цветастой подушкой. Илья вздрогнул и отвернулся, пряча взгляд.

― Я был у Яхонтова. У него в рабстве мой отец, ― негромко отозвался он.

― Илья, ты заставил Яхонтова отдать чёрную косточку? ― Бесполезно, парень точно язык проглотил, отмалчиваясь в лучших традициях эрси. ― Илья? ― От неизвестности Рита нервничала, хоть уже ничему и не удивлялась. И то хлеб.

― Что ты сказал Яхонтову? ― произнёс Женя неожиданно мягким понимающим тоном и поставил перед Ильёй новую кружку с чаем.

― Я сказал, что убью его. ― Илья оторвал взгляд от макарон и поглядел на Женю покрасневшими то ли от выпивки, то ли от слёз глазами. ― А он встретил меня радушно и сказал: хорошо. И добавил, что дух моего отца у него в рабстве. И если я его убью, то отец никогда не вернётся к роду. Яхонтов мне это пообещал.

Рита поёжилась, кутаясь в кофту. Несмотря на погожий день и тёплый вечер, по ногам дуло. Хорошо, что Ева сидела высоко.

Перед глазами, как наяву, встала картина, которая наверняка развернулась в Петровском особняке. Как всегда пёстро одетый, отдающий цыганщиной Яхонтов насмешливо смотрит, точно манул, на взъерошенного диковатого Илью, который грозится его убить. Представить, какие страх и унижение пережил Илья, было трудно. И ещё больше интересовало, как он выбрался из этого медвежьего капкана живым и здоровым, да ещё умудрился напиться.

― Как ты выбрался? ― Женя всё так же испытующе, но странно тепло смотрел на Илью. Всё же умел Евгений Николаевич быть ласковым и вызывать доверие.

― Мы заключили сделку, ― буркнул Илья. ― Я смогу отомстить скоморохам, которые участвовали в убийстве моих родителей. Когда Яхонтов скажет, что настало время их припугнуть. Все они в этом городе под Вием ходят. ― И замолчал, усиленно, но больше чтобы не говорить, налегая на еду.

Рита чувствовала, что Илья недоговаривает. Случилось что-то ещё. Яхонтов не мог так просто отпустить парня. Даже условия его грантов были хитрыми и многогранными, чтобы участвовавшие в них учёные никаким образом не могли соскочить или облажаться. И порой от перспектив потерять всё: честное имя, репутацию, другие гранты, работу и получить волчий билет становилось страшно.

Взять хотя бы крайний грант, дававший добро на разработку крупных месторождений адаманта на Качурке. Стоило Рите представить, как партии будут бурить и вскрывать тундровые почвы и голубые породы над гигантским железорудным телом, её охватывал первобытный страх. Тысячелетняя природа, культура эрси, оленьи стада и стойбища.

Уклад, бывший на Качурке ещё с момента сотворения мира Великим Вороном, видевший первых людей из тюленьих костей и огнива. Всё это грозило отойти под натиском разработок. Конечно, «ГосПар» был трепетен к рекультивации, но что-то Рите подсказывало, что с Качуркой Яхонтов поступит жёстко. Даст блага цивилизации и работу людям, а взамен отберёт у них самих себя. Как во сне одного эвенка, о котором рассказывала Ярослава[79]. К эвенку явился человек и отдал ему куртку, забрав кухлянку. В итоге у пришлого оказалась земля эвенка, а у того ― ничего и ящик водки.

― Илья, ― как можно проникновенней произнесла она. ― Что ещё пообещал тебе Яхонтов? ― Слова гулким эхом разошлись по кухне, показалось, что даже занавески всколыхнулись, а в гостиной завозилась на стульчике Ева.

― Какая разница? Я уже согласился на всё. ― Парень втянул голову в плечи, с явным сожалением глядя на пустую тарелку.

― Что-то связанное с Качуркой? ― Рита догадывалась, как для Ильи важна родная земля. В этом плане он был удивительно похож на Ярославу. Да и мать с бабушкой-шаманкой Умси, какой бы последняя ни была, наверняка привили маленькому Ыляку любовь к заповедной тундре. ― Прекращение добычи адаманта в обмен на твою верность?

Илья ничего не ответил, только ниже опустил голову, так, что в чёрных растрёпанных волосах заволновались и запутались вечерние тени. Рита буквально видела трёх-четырёхлетнего эрсёнка, держащего в крепких ручках аркан. Суровая жизнь, и Илья такой же. Как и его родня.

Рита вздохнула и коснулась кончиками пальцев напряжённого плеча Ильи. Она тоже была частью своей семьи. И благодарила родителей за всё, что они ей дали.

Перед глазами встал заброшенный дикий пляж на побережье Азовского моря. Рука вновь ощутила тяжесть старого ножа, полетевшего в пылевой вихрь, который, теперь Рита в этом не сомневалась, был настоящей полуденницей.

Глава 47. Полуденница

Июль, 1996 год, Приазовье

Тёплое пресное море мягкими волнами накатывало на песчаный пляж. В утреннем воздухе разливался густой запах водорослей, отдававших йодом. Солнце неумолимо поднималось над горизонтом, окрашивая мелководное Азовское море во все оттенки голубого. Коса, по которой было так приятно гулять, зарываясь босыми ногами в песок, уходила к бетонным плитам мола, облепленным ракушками и скользкими ярко-зелёными водорослями.

Рита лежала на животе у самой воды и смотрела, как по прибрежным камушкам, едва скрытым горячей, словно парное молоко, водой, лазали мелкие креветки. Они с Евгением Николаевичем с самого утра, пока лагерь студентов-геологов ещё не проснулся, приехали на экспедиционных фиолетовых «Жигулях» к побережью и уже успели вдоволь накупаться.

У Риты сбилось дыхание, ноги подрагивали. Хотелось просто лежать, чувствуя, как пока ещё доброе солнце скользит по голой спине. Лифчик купальника пришлось снять: песок забился везде, где только мог.

― Ешь, а то отощала совсем.

В нос ударил сногсшибательный аромат персика, а на потёртое покрывало опустился Евгений Николаевич. Хотя, какой он, к чёрту, Евгений Николаевич! Для неё он теперь просто Женя.

― Спасибо. ― Рита с благоговением приняла из крепких, выпачканных соком рук горячий податливый персик и заметила, что в советской фарфоровой тарелке с надколотыми краями лежала ещё пара штук. ― Где ты их взял? ― Она осторожно надкусила румяный коричневый бок персика, и тёплый сок тут же потёк ей в рот, скатываясь каплями по подбородку.

― У Кузьмича. ― Чёрный от солнца и медовухи деревенский пасечник был лучшим другом отряда палеонтологов, к которому оказались пришиты кобыльим хвостом практиканты-геологи из НевГУ.

― А я думала, ты их украл! ― поддразнила Рита, глядя, склонив голову набок, на Женю.

Высокий, загорелый, со светлыми волосами и яркими сапфировыми глазами он казался умиротворённым богом войны Аресом и выглядел моложе своих тридцати шести лет. Смешно, но ещё в начале месяца Евгений Николаевич казался Рите стариком, которому почти сорок и «умирать пора». Кто ж знал, что через несколько дней она влюбится в этого невыносимого человека и именно ему достанется её первый поцелуй? И не только он…

― Красть грешно, а те розы торчали за пределы ограды, ― сморщил уже заживший после удара, но порядком облезший на солнце нос, Женя. ― Это не считается.

Рита улыбнулась и взяла второй персик. Женя, тогда ещё Евгений Николаевич, оборвал розовый куст с мелкими алыми цветами, когда они в последний раз ездили пополнять запасы провизии в деревню. Это сразу после того, как она напоила беднягу Мишу Генриха на вечернем костре и тайком поставила петли на сусликов, которыми изобиловали местные холмы. Всё, как папа учил. К слову, о папе…

Выудив из потёртого армейского вещмешка отцовский нож, Рита срезала наливной бок персика, показавшийся ей более-менее плотным, и подала кусочек Жене. Сердце сладко дрогнуло, когда его обветренные, но такие мягкие и уверенные губы сомкнулись на её пальцах, а кончик языка прошёлся по стёртым подушечкам. Сразу же предательски заныл низ живота, а голая грудь приподнялась, да так, что Рита ощутила, как твердеют и напрягаются соски.

Женя сжевал кусок персика, съел остаток мякоти целиком и потянулся к Рите, опуская её на покрывало и прослеживая контуры стройного тела. Она подрагивала от возбуждения в его объятиях и не могла до конца поверить, что всё происходящее ― взаправду. Отвечала на умелые поцелуи, а Женя ласкал её, вжимая в песок.

Евгений Николаевич напоминал Рите Баренцево море. Жутко холодное и дико прозрачное, что каждый камушек на дне можно сосчитать. Бурливые волны, так похожие на строптивый взрывной характер Жени, камни с канатами, будто запирающими душевные волны. И скалы, скалы, скалы, с которых в лицо дует солёный ветер, от которого нигде не спрятаться и жутко замерзают руки. И ещё болтанка, что никак не удержаться: Рита так чувствовала себя с Евгением Николаевичем почти всё время.

А потом нахлынуло северное сияние чистой незамутнённой влюблённости, да так, что Рита совершенно не была к этому готова. Она влюблялась в школе, ходила за ручку со сверстниками, но никого не хотела поцеловать или почувствовать их ласки на своём теле.

Женя продолжал размеренно целовать Риту, а она постанывала, прикрыв глаза и запуская пальцы в его растрёпанные выгоревшие на солнце волосы. Когда Женя нежно раздвинул ей колени, поцеловав каждое, Рита вспомнила их первый раз в палатке. Вот дурочка, она так хорохорилась, что не смогла сказать внятно: «Евгений Николаевич, у меня это первый раз и я волнуюсь». Всё надеялась, что он поймёт намёки. Не понял. Пришлось краснеть и уползать в угол, а потом мямлить объяснения. Но Евгений Николаевич понял и был удивительно нежен.

Когда Женя вошёл в неё, Рита тихонько охнула и порадовалась, что её мужчина немного волшебник: доставал презервативы, казалось, прямо из воздуха. Самой Рите сейчас было сложно думать, но… Чёрт, как же приятно! Не то что в первый раз, когда вроде и хорошо, а вроде никак и вообще погано, и секс явно переоценили…

Ласковые и страстные поцелуи, крепкие объятия Жени. Рита целовала его в ответ, подстраивалась под темп, а Женя, уткнувшись в её шею, шептал что-то бессвязное, а с его губ то и дело срывались стоны удовольствия.

Рита не понимала себя и не хотела понимать. Она просто влюбилась, да так, что только с этим человеком могла бы остаться на долгие годы. Они достигли пика одновременно, сладостно выдохнув и распластавшись на скомканном, уже полном песка, покрывале. Рита взяла Женю за руку и, глядя прямо в его затуманенные негой глаза, осторожно поцеловала сбитые костяшки привычных к лопате пальцев.

— Припекает, — хрипло произнёс Женя, касаясь длинных рыжих волос Риты, забирая пряди в горсть. — Нас хватятся, пойдём. — Он вдруг уставился на заросли камыша на полукруглых холмах. — Погодите-ка!.. — И, бесшумно, точно хищная птица, скользнув по песку, устремился к кустам.

Рита, насторожившись, села и безотчётно прикрылась. Сердце скакануло к горлу: а что, если их кто-то заметил? Конечно, местным всё равно, а её однокурсникам запрещено покидать лагерь, но тот же Лёшка Орлов с проворством мыши шнырял по степям и ловил бабочек, а Генка Фурса регулярно отправлялся в самоволку за самогонкой.

Рита не то чтобы боялась огласки, вряд ли её отношения с руководителем практики кого-то интересовали, но ей с этими людьми ещё учиться… Хорошо, что Женя и близко не был преподавателем, а студентов-геологов с первого курса ему навязали в довесок за премию.

Женя вернулся, когда Рита уже сложила вещи: папа научил собираться быстро и точно, да ещё чтобы в вещмешке осталось место. Нож она старательно очистила от сока персика и убрала в потёртые неродные ножны.

— Кто там был? — стараясь не волноваться, поинтересовалась Рита.

— Суслики, — отрывисто бросил Женя. — Жирные любопытные суслики. Смотри, сколько нор в холмах. Форсунки им прочистил.

Он указал куда-то вдаль, а пока Рита выискивала стоящих столбиками грызунов, подхватил вещмешок и размашисто зашагал вверх по склону. Рубашка обтянула его плечи и спину, и Рита невольно залюбовалась, пока над зарослями не замаячила только светлая Женина макушка.

Побережье пахло горькой полынью и степными травами. Чем дальше от моря, тем слабее становился запах соли, йода и водорослей, а иссушенное солнцем разнотравье окутывало Риту горячей смесью ароматов. Серебристые полынные стебли навевали странные мысли о волшебных садах, да и вообще Рита чувствовала странную отрешённость от всего происходящего. Вот бы вечность идти так с Женей, взявшись за руки и наслаждаться видами бескрайних суходолов и далёких полей деревни, над которыми гуляли высокие стремительные вихри. Один из которых двигался прямо на них.

Рита остановилась как вкопанная и чуть не шлёпнулась: Женя по инерции продолжил идти, потянув её за руку. Неясно, но неприятно посреди погожего дня заныло в груди, а рука сама собой потянулась к папиному ножу. Что-то странное было в этой пылевой воронке, кружившей над лугом и неумолимо приближавшейся. Необычное. Не такое, мимо чего можно просто пройти, или со смехом вбежать в поток тёплого воздуха и покружиться вместе с чертями… Тряхнув головой, Рита постаралась прогнать не пойми откуда полезшие в голову мысли, как вдруг Женя произнёс напряжённо:

― Когда я был мелким, дед возил меня на покосы. И там мы с пацанами ловили такие вихри. Мы называли их пляской чертей, а потом узнали, что в народе это ― полуденницы.

А вихрь всё приближался, захватывая комочки чёрной жирной земли, взметая удушливую полынную труху. Воздушный коловорот разгонял вокруг себя жар, и Рита вспомнила слова мамы ― культуролога, что полуденницы, хоть и олицетворяют солнце, могут обжечь или наслать болезнь…

― Как её убрать? ― надтреснуто произнесла Рита, глядя на Женю и до боли в костяшках сжимая нож.

Вдруг накатило чувство, что она, такая маленькая, не справится с потусторонним существом… Чёрт, о чём она вообще! Это не шутки о Сирин и Гамаюне…

― Метнуть нож в «глаз» бури.

В этот миг в лице Жени Рите померещилось что-то хищное. Не раздумывая, она перехватила нож, как учил папа, и метнула его прямо в основание гигантского вихря, взметнувшего сухую землю так близко, что Рита ощутила горячие комочки на щеках и прищурилась.

В голове молнией вспыхнуло воспоминание, откуда у неё взялся этот нож, и почему она так отчаянно на него надеялась. В детстве это была её любимая история, и только потом она поняла, сколько кусочков пазла сложилось, чтобы нож с золотой серединой оказался у неё.

Папа, тогда ещё молодой лейтенант, говорил, что в бытность его прапорщиком в их части в конце восьмидесятых служил некий срочник Паша-Змей, получивший прозвище за совершенно бесшумную ходьбу и умение проникать даже за закрытые двери. Серьёзный и молчаливый, Змей был дисциплинированным, но под самый дембель умудрился «проебать» в глубинах солдатского сортира штык-нож.

Никакой речи о том, чтобы лезть в пятиметровые глубины тартара, даже не шло, но Змей не хотел оставаться в штрафбате ещё на полтора года и каким-то чудесным образом «нашёл» пропажу. Те же серийные номера, штык-нож благополучно отправился на склад, и Змей, перед увольнением расстрелявший из своего автомата «цинк» списанных по приказу патронов, ушёл на гражданку.

А через пару месяцев после списания части оружейного склада обнаружилось, когда все номера уже были проставлены, что штык испарился в буквальном смысле из караулки, оставив после себя крепкий потёртый нож с прочной рукоятью и золотой серединой. Слово за слово да с выросшими ногами, нож покинул ненужный ему склад и в конце концов оказался у Алексея Громова. А тот подарил его Рите на выпускной вечер в десятом классе.

Золото на мгновение отразило полуденное солнце, а нож влетел в вихрь. Тот вздрогнул, покачнулся, точно юла в конце завода, и вытянулся к бесконечному голубому небу. На миг Рите показалось, что она увидела пшеничные косы полуденницы, а в следующую секунду вихрь понёсся к горизонту и сгинул из виду.

Выждав чуток, Женя скорым шагом прошёлся до места, где нож настиг вихрь и поднял его с земли. Критически осмотрел и произнёс:

― Врали старшаки на покосе, что после попадания в полуденный вихрь на лезвии остаётся чёртова кровь. У тебя тут только ржавчина. Плохо чистите, Маргарита Алексеевна. ― Он усмехнулся и протянул ей рукоятью вперёд нож.

Рита не стала огрызаться и только приняла папин подарок. На рукояти у самого основания золотой середины бурело крохотное ржавое пятно.

Глава 48. Солнце

Сентябрь, 2021 год, Балясна

Илья пробыл у них в доме всего вечер и ночь, а Ева уже успела к нему привязаться и всю субботу таскалась за парнем хвостиком. Не надоедала, даже почти молчала, но глазела на смущённого таким вниманием Илью, и с интересом слушала жутковатые эрские сказки. Илья коротко бросил, что ему их рассказывала мама, а он помнит себя с рождения.

Рита не препятствовала общению дочки с Ильёй, только следила, чтобы сказки не были совсем страшными. Но Еве нравились абсолютно все истории, а Илья внезапно оказался хорошим рассказчиком. Готовя ужин, Рита поглядывала краем глаза, как новые друзья сидели на полу возле телевизора. Илья рассказывал, а дочка слушала его, открыв рот.

Светлые локоны Евы, которые она теперь просила заплетать на эрский манер с бусами, напомнили Рите о Наташе. Стало совестно: они в одном доме, только квартира Адама была этажом ниже, но ни разу не пересеклись и не созвонились. Не наладили добрососедские отношения. Вначале Рита старалась забыть, что случилось в «Лосиной Курье», потом объявились Леший, Тайга и воспоминания.

«А Наташа сейчас там со слепым Адамом мается», — мелькнула мысль, и Рита поспешила набрать Нехлюдову. К Адаму её отношение особо не поменялось, слепым он раздражал, кажется, даже больше, потому что Рита была уверена: стоит ему излечиться, как смирение улетучится вмиг.

— Здравствуй, Наташа, — постаралась бодро произнести она, когда Нехлюдова взяла трубку. На плите шкварчала камбала, в гостиной Илья рассказывал сказку про Царя-шамана, девочку-зиму и Хозяина Смерти, а Рита только что мысленно костерила возлюбленного Наташи и в хвост и в гриву. — Не отвлекаю, как ты?

— Всё нормально, — пролепетала Наташа, и у Риты заныло сердце. Что-то явно было не так. В следующую секунду Нехлюдова выпалила: — Маргарита Алексеевна, я беременна.

— Ох, Наташа, могу тебя поздравить! Как ты себя чувствуешь, всё нормально?

— Д-да. — Ощущалось, что Наташа пока не совсем понимает, что происходит. И не знает, как об этом говорить. — Ставят срок девять недель.

Рита кивнула сама себе. Она предполагала, что так будет. Нутром чувствовала, когда Наташа, чуть позеленевшая, вышла из самолёта в Домовнуково, что поездка в заповедные места прошла не просто так. Ведь сама привезла Еву с зимней качурской конференции.

Февраль, 2018 год, Кагыргын

Холод покалывал пальцы, а снежинки кружились и падали с тёмного неба, расчерченного сполохами северного сияния. Рита стояла у здания Отечественного географического общества и курила, вдыхая колючий морозный воздух. «Marlboro» закончились, а Рита, сорванная на конференцию «надо было ещё вчера», не успела купить запас и прилетела на Качурку в никотиновой ломке. Женя только усмехался, глядя сверху вниз, как Рита смотрела в иллюминатор на огни города под ними и нервно перебирала бахрому синего платка с цветами.

― Ждёшь посадки? ― ехидно спросил Женя, протягивая руку и одёргивая загнувшийся край платка. Рита не шелохнулась, лишь вздохнула глубже. Хотелось курить, а ещё ― целоваться. Так Женя быстрее бы замолчал. ― Хочешь отдать все командировочные за пачку сигарет? ― В глубине его сапфировых глаз отражался мягкий свет салона самолёта.

― У нас разные организации, так что не жадничай. И вообще, когда в кармане есть пачка сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день. ― Рита повернулась к Жене. В ней боролись два желания: убить и полюбить. И то, и другое не хотелось делать при людях.

Она протянула руку, чтобы поправить платок, и кончики их с Женей пальцев соприкоснулись. Рита шумно вдохнула и резко выдохнула, пытаясь сдуть со лба рыжие кудри. Руководство Института издевалось, отправив её на Качурскую геолого-палеонтологическую конференцию с Евгением Лащенко. Рита хотела соображать, а не бездумно слушать докладчиков, задавать ненужные вопросы и соскальзывать взглядом на сидящего впереди ― учёный с мировым именем всё-таки ― Женю, который с видом скучающим и пафосным смотрел на выступающих коллег.

В такие моменты ей хотелось утащить его в тёплую комнату, в которой не тянуло бы стылым воздухом по ногам, и обнимать долго и упорно, забирая у жизни те мгновения, которые они бездарно упустили, разъехавшись жарким летом девяносто шестого по разным городам.

Но Рите приходилось сидеть на конференции. Когда доложился последний выступающий, а председатель объявил, что конференция продолжится завтра, Рита ретировалась, проигнорировав полоснувший по спине взгляд Жени. Удалось стрельнуть сигареты, и Рита, закутавшись в шубу, вышла на улицу. Первые мгновения было тепло, а потом качурский холод начал неприятно покусывать лицо и пальцы. Рита, тихо ругаясь, затянулась и в этот миг почувствовала у себя за спиной Женю.

― Я бы на твоём месте не стояла в дыму. ― Она не оборачивалась, но чувствовала, что снег на шубе плавился под взглядом Жени, который разве что не снимал с неё одежду. ― И нечего меня прожигать взглядом. ― Рита усмехнулась, делая затяжку до ямочек на щеках.

― Я так тебя грею. ― Женя стоял под фонарём и, засунув руки в карманы пуховика, смотрел на неё. На нём была меховая шапка с противными ушами, которая, хоть и новая, напомнила старые формовки из хонорика.

― Почему меня вообще отправили с тобой? ― Пепел отправился в сугроб по щелчку пальцев о фильтр. ― Что, в твоём Институте нет геологов? Или меня взяли по каким-то особым соображениям?

― Просто ты лучшая, ― спокойно ответил Женя. Уголки его губ с морщинками дёрнулись вверх, а глаза полыхнули синим цветком газа.

― А, может быть, просто хотел провести со мной время? ― Рита бросила окурок в урну. ― Мы вообще пойдём в хостел или нет?

Она потёрла замёрзшие и покрасневшие ладони, и в это же мгновение Женя шагнул вперёд. Рита вздрогнула и выдохнула, когда её пальцы оказались в его руках, которые обжигали теплом. Чувствуя, как согревается кровь, а сердце бьётся чаще, Рита подняла взгляд на Женю.

― Не буду целовать тебя на морозе и не проси, ― усмехнулся он, а она промолчала, надувшись ― и вовсе ей этого не хотелось. Почти. ― Сначала зайдём в магазин, а потом пойдём в хостел ― и туда, и туда идти два шага. ― С этими словами Женя выпустил руки Риты и, надев перчатки, быстро направился в сторону супермаркета на другой стороне улицы. ― Не отставай, а то ветром сдует!

― Чтоб тебя черти взяли! ― выругалась Рита и догнала Женю на светофоре.

― Ты и так со мной.

То же самое она говорила ему и на той практике двадцать лет назад. История непостижимым образом повторялась. Но больше Рита ломать Евгению Николаевичу нос не будет.

― Женя, ты что, олигарх? ― Она смотрела на Женю, который с невозмутимым видом протягивал кассиру оранжевые купюры. ― Здесь же всё безумно дорого: ведро картошки полторы тысячи стоит!

― Я ― учёный с мировым именем, мне можно! ― пафосно ответил Женя, и Рита поняла, что она сама тем летом ответила ему, тогда Евгению Николаевичу, точно также.

То, что ждало в хостеле, заставило щёки Риты вспыхнуть позабытым румянцем смущения и удивления. В комнатке, вообще-то рассчитанной на одного, был накрыт стол: два бокала, бутылка гранатового вина и сам гранат, уже разрезанный и блестевший алыми ягодками в электрическом свете.

«Когда он всё это успел?» ― Мысль растаяла снежинкой, когда Женя приобнял Риту сзади за плечи, зарываясь лицом в пушистый воротник шубы.

― Позволь мне.

Сильные, но нежные руки прошлись по плечам к груди и, нащупав застёжки, расстегнули их. С тихим шуршанием и потрескиванием шуба соскользнула, и Рита нагнулась снять ботинки. Сердце колотилось в горле, ноги подрагивали от предвкушения. Ведь не могли же все эти приготовления быть просто так.

― За встречу, ― произнёс Женя, беря со столика наполненный тёмно-красным вином бокал. ― И за твой Институт, который любезно согласился отпустить тебя со мной.

― Ты же злодей с мировым именем, ― поддела Рита, отпивая чуть суховатое, но приятно-сладкое вино. ― Ругаться катаешься на другой конец света. ― И любить ― тоже.

Вино обволакивало, согревая и расслабляя. В голове стоял лёгкий туман, такой приятный, какой не мог дать ни один спирт на свете. Всё же, будучи в городе, она послала бы к чёрту, считай, домой, кота Бегемота с его предложением налить даме чистый спирт. Рита усмехнулась и хотела отпить вина, как вдруг Женя оказался совсем близко.

Короткий вздох вырвался из груди: как же долго она этого ждала. Женя нежно провёл кончиками пальцев по её лицу, проследив тонкие морщинки на шее, стрелки «гусиных лапок» вокруг глаз, коснулся лёгким поцелуем росчерков в уголках губ.

― А ведь воевали мы тогда с тобой, как трудные подростки. ― Сапфировый взгляд прожигал, заставляя плавиться тело, а душу ― трепетать. Рита чувствовала себя девочкой, которую впервые взял за руку мальчик из параллельного класса.

― Ума-то не было, ― улыбнулась она, проводя ладонью по плечу Жени. ― Понятное дело я ― я свой пропивала, как могла, но где был твой интеллект кандидата наук? ― Она коснулась уха Жени, чуть сжав прохладную мочку. Хотелось прикусить красноватую от мороза кожу, провести языком по изгибам хряща, услышать тихий стон: уши у Жени были чувствительными. ― Отчего ты здесь? ― Она задавалась этим вопросом с октября, когда Женя, едва закончились выходные, уехал обратно в Балясну. ― Разве ты не должен быть счастливо женат?

― Я был женат, ― сухо ответил он, не глядя на неё, но продолжая перебирать отрастающие кудри. ― Мне не понравилось. Как-то я назвал жену твоим именем. Просто вырвалось. Она ушла. Детей у нас не было, да и брак вышел так себе. ― Он тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. ― А ты была замужем?

― Нет, ― улыбнулась Рита. Соображалось сложно, когда грубоватые, но чувственные пальцы Жени зарывались в волосы, проходились по коже. ― Да и серьёзных отношений тоже. Почти. Был один леший из БГУ, но он любил другую.

― Допелась птица Сирин, ― усмехнулся Женя. ― И сколько же мужчин у тебя было после меня?

― Главное, что ты замыкаешь круг. ― Рите не было стыдно. Она жила, думая, что приазовское лето в зелени выгоревших трав на бескрайних лугах и тепло морского песка никогда не вернутся. Хорошо, что она ошибалась.

Рита вспомнила, как Женя призраком прошлого возник на пороге Невгородской квартиры, словно в ответ на звонок по неактивному номеру, и протянул синюю розу. Тогда Рите показалось, что в мире нет ничего чудесней. Она снова стала студенткой, глядящей влюблёнными глазами на несносного и невыносимо прекрасного руководителя. Банально, но успокаивало, что Женя не был её преподавателем. Для Риты он ― просто мужчина.

― Любимым мужчиной. ― Рита не заметила, как прошептала это вслух, точно великую тайну, и подняла взгляд на Женю.

Карие глаза встретились с сапфировыми, в глубине которых вспыхнул тёплый огонёк. Рита слышала дыхание Жени, видела, как бьётся под кожей пульс, разгоняя по жилам красную-красную кровь. Проследила взглядом очертания мускулов шеи, оголённой воротом рубашки, ключицы и ямку между ними. Мучительно захотелось почувствовать вкус его тела, прижаться губами к горячей коже. Рита дотронулась подрагивающими пальцами до лица Жени, очертила скулы, провела по подбородку и кривоватому носу, который сама ему и разбила. Как и сердце.

Рита резко выдохнула, ощутив руки Жени на талии. Он, крепко охватывая её стан, провёл ладонями вверх, вытаскивая из-под пояса юбки и задирая бадлон. Неспешно оголял тело, а Рита чувствовала, как горела под его пальцами распалённая прикосновениями кожа. Сердце билось по всему телу, а между ног стало предательски влажно. Тугой ком сладостного желания разрастался в животе, захватывая всё её существо. Рита порывисто вздохнула и прижалась бёдрами к Жене, почувствовав сквозь ткань его возбуждённый член.

― Ты всё ещё способен? ― с придыханием хихикнула Рита, путаясь в обрывках мыслей и подобно марионетке поднимая руки, чтобы Женя снял с неё бадлон.

― Достань и посмотри, ― усмехнулся он, обнажая в улыбке предвкушения ровные белые зубы. Казалось, время не властно над ним. Только сеточка морщин в уголках глаз и губ да серебро на висках выдавали его возраст.

Чувствуя, как в душе просыпается азарт напополам со жгучим желанием, Рита сделала вид, что опускается на колени, а затем резко поднялась и сильно, но нежно толкнула не ожидавшего подвоха Женю в грудь. С коротким смешком он повалился на кровать. Тихо и беззлобно ругаясь, Женя перекатился со скомканного покрывала и притянул к себе улыбающуюся чуть безумно Риту. Она не растерялась и, нависнув над ним, придавила грудью к матрасу.

― Так нечестно, ― прошептал Женя, делая вид, что сдался на милость победительницы. ― Будь у меня грудь четвёртого размера, я бы тоже так смог.

― В Тайланде на панели бы ты так смог, ― пробормотала Рита, прижимая Женю к кровати. Провела ладонями по его груди и животу, спустилась к ремню. С тихим лязгом раскрылась пряжка.

Рита почувствовала, как прохладный качурский воздух льнул к разгорячённой коже, заставляя волоски приподняться. Вино ударило в голову, и мир исказился. Рита вздохнула и тут же оказалась прижата к кровати: Женя воспользовался моментом.

― Я сдаюсь, ― прошептала она, чувствуя, как его дыхание опаляет голую кожу, а поцелуи заставляют мысли истончаться и пропадать. ― Гамаюн, ты победил! — И следом, точно в догонку, чтобы стать, наконец, произнесённым вслух, вылетело: — Так почему ты тогда приехал ко мне?

Рита подняла голову и поглядела на серое, как и всё в темноте, лицо Жени, обрамлённое растрёпанными, слипшимися от пота светло-русыми с серебром на висках волосами. Он посмотрел на неё, а его глаза блеснули синевой.

― Честно? ― серьёзно произнес он. ― Мне всё осточертело. Ты ― моё Солнце, Маргарита Громова.

А потом они любили друг друга под вихри северного сияния, перекатывавшегося по чёрному небу сине-голубыми сполохами. И только потом, уже на обратном пути, Рита поняла, что в этот раз они не предохранялись. Не вылезали из постели все предыдущие редкие встречи, но именно сейчас совершенно забыли о том, что может быть.

Она не стала обманывать себя и отгонять непрошенные мысли. Просто дождалась дня, когда не пришли месячные, и сорвала с картонной коробочки обёртку. Рита не сомневалась, что этот тест покажет то же, что и предыдущие четыре ― две ярко-малиновые полоски.

Глава 49. Адамово зеркало

Сентябрь, 2021 год, Балясна

Аромасвечи благоухали вишней, и Наташе казалось, что она вновь очутилась в новогодней ночи, когда начались их с Адамом отношения. Те же сумерки, поглотившие квартиру, бисквитный торт, таявший во рту, и непонимание, что будет дальше. Наташе чудилось, что с того дня она живёт в тенях — вечный вечер, густые бесконечные ночи, в которые происходило всё самое интересное. Словно солнечного дня вовсе не существовало, так быстро он пролетал, окуная Наташу в лесной сумрак, где она бродила, не понимая, что происходит.

Впрочем, сейчас туман немного рассеялся. Наташа знала, что она — хозяйка земли с кровью стрибогов в жилах, и, самое главное, впереди забрезжила надежда, что она сможет вылечить Адама и защититься от Малюты. Защитить не только себя, но и своих нерождённых детей.

Она быстро провела ладонью по впалому животу и бросила взгляд на Адама. Ей только предстояло сказать ему, что он станет отцом. Во второй раз. И Наташа не знала, не могла даже предположить, что он ей ответит. Не поверила Ярославе Ростиславовне на слово и всё же заглянула на мережку, но увидела только до боли знакомый туман, преследовавший её с самого перелёта в Карасукск. Теперь Наташа понимала, что тот полёт разделил её жизнь на до и после. Словно она уже в самолёте пересекла некий рубеж, точку невозврата, за которым её становление шаманкой было лишь вопросом времени. А она, дурочка, ещё сопротивлялась.

Адам сидел на диване, и в полутьме, нарушаемой только пламенем свечей и догорающим закатом, казался почти прежним. В начале вечера он нарядился, но теперь расстёгнутая жемчужно-серая рубашка небрежно оголяла поджарое тело. Наташа смотрела на его опущенную голову, на едва заметные кудри — теперь она знала, какие они, и не могла поверить, что перед ней тот самый Адам, который яростно отрицал существование колдовства. И сейчас вот так просто сидел бок о бок с ведуньей.

Безумно хотелось прижаться к нему, обнять, почувствовать под ладонями биение горячего сердца. И отпустить, наконец, подтачивающее чувство, что в состоянии Адама виновата она.

Не успела Наташа подумать, как Адам медленно, но уже не так неловко, как раньше, пересел поближе и привлёк её к себе. Поцеловал в висок. От него пахло неизменным вишневым табаком и ягодной пропиткой бисквита. И в кои-то веки к этим ароматам не примешивалась коньячная отдушка. Наташа и сама не понимала раньше, как неприятно ощущать остаточный след выпитого, настолько запах коньяка въелся в образ Адама.

— Ты какая-то напряжённая, Наташенька, — произнёс Адам, по привычке пытаясь заглянуть ей в глаза. А она уже почти не отводила взгляд от его белёсых зрачков. — Что случилось?

Наташе стало неловко. Она так и не сказала Адаму, что с ней случилось во время беседы с Дороховым. Не захотела лишний раз волновать. Просто сказала, что давление упало от волнения, а Павел Константинович был так добр, что сопроводил её на Сухарку. Адам в последнее время ничего не говорил о волшебстве, а Наташа пока не знала, как рассказать ему о голубой траве, которая, возможно, вернёт ему зрение.

— Навалилось всё, ещё и у Дорохова плохо было, — отозвалась она, проводя по вьющимся волосам Адама. — В некромантских порталах очень жарко, как будто в пустыню попадаешь.

— Есть ли в этом городе хоть кто-то нормальный, без чародейства? — с лёгкой ноткой горечи усмехнулся Адам. — Или я один — дичок-неудачник? Спасибо, что возишься со мной. — Он взял её за руку и по очереди поцеловал кончики пальцев. — И извини за Алёнку. Дочка всегда была резкой и своё чужим не давала — цыганская кровь взыграла.

— Адам, я тебе не всё сказала. — Наташа глубоко вздохнула, стараясь унять биение сердца.

Произнести важное быстрей, чтобы наконец, узнать, что будет. Хоть и приподнимать эту завесу оказалось страшно. Потому что неизвестно, что ждёт за ней. Что в этот раз изменится навсегда. Наташа улыбнулась в сумрак не столько Адаму, который всё равно не мог её видеть, сколько себе. Что ещё в её жизни должно уйти безвозвратно, чтобы она уж точно не свернула с ведовской дорожки?

— Я тоже. — Адам вдруг потупился, опустив взгляд. — Наташенька, я… — Даже в полутьме было видно, как его щёки порозовели. Смущённого Адама она, пожалуй, видела впервые. В груди свернулся тугой ком. Что же он хочет сказать? — Но говори первая. Ты смелая, начала, а я что-то смалодушничал.

— Мне бы сейчас от страха на край света не убежать. — Лицо пылало, и Наташа сглотнула подкативший к горлу комок. Перед неизвестностью даже тошнота отхлынула. И в целом после того, как Наташа узнала о беременности, стало как-то легче. Понятнее, хоть и не проще.

— Говори. — Губ Адама коснулась улыбка. — Всё хорошо.

— Если бы. Адам… Я беременна. Двойней. — Наташа произнесла это быстро, на выдохе, чтобы слова не застряли в горле. Иначе она никакими силами не вытолкнула бы их наружу.

— А. Это точно? — Адам не изменился в лице, только голос стал глуше, а слова как будто не желали складываться друг с другом.

— Точно. Мне на Сухарке сказали.

— А срок какой? — Адам говорил отрывисто, и Наташа чувствовала, как его захлестывают эмоции. Непонимание, страх и… готовность? Он что, ждал этого?

— Говорят, девять недель. — С каждым произнесенным словом становилось чуточку легче, но Наташа все ещё говорила осторожно, точно шла по болотной гати.

— Значит, в «Курье». — Адам поднял на Наташу невидящий взгляд. — Привезли с собой.

— И что ты думаешь? — Она уже не знала, боится ли чего-то. Просто устала и не знала, стоит ли. Только ждала, что будет.

— Что моё предложение, наверное, будет актуальным. — С этими словами Адам пошарил за диванными подушками и извлёк из неприметной ямки алую бархатную коробочку. И как только умудрился её туда запрятать? — Наташа, в свете последних событий я — не самый подходящий кандидат для создания семьи. Но, как считаешь, может быть нам стоит попробовать?

Он раскрыл коробочку, и с атласного ложа Наташе подмигнула плеяда изумрудов, врезавшихся в золотой ободок кольца. Словно тайга влилась в золотую землю заповедного края.

Наташа сидела ни жива ни мертва, совершенно растерянная. В воспоминаниях тут же всплыли слова Яхонтова: «Почему Антонов не предложит вам честное замужество?» Как в воду глядел, проклятый Вий!

Яхонтов… Перед глазами снова встала встреча в ботаническом саду, после которой Наташа побежала просить защиты у Дорохова, несмотря на то, что боялась его, как огня ведьминского костра.

И снова страх. Наташа выпрямилась. Сколько можно бояться. Она же трясётся как осиновый лист с самого приезда из Карасукской республики. Точно вместе с силой земли Низкого кряжа получила обречённость на страх. Плохо спала, вздрагивала от каждого шороха и молила Стрибога, чтобы просто проснуться утром живой.

— Наташенька. — Адам тронул её за руку. Наташа чувствовала, как дрожали его пальцы. — Если ты считаешь, что сейчас не время, давай подождём. Не хочешь связывать судьбу с опасным слепцом — я пойму.

— Почему же не хочу? Почему опасным? — Наташа встряхнулась, вынырнув из тягостных мыслей. — Что снова не так? — Она не хотела быть резкой, просто желала немного уверенности. В том числе и от Адама.

— Я знаю, что ты заинтересовала Малюту Яхонтова, — тихо произнёс Адам. — Знаю, что он тебе обещал, как себя вёл. Малюта умеет быть обходительным, когда хочет что-то. Или кого-то.

Наташа видела, как трудно даются Адаму эти слова, ощущала, что он никогда об этом не говорил. Улавливала тяжёлую силу, которая разливалась в сумеречном воздухе, хоть Вия Балясны здесь не было. Что произошло между ним и Адамом? Что значили его слова о том, что парфюм Яхонтова он всегда узнает? И что имел в виду Вий, когда говорил, что такие, как Адам, вызывают сильные чувства и в них легко влюбляешься?

В голове словно вспыхнул золотистый свет, каким полнились её мельничные сны. С едва слышным щелчком в голове начал складываться пазл, и Наташа вытаращилась на Адама.

— Яхонтов что, и тебя домогался?

Вопрос был, конечно, сумасшедшим, но… А почему бы и нет? Если Наташа влюбилась в Адама во время совместной работы, то почему не мог Яхонтов? А ведь Дорохов ещё говорил, что сама Наташа вряд ли интересует Малюту как женщина.

— Да, — негромко отозвался Адам. — И кое-что похуже. Он спас мне жизнь.

— Как? Когда?

Наташа думала, что после событий в «Курье» её уже ничем не удивить, но ошиблась. Она понимала, что Адам с Яхонтовым наверняка много общались по долгу службы, обстряпывали тёмные делишки с поддельными экспертизами и хоздоговорами, но раньше не придавала этому значения. Малюта был для неё злом во плоти, при имени которого тут же вспоминался жестокий опричник царских времён.

— В прошлом августе. — Адам отвернулся, и Наташа всей кожей ощутила, как ему неловко. — Помнишь, я тогда пропал на неделю?

— В лабе тебя даже не искали, думали, что ты снова забухал. — Наташа помнила, как было волнительно и странно пытаться дозвониться до Адама. Она ведь единственная в лаборатории переживала за него. Остальные знали его давно и были железобетонно уверены, что Адам Евгеньевич в очередной раз пал жертвой зелёного змия.

— Хорошо, что не искали, я потом и правда несколько дней пил. — Адам говорил, устремив невидящий взгляд на золотой закат, рассыпавшийся по синему небу. — Очень страшно, когда из-за тебя пятерых людей перемалывают как в мясорубке «хоботом» смерча.

— Зачем Яхонтов кого-то развеял рядом с тобой? — Наташа не понимала, почему Малюта так подставился, открывшись дичку.

— Потому что они хотели меня убить, — скривился, будто съел лимон, Адам. — Ну или хорошенько припугнуть. Но я тогда уже попрощался с жизнью. А потом прилетел Малюта…

— Если не хочешь, то не говори. — Наташа взяла Адама за руку и прижала его ладонь к груди. Погладила костяшки, успокаивая.

— Я всё рассказать и не смогу. Лучше покажу. — Он поднял голову и поглядел Наташе прямо в глаза. Как будто снова видел. — В спальне в угловом шкафчике в самом низу справа лежит карманное зеркало. Принеси его, пожалуйста.

Наташа поднялась, подождала, когда очередной приступ дурноты сойдёт на нет, и отправилась в спальню. В груди змеёй свернулось нехорошее предчувствие. Сразу вспомнилось зеркало в «Курье», в котором Ярослава Ростиславовна показала ей развеивание Анны Самохваловой. Что же таило в себе зеркало Адама?

Маленькое, обильно украшенное янтарём и красной тигровой яшмой, зеркальце смотрелось вычурно и напоминало самого Яхонтова. Наташа повертела его и усмехнулась: всё же Малюта желал Адаму хорошего, раз расщедрился на такое количество яшмы — камня здоровья и удачи. Жаль, что даже колдовская яшма не могла вернуть зрение.

— Я не пробовал смотреть, — быстро произнёс Адам, когда Наташа вернулась. — Но думаю, что ты поймёшь, как им пользоваться. Малюта говорил, что этот артефакт, гаджет, зациклен на одну запись из их колдовской сети. Её никто не видит в открытом доступе, только тот, кто смотрит в это зеркало.

Наташа провела кончиками пальцев по яшмовым и янтарным цветам и раскрыла зеркальце. Сперва ничего не происходило, только отразилось её осунувшееся лицо с жутковато горевшими малахитовыми глазами. А потом поверхность подёрнулась дымкой, пошла рябью и открыла взору лесополосу на областной трассе.

Стоял август, клёны и ясени ещё не покрылись позолотой, но бересклеты уже наливались красным, как и ягоды шиповника. Синицы перелетали в подлеске, невдалеке журчала речушка. Но через миг идиллическую картину нарушил шум моторов, и на поляну, ломая кустарники, заехали два «Геленвагена». Из машин вышли мрачные мужики бандитского вида, а следом выволокли и ткнули лицом в серую лесную землю Адама.

— Ты что, баклан, думал наебать шефа? — Один из братков мрачно посмотрел на изрядно помятого Адама, один глаз которого уже посинел и заплыл, а из разбитой опухшей губы на подбородок текла кровь. — Ксивы твои левыми оказались! — Браток небрежно пнул Адама под рёбра, и тот повалился на землю, хотя только начал приподниматься.

— Я буду разговаривать только с Владиславом! — сплюнул кровь Адам. Попал на ботинок братка, за что получил ещё пинок. — Вы же, собаки, трюфель от сыроежки не отличите!

— Похуй на грибы. Губернаторская проверка в ресторан пришла. А ксиву, что по мусору всё по красоте, делал ты!

Братку явно надоело гонять по кругу один и тот же разговор. Он кивнул подельникам, один из которых вздёрнул Адама с земли, а второй швырнул ему лопату из багажника «гелика». Третий без особых церемоний достал «макаров».

— Копай могилу, — приказал первый — главарь. — Червям рассказывать будешь, что не при делах. Кидать шефа на бабки — тупо ты поступил.

Адам ответил братку злобным, но испуганным взглядом и взял лопату. Он плохо держался на ногах и то и дело сплёвывал кровь. Его шатало, а под лопату попадали древесные корни. В один момент он повернулся к бандитам спиной, а главный тихо произнёс:

— Долго копаешь, баклан. — Браток кивнул подельнику с «макаровым», тот неспешно вскинул руку и нехотя прицелился. Судя по всему, таких адамов в лесополосе они прикопали не один десяток.

Но нажать на спусковой крючок братку было не суждено. Резкий порыв ветра качнул верхушки деревьев. Дрожь прошла по листьям, а в следующий миг небо со стороны Балясны от края до края заволок гигантский смерч. Закручивая листья и взметая пыль с земли, смерч на миг завис над поляной, а затем на огромной скорости устремился вниз.

— Что за нахуй… — растерянно произнёс главарь, а в следующую секунду смерч обрушился на них.

Бандит ничего не успел сделать, даже не пошевелился, когда его размазало ветряным потоком по поляне. Кровь и обломки костей разметало по деревьям, «макаров» запрыгал по камням, а смерч устремился к ошарашенным подельникам. Ещё мгновение, и от них тоже осталась кровавая каша на кустах, а оба «гелика» смерч смял, точно консервные банки и отбросил — искорёженные, будто раздавленные под прессом, в речку.

Адам забился под шиповник, всё ещё сжимая лопату, точно та могла его защитить. Тяжело дыша, он смотрел, как смерч покрутился на месте, словно выискивая затаившихся врагов, а затем развихрился Малютой Яхонтовым. Тот явно был из дома: под широким длиннополым халатом были поддеты только домашние штаны на завязках, а мохнатая широкая грудь вздымалась от глубокого дыхания. Узкие карие глаза полыхали злобой, но когда Яхонтов заприметил скорчившегося под кустом Адама, то тут же сменил гнев на милость.

— Цел? — В голосе Яхонтова сквозило неподдельное беспокойство. — Что эти вылюдки хотели? — Он легко, будто пушинку, поднял Адама на ноги, отобрал лопату и, взяв его лицо в огромные ладони, осторожно повернул, придирчиво осматривая.

— Говорят, к твоему Владу экологи с проверкой пришли. — Адам закашлялся и снова сплюнул кровь. Малюте это явно не понравилось: он с обеспокоенным видом поджал полные губы и задумчиво провёл пальцами по эспаньолке. Решал, что делать дальше. — Малюта, я ему хорошие экспертизы сделал, не знаю, что они там нашли, но по бумагам всё в порядке!

— Не оправдывайся, — покачал головой Яхонтов и добавил: — Кашель у тебя плохой, как бы эти псы тебе рёбра не поломали. Ветром я тебя не понесу, а вот духу доверю. — И рыкнул так, что, казалось, закачались деревья: — Гур-Баба!

В мгновение ока перед Яхонтовым и изумлённым, но обессиленным Адамом возник молчаливый когтистый дух с мрачным лицом, с которого сияли, точно кошачьи, янтарные раскосые глаза. Адам попятился от духа и ткнулся спиной в грудь Яхонтова.

— Малюта, что за фокусы, мать твою! — Адама трясло, он кривился от боли и потирал дрожащей рукой рёбра. — Кто ты, чёрт возьми!

— Я пока не чёрт, но недалёк от этого, — неожиданно серьёзно отозвался Яхонтов. — А так — я ветрогон. Колдун ветра от силы Стрибога. И он тоже когда-то был. — Малюта ткнул пальцем с сапфировым перстнем в молча ожидавшего приказа Гур-Бабу. — Я скор на расправу с врагами. Но ты не бойся меня. Гур-Баба, отнеси Адама Евгеньевича в Петрово. Устрой в гостиной и принеси целебные настойки. Да следи, чтобы дочь моя непутевая не лезла и жена тоже.

Дух подошёл к Адаму, неожиданно осторожно поднял его длинными руками, устроил поудобней и взмыл в небо гигантской летучей мышью. Так они и мчались над трассой и лесом, пока не оказались на подлёте к Балясне.

Адам выглядел испуганным и каким-то обречённым, точно смирился со своей участью. Внизу проносились жилые кварталы и лесопарки, а потом, наконец, замаячил вычурный особняк в Петрово, больше походивший на замок с трехметровой оградой по периметру. Вокруг раскинулся красивый парк с небольшой тропической оранжереей, в которой росли пальмы.

Гур-Баба влетел в распахнувшееся высокое окно и аккуратно опустил Адама в глубокое кресло. Оглянулся, заприметил смерч летящего к особняку Вия, и был таков, бесшумно сгинув.

Петровская гостиная походила на хозяина особняка. Высокие потолки с ажурной лепниной, дубовые панели на стенах, дорогой паркет, застеленный медвежьми и тигриными шкурами. По стенам были развешены охотничьи трофеи: головы кабанов, оленей, лосей и волков, глядевших на Адама и Малюту большими пустыми глазами. Вперемешку с головами располагалось антикварное оружие, а в камине, несмотря на жаркий август, полыхало зачарованное пламя.

Адам осторожно, точно пробуя свои силы, разместился в кресле и поморщился: бандиты явно сломали ему пару рёбер. Через миг в окно влетел Яхонтовский вихрь, который, вновь став человеком, засуетился возле Адама. Малюта приказал не менее мрачным, чем Гур-Баба, духам принести отвары полыни и вербейника.

— Ты ещё подорожник ко мне приложи, — попытался пошутить Адам, когда Яхонтов удивительно ловко стащил с него пропитанную потом и кровью рубашку, отбросив её точно на рога глядящему с немым укором северному оленю. — Почему сам возишься, а не поручишь своим… слугам?

— Они и при жизни были строптивцами, за ними глаз да глаз нужен! — Яхонтов промыл раны на лице Адама и критически ощупал его грудную клетку. — Я когда спортом занимался, учился оказывать первую помощь. Порой пригождалось. — На миг его лицо стало жёстким, словно он вспомнил что-то неприятное, а затем произнёс: — Перелом. — И забормотал следом: — Стану я благословлясь, пойду к синему морю, на синем море бел-горюч камень Алатырь, на камне Алатыре Богиня сидит, в белых ручках держит белого лебедя, ощипывает у лебедя белое крыло. Как отскочило, отпрыгнуло белое крыло, так отскочите, отпрыгните, отпряньте от Адама родимые огневицы, горячки и лихорадки. С буйной головушки, с ясных очей, с чёрных бровей, с белого тельца, с ретивого сердца. С ветру пришла — на ветер пойди, с воды пришла — на воду пойди, с лесу пришла — на лес пойди. От века и до века. Гой!

— Думаешь, поможет? — скептически произнёс Адам, молча слушавший Яхонтова, пока тот заговаривал его рёбра. — А знаешь… И правда болеть меньше стало. — Он выпрямился в кресле и поглядел на Малюту. — Спасибо.

— Тебе не за что благодарить. — Малюта склонился над сидящим Адамом. Протянул руку, отвёл с его лба прилипшую русую с серебром прядь.

— Выпить бы. — Адам заглянул за плечо Яхонтова, но тот явно приковывал его внимание. Заставлял смотреть на себя. Адам, кажется, даже не понимал, что полы халата Малюты лежат на его коленях.

— Выпьешь, — кивнул Яхонтов, не сводя с Адама взгляда карих, почти карамельно-медовых глаз. — Для тебя — всё, что хочешь. Фиников, например. — Палец с сапфировым перстнем прошёлся по скуле Адама, очертил подбородок. Другую ладонь Яхонтов, будто убирая халат, положил на колено Адама.

— Малюта… — До Адама, судя по растерянному выражению лица, начало доходить происходящее. В зелёных, точно хвоя, глазах, мелькнуло удивление напополам со страхом. — Я… Я не по этому делу.

Он попробовал отодвинуться, но Яхонтов крепко держал его колено. Собирался что-то сказать, но в этот миг распахнулось, хлопнув створками, окно, и в гостиную ворвался гневный поток ветра. Крутанулся и соткался высоким, ширококостным, очень похожим на Малюту молодым темноволосым человеком с раздвоенной бородкой и злобными узкими глазами.

— Батя, я не понял, что за подстава, на?! — Владислав Скопидомов упёр руки в бока и поглядел на застывшего над Адамом отца. — Ты зачем замесил моих перцев?

— А чтобы не лезли, куда не следует! — рявкнул Яхонтов. — Следи за своими псами, Влад!

— А ты за своими руками, на! — скривил в презрительной усмешке губы Скопидомов. — Теперь-то понятно, почему матушка-Стася воет неудовлетворённая. Ты, оказывается, по мальчикам…

— Закрой свою поганую пасть! — Малюта аж затрясся, убрал руку с колена Адама и выпрямился, глядя на сына.

Удивительно, как они были похожи: те же цыганские замашки, яркая одежда. И непримиримая ярость в глазах.

— Пидорас! Все узнают! Тебе конец, на! — С этими словами Скопидомов свернулся смерчем и бесцеремонно выдул Адама в открытое окно.

Яхонтов только и успел, что кликнуть Гур-Бабу, а в следующий миг зеркало заволокло туманом. Только перекошенное от гневе лицо Малюты застыло в дыму, а через секунду зеркало снова стало зеркалом.

— Ну вот, теперь ты всё знаешь, Наташенька, — с грустью произнёс Адам. — Я опасный.

— Ты думаешь, Яхонтов что-то… до сих пор к тебе чувствует? — Наташа поёжилась, убирая зеркальце в карман. Яшма и янтарь нагрелись, пропитанные колдовской силой.

— Не думаю. Я вообще не уверен, что Малюта меня… Любил. Скорее, просто влюбился.

«Сначала они кажутся добренькими, всё для тебя сделают, мир к ногам положат. А ты, как идиот, влюбляешься». В памяти всплыли слова Яхонтова, и Наташа не могла с ним не согласиться.

— Поэтому я и говорю, что опасен, — повторил Адам. — Любовь такого человека, как Малюта Яхонтов, страшней его гнева. Теперь я думаю, — его голос зазвучал глухо, — что это он убил Элеонору. Чтобы устранить соперницу. Мы с ним уже тогда давно и много сотрудничали. А я старался быть слепым и глухим, хотя звоночков о том, как он ко мне относится, было достаточно.

— Пусть Яхонтов лучше симпатизирует Дорохову! — горячо воскликнула Наташа, подаваясь вперёд и беря Адама за плечи. — Я найду, как отвести от нас беду! — Она прижалась поцелуем к его губам. — Я пойду за поющей голубой травой Морены, что крушит железо и сталь!

— Это я должен тебя защищать, — печально произнёс Адам. — Но — слепой старик.

— Молчи! И да, я выйду за тебя замуж!

Наташа ещё раз коснулась поцелуем его губ, а затем зажмурилась и постаралась воссоздать в мыслях образ Ярославы Ростиславовны. Позвала её. Каргина откликнулась незамедлительно, точно ждала Наташу:

«Слушаю тебя», — чистый, как родник, звучный настоящий голос шорской шаманки раздался в голове.

«Ярослава Ростиславовна, я хочу пойти за голубой лесной травой, чтобы спасти нас всех от Яхонтова. Павел Дорохов сказал, что она растёт в горах Алтая. Вы знаете, где именно?»

Глава 50. Наказание Морены

Сентябрь, 2021 год, Балясна

Ярослава немилосердно гнала тёсов по затянутому облаками небу. Кам кеби тяжестью кож, костей и ракушек лежал на плечах, бахрома шапки развевалась сзади вместе с косами. Инесса, закутавшись в чукотскую кухлянку, шмыгала носом и бурчала, что ей холодно. Дочь хорохорилась, но вцепилась в шкуру тёса так, что сразу было понятно: боится летать. Но упрямо сжимала тонкие губы и устремляла взгляд серых глаз вперёд.

Каргины не могли бросить Наташу и позволить ей наделать глупостей. И так уже отпустили Илью, но тот хоть был с Ритой, которая уж точно удержит его от необдуманных поступков. А вот привести в чувство перепуганную беременную хозяйку Низкого кряжа было некому.

Ярослава хотела взять с собой ещё и Катю Романову, но вовремя поняла, что придумала чепуху: оставлять республику на дохаживающую срок Лену Усольцеву было бы верхом наглости. Поэтому Ярослава, как только из Штатов вернулась Пелагея Ковалевская, призвала тёсов из шорской тайги и, убедившись, что три оставшиеся ведуньи — две равнинных и одна горная — справятся, умчала с Инессой в столицу. Дочь не отпустила Ярославу одну: встала в дверях и стальным, нетерпящим возражений голосом заявила, что полетит с матерью, иначе та сгинет, а то, что она, Инесса, пропустит несколько пар — ерунда.

В разрывах облаков показалась Балясна. Похожую на слоёное кольцо столицу рассекала извилистая река. Парки и скверы обозначились зелёными квадратами, а Сити взмывал к небу серебряными сталагмитами.

Ярослава улыбнулась, подставив лицо ветру и солнцу. Хоть стрибожью силу она не унаследовала от рода агатовых воронов, но летать могла и наяву, и во сне. Похожий на кабана тёс под ней терпеливо ждал, когда хозяйка налюбуется рассветом и даст приказ снижаться.

— Мы на розовом слоне едем в гости к сатане, — хихикнула Инесса, вытирая нос и хлюпая соплями.

— Нэ каркай! — скорее для порядка одёрнула дочь Ярослава. — Вниз! — И пришпорила тёса, который плавно полетел к огромному Гибловскому парку. С высоты тот выглядел тёмной волной деревьев, промеж которых белел особняк вернувшихся из небытия ветрогонов Берзариных.

Ярослава почувствовала местных мавок, ощутила перетекавшую в земле ведовскую силу Столетовых и вздохнула. Она понимала далёкую сестру: тяжело, когда у тебя сатана[80] живёт под боком. И от него никуда не деться. А Ярослава и Инесса по собственной воле прилетели к Вию в руки.

Но Ярослава не знала, что ещё предпринять после того, как Наташа постучалась к ней на мережку и поделилась, что собирается пойти за голубой травой, что поёт и ночью, и днём. В первый миг Ярослава растерялась. Она слышала о голубой траве только в Золотом сказе Енисея о воронах, но всегда считала её просто волшебным растением сродни славянской разрыв-траве. Максимум папоротником. Но со слов Наташи поняла, что подия-некромант Дорохов относится к этой легенде очень серьёзно.

Ярослава не могла допустить, чтобы беременная Наташа пошла неизвестно куда. И знала только одного человека, у которого можно было спросить обо всём и получить ответы. Тот, к кому Ярослава бежала в юности, когда только-только обосновалась в Балясне.

Тёсы уже подлетели к старым пятиэтажкам Новогибловского проезда. Лихо лавировали между деревьев, оставаясь невидимыми для дичков, и приземлились у подъезда Михаила Ильича Памятова. Ярослава посчитала, что лучше прийти к учителю через дверь, а не как айны или Вий — сразу в окно.

— Ясенька! — радостно воскликнул Михаил Ильич, отворив дверь. Казалось, старый семаргл нисколько не изменился за годы, прошедшие с выпуска Ярославы из Апраксинского института. Только морщин на подвижном лице стало больше, а в светлых от прожитых лет глазах затаилось ещё больше знаний. — Когда ты сказала, что приедешь, я даже не думал, что так скоро! — Он отечески обнял Ярославу за плечи, пропуская в квартиру. — А вы, должно быть, Инесса. Я — Михаил Ильич, очень рад знакомству. — Он оглядел младшую Каргину, и взгляд засветился цепким узнаванием. Памятов понял, кто отец Инессы, но тактично промолчал.

— Здравствуйте, рада с вами познакомиться, а это — к чаю. — Вмиг ставшая вежливой дочь протянула Памятову сложенные в контейнер шорский хворост-каттама и разнокалиберные пирожки-перегештер с черёмухой, подосиновиками и колбой.

— Ясенька, твоими шорскими сладостями даже Семаргла угостить не стыдно! — поделился восхищением Михаил Ильич, разлив душистый травяной чай с чабрецом по объёмным кружкам.

Ярослава сняла шапку и кафтан и устроилась на табуретке, подложив вышитую подушечку. Она словно вернулась в юность, когда на последних курсах заходила к Михаилу Ильичу. В его большой, но заставленной квартире ничего не изменилось. Всё те же книжные шкафы, занятые фолиантами и стопками рукописей, на стенах — портреты темноволосых Берзариных с их «сорочьими» глазами, которые долгие годы интересовали Памятова, сожалевшего, что такой могучий род стрибогов прервался. Фарфоровые статуэтки, тропические бабочки в старинных рамках, гобелены и маски — дом Памятова был настоящим музеем со всей его исторической ценностью и непостижимым духом, приходящим из глубины веков, из-за холмов времени.

Сам Михаил Ильич смаковал хворост и выглядел родным и домашним в тщательно выглаженных рубашке и брюках, при галстуке и в вязаной жилетке. Добрый наивный пенсионер-интеллигент, сказали бы непосвящённые. Но Ярослава знала, что профессор Памятов, как любой семаргл, умел молчать и говорить только нужное вопрошающему. И сейчас она собиралась узнать у него многое, надеясь, что умудрённый знаниями Михаил Ильич даст ответы хотя бы на часть вопросов. А он, словно почувствовав настроение Ярославы, заговорил сам:

— Смутные времена у нас в Балясне наступили, Ясенька. Грядут большие перемены. — Черёмуховая начинка опасно нависла шапкой над краем пирожка, но он не обратил на это внимания. — Юный Берзарин хочет потягаться с Вием за первенство и честь своего рода, поэтому Малюта Златович страшно зол. Уже закабалил четыре стрибожьих рода, а всё ему мало. Ещё и бедную Настеньку Столетову стращает, грозит Гибловский парк под аттракционы переделать и берзаринские сокровища присвоить. — Памятов покачал головой. — И о вашем горе со слушаниями насчёт ГЭС я знаю. Где это видано, чтобы ведуний с исконных владений попирали!

— Мы сдюжим, Михаил Ильич, — уверила его Ярослава. Ей стало неловко втягивать в разборки старого семаргла, но она чувствовала, что он на их стороне. Всегда был. — У мэня такой вопрос: что вы знаэтэ о голубой травэ, что поёт и ночью, и днём, что крушит жэлэзо и сталь? — Она произнесла это, и мурашки стадом маралов пробежали по телу. Было в сказанном что-то нездешнее, выходившее за грань её понимания.

— Голубая трава? — Михаил Ильич испытующе поглядел на Ярославу. — Это очень старая легенда, я встречал упоминание об этом растении лишь однажды. В енисейской «Легенде о воронах» рассказано в общих чертах о его свойствах, но конкретно указать на место произрастания я не могу. Вам лучше поговорить об этом с духами природы. Не с бывшими колдунами, а с творениями Матери-Земли, от которых потом произошли подии. Ты ведь помнишь о подиях, Ясенька? — строго поговорил он и продолжил: — Так вот, голубая трава. Как ты знаешь, по легенде она похожа на разрыв-траву, но я сильно сомневаюсь, что речь идёт об одном и том же растении. Всё же разрыв-трава и по сей день встречается в средней полосе Родины и найти её даже непосвящённый сможет. Впрочем, и толку от неё меньше: сейф она откроет, а вот беду не отведёт. Что же у вас такое случилось, что вы, ведуньи Карасукской республики, интересуетесь такой древней историей?

— Наша сэстра прокляла своэго возлюблэнного, и тэпэрь он ослэп, — пояснила Ярослава и вкратце пересказала ему болезненное становление Наташи хозяйкой Низкого кряжа. О том, что в Нехлюдовой течёт кровь ветрогонов, Ярослава решила пока благоразумно умолчать.

— Какая радостная весть среди стольких бед! Теперь есть надежда, что земля сможет пережить выпавшие ей невзгоды. Возвращение ведуний, что Столетовой, что Нехлюдовой так же удивительно, как воскрешение рода Берзариных! — воскликнул Михаил Ильич. Начинка всё-таки выпала из пирожка, и Ярослава незаметно приказала тёсам почистить белоснежную скатерть, пока увлечённый похвалами Памятов ничего не заметил.

— Но зачем так мучиться с поиском голубой травы? — перешёл на профессорский тон Михаил Ильич. — Если необходимо излечить кого-то от слепоты, наступившей в результате ведовского проклятия, то почти наверняка поможет алтайский источник Белой воды — Чаган-Узун. Дички говорят, что он насыщен ртутью, но на деле та вода течёт из глубин гор, в которых таятся дарующие здоровье яшма и малахит. Ещё Всеслав Бабогуров писал о целебных свойствах этого ключа с точки зрения колдовства. Эх, Всеслав, Всеслав, — на лицо Памятова набежала тень грусти, — ужасная смерть. Вот так и получается, что оба рода, произошедших от князя-ворона, прекратили своё существование.

— Оба рода? — нахмурилась Ярослава. Она вообще пришла за другим, но Михаил Ильич оседлал любимого конька: вымершие рода колдунов.

— Да. Бабогуровы и Малахитовы. Старшая ветвь прервалась после смерти Всеслава, а младшая — со скоропостижной гибелью Ефима Малахитова, Вия Карасукска, в шестьдесят первом году. К сожалению, единственный стрибог твоей, Ясенька, республики не оставил наследника.

«Или всё же оставил», — едва удержалась от комментария Ярослава и снова ощутила дрожь. По всему выходило, что Илья и Наташа, да и она сама — родственники. Вот уж точно не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь!

— Ну а что с голубой травой? — неожиданно влезла в монолог Памятова Инесса, возвращая его к искомой цели. — Нам же не только возлюбленного Наташи надо вылечить, но и беду ото всэх отвести! — Ярослава чувствовала волнение дочери и украдкой пожала её прохладные, совсем как у Генриха, пальцы. — К слову, — дочь наморщила лоб, — почему вы, Михаил Ильич, сказали, что голубая трава отведёт беду?

— Потому что она была создана богиней зимы и плодородия Мореной. — Памятов назидательно и торжественно поднял палец. — Голубая трава, что поёт и ночью, и днём, может разрушать даже крепкие путы и существует с незапамятных времен, когда мир был другим. А на поиски голубой травы может отправиться только замужняя женщина и взять она с собой должна оленье мясо, кумыс и смерть, как сказано в легенде.

— А срэзать голубую траву можно только золотым ножом, — кивнула Ярослава. — Чёртово золото! От нэго вэликая сила, но и большиэ бэды.

— Ты совершенно права, — отозвался Михаил Ильич. — Золото — сакральный, не побоюсь этого слова, любимый металл Чернобога. Эрлика, Хозяина Смерти, Гасящего, Кощея. В народах его называют по-разному, но суть у него одна.

— Выходит, золото дэржит Эрлика на Курьинской ГЭС. — Ярослава подалась вперёд. Чутьё подсказывало, что наступает если не момент истины, то что-то близкое, проливающее свет на происходящие в Карасукской республике дурные события. — Почэму?

— Во время великой войны детей Перуна и Матери-Земли, случившейся из-за завистницы-Макоши, Чернобог тоже сыграл свою немаловажную роль. В обмен на злато Княжества подий Алтын-тобрак — преемника изначальной шаманской Золотой Земли — он помогал небесным колдунам, обратившись в Великого Полоза. Да, Ясенька, Великий Полоз тоже Чернобог, недаром он в людских сказаниях связан с золотом. Как вы знаете из легенды о Княжне Дарии и Воеводе Белояре, та война завершилась гибелью Княжества подий и угасанием с последующим раздроблением Страны Городов — полулегендарной Калтысь. Сейчас на месте Алтын-тобрак находятся Карасукская республика и Переярский край с Гористым Алтаем, а бескрайние просторы Калтысь заняты тундрой Качурки. Неслучайно именно там нашли адамант, считавшийся мифом.

Памятов внимательно смотрел на мать и дочь Каргиных, оценивая, насколько хорошо они его поняли. Ярослава вновь почувствовала себя на защите или на экзамене, когда мягкий, но настойчивый и несгибаемый Михаил Ильич задавал много вопросов и давал ещё больше ответов, начиная говорить сам.

— Так вот, Чернобог… Его супруга Морена весьма разозлилась, узнав, какую цену потребовал Великий Полоз уже у Царя-шамана Калтысь за помощь, когда войско небесных колдунов во главе с легендарным Полководцем подошло к его земле. Помнишь же, что попросил Великий Полоз самое большое чудо Калтысь, а тем чудом оказалась младшая дочь Царя-шамана — единственное воплощение Морены в срединном мире, дитя-мора. В наказание Морена сковала своего супруга золотыми узами и отправила в срединный мир. Ещё одна размолвка божественных супругов, обернувшаяся бедой для смертных, — развёл руками Михаил Ильич. — Поэтому, Ясенька, нельзя воспринимать Чернобога, как абсолютное зло. Ты же умная девочка, все шаманы намного глубже видят миры, чем обычные колдуны и ведуньи. Вы считаете Эрлика таким же равноправным устроителем порядка, как и Ульгена. Они неразрывны, едины. Не будет смерти, замрёт жизнь. У него своя правда.

«Или наркозависимость», — усмехнулась про себя Ярослава, вспомнив ехидное и дерзкое замечание Айвазова. Быть может, он даже прав.

— Ясенька, я могу только пожелать вам удачи. — Михаил Ильич взял её руку в свою морщинистую ладонь и ободряюще пожал. — Попробуйте выйти на духов природы через губернатора Дорохова. Он хоть и нелюдимый, но мощный некромант-подия. И помни: разбирай легенды, как курган. Иногда они преподносят весьма неожиданные сюрпризы.

Глава 51. Наречённые

Торжественной регистрации не было. Очередь растянулась на полгода вперёд, да и обычная роспись состоялась так скоро благодаря молчаливому вмешательству Дорохова. Наташа робко сообщила ему, что Адам позвал её замуж, а она сама пойдёт за голубой травой во что бы то ни стало.

— Если вы решили, то так тому и быть. — Обсидиановые глаза Дорохова поглощали солнечный свет раннего утра.

Рассвет уже сошёл, уступив место яркому поднимающемуся солнцу, и Наташе чудилось, что она, наконец, начинает просыпаться. Словно лучи Хорза пробивались сквозь плотный занавес страхов и сомнений её жизни.

Наташа опустила взгляд и чуть дрогнувшей рукой разгладила складки на розовом платье с золотой вышивкой. Том самом, в котором встречала Новый год, ознаменовавший начало их с Адамом отношений. Оглядела себя в высокое зеркало и рассеянно скользнула ладонью по животу. Девять недель беременности, пусть и двойней, пока никак не отразились на фигуре, но Наташа пребывала в странном состоянии. Словно была не одна. Непонятно, с кем, но ощущала спокойствие, разлитое, тем не менее, напополам с лёгкой тревогой. А если что-то случится с детьми? Не безрассудно ли и безответственно она поступает, отправляясь в таком положении на таком хрупком сроке в горы, где неизвестно, какие опасности поджидают?

«Со мной будет Илья, ― Наташа поглядела на парня, сидевшего на скамейке рядом с Маргаритой Алексеевной и Евгением Николаевичем, ― он прогонит духов. Как тогда, на болоте».

Она не понимала, почему так надеялась на Илью, но чётко осознавала, что может во всём положиться на маму. При мысли об Ольге тоска и грызущая неловкость затопили душу. Наташе нужно было срочно выйти замуж, чтобы исполнить все пункты странницы, отправляющейся за голубой травой. Не было времени ждать родителей, хотя они порывались прилететь первым же рейсом, а Ярослава предлагала послать за ними оставшихся в тайге тёсов. Но Наташа чувствовала: эту свадьбу стоит сыграть вот так. Без свидетелей и почти без гостей. Потому что никто из сидевших в ожидании очереди Наташи и Адама перед кабинетом регистрации явно не горел желанием быть на этой свадьбе.

Наташа и сама не думала, что будет выходить замуж вот так. Быстро-быстро, словно сбежавшая или украденная невеста, да к тому же ещё и беременная. Свадьба «по залёту» всегда казалась ей чем-то неловким и едва ли не постыдным, поэтому сейчас, оказавшись в такой ситуации, она старалась ни на кого не смотреть. Особенно на Адама.

Он стоял чуть поодаль, уставившись невидящим взглядом в окно. В коридоре было душно и жарко, Наташа слышала неспокойное дыхание Адама, чувствовала, как колотится его сердце. Спина под белоснежной рубашкой была напряжена, руки, засунутые в карманы летних брюк, сжаты в кулаки. Капелька пота стекала по коротко подстриженному виску на щёку, навевая странные мысли о слезах и золоте.

Наташа вздохнула и переложила маленький букет розовых и белых роз с золотым напылением в правую руку: левая уже стала невозможно мокрой. Цветы ей принесла Маргарита Алексеевна. Наташа вообще не хотела ни букета, ничего. Просто отправиться за голубой травой, вернуть зрение Адаму и защитить свою семью, своих нерождённых детей от Яхонтова. И готова была заплатить за это любую цену. Пообещать богам всё, что им будет угодно.

Даже не порыв, а осадок стылого ветра прошёлся по ногам, смешавшись с жаром портала. Выкрашенная пастельной краской стена зарябила, раздалась, засияла отблесками голубого света, и из надорванного пространства вышел Павел Дорохов. Оправил манжеты с золотыми запонками, украшенными гербом Балясны, и кивнул Адаму, резко повернувшемуся к нему. Наташа мысленно поблагодарила Небо, что пара обычных людей перед ними уже в кабинете, а следом очереди нет. А на камеры навела морок Ярослава Ростиславовна.

― Поздравляю, Адам Евгеньевич, ― спокойно и сухо произнёс Дорохов, протягивая Адаму руку. Тот успел протянуть ладонь в ответ, пока портал не закрылся. Наташа вздрогнула: эти мгновения просветления, когда Адам видел тёмную силу чародейского мира, навевали на неё едва ли не первобытный ужас.

― Мам, я думала, он вообще ничего не видит! ― шепнула Инесса.

― Сказано жэ было: «То, что надобно, видэть нэ будэтэ, а то, что нэ надобно ― да!» ― отозвалась Ярослава Ростиславовна. ― Вот и видит тэпэрь силу нижнэго мира.

Каргины, по словам Инессы, прилетели в полном шаманском облачении, но для церемонии оделись по-человечески: простые платья, но с этническим орнаментом. Даже неугомонная Инесса смотрелась в нём хорошо, посвоевольничав только в том, что надела поверх платья драную и перепачканную в краске джинсовую куртку. В густых волосах Каргиных ― чёрных и русых ― путался солнечный свет, и они обе казались настоящими шаманками, пусть младшая и не владела силой.

Наташа глянула на Илью. Того, видимо, уговорила одеться прилично Маргарита Алексеевна. За август, пока Наташа не видела парня, его волосы стали ещё гуще и длиннее. Вздохнув, она тронула свои короткие завитые светло-русые локоны. Да уж, маловато шаманской силы будет в таких волосах.

― Наташенька. ― Адам подошёл к ней и коснулся кончиками пальцев её руки. ― Всё хорошо? Ты дрожишь. ― Он провёл ладонью по её предплечью, поднялся выше и чуть сжал плечо. Только сейчас Наташа поняла, что её всю колотит, и постаралась взять себя в руки. Для детей это вредно, она должна держаться.

― Нормально. ― Наташа провела по волосам Адама, коснулась гладко выбритой щеки. Боже-Стрибоже, как жутко ей было брить его именно в этот раз! ― Ты как?

― За меня не переживай. ― Он постарался улыбнуться, но вышло скверно. ― Я не так представлял себе нашу свадьбу. Не так. ― Адам опустил голову, взял Наташу за руку и поцеловал её пальцы. ― Как будто не по любви женимся, а потому что надо.

― Не всё бывает так, как мы хотим. ― Наташа обхватила ладонями лицо Адама и заглянула в его белёсые глаза, в радужке которых ей на миг померещился голубоватый огонёк нижнего мира. ― Не сохранили землю и теперь платим.

В этот момент подошла их очередь на регистрацию, и Наташа, сглотнув комок, подкативший к горлу, подала руку Адаму. Она вела его по узкому коридору, ощущая за спиной источавшую восточные благовония силу Дорохова, переливчатый заповедный напев Шорской Гории и молчаливую поддержку Маргариты Алексеевны. Обернувшись, Наташа глянула на Евгения Николаевича и Илью, шедших позади всех следом за Громовой. Почудилось, что они одинаковые: в чёрно-синих оттенках, мрачные и навевающие смерть. Наташа передёрнула плечами и сосредоточилась на Адаме. Ей предстоит взять с собой смерть. И она уже выбрала Илью.

Церемония, причитающиеся слова, улыбка сотрудницы ЗАГСа казались самыми печальными на свете. Наташа не чувствовала волнения и радости, не могла выдавить даже кривую ухмылку. Её всю словно сковал невидимый лёд, тянущее чувство тревоги разлилось в груди. Мгновение и на мережке вспыхнуло ни с того, ни с сего:

― Хозяйка за порог ― тать[81] в дом.

Наташа едва сдержалась, чтобы не пуститься в прокручивание мысли по кругу. Она и так прослушала половину торжественных слов. Ища поддержки, Наташа поглядела на Ярославу Ростиславовну. Та на миг прикрыла узкие чёрные глаза и качнула головой, так, что в длинных косах зашуршали перья и застучали бусины на кожаных шнурках. Еле выдохнув, Наташа поняла, что они с Адамом уже должны обменяться кольцами.

Золотой ободок с изумрудами, так похожими на глаза бабы Даши, скользнул на палец, как влитой. Наташе было немного стыдно надевать Адаму простое обручальное кольцо без изысков, но он сам не захотел себе ничего больше. Сказал, что не заслужил. И, как бы ни было больно, в глубине души Наташа была с ним согласна.

― Люблю тебя, ― тихо произнёс Адам, отвернувшись ото всех и потянув Наташу за собой. ― Возьми. ― Он протянул ей большой букет белых и розовых лилий, благоухавший до этого на столе регистратора. Упругие бутоны едва начали раскрываться, а нежные, но крепкие лепестки под пальцами дышали жизнью. ― Не хотел я тебя обременять, как же не хотел…

― Не сейчас. ― Наташа обняла Адама, не желая слушать то, что он повторял не раз. ― Хотел бы ― бросил. Не хотела бы я с тобой быть ― ушла бы. А я здесь. Не ради, а вопреки. ― Она стёрла скупые слёзы, выкатившиеся из уголков глаз Адама, и поцеловала его, прижимая к груди букет. Затем Наташа вывела Адама из здания ЗАГСа, гости пошли следом караваном.

― Я поздравляю вас, Наталья, Адам Евгеньевич. ― Губы Дорохова надломились сухой официальной улыбкой, обсидиановые глаза ничего не выражали, но Наташа чувствовала, как от него волнами исходили сочувствие и поддержка. ― Семья ― это всё, что у нас есть. Потеряете семью — лишитесь всего, и вам останется только обратиться в пепел. И, раз вы твёрдо намерены идти за голубой травой, примите от меня этот скромный дар. ― Павел Константинович сунул руку за пазуху и извлёк на свет охотничий нож в потёртых ножнах. Повернул его рукоятью к Наташе и обнажил потускневшее от времени лезвие с золотой сердцевиной, поймавшей лучи утреннего солнца.

Наташа на самой границе восприятия услышала, как ахнула Маргарита Алексеевна, и ругнулась на шорском Ярослава Ростиславовна. Быстро обернулась и увидела, как Громова уставилась на нож, беззвучно шевеля губами. Подняла взгляд и встретилась с глазами Дорохова, который только кивнул. Каргина же осталась невозмутимой, точно степной менгир.

― Этот нож залит слоем стали, внутри у него золото. Едва коснётесь голубой травы, сталь разлетится вдребезги, и вы сможете срезать растение. ― Дорохов удивительно бережно вернул лезвие в ножны и вложил нож в руку Наташи. ― Так и железные башмаки не понадобятся.

― С-спасибо, ― едва выдавила Наташа, а Дорохова уже и след простыл, только на стене обозначилась голубоватая рябь с золотой пылью, которую унёс ветер.

Наташу обнимала Маргарита Алексеевна, хлопала по плечу Инесса, даже Илья буркнул пару ободрительных слов. И только садясь в «мерс» Наташа поняла, что Ярослава Ростиславовна исчезла вместе с Дороховым.

* * *

— Ярослава Ростиславовна, — без приветствия и обиняков начал Дорохов, едва портал закрылся, оставив некроманта и шаманку в просторной гостиной загородного особняка. — Скажу прямо: ситуация сложнейшая, но не безвыходная.

Ярослава кивнула и приняла из его рук бокал сухого вина. Дорохов очень чётко и громко подумал приглашение на встречу тет-а-тет, и Ярослава не могла отказаться. На разговор с некромантом она рассчитывала. Опасаться его стоило, но и встретиться не помешает, раз Матушка-Земля позволила.

― Давайтэ только быстро. Мнэ эщё дэтэй собирать в горы, ― произнесла она, присаживаясь на диван. Очень хотелось расположиться на ковре, поджав ноги, но Дорохов такого обращения с дорогой вещью явно не оценит.

― Почему сами не идёте? ― Некромант вперил в неё непроницаемый взгляд, и Ярослава оценила, как он закрылся в собственных мыслях. Прочитать его на мережке было трудно, когда Дорохов этого не хотел.

― Мнэ в горы нэльзя, духи нэ пустят, ― покачала головой Ярослава и отпила вино. ― Вкусноэ. Мой дэд по матэри был тэлэнгитом, а им в горы Алтая путь заказан. Кому нужны прогнэванныэ духи?

― Никому, ― согласился Дорохов. ― Тогда я вас не задержу. Вы ведь в курсе, что у Мала договор с Гасящим, записанный на чёрной косточке? ― Ярослава вновь кивнула. ― Отлично. Будьте осторожны, Ярослава Ростиславовна. Мал много интересовался чёрными косточками, совсем как его покойный отец Злат Путятич. Но косточку он всё же сделал. И я не уверен, что Мал пообещал Гасящему только золотой прииск на Карасу.

― Что вы имеетэ в виду? ― Ярослава подалась вперёд, едва не пролив вино. Видит Ульген, Дорохов пугал, но чувствовалось, что он на их стороне. И ещё этот золотой нож… Точно близнец того, который ей подарил отец. Откуда он у Дорохова?..

― При заключении сделки с Гасящим оставляют залог: золото или истинную любовь. ― Дорохов внимательно посмотрел на Ярославу. ― Злату Путятичу в своё время это не удалось. Как я понял со слов Мала, его отец пообещал Гасящему наследника. Но вот проблема: Яхонтовы не близки со своими сыновьями. Совсем. Хорошо, если не ненавидят.

― Вряд ли сын был так дорог Злату Яхонтову, чтобы заложить эго Эрлику, ― с сомнением отозвалась Ярослава.

Она смотрела трансляцию похорон Влада Скопидомова, облетевшую центральное телевидение прямым эфиром. Обставлено всё было пышно, пошло и некрасиво, словно погребали стереотипного цыганского барона. Яхонтов сдержанно убивался перед гостями и напоказ поцеловал сына перед тем, как гроб закрыли. Массивный позолоченный гроб упрятали в фамильный склеп и запечатали заклятиями. Поэтому Ярослава была уверена: сына Яхонтов ненавидел. Взаимно.

«Кого же ты мог любить, Малюта Яхонтов…» ― Ярослава глотнула вина и едва не закашлялась. На мережке всплыл разговор с Наташей, когда та засобиралась за голубой травой, а Ярослава тихонечко подглядела её воспоминания о просмотренной записи, где Яхонтов и Адам предстали в недвусмысленной ситуации.

― Только нэ это! ― вслух воскликнула Ярослава.

― Всё возможно. ― Дорохов понял её без комментариев и мережки. Вот ведь жук навозный! Скарабей египетский!

«Как бы Яхонтов не подумал заложить Эрлику Адама. ― Ярослава залпом осушила бокал и призвала тёсов. ― Я его не люблю, но смерти не желаю. В случае чего придётся спасать».

Глава 52. Обречённая

Сентябрь, 2021 год, Подбалясненская область

Наташа узнала бы её, даже если бы не видела на мережке в особняке Дорохова, а Маргарита Алексеевна не предупредила бы, к кому они едут. Наташа просто стояла, застыв в сенях, и смотрела на статную красивую женщину, работавшую на обгорелой прялке, в чьих волосах путалось заходящее солнце, а в глазах плескались золото и зелень.

Тайга дышала жизнью, а на вишнёвых деревьях во дворе её дома выводили прекрасные и печальные трели задержавшиеся соловьи. Наташа смотрела на ту, что была сердцем не только стационара «Тайга», но и всего Подбалясненского заказника, и чувствовала в земной сестре отголоски могущества ушедшего рода ведуний. Словно Тайга делилась с ними своей силой. Всё же, все они ― ведуньи, подии и духи природы ― были детьми Матери-Земли.

― А я тебя знаю! ― хрипло, точно была простужена, воскликнула Тайга, отвлекаясь от льняной нити, вившейся в ловких длинных пальцах. ― Ты ― Наташа Нехлюдова. Ты красиво пела. ― Она качнула головой, и волосы цвета гречишного мёда рассыпались по плечам, заструились ручьём по прямой спине. ― А ещё всегда была печальна. Приходила ко мне в грусти. Или я забываюсь, путаю тебя с другой девушкой? Помнится, у неё тоже были светло-русые волосы и зелёные глаза. Ей подошли мои медные серьги. Нет у тебя таких?

― Н-нет, ― только и смогла выдавить Наташа, придавленная и одновременно окрылённая осознанием. Она поняла, кто перед ней. Ещё до слов Тайги о медных серьгах. ― Вы ― дух леса из «Легенды о воронах»! ― Она не сумела сдержать благоговейного вздоха.

― Да, это я. Теперь понятно, откуда я тебя знаю. ― Тайга встала из-за прялки, подошла к Наташе и заглянула ей в глаза. Смесь ароматов трав и земли, мокрых камней и студёной воды окутали Наташу, а когда Тайга коснулась её скулы ладонью, звенящая птичьими трелями нерастраченная сила земли хлынула в жилы, ободряя и закаляя. ― И вновь, как и встарь, ты идёшь за голубой травой, что крушит железо и сталь. Обречённая. Знаешь, что надо взять с собой?

― Мясо, кумыс и смерть, ― произнесла Наташа. ― А ещё золотой нож, покрытый сталью.

― Нож ей подарили, ― вклинилась в разговор Маргарита Алексеевна. Она казалась Наташе удивительно спокойной. Принявшей реальность и не роптавшей на судьбу. Наверное, будь Наташа воплощённой райской птицей, она бы тоже не переживала. ― Наташа, покажи его Тайге.

― Некромантово оружие. Знаю его. У вороньей княгини такой был. ― Обветренные губы Тайги искривились в горькой усмешке, когда она увидела на ладони Наташи нож, подаренный Дороховым.

— А разве нож ей дали не вы? — удивилась Наташа.

— Легенды многое приукрашивают, — покачала головой Тайга. — Я никогда не хранила золото. Всё отдавала Гасящему. А нож княгине подарил её отец. ― Она снова поглядела на Наташу, точно стараясь что-то припомнить. ― В тебе течёт кровь заклинателя мертвецов Дараха. И хоть он был предателем, я тебе помогу. Не ценят нынче шаманов и подий с ведуньями. Мою Леську сгубили и дочку её…

Наташа поёжилась. Не многовато ли собралось смерти в их компании? Мама с даром медленной гибели от холода, Евгений Николаевич, оказавшийся Гамаюном, Илья, убивающий цветы, и она сама. Бедный Адам, выпало же ему такое, точно он тоже был замешан в делах давно минувших дней.

― Где мне найти голубую траву? ― Наташа собрала волю в кулак. Потом поглядит на духа леса и пострадает. Сейчас главное — защитить свою семью.

― Голубая трава росла на моей памяти у Озера горных духов, ― отозвалась Тайга. Золото в её глазах засияло ярче солнца, словно она вспомнила о тёплых деньках прошлого. ― Это ― старое растение духов природы, которое мы создали вместе с Мореной. Голубая трава была её любимым творением, она посвятила её своему божественному супругу ― Чернобогу. Как же она его любила! Трава ведь голубая потому, что его вечный спутник ― беспощадное голубое сияние. ― Тайга в упор поглядела на Наташу. ― Помни, что Гасящий никому не служит и тушит только нужные свечи. А Зажигающий, как Бог Солнца, даёт пламя новым. Так что всё идёт по плану. Не бойся. Однажды ты уже нашла голубую траву.

Наташа смотрела на ушедшую в воспоминания Тайгу, не в силах сказать ни слова. Ощущение бесконечной монументальной древности окутывало, точно ей довелось прикоснуться к вышедшим на поверхность слоям окаменелостей. Такое же чувство накатило на неё в краеведческом музее Карасукска, когда там впервые выставили кордолиты ― останки древних древовидных папоротников. Наташа тогда просто стояла и не могла оторвать взгляд от тяжёлых тёмно-серых стволов, не в силах осознать, сколько веков прошли эти растения, чтобы на них теперь могла посмотреть старшеклассница-Нехлюдова.

Они быстро собрались в дорогу, оставив загрустившую Тайгу с Лешим. Наташе не давали покоя оговорки насчёт легенд. О чём ещё Тайга умолчала?

Грело душу, что в Карасукске её будет ждать мама. А ещё немного пугало, что до пункта назначения ― до самого Алтая — они полетят на тёсах Ярославы Ростиславовны. Каргина и слышать не желала о том, чтобы садиться в самолёт. Говорила, что духи, если надо будет, отобьются от порабощённых Яхонтовым ветрогонов, а вот «железная птица» с ними не сладит.

Наташа не смогла долго прощаться с Адамом. Вообще не сумела этого сделать, только обняла крепко-крепко, будто в последний раз, и тихонько притворила за собой дверь квартиры, впервые порадовавшись, что к Адаму придёт Алёнка, пока Наташи не будет. Дочь сумеет за ним присмотреть.

Безотчётно, но Наташа надеялась, что доля Самохваловской крови поможет Алёнке в случае чего противостоять Вию. Хотя искренне надеялась, что они обернутся быстро, и скоро вся их маленькая семья будет в безопасности.

Мрачный Илья поглядывал на не менее мрачных тёсов, тоскливо взиравших на него из-за спины Ярославы Ростиславовны. Наташа чувствовала, что духам не нравился Илья, и в чём-то была с ними согласна. Сейчас от закинувшего за спину рюкзак Ильи веяло густым неприятием происходящего, но в его глазах Наташа видела азарт. Илья радовался возможности проявить себя, пусть и не горел желанием выручать Адама. А, может, рассчитывал с помощью голубой травы отплатить Яхонтову за смерть родителей. Или с Кощеем разобраться. А лук в чехле на плече только подтверждал серьёзность намерений Ильи.

― Лэтитэ как на крыльях, ― глухо произнесла Ярослава Ростиславовна. Наташа чувствовала, как Каргина волнуется и жалеет, что не сможет пойти с ними. ― Подбэрёте Ольгу в Карасукскэ и прямиком на Алтай. Тёсы знают дорогу, нэ заблудитэсь. ― Она отступила, а Наташа с лёгким страхом и гулко бьющимся сердцем покосилась на тёсов, похожих на кабанов. И вот на них им предстояло лететь?

Илья, ещё раз проверив рюкзак, запрыгнул на спину ближайшего тёса, а Наташа, никогда не любившая и не умевшая ездить верхом, оседлала другого кабана, с ужасом вцепившись в жёсткую щетину на загривке духа. Ярослава Ростиславовна обещала, что тёсы будут лететь невысоко и аккуратно, но Наташе всё равно было жутко. От всего.

Миг, и они взмыли в небо. На секунду Наташе показалось, что она распалась потоками ветра, как во сне. Расправила невидимые воздушные крылья и унеслась в закатную синеву, пронизанную золотыми лучами заходящего солнца. Ни земли не осталось, ничего[82], только вечное небо, данное стрибогам. Быть может, и Наташа, и её сын когда-то научатся летать.

Наташа замерла на спине тёса, обкатывая и переживая новую мысль. Сын. Дочка. Двое детей, новые люди, которых она всеми правдами и неправдами приведёт в этот мир. От крови ветра и золотой земли Карасукской республики. Дети Адама.

Она вдруг поняла, что всё время думала о детях, будто они только её. И ничьи больше. Но ведь у них ещё есть отец, который отчего-то упорно не мог встроиться в картину мира. Наташа только сегодня утром вышла замуж за Адама и сгорала от стыда, потому что не понимала, что чувствует по этому поводу. И боялась, что не ощущала ничего. Странная пустота поселилась в душе, будто Наташа в очередной раз застыла на распутье, ещё не зная, какую дорогу выбрать. Совсем как витязь на картине, все дороги которого так или иначе вели к страданиям.

Быть может, она пока не в силах думать об Адаме, как о муже и отце её детей из-за ведовской и колдовской крови? Ярослава Ростиславовна ведь говорила, что ведуньи особо не распространяются о том, от кого зачали детей, да и у главы колдовского рода мать наследника не играла особой роли. А ведь Наташа сейчас, выходит, глава рода Малахитовых. Вот только символа силы у неё нет.

Наташа не считала, сколько они летели, умиротворённая ощущением ветра в крыльях. Знала только, что солнце успело встать. И неуклонно клонилось к закату вместе с пересечёнными часовыми поясами. Илья молчал всю дорогу, уставившись прямо перед собой. Должно быть, думал, каково это ― летать самому. Наташа слышала, что он из рук вон плохой стрибог, что это у его рода в крови. Интересно, а мама тоже печалилась, что ей не досталась сила ветра?

― Ты бы хотела уметь летать? ― задумчиво спросила Наташа, когда они подобрали Ольгу на окраине Карасукска и снова взмыли в темнеющее небо.

― Быть может в следующей жизни, ― отозвалась мама. Собранная и подтянутая, в новом походном костюме, с рюкзаком и снаряжением, Ольга сидела на тёсе спокойная и гордая, а кабан косился на неё выпученным глазом, боялся, но даже бормотать не смел, не то что открыто роптать. ― Я ведь помесная от колдовского рода и Нехлюдовского.

― А я? ― Наташа обернулась к маме. ― Я ведь колдовского рода? Это можно как-то определить?

― Полагаю, что тоже, раз тебе снится полёт. А вообще ты шаманка и можешь всё, ― произнесла мама. ― Я же ― мора, мы, как и чернобоги с хорзами, не чувствуем силу других чародеев. У нас вообще очень ограниченный набор способностей.

― И каких же? ― Ярослава Ростиславовна ничего толком не говорила о шаманах шаманов, а Наташе было любопытно, что могут такие редкие и могущественные колдуны.

― Убивать своей силой: прикосновением или проклятием. Кабалить духов без торга и оплаты. Неуязвимость для всего земного оружия. Но это только для чернобогов. Я, как мора, умею восстанавливаться. Убить чернобога может только другой чернобог. Наверное, мора тоже может нанести какой-то вред такому шаману шаманов. Как и он — море. Или она себе подобной, что невозможно, ведь второй моры на свете нет. Я бы почувствовала. Такие колдуны чуют друг друга.

— А хорзы что могут? — Всё крутилось вокруг чернобогов и мор, а вот загадочные воплощения Солнцебога оставались для Наташи тайной.

— Исцелять любые раны и болезни. И они тоже неуязвимы, как чернобоги. В городе шаманов был хорз, он мне зуб с пульпитом удалил. Обычные-то инструменты меня не берут. Меня только поломать можно, а кровь пустить — нет. На лыжах ведь я ногу сломала. ― Ольга говорила, а Наташа заметила, как Илья навострил уши и как бы невзначай подлетел ближе. Ему-то на кой информация про шамана шаманов?

Но долго думать о заинтересованности Ильи не вышло: впереди сквозь разрывы облаков замаячили величественные горы Алтая. Переходящие друг в друга гряды, сперва невысокие, но с каждым мгновением вздымающиеся всё круче и круче. Покрытые сверкающими шапками ледников и сочными альпийскими лугами вперемешку с каменистыми осыпями, хребты змеились и извивались, точно навеки застывшие каменные змеи. Тёсы знали дорогу, но и Наташа помнила, что Озеро горных духов находится на Курайском хребте. И молила небо, чтобы тёсы доставили их по адресу.

На мгновение в душу закрался страх: а то ли озеро имела в виду Тайга? Ведь это для туристов ледниковое озеро с бирюзовой водой в распадке называли Озером горных духов. А какое было настоящим пристанищем горных духов? Тем самым, у которого росла голубая трава.

Наташа постаралась отодвинуть страшную мысль и сосредоточиться на том, чтобы удержаться на начавшем снижаться тёсе. Посадка оказалась мягкой, несмотря на то, что сели они прямиком на валуны, засыпавшие лилейный луг у подножия горы.

― Почему не прямиком к озеру? ― выдохнул Илья, спрыгивая с кабана и озираясь.

― Местные духи не пустят Ясиных, ― сообщила Ольга, проверяя крепления и доставая из рюкзака складные трекинговые палки. ― А я, если выпущу силу, распугаю и заморожу всех, наших в том числе. Пусть пасутся пока здесь.

Наташа кивнула и уже хотела начать подъём, как вдруг в кармане походной куртки завибрировал телефон. Тут же окатило страхом, точно холодной водой. Звонила Громова.

― Яхонтов похитил Адама, ― вместо приветствия отрывисто произнесла Маргарита Алексеевна. На заднем фоне громко рыдала Алёнка. ― Алёна была с отцом, и Малюта велел ей передать всем привет. И сообщить, что Алёна ― следующая в очереди на посох ведьмы Самохваловой. А Адам побудет у Яхонтова, пока ты ходишь за голубой травой. Ею его и выкупишь.

Глава 53. Чудь белоглазая

Сентябрь, 2021 год, Алтай

Наташа плотней закуталась в тёплую альпинистскую куртку и шмыгнула носом. Обложенный камнями костёр тихо потрескивал, рассыпая огненные искры в усеянном звёздами горном небе. Прозрачный воздух открывал обманчиво близкие виды на ледники Актру, где когда-то встретила чёрного альпиниста Маргарита Алексеевна.

Наташа боялась спать. Как только она отворачивалась от костра, холодок страха заползал под кожу стеблями эхиноцистиса. Даром что она оказалась дальней роднёй некромантов.

«Адама похитили, ― билась птицей в сети одна и та же мысль. ― Как только я уехала, Яхонтов тут же умыкнул его. Вот вам и «тать в дом»».

После звонка Громовой Наташа порывалась лететь обратно, но мама и Илья безжалостно напомнили: они пришли за голубой травой. Без неё всё напрасно. И лезть в темноте в гору, а затем спускаться по ненадёжной сыпухе, как сперва хотела Наташа, безрассудно. Поэтому приходилось крутиться на наваленном кучей лиственничном лапнике и считать мгновения до рассвета.

― Жаль, что мы не сможем пойти со стороны ретранслятора, ― нарушила молчание Ольга. ― Там тропинка была почти туристическая и идти меньше. Но горным духам надоело, что все, кому ни попадя, шастают к Озеру. А ещё местные теленгиты традиции забывать стали, в горы ходить проводниками… Словом, после обвала дорогу заблокировало. — Она сидела, прямая и спокойная, глядя в костёр, а в её льдистых глазах танцевали отсветы пламени. Илья распустил ставшие за лето ещё более длинными волосы, чтобы согреть уши, и тоже смотрел на огонь. ― Доча, попробуй поспать.

― Боюсь, ― жалобно отозвалась Наташа. ― Вдруг что-то случится…

― И чем ты поможешь? ― глухо произнёс Илья. ― Если придут горные келе, я сумею нас защитить.

― Интересно, как? ― Ольга повернулась к Илье. Взгляд чёрных глаз встретился со светло-голубыми, почти белыми, и на миг Наташе почудилось, что эти двое составляют единое целое. ― Пусть ты и ветрогон, но алтайскую чудь белоглазую закабалить ох как трудно, это тебе не строптивые колдуны, не передавшие силу.

― Кого? ― Илья насторожился и подался вперёд. ― Чудь? Никогда о такой не слышал. Кто они? ― Он старался говорить спокойно, но Наташа слышала жадное любопытство в его голосе.

― По поверьям старых шаманов, землю на месте нынешнего Алтая в давние времена населяли подии — порождения Земли, созданные из духов природы, — отчеканила, словно лекцию, мама. — Эти подии вступили в войну с небесными колдунами после разлада Неба и Земли и проиграли. Предводитель подий Княжич Дарах после гибели своей сестры Княжны Дарии сдался Полководцу маний, имя которого ныне помнит разве что Тайга. Дарах уговорил оставшихся подий сложить оружие. Покровительница Полководца Макошь пощадила тех, кто сдался. А тех, кто остался верен старым порядкам и отказался покориться, прокляла. Обрекла на ужасную судьбу: жить, не зная смерти. Годы в срединном мире истончили тех подий. Чудь истлела заживо, от них остались только тени прежних колдунов. Но и сейчас, через тысячи лет, они сильны. Ушло их время, мир изменился, а чудь белоглазая так и ходит неприкаянная между скал. Они и себя уже не помнят.

— Я только сейчас въехал, что Алтай переводится как «золото», — отозвался Илья. В его волосах путались тени и отстветы пламени. Резкие контуры татуировок выглядывали из-за ворота куртки, и Наташе мерещилось в неверном свете костра, что такие же знаки покрывают и лицо Ильи. — А вообще интересная история, как можно пострадать за верность. Я вот тоже могу рассказать легенду, — неожиданно поделился он, испытующе взглянув на Ольгу. Наташа так и видела, как Илью тянет к её матери, точно он уловил нечто знакомое в ней. Но что?

— Какую же? — Ольга сдержанно, но доброжелательно улыбнулась Илье. — Я не знакома с эрским фольклором.

— Старая легенда о девочке-зиме и Царе-шамане, — произнёс Илья. — Я этим августом на Качурку ездил. Мне её дед Енгух из соседнего стойбища рассказал. Который мне в детстве защитные знаки набил. Хороший человек, могучий целитель. Никогда не охотился и не воевал, но в стойбище его почитали за дар врачевания, кормили и защищали. Сам он всегда был добр и безобиден. Никакая хворь его не брала. Один из немногих соплеменников, кто не чурался меня.

Наташа навострила уши. Легенды в последнее время приносили больше пользы, чем современные знания. Илья же покрутил большой головой и начал рассказ негромким, выразительным гортанным голосом:

— Давным-давно, в незапамятные времена на севере, в тех местах, где ныне лежат подземные льды, простирала владения прекрасная страна. Реки там изобиловали рыбой, травы круглый год наливались цветами, земля хранила неисчислимые запасы прочной и лёгкой неодолимой руды, и люди ездили на больших зверях, от которых ныне находят лишь скупые кости. Звалась та земля Калтысь-эква, и слава о ней доходила до южных морей. Населяли великую землю не просто люди и не колдуны с ведуньями, а шаманы. Все в ней были шаманами, кто-то большим камом, кто-то меньшим, а правил страной сильный, решительный и благородный человек. У него была семья: жена, сын и две дочери. Старшая уродилась смешливой и горячей, как летний мёд, а младшая — колкой, умной и белой, будто слепленной из снега. Это была редкость и большое чудо, ведь в те времена снег выпадал в стране нечасто. Отец одинаково любил всех своих детей, но младшая дочь пугала его: ни клинок, ни камень, ни зверь не могли причинить вреда снежной девочке. Но и шаманский дар в ней проявлялся слабее, чем в матери и сестре. Жили они хорошо и дружно, да только вот пришла на благословенные земли жестокая война с юга. Откуда и кто развязал её, правители толком не знали, но захватчики хотели завладеть их могуществом и посеять распрю.

«Разлад Неба и Земли». ― Наташа зачарованно слушала Илью и точно наяву видела перед собой стойбища на тысячи яранг, стада благородных оленей, перетекавших, точно реки, и белоснежную девочку, чей образ шептал: «Мора».

А Илья всё говорил:

— Царь земли Калтысь отправил войска, чтобы сражаться со вторженцами, но мощь тех оказалась усилена уже завоёванными народами к югу от великой страны. — Алтын-тобрак, Княжество подий, поняла Наташа. — Силы армии слабели, завоеватели почти забрали страну в гибельное кольцо, и царь пребывал в отчаянии, не зная, как спасти то, что ему дорого.

Шаманы его камлали, выспрашивая богов, что случилось с миром, и отчего огонь и смерть охватили человечество. И боги молчали… Меж тем, у захватчиков появилась новая мощь — они призвали самого страшного келе на свете, огромного, как горы и смертоносного, как ледяная стужа. Тогда Царь-шаман понял, что терять уже нечего, и решил обратиться к тому, к кому никогда никто доселе не обращался с мольбой — к самому Хозяину Смерти, Куль-Отыру. Камлал он долго, но отозвался единственный страшный бог. — У Наташи мурашки пробежали по телу, стоило вспомнить объятую голубым пламенем «Курью». — Бог снизошел до смертного и поведал, что распря на земле стала отголоском небесной распри.

― Земля и Небо больше не союзны, — сказал Хозяин Смерти, — и те, кто стремится завоевать вас, всего лишь несут новые законы и порядки.

Опечалился царь, так как не хотел этих новых порядков на своей земле. И воззвал к единственному, кто откликнулся:

― Ты Хозяин Смерти! Помоги отвести беду от моей Калтысь! Помоги нам сохраниться, сберечься от пагубных веяний!

Задумался страшный бог и после сказал:

― Я могу спасти твои устои на земле восточнее больших гор и севернее степей. Но за это ты пожертвуешь мне самое великое чудо на твоей земле, свою самую великую любовь.

Царь долго вспоминал, что же в его владениях самое чудесное, и чудеснее собственной младшей дочери ничего не придумал, никого он не любил сильнее, чем её. Царь-шаман был согласен на любые условия, чтобы спасти народ Калтысь, и решился на жертвоприношение. Но его прекрасная снежная дочь родилась неуязвимой, и Царь-шаман спросил Хозяина Смерти:

― Как же я принесу её в жертву тебе, если ни нож, ни стрела, ни камень не способны остановить её сердце?

― Я помогу тебе и с этим, — отвечал бог. — Ты обретёшь власть над всеми жизнями, если сам станешь моим проводником среди живых. У вас, людей, в почёте все боги, кроме меня. Это пора исправить.

Царь встревожился. Как можно нести смерть, как можно поклоняться смерти? Но спасение земли для него стало важнее. И он согласился.

Когда правитель земли вышел из камлания, силы врага надвинулись на границы его владений, чёрные вихри вились над родным домом. Он был честным и не мог не рассказать своей семье о печальной судьбе младшей, самой чудесной и любимой дочери. Маленькая девочка, белая, как снег, выслушала отца спокойно и безропотно приняла свою участь.

― Отец, — сказала она. — Если моя смерть отвадит беду от нашей земли, я согласна.

Горько заплакал великий шаман с силой смерти в своих руках, потому что он всё ещё был отцом и любил свою семью. Но старшая дочь, сама вошедшая в возраст шаманов, сказала отцу:

― Ни одно зло не царит вечно. Ни одна печаль не бывает постоянной. Всё в мире оборачивается и возвращается к началу. Когда распря богов иссякнет, сестра вернётся к нам, и мы снова будем вместе.

С таким утешением отец не взял ножа, не пустил стрелу в своё дитя, но крепко сжал её в объятьях, и дух белой девочки улетел к Хозяину Смерти. Тотчас злые силы начали отступать и вскоре оставили землю. А волосы жены и старшей дочери Царя-шамана вдруг стали светлеть и обрели оттенок золота — как поняли старшие, то был прощальный подарок снежной дочери, память о нерушимости родственных уз.

Младшую дочь похоронили с почестями, и где-то на земле Калтысь она покоится поныне. Отец же, не в силах выносить боль утраты и вину от содеянного, покинул свою землю и ушёл странствовать, чтобы вершить справедливость силой, данной ему Хозяином Смерти. Сын его быстрокрылый ушёл с ним, так как законы мира изменились, и кому-то нужно было свершить присягу новым порядкам.

Царствовать над благословенной Калтысь остались мать и старшая дочь, шаманки с золотыми волосами, Сорни-эква. Говорят, отголоски этой легенды слышны и поныне, уже после того, как дивное царство, отмоленное смертью ребёнка, затянулось льдами. И безутешный отец всё ещё бродит по миру, пытаясь заново обрести свою семью. Вот.

Илья вздохнул, выудил из-за пазухи фляжку с коньяком и основательно приложился к ней. Ольга ничего не сказала, Наташа тоже промолчала, обдумывая услышанное.

По всему выходило, что быстрокрылый сын, ушедший с отцом, был тем самым князем-вороном из Золотого сказа Енисея. Получается, что Наташа и Ольга ― потомки Царя-шамана Калтысь ― ныне Качурки, а значит, мама не случайно мора… Вот только воплотилась она в младшей ветви древнего рода, у потомков малахитового сына. Где же сейчас ходит наследник агатового ворона? Вокруг Наташи, куда ни глянь, находились вещие птицы: Илья говорил, что его отец был вороном, Ярослава Ростиславовна в звериных снах оборачивалась вороной. Вот и гадай, кто сидит рядом с тобой: чужак или потерявшийся дальний родственник. Чернобог, мора или хорз…

Наташа встрепенулась. Целитель, набивший тату Илье, в руках которого умирали цветы. Миролюбивый и добрый, странный для эрси, привыкших выживать в суровых условиях, неуязвимый… Хорз. Получается, что если хорз — порождение Солнцебога и может исцелять, а чернобог — убивать, то Илья… Но додумать нехорошую засвербившую в растревоженном сознании мысль она не успела.

Стылый могильный холод, напоминавший силу Дорохова, разлился в лиственничнике, сползая с каменистых осыпей на альпийский луг. Наташа видела, как поникали цветы под едва заметной белёсой дымкой, стлавшейся по земле. Дыхание перехватило, а видения с мережки сливались с реальностью, в которой на костёр надвигалась чудь.

Старые шаманы ничуть не преувеличивали, когда говорили Ольге, что чудь белоглазая истлела от времени. Так и было. Между деревьев мелькали бледные светящиеся, точно приведения, существа. Высокие и тонкие, порой неуловимые взглядом, они отчётливо проступали на мережке. Когда-то длинноволосые и красивые, но теперь от них остались только жуткие белые глаза, пронзающие неживым и потухшим, но внимательным взором.

Чудь окружила костёр, колыхалась обрывками одеяний — или останками почти бесплотных тел на краю светового круга. Наташа почти оглохла от стука собственного сердца, вцепившись в посох. Деревянное мельничное колесо в навершии ловило отполированными временем крыльями отсветы пламени, и Наташа жалела, что забросила ведовское ремесло, даже не попытавшись научиться. Она бы призвала сейчас духов, как Ярослава Ростиславовна, а вместо этого просто приняла силу и уехала спасать Адама, бросила родную землю…

— Не хотели по-хорошему, будем по-плохому. — Мама поднялась и шагнула от костра. Выпрямилась, расправила плечи, и Наташе померещилось, что в коротких волосах Ольги заискрили снежинки. Повела тонкой кистью, и бледные длинные пальцы окутал морозный туман. Чудь всколыхнулась, заволновалась и угрожающе зашелестела, да так, что Наташа с ужасом уловила едва слышное:

— Не договоритс-с-ся… Покажем дорогу… С-с-шаману…

— Они предлагают мне показать дорогу, — вдруг произнёс Илья. Наташа не заметила, как он поднялся и встал между Ольгой и чудью, упрямо и смело глядя снизу вверх на мору. — Я — взрослый мужчина и сумею защитить женщин. Я сам, Ольга Георгиевна.

Мама отступила, совсем как в детстве когда маленькая Наташа заявляла, что сделает что-то сама. Только произнесла негромко:

— Думай, что взамен отдавать будешь, с чудью и духами просто так не торгуются. — И села, устремив сосредоточенный взгляд на Илью. Сдержанная, но готовая прийти на помощь в любое мгновение.

Не говоря ни слова, Илья смело шагнул за границу света костра. Лук так и остался прислонённым к валуну. Илья пошёл совсем без оружия. Хорошо, что ветрогоны умеют кабалить духов. Но стрибог ли Илья? Наташа с трудом вздохнула, глядя, как мерцающая наводящим ужас серебристо-белым чудь приблизилась к парню, оставаясь при этом на расстоянии.

— Покажете нам дорогу, — повелительно произнёс Илья. — Где растёт голубая трава?

— А вс-с-замен что? — Ближняя чудь всколыхнула увядшие горные лилии. Белые глаза нехорошо светились. Наташе показалось, что Илью хотят развести на неравноценный бартер, но не вымолвила ни слова. — Нужен с-с-залог.

— А чего хотите? — едва Илья произнёс это, как Ольга замотала головой и прошептала:

— Дурак, теперь придётся отдавать! Моли своего бога, чтобы плата была посильной.

Илья даже не повернулся на её голос. Только стоял и слушал ответ чуди:

— Волос-с-сы. Отдай нам с-с-свои волосы, с-с-шаман.

По лицу Ильи пробежала тень. Чудь на миг отхлынула, потускнела, но затем снова засветилась в лиственничнике.

— Дай мне золотой нож, — глухо произнёс Илья. Одной рукой он сгрёб волосы в хвост, другую протянул Наташе.

Не говоря ни слова, она вложила в его маленькую и короткопалую, но крепкую ладонь подаренный Дороховым нож. Илья, глядя перед собой, перехватил рукоять поудобнее и одним точным движением срезал свои чёрные волосы. Бросил на оставшийся в кулаке хвост нечитаемый взгляд и кинул чуди.

— С-с-смерть с-с-смертью с-с-срес-с-зана и с-с-смерти отдана. — В бесплотном шелесте проскользнуло довольство. — У дальнего ос-с-зёра рас-с-стёт трава, что крушит желес-с-зо и с-с-сталь. Проводим короткой дорогой. Жди на рас-с-свете. — Чудь начала истончаться, отступать, а затем и вовсе пропала, втянулась в камни и расселины, оставив напоминанием о себе лишь погибшие растения.

— Осторожнее с подобными созданиями в следующий раз. — В голосе мамы сквозила приглушённая тревога. — Они любят выставлять непомерные цены.

— Как-нибудь разберусь, — отозвался Илья. Коснулся неровно обрезанных волос, висевших куцыми прядями, и поглядел на тускло блестевший в свете костра золотой нож. — С Добреньким Вечерочком как-то разобрался и с этой бледной немочью разберусь. Интересно, — он хмыкнул. — Раз ножичек золотой, может, на него Кощея приманить и убить нафиг? Я уверен, что он показушник, а на деле дряблое ссыкло и один на один не выйдет.

Илья сделал обманный выпад в сторону лиственничиника, а в следующий миг Ольга подорвались с настила и подскочила к парню. В её глазах полыхал холодный праведный гнев такой силы, что Наташу заморозило волной нахлынувшей жути.

— Безмозглый! — Тонкая фигура Ольги нависала над кряжистым силуэтом Ильи, стылый ночной горный воздух фонил холодом и смертью. Точно белые и чёрные тени погибели схлестнулись у огня. — Как ты смеешь так отзываться о боге, неблагодарный! Берегись, как бы худо не вышло!

— А то что мне за это будет? — воинственно парировал Илья.

— Будет, если не прекратишь паясничать! — мрачно отрезала Ольга.

— Ну и что этот привязанный к старой помойке нарик мне сделает? Он ведь никуда не ход… — договорить Илья не успел. Ольга размахнулась и наотмашь ударила его по щеке.

Илья от неожиданности вскрикнул и пошатнулся. Скривился и прижал ладонь к разбитой губе. А когда отнял руку, уставился на кровавые следы с неописуемым ужасом на лице.

— Я никогда не ранился до крови, — прошептал он. — Никто не мог меня ранить. Никогда…

На Илью было страшно и жалко взглянуть. Спесь слетела с него, оставив его съёжившимся в страхе перед неизведанным. Он молча присел на своё место, да так и затих, постаравшись слиться с темнотой.

Ольга бросила на него полный ярости взгляд и опустилась на настил из лапника. Наташа во все глаза смотрела на мать. Вывести из себя холодную и спокойную, как айсберг, Ольгу, было невозможно. Почему её так задели дурацкие слова Ильи? Что такого в том, что он охаял Кощея-Чернобога? Ведь это просто слова.

В сознании свечкой вспыхнуло воспоминание о ведовских проклятиях. Слепой Адам, сгинувший Григорий Берзарин, опасный в своём страхе Яхонтов. Каждое слово в чародейском мире имело вес. И сказанное Ильёй — тем более. Это жутко глупо и непочитительно, а с точки зрения Морены — супруги бога смерти — вообще недопустимо. Уж сколько бы Илья сам ни тяготел к смерти, убивая цветы, подобно чуди…

Наташа застыла, прислушиваясь к себе. Что-то было не так. Какая-то мысль пришла обжигающим озарением и настойчиво требовала выхода. Сердце встревоженно застучало, а сознание заработало с точностью механических часов.

Никто не мог ранить Илью. Но старый хорз наколол ему татуировки, а мора сумела ударить до крови. От прикосновений Ильи гибли цветы, и он родился от связи колдуна и шаманки — ведуньи. Неуязвимый смесок, подвластный только редким воплощениям богов основ мироздания — жизни и плодородия. А стало быть сам Илья…

Наташа, не дыша, глянула на парня, сидевшего до сих пор в трансе и разглядывавшего собственную кровь на ладони. Холод пролился по спине. Она оказалась в горах с шаманом шаманов. Воплощением Чернобога. С чёрным колдуном смерти.

Глава 54. Тиронов

Сентябрь, 2021 год, Балясна

— Нэплохой домик, — произнесла Ярослава, расхаживая на безопасном расстоянии от трёхметрового забора, окружавшего особняк Малюты Яхонтова в Петрово. — Так вот, на что вэками уходили дэнэжки налогоплатэльщиков.

Она чувствовала разлитую по земле печальную силу Петрово. Бедная ведунья осталась без посоха, и Ярослава даже боялась представить, что земная сестра должна была чувствовать, когда отдавала часть себя. Для Ярославы лишиться посоха или туура с кам кеби было смерти подобно. Она завела руку за спину и нащупала ракушки-каури через ткань заплечного мешка. На всякий случай.

— Ты предлагаешь вот прямо сейчас штурмовать эту крепость? — поинтересовалась Рита, указывая на паривших над шпилями, походившими на средневековые, мрачных грозных духов. Четверо, по числу порабощённых балясненских ветрогонов.

Сердце болезненно сжалось: среди них был Всеслав. Ярослава не видела снизу, который, но знала, что её единокровный брат там. А племянник сидел в горах с дальними родственницами. Спокойна Ярослава была только за дочь, которую оставила в «Домино» с Женей Лащенко.

— Ты умеэшь выпускать силу Сирин? — Ярослава с надеждой поглядела на Риту.

Та стояла рядом в спортивном костюме и зелёной шапочке на густых рыжих кудрях. Рита задумчиво курила одолженную у Ярославы «Приму», а её пальцы нервно подрагивали. Ярослава и сама была как на иголках: сначала Яхонтов расправится с Адамом, а потом и на них перекинется. Ещё и Айвазова обвёл вокруг пальца, как в двух словах пересказала Рита. Ярослава переживала за пацана, понимала, что сейчас он легко может сотворить любую дичь. И лови его потом на подступах к яхонтовским подвалам. Мало ли, во что он сдуру мутаборнёт. Или вообще в своём облике на дело пойдёт. С этого строптивца станет на рожон полезть после угроз в адрес Эрлика и самоличного явления Яхонтову.

«Ульген, помоги! — Ярослава затянулась. — Чтобы спасти отца из рабства, Айвазов теперь сделает для Яхонтова что угодно. Или пойдёт против него. Ещё решит косточку украсть. Эрлик, за что ты с ним так! За что отправляешь мальчика на верную смерть!»

Стоило ей подумать это, как пещерный холод нижнего мира разлился за рёбрами, а мозг заработал с механической чёткостью. Боги не обращаются к чужим колдунам. Вообще стараются не общаться со смертными, «дышащими» срединного мира, как рассказывали алагумни в городе шаманов. И Хозяин Смерти, Эрлик, никогда ни к кому не являлся просто так. Его всегда звали только за сделкой, но Айвазов ничего не заключал. А просто и сразу Эрлик мог выйти только на чёрного шамана шаманов… Чернобога. Воплощение смерти. Самого себя.

Ярославу затрясло, а в голову полезли воспоминания моментов, которые она упорно не хотела замечать. Айвазов рождён от шаманки-ведуньи и колдуна-ветрогона, но в полёте замечен не был. Его ненавидела бабушка и старалась избавиться, а он каким-то образом выживал в тундре совсем мальчонкой… Обычно эрси и другие коренные народы любили чужаков, охотно предлагали им своих женщин, чтобы разбавить кровь и получить свежее крепкое семя. Но бабка-шаманка Айвазова ненавидела, а чернобогов боятся и ненавидят…

«Нет! — Ярослава тряхнула косами, в которых перестукнулись бусины, и заозиралась, боясь, что кто-то решит подслушать её страшные мысли. — Не может быть! С чего Айвазову быть чёрным шаманом! А как же татуировки? Это прах из гроба Харыысхана виноват!.. — И застыла с колотящимся сердцем. Айвазов в прошлой жизни был Харыысханом. У колдунов каждое воплощение тянуло за собой вехи предыдущего. А раз Харыысхан был чёрным шаманом шаманов, чернобогом, то с Айвазовым всё ясно. — Я не верю!»

Она старалась оттащить себя от жуткого осознания правды, но факты говорили сами за себя. Ярослава в отчаянии посмотрела на Риту, которая, глядя на особняк Яхонтова, не заметила терзаний подруги и, оказывается, отвечала на её вопрос:

— …понимаешь, я не могу просто взять и выпустить райскую птицу. Все разы, когда я обретала силу Сирин, я была на взводе, мои близкие находились в опасности. Алконост так вообще волшебная сестра по Ирию, а в «Курье» в защите нуждались дети и друзья…

— Другими словами, Адам нэ настолько для тэбя цэнэн, чтобы ради нэго в срэдинном мирэ проснулась птица с шэстого нэба, — невесело усмехнулась Ярослава, доставая вторую пачку сигарет.

— Звучит цинично, но это так, — отозвалась Рита. — Что с тобой, Яся? — Она выбросила окурок в урну и внимательно поглядела на застигнутую врасплох подругу. — Ты сама не своя. Не верю, что ты за Адама переживаешь. Дело в Илье, да? — В её карих глазах светилась тревога. Рита тоже беспокоилась за пацана.

— Что тэбэ рассказывал о сэбэ Айвазов? — выпалила Ярослава, решив, что отпираться бессмысленно. Пусть лучше она чокнулась от чувства вины и беспомощности. Пусть Рита ничего в Айвазове не заметила…

— Говорил, что он — плохой стрибог и совсем не умеет летать. — Рита говорила спокойно, смотрела Ярославе в глаза, но та чувствовала, что многое из произошедшего между ней и Айвазовым подруга не расскажет. — Но сказал, что у него выходит убивать.

— Как?! — воскликнула Ярослава, ощущая, как рушатся её последние надежды на ошибку. — Как он убиваэт?

— Илья не сказал. — Рита не сводила глаз с взвинченной испуганной Ярославы. — А из личного опыта: он не режется о гитарные струны. И нож тоже его не берет. А ещё Илью не сфотографировать — всё время куда-то пропадает, как будто стирается. В чём дело, Яся? Что не так с Ильёй?

— Всё! — Ярослава захлебнулась растерянностью от такого простого вопроса. Разом утратила в собственных глазах опыт и мастерство, вновь став пятнадцатилетней девочкой с шорбой, едва начавшей обучение в тунгусском городе шаманов посреди тайги и верховых бескрайних болот, в которых тонули враги и прятались духи.

— Да объясни ты нормально, чтобы можно было понять! — наехала Рита. — Что не так с умением Ильи убивать? Разве стрибог не может убить?

— Может! — выдохнула Ярослава, цепляясь за последнюю соломинку. — Они сильны в чарах, проклятиэ навэсти могут! А что лэтаэт плохо, так Бабогуровы всэгда порхали, как курицы. Послэдствия от частых связэй рода с вэдуньями — колдовская сила гаснэт. Как у животных — пэрвый имбридинг[83]хорошо, затэм — плохо. — Она замолчала, уставившись на духов над особняком. Такое объяснение было удобно. Ветрогоны и правда были мастерами чар. — Стрибоги потому и рэдкиэ, что способности сильныэ, нэльзя растрачивать. Всэслав лэтал как тэтэрэв с вэтки на зэмлю. Значит, Айвазов лэтаэт эщё хужэ, совсэм вэдь помэсный. Сэва Тиронов, поди, вэсь лоб сэбэ отбил, что нэ научил эго лэтать, — произнеся это, Ярослава закручинилась ещё сильней.

Всеволод Тиронов был прекрасным тренером спортсменов-ветрогонов, брал в команду сильных, а слабых ставил на ветряное крыло. Если уж и он не смог научить Айвазова летать, значит, либо дело совсем плохо, и дар угас под напором ведовской крови, либо… Пацан всё же чернобог.

— Сева? — Рита нахмурилась. — Илья говорил, что его опекуна так зовут. И что он тренирует стрибогов. Может, с этим Севой поговорить?

— Да! — Ярослава облегчённо вздохнула, но Рита тут же огорошила вопросом в лоб:

— Яся, что тебя так пугает? Что всё это значит — неприязнь бабушки, неуязвимость и неумение летать? Илья не такой, как другие колдуны? Какой-то особенный?

— По всэму выходит, что он — чёрный шаман шаманов, воплощэниэ Хозяина Смэрти в срэдинном мирэ. — Ярослава произнесла это быстро, но невыносимо больно выталкивая слова.

— Я не поняла, — покачала головой Рита. — Это плохо?

— Это нэ просто плохо! Это хужэ нэ бываэт! — взвилась Ярослава.

— Почему?

— Это самая страшная пэчать кровосмэшэния! Связь колдунов и вэдуний запрэщэна и караэтся смэртью. За это Яхонтов с чэтырьмя скоморохами и Сэвой Тироновым казнили родитэлэй Айвазова. Прэдставь, что рядом с тобой колдун, который можэт в любой момэнт тэбя убить. Поэтому чэрнобогов нэ любят.

Ярослава по взгляду Риты поняла, что та не до конца осознала весь ужас положения. Она не могла объяснить тот всеобъемлющий страх, который проник ужом в самое сердце. Вот как рассказать дичке по разуму, что человеческое воплощение силы смерти — это страшно? Тот, кто олицетворяет неумолимость рока и обладает безграничной чёрной силой. Посланец нижнего мира. Нет, Ярослава не сможет объяснить «белой» весь ужас, который накладывал отпечаток смерти на того, в ком воплощался её хозяин.

Рита всё поняла по её взгляду и не задавала больше вопросов. Ярослава открыла новую пачку «Примы» и закурила. Огоньком сигареты тлела надежда, что Сева Тиронов развеет её сомнения и страхи.

Тёсы быстренько отыскали в Балясне Всеволода Тиронова, приехавшего на соревнования по дичковому профилю — фигурному катанию. Духи вернулись в компании шикарной блондинки с ногами от ушей — модифицированным тёсом Тиронова. Тот доложил, что хозяин встретится с Ярославой и Ритой в гостинице возле Ледового дворца «Северный лёд».

Ярослава прикидывала, как лучше подкатить к Тиронову, чтобы тот рассказал всё про Айвазова. Она понимала, что чужим ведьмам он ничего говорить не будет. Всё же Стрый Неврогода[84] мало кому доверял, да к тому же скрепя сердце считался с Малютой Яхонтовым, который хоть и не запустил лапу в северную столицу Родины, но отбрасывал длинную тень.

Ярослава поправила переплетённые косы и разгладила платье с этническим узором. Покосилась на Риту: та как была в спортивном костюме, так и осталась. И правильно делала: Тиронов не пропускал ни одной юбки, и Ярославе не хотелось, чтобы из-за этого он и Рита поругались.

Тиронов встретил их в маленьком, но уютном гостиничном номере. Невысокий, лысый и голубоглазый, Стрый Невгорода стоял у стола, засунув левую руку в карман. Все знали, что двадцать пять лет назад Яхонтов ранил Тиронова во время соревнований. Срезал ветряным потоком своего огромного смерча, да так, что тот с трудом выжил, оставшись покалеченным недоразвеянным стрибогом. Тиронов не питал любви к Яхонтову, дружил с Всеславом, участвовал в казни, но уберёг его сына. И только этот человек мог дать Ярославе ответы на все вопросы.

— Мохад сказал, что вы про Иську пришли поговорить, — произнёс Тиронов, поздоровавшись. В его глазах притаилась настороженность, украдкой он поглядывал на Риту и не выпускал из поля зрения Ярославу. — Присаживайтесь, бабоньки. Рассказывайте, откуда у вас столько информации. И что вам, так сказать, в целом известно. А потом и до меня очередь дойдёт. Только учтите: если что-то просочится за эти стены или до Малюты долетит, я ото всего отопрусь. Не до чужих проблем, свои бы уладить. — Он побарабанил пальцами правой руки по столешнице.

Ярослава вгляделась в открытое курносое лицо Тиронова. Скользнула на мережку и подсмотрела, как тот — моложе и с густыми светлыми волосами — развихрился над бескрайней тундрой и бережно опустил на землю чумазого мальчика. А затем принялся расхаживать туда-сюда и нещадно лупить себя ладонью по лбу.

— Ёшкин кот! Ёш твою медь! — причитал он.

«Не смог убить, спас. — Ярослава почувствовала ком в горле. — А я не могу признаться Айвазову, что мы — родня». И, собрав волю в кулак и мысленно попросив у Ульгена-отца подмоги, рассказала Тиронову об экспедиции и своих разговорах с Айвазовым.

— Иська в своём репертуаре, — произнёс Тиронов, выслушав Ярославу. Его загорелое лицо на миг осветилось улыбкой, а затем Стрый стал серьёзным. — Только что вы от меня хотите? Чтобы я признался, что Иська — сын Всеслава? Нет, я не признаюсь. Потому что прекрасно знаю, что сделает с нами обоими Яхонтов. — Он повёл больным плечом и поморщился.

— Яхонтов знаэт, что Айвазов — Бабогуров. — Ярослава смотрела на Тиронова, не отрываясь. — Он приходил к Вию, чтобы эго убить.

— Ёшкин кот! — вскричал Тиронов. — Иська совсем с ума сошёл! Пойти к Малюте! Как он? Что с ним? Мстить собрался! Это его бабка качурская надоумила. Старая ведьма! Извините, бабоньки.

— Мы нэ в обидэ, — успокоила его Ярослава. Тиронов всегда был громким и горячим, заводился с полоборота. — Айвазов в порядкэ, пострадала только эго гордость. — Она старалась говорить спокойно, почти небрежно, но мысли айнами нашёптывали в уши, что Ярослава лишь оттягивает момент истины.

— Подростковая спесь! — Тиронов звонко припечатал себя ладонью по лбу, да так, что на коже остался красный след. Но Ярослава чётко уловила, что он хотел сказать «Славкина». — Ну куда он на рожон лезет! Яхонтов его как щенка раздавит. Вот куда ты смотрела, Ярослава Ростиславовна?

— Нэ сможэт Яхонтов эго развэять, — зловеще произнесла Ярослава, чувствуя, как всё внутри скручивается кендырной нитью.

— Это такая провокация? Или розыгрыш? — криво усмехнулся Тиронов. — Плохо, Ярослава Ростиславовна, садись, два.

— Ты про Айвазова расскажи. Вмэстэ покумэкаэм, чэрнобог он или нэт. Очэрэдь до тэбя ужэ дошла. И до всэх дойдёт, кто наказаниэ исполнил и друга прэдал. — Ярослава прикусила язык. Сыпать предсказаниями она сейчас точно не собиралась. Но Тиронов уже завёлся, стараясь отвлечь гостий от цели визита:

— Ты мне только смерть не пророчь. Смотрел я на неё уже, сыт по горло! — отрезал он. — Вообще мне к детям надо. У них режим. А про Иську забудьте. И к Яхонтову не пускайте. И чего это твоя рыжая подруга молчит? — Он сменил гнев на милость и подмигнул Рите.

— Рыжая замужем. Счастлива, — отозвалась та, а у Ярославы от её тона волосы встали дыбом. Ничего особенного, но вибрация голоса напомнила шаманские песнопения, вводившие в транс без саган-дайля. — Расскажи нам, Сева, всё, что знаешь про Илью!

Голос Риты гулким трубным эхом заполнил комнату. Разлился, словно звон колокольчиков, которыми чукчи и эрси отгоняли келе во время путешествий за пределами срединного мира. Ярослава поглядела на Тиронова. Тот выглядел как обычно, но в его глазах она увидела немое удивление и непонимание, что происходит. На мгновение, а затем он начал рассказ, не осознавая, что его только что зачаровала птица Сирин.

— Я не смог убить Иську по приказу Яхонтова. Не смог. Всеслав письмо мне написал, просил позаботиться о сыне, если с ним и Ачи что-то случится. — Тиронов на миг отвернулся, а затем продолжил: — Я отправил духов за кровью молодого оленя и замесил её вместе с вещами Иськи, а его самого под именем Илья Каримович Айвазов оставил в детском доме в Переярске. — Ярослава расстроилась от укола совести: Всеслав часто называл себя Каримом. И его сын при живой тётке скитался по чужим людям. Ярослава не пожелала бы этого даже врагу. — Я старался почаще навещать его. Не мог я, бабоньки, забрать Иську к себе насовсем, не мог! — с горечью воскликнул Стрый. — Его бы Малюта тогда в два счёта нашёл и меня заодно прикончил. Снова. Так и мотался к нему, а Иська между тем вразнос пошёл. — Тиронов пуще прежнего забарабанил по столу. — Дрался, убегал. Защищался, как мог. А потом в переярском детдоме воспитательница померла, и Иську тут же перевели в Новосвирьск. Я долго думал, почему так совпало. Старался мысли нехорошие отгонять. А потом Иську летать учил. Да всё без толку, совсем шаманская кровь стрибожью в нём загасила. Славка, конечно, летал тетеревом, но Иська совсем наковальня. Над заливом в Невике сто раз пробовали, так он не в небо, а в воду падал. — Тиронов покачал головой. — Хороший он парень, только дерзкий. А подростком стал совсем неуправляемым. Уходил, бухал, как ещё живой остался. Я его в Невгородский интернат для одарённых детей еле пристроил, но там Иська за ум взялся. Гонору не убавилось ни грамма, но хоть дело пошло. Туризм ему понравился, стал помогать инструкторам ребят водить на горные маршруты. Помогал, защищал. Теперь вот хочет быть археологом, как отец. Я Иську со стариком Памятовым свёл, тот его к вам в экспедицию и отправил. — Он замолчал и, очнувшись от морока, вытаращился голубыми глазами на Риту. — Ты не ведьма! Что ты такое? Я вам сейчас все секреты разболтал, ёшкин кот!

— Дальше нас не уйдёт, — заверила его Рита. — А кто я… Тебе оно надо, Всеволод Глебович?

— И то верно, — согласился Тиронов.

Он разом потерял к Рите интерес и глянул на Ярославу. Она мысленно вздохнула: знала этот взгляд. Но не стала пока обнадёживать Севу и произнесла:

— Айвазов совсэм нэ лэтаэт? Хотя бы вэтром быть можэт?

— Ничего не может! — закручинился Сева. Он понял, что уже всё разболтал и скрываться бессмысленно. Да и, судя по мережке, Ярослава с Ритой внушали доверие хитрому Стырю. — Это ты к чему сейчас?

— Он — чёрный шаман шаманов, Сэва, — негромко произнесла Ярослава. — По-вашэму, колдовскому, чэрнобог.

Сомнений уже не осталось. Сева с его талантом тренера мог научить сносно летать даже самого слабого ветрогона. И если у него не получилось поставить на крыло Айвазова, то только потому, что парень не был стрибогом. Но Сева не захотел услышать Ярославу.

— Типун тебе на язык! — возопил он. — Ты что такое говоришь! Совсем вы там в Сибири своей шаманской травы обкурились! Чернобог! Это надо ж! Да ёшь твою медь! — С размаху звонко хлопнул себя по лбу и на миг притих, но достаточно, чтобы Ярослава это заметила. А затем резко сменил тему, окликнув тут же показавшегося тёса: — Мохад, Мохадушка, слетай, сообрази нам, как положено. — Дух тряхнул блондинистыми локонами и сгинул, чтобы вернуться с парой тёмных бутылок. — Вы, бабоньки, к домашним наливкам как относитесь?

— Относимся, — благодушно отозвалась Рита, притворившись, что не заметила уловки.

— Не заговоренные, не переживайте, — комментировал Сева, разливая ароматную настойку по стопкам. Мохад быстренько сообразил закуски, проворковав над ухом Севы «любимый». Вот что значит избалованный среднеполосный тёс, не то что сибирские аскеты. — Чистое природное сырьё.

— Да, водку делала однозначно ключница[85], — сообщила Рита, опрокинув в себя стопку и закусив сыром.

Ярослава мысленно хлопнула себя по лбу, как Сева. Среди колдунов бытовала присказка: «Не пей с Тироновыми!» На каждый Верховный Шабаш эти ветрогоны тайком притаскивали самогон и беззастенчиво спаивали гостей из-под полы. Ярославу, как до поры до времени старшую шаманку Карасукской республики, приглашали на шабаши регулярно, и она не понаслышке знала убойную силу Тироновских наливок. Вот только предупредить Риту забыла. Хотя той после ПалПалычевской медовухи всё было нипочём. А Сева уже разлил свои коренные «всем по стопейсят».

— Руки-то откуда надо растут! — радостно воскликнул Стрый, стреляя глазами в Ярославу и пялясь на её грудь. — Спою я вас, бабоньки. — И снова вперился голубыми глазами в Ярославу.

— Мы — геолог и археолог, так что кто кого ещё набухает — вопрос открытый. — И Рита после небольшого перерывчика приняла вторую стопку.

Наливка у Севы была действительно убойная. Солнце клонилось к закату, а Ярослава не помнила, сколько выпила. Рита рядом с ней держалась молодцом, после второй цедила стопку, незаметно обходя следующие порции. Но прекрасно изображала захмелевшую. Севу этот спектакль вполне устраивал. Он рассказывал забавные истории с соревнований ветрогонов, подливал Ярославе выпить, но сам приговорил даже меньше, чем Рита.

Ярославу разморило и почти убаюкало. Она слушала Севу и чувствовала, что улыбается донельзя глупо. Ядрёная самогонка, айна возьми! Убойней на её памяти была только медовуха ПалПалыча в Мамонтовке в двухтысячном году.

В памяти всплыли дымные от горящих лесов вечера, тихие улочки опустевшей деревни, ярко-жёлтые рапсовые поля, далёкие отроги Пестрых гор. Сладкий запах медовухи, жужжание пчёл, переливчатые трели гитары и темно-синие, словно послезакатное небо, глаза Михаила Генриха.

Ярослава поглядела на Севу. В его голубых глазах отражался свет электрической лампочки и вились ветра. Очередное напоминание, что летать, как отец и брат, она не будет. И что она снова проведёт ночь-другую с голубоглазым блондином, с которым ей не по пути. Хорошо, что сейчас у неё есть Инесса, и нет нужды зачинать наследницу.

— Что-то я устала, — вдруг произнесла Рита, до этого ловко прикидывавшаяся пьяной и глядевшая в пространство. — Да и муж потерял. Домой. Пора домой.

— Мохад тебя проводит, — подключился к избавлению от неперспективной рыжей Сева. — Мохадушка, снеси Риту Алексеевну, куда она скажет.

— Любимый, как можно ирийскую солнце-птицу грязными лапами трогать! — Мохад, несмотря на наманикюренные длиннющие ногти, мигом стал обычным боязливым тёсом. Ярослава пьяно засмеялась. — Я не смею!

— Мохад, пожалуйста, отнеси меня домой. — Рита поднялась из-за стола, отказавшись от стопки на посошок. — Женя сейчас обидится, что я пила и прожигала жизнь без него. — Она крепко пожала руку Севе, улыбнулась Ярославе и упорхнула в пламенеющее закатом синее небо с красоткой-Мохад.

— Что за ирийская птица? — Сева проводил взглядом тёса и повернулся к Ярославе. — Сирин, что ли?

— Да, — отозвалась Ярослава.

Страх за Айвазова и Инессу приглушился настойкой. А жаркое желание ворочалось в груди, спускаясь вниз, да так, что начинали дрожать ноги. Айу не обидится, если она проведёт ночь с Севой. Они не нареченные и даже не пара. Близость радости ради и здоровья для устраивала обоих. Ярославе в целом спокойнее было одной. Как и всю жизнь. Быть может, зря.

— Ты не болтливая, — оценил Сева. — Прям как Иська.

— Ты тожэ. — Всё так хорошо начиналось, что не хотелось портить ночь размышлениями о сходстве с Айвазовым. Сева не дурак, в случае чего сложит два и два, осознав, какое у Ярославы отчество. Хитрый и смекалистый Сева. Другой бы и не стал Стрыем. С виду и по нужде ходил под Яхонтовым, но параллельно проворачивал свои дела.

— Один старый случай крепко научил за помелом следить, — неожиданно мрачно изрёк Сева и повёл плечом. — А ты, Яся, здесь останешься? — И подмигнул.

— Под бочок к тэбэ лягу. — Она усмехнулась и без лишних слов потянулась к Севе.

Матрас натужно скрипнул пружинами, а Сева со знанием дела взялся за пуговицы на платье Ярославы. Она обнимала его, чувствуя под пальцами крепкие мышцы летуна. Сорвала мазнувший по щеке, точно порыв ветра, поцелуй. Приподнялась, позволяя освободить себя от платья. В голове шумело, в животе скрутился тугой ком. Горло пересохло, а всё внизу горело и мучительно требовало наполнения. Желало ощутить в себе жаркую твёрдую плоть.

Сева ласкал Ярославу, целовал, но с раздеванием медлил. Шорты снял, а кофту оставил. Непорядок. Ярослава любила смотреть на всё и трогать — тоже. Она недовольно заёрзала, подалась вперёд и стянула с Севы мягкую мешковатую кофту. Жарища такая, зачем он её таскает? Хорошо, хоть, шорты надел, а не спортивку… С запозданием до Ярославы дошло. А когда дошло, и она отдёрнула руку, было поздно. Сева вылез из кофты и предстал перед Ярославой в чём мать родила.

Её словно обдал ледяной дождь. Облизнув пересохшие губы, она смотрела на Севу.

Вся левая сторона его тела от шеи до бока была испахана наростами и бороздами старых рубцов, на груди недоставало соска и мышцы, из плеча — будто медведем вырваны куски, лопатка уродливо выпирала из спины.

— Это сдэлал Яхонтов? — Ярославу окатило волной ужаса. Совсем как тогда в Орешной пещере. Вот только чёрный спелеолог с Яхонтовым не сладит. Казалось, что Малюта везде. Даже залез к ним с Севой в постель. Ярослава протянула руку и коснулась старых шрамов. Сева замер и смотрел ей в глаза.

— Он самый, — буркнул Сева и притянул к себе Ярославу, уткнувшись носом в её грудь. Собрал в пригоршню её чёрные волосы и перебрал вплетённые бусины. — Сам виноват. Говорю ж, болтал много и глаза раскидывал где попало.

— Пусто будет Яхонтову, пойдут клочки по закоулочкам. — Что-то многовато предсказаний. Разболталась Ярослава.

Она тряхнула распустившимися косами и сгребла маленького, но мускулистого Севу в охапку. Яхонтов подождёт. С запозданием под поцелуи и ритмичные движения пришла мысль: странно, что с врагом — Вием Балясны — она ещё не встречалась с глазу на глаз. И ещё: что сделал Сева, после чего Яхонтов сотворил с ним такое?

Глава 55. Трапеза и гадания

Тёсы сочувственно бормотали и протягивали хозяйке стакан воды. Оставленных Севой минералки, полного чайника крепкого отвара и осетинского пирога оказалось мало, и Ярослава отправила духов поискать в окрестностях приличную чифаньку. В голове бил туур, и орала не своим голосом выпь. Во рту словно лось насрал, а глаза не желали нормально открываться.

«Будь здесь Инесса, пошутила бы про стакан. Вот Сева удружил, айна возьми! — Ярослава жадно выпила остатки прохладной воды, смахнула с губ крошки и вывалилась под балясненское солнце на улицу. Было раннее утро, но с похмелья казалось, что стоит пекло. — Бухать в сорок три не то же самое, что в шестнадцать после гадания на писанице».

«Ледовую арену» окружал лесопарк. Берёзы приветливо шелестели чуть тронутыми желтизной кронами, а в их тени сразу вспоминалась родная Шорская Гория. Ярослава и не заметила, как отмахала полкилометра и оказалась едва ли на берегу Балясны-реки. Вокруг в жилых застройках и на улицах закипала жизнь.

Ярослава огляделась и увидала спешащих обратно тёсов. Те подхватили страдающую хозяйку под белы рученьки и повели на летнюю веранду ресторана «Абрикос». Зелёные простые стулья звали присесть, чистые скатерти напоминали, что Ярослава голодна, а пищевая ценность пирога оказалась недостаточной для шаманки. Пахло озоном. Неужели ночью была гроза, а она не заметила? Точно пекло, раз всё высушило без следа. Несмотря на ранний час, на веранде расположилась делегация эвенков — Ярослава узнала их по говору. А из обрывков тихих фраз поняла, что это палеолитчики, приехавшие на конференцию в Апраксинский институт.

Предвкушая море «Боржоми» и плотный завтрак, который придаст сил и прогонит дурноту, Ярослава зажмурилась, позволяя тёсам вести себя. Расслабилась, отдаваясь воспоминаниям о ночи с Севой, как вдруг на мережке заволновалось и полыхнуло.

Тёсы ощетинились, Ярослава распахнула глаза и напряглась, приготовившись к атаке. Миг, и перед ней из земли вырвался клуб чёрного дыма, обратившийся духом с выпирающими изо рта клыками и красными безумными глазами навыкате.

— Ты эщё кто такой, айна возьми?! — Ярослава отточенным движением извлекла из заплечного мешка туур. Быстро оглянулась на эвенков. Те разговаривали и ничего не заметили.

— Раб он, эмдеги[86], — буркнул один из тёсов, следя за неприятелем. — Казыр салгын[87] бывший.

— Низрулла, зачем ты напугал Ярославу Ростиславовну? — Высокий голос с издевательскими нотками заставил быстро забыть о жуткого вида порабощённом ветрогоне. — Я ведь ясно сказал: так мол и так, пригласи дорогую шаманку к нашему шалашу, а ты? Эх! — Из дальнего угла летней веранды показался Вий Балясны. Такой, каким Ярослава запомнила его с записи казни Анны Самохваловой. Яхонтов выглядел свежим и цветущим, его широкие плечи и объёмистую грудь покрывала льняная вышиванка с красными славянскими узорами на вороте и коротких рукавах. — Всему их учить приходится, совсем разум растеряли, бездельники! — Яхонтов улыбнулся и благосклонно поглядел на насторожившуюся Ярославу. — Потрапезничаем, Ярослава Ростиславовна? — И галантно отодвинул ей стул.

«Попробую сбежать, и он от меня мокрого места не оставит». — Перед глазами стоял жирный кровавый след с обломками костей и кусками тряпья — все, что осталось от ведуньи Колпаковки. Слабая надежда, что Яхонтов не станет развеивать её при дичках, не грела, поэтому Ярослава махнула тёсам, чтобы сгинули, и присела за столик. Хоть эти бедолаги в случае чего Яхонтову не достанутся. И Инессу сберегут.

Всё так же благодушно улыбаясь, Яхонтов подвинул ей меню. У него же в тарелке истекал кровью стейк из пыжика[88]. В бокале плескалась простая вода.

— Я вас немного другой себе представлял, — произнёс Яхонтов, когда принесли Ярославину яичницу с гренками и крепкий кофе. — Думал встретить стереотипную шаманку, а не поистине шикарную женщину.

— Что вы хотитэ? — Ярослава пристально смотрела в раскосые карие глаза Яхонтова.

— Всего лишь узнать, как поживает Наталья Николаевна. Травушка уже рассказала ей про то, что случится[89], если она не сделает то, что велено? — Мёдоточивые речи Яхонтова не могли обмануть её.

— Что вы имеэтэ в виду? — Ярослава надкусила гренку. Хруст корочки некстати напомнил треск ломающихся под напором ветра костей.

— Я сам немножечко ведун, Ярослава Ростиславовна, — развеселился Яхонтов и отправил в рот кусок оленины в прожилках крови. — Сказал Наталье Николаевне, что ради Адама Евгеньевича не резон идти за голубой травой. А Наталья Николаевна взяла да и пошла!

— Адам повэдал? — Ярослава не сомневалась, что Адам сдаст их план при первой опасности. Хотя, какого айна Яхонтову вообще есть дело до Адама и его проделок? В конце концов, это Наташина головная боль. Голубая трава-то тут при чём? — Какая вам выгода?

— Везёт мне в последнее время на проницательных женщин. Сева, дурак, вас явно не оценил по достоинству, — произнёс Яхонтов. — А выгода большая. Беду голубая трава отводит. И ежели Наталья Николаевна её найдёт и мне принесёт, то и от её ненаглядного беда отойдёт. А не принесёт — развею к чертям собачьим! — последнюю фразу он произнёс жёстко и хлёстко, да так, что Ярослава уловила его эмоции: горькие и гневные, как от застарелой раны. Ярослава не удержалась и, охваченная чувствами Яхонтова, скользнула на мережку.

Официальный бланк Международного союза теоретической и прикладной химии с чёрно-белой эмблемой — весы, тигель и планеты с меридианами, лежал на дубовой столешнице в апартаментах на Дуроскоковском переулке. На стене висела стойка на двенадцать гнезд, из которых ведовские посохи занимали лишь одиннадцать.

Сам Яхонтов сидел за столом. Глянул на бланк, прищурился, постучал указательным пальцем с сапфировым перстнем по бланку. Строчки гласили, что новый элемент периодической системы, обнаруженный на Качурке, назван в честь мифического металла — адамант.

— Врёшь ты всё, — произнёс Яхонтов в воздух. — В честь тебя назвал камушек. Как там поётся? Цвет глаз у моей любви как камни в холодной воде?[90] Не люблю я тебя. И никогда не любил. Никого не любил. Бездна…

Ярослава тихонечко выбралась с мережки и порадовалась, что карие глаза не светились от наполнения силой земли. По всему выходило, что Яхонтов назвал качурский металл в честь Адама Антонова. Удивило, как все клевали на Адама, умевшего очаровывать и быть покладистым.

— Так что вы предупредите Наталью Николаевну, чтобы без глупостей. — Яхонтов доел оленину и пододвинул к себе плошку с финиками. — И сами не лезьте. — Его взгляд стал жёстким. — Я видел, как вы накануне ошивались с Маргаритой Алексеевной в Петрово. Ей, кстати, тоже привет передайте. У неё же дочка, как и у вас?

— Дэтэй нэ трогайтэ. — Яхонтов наводил страх, и Ярослава понимала, что он может развеять её прямо сейчас. Даже стало интересно: что будет, если он нападёт на Риту? Что случится с райской птицей после гибели человеческого тела? И что Сирин после этого сделает с Яхонтовым. От собственных мыслей стало противно.

— Громовскую малышку пальцем не трону. Я ж не злодей, у самого дочь есть, — пообещал Яхонтов и добавил: — А вот про вашу Инессу поговорил бы. Давайте так, Ярослава Ростиславовна: я вас не трогаю, а вы взамен мне дочку. Вам же нужна наследница Горной Шории.

— Шорской Гории, — поправила Ярослава. — Нэт дара у Инэссы. И вообще зачэм вам вэдунья? Связь с нами — запрещэно.

— Земля мне ваша по душе, золота в ней много, — улыбнулся и огладил бородку Яхонтов. — Ну так что, отдаёте за меня дочь?

— Она родами умрёт, — отрезала Ярослава.

— У меня был сын, земля ему пухом.

— Видэниэ мнэ было — эсли дочь за колдуна замуж пойдёт — погибнэт. — Ярославе стало страшно. Она поняла смысл того видения во время ритуала чёрной косточки. Инессе нужен был дичок. Или наречённый. Только где ж его взять?

— Ведуньи свою судьбу и судьбу рода не знают, — отозвался Яхонтов. — Поэтому рассмотрите моё предложение. Похороны, если что, я оплачу. А коли за дочь боитесь, так сами за меня замуж идите. Рожать вы ещё не старая. Глядишь, и хорошая наследница появится, с даром.

— Я в молодости нагадала, что у мэня будэт только один рэбёнок, — доверительно сообщила Ярослава. — Я в прэдсказания энисэйских писаниц вэрю.

— Вздор это, Ярослава Ростиславовна, — ухмыльнулся Яхонтов. — Вы даже не пробовали.

— Всэ прэдсказания вэщих сбываются. — Ярослава в упор поглядела на Яхонтова. — Дажэ тэ, которыэ нам нэ нравятся.

— По краю ходите, — прищурился Яхонтов. — Так и за моей дорогой Аннушкой отправиться недолго.

— Ваша Аннушка ужэ разлила масло. А я пэрэживу. — Ярослава понимала, что играла с огнём. Но и оставить угрозу без ответа не могла. Не на ту напал. Она не сопливая девчонка с шорбой вместо туура. Хоть и опасно дразнить медведя-шатуна. Бабогуровская спесь взыграла. А ещё Айвазова за это ругала.

— Это вряд ли. — Яхонтов прикончил последний финик и поднялся. В грузности и нарочитой неповоротливости угадывалась смертоносная мощь урагана. — Мы ещё встретимся, Ярослава Ростиславовна. И для кого-то из нас эта встреча станет последней.

— Буду ждать.

Ярослава быстро обвела взглядом веранду. Всё та же делегация эвенков за соседними столиками. А запах озона стал сильнее. Айна с ним. Если звать на помощь и бежать, то успеют ли дички вызвать ментов? И приедут ли те на инцидент с участием целого Яхонтова? Который успел оплатить счёт, немного отойти и улететь, обернувшись ветром.

Едва Яхонтов скрылся, как Ярослава откинулась на спинку стула и достала сигареты. Айна с тем, что здесь не курят. Заплатит штраф, с неё не убудет. Зажгла «Приму» и затянулась. Внешне Ярослава была спокойна, но внутри всё скрутило в бараний рог. Теперь под ударом оказались Инесса и семья Риты. Айвазов у Яхонтова на крючке, а Наташа ради Адама на многое пойдёт. Положение было отчаянным. Быть может, стоило принять предложение Яхонтова? Вызвала бы огонь на себя. Всё равно он бы от неё никакого ребёнка не получил.

Ярослава выдохнула дым в утренний воздух. Гаданиям на писанице она верила. Тысячелетние петроглифы не ошибались. Тем более, что окончательно толковал увиденное старый алагумни Катанэй — самый сильный кам города шаманов в Подкаменной Тунгусске.

Перед глазами встала бескрайняя енисейская тайга, по которой она добралась до Столбов. Высокие, словно башни древней крепости, каменные глыбы громоздились друг на друга, вздымались в небо гладкими боками, окружённые пихтами. Останцы манили альпинистов, а шестнадцатилетняя Ярослава впервые за последний год выбралась из города шаманов.

Сборный лагерь альпинистов и спелеологов расположился у самой кромки тайги. Стояла глубокая ночь, только луна и звёзды освещали разномастные палатки, снаряжение и догорающие угли костра. Где-то во тьме мягко шуршали крыльями совы и журчал ручей. Ярослава сидела у входа в свою палатку, которую делила ещё с одной ученицей шаманов — эвенкой Алтаной. Совсем скоро небо на востоке окрасится в алый, и юных шаманок поведут на дальнюю, скрытую от людских глаз писаницу. Там они узнают свою судьбу.

Ярослава уже собиралась залезть в палатку и лечь спать, как вдруг тишину лагеря порезал напев, раздавшийся с самой границы света и тени. Неспящие, вырвавшиеся на природу от родителей старшеклассники втихушку разожгли костёр вдали от инструкторов и предавались блаженному ничегонеделанью.

— Дым на небе, дым на земле,

вместо людей — машины.

Мёртвые рыбы в иссохшей реке,

зловонный зной пустыни.[91]

Ярослава вздрогнула, не сразу поняв, что зависла так, будто алагумни Катанэй развёл костёр с травами и ведёт учеников по тропам нижнего мира. Пение между тем удалялось и затихло в дальнем конце лагеря.

Быстро сунувшись на мережку, Ярослава с разочарованием вернулась: пусто. Плохо училась, значит. Поёжилась: пока она была чуть ли не в трансе, выпала роса. Надо пореже пробовать с Алтаной новые сочетания трав. А то на старые дрожжи и какое-то ночное пение всё чутьё сбило.

— Просыпайтесь, алагувумни[92]!

Ярослава пробудилась и уже потянулась за охотничьим ножом, подаренным отцом-стрибогом, но потревоживший её сон отодвинулся в сторону. Предрассветный сумрак обличил сухие черты красивого лица молодого шамана Бэркэ — помощника алагумни Катанэя. Сердце встрепенулось: пора на писаницу!

— Вперёд-вперёд, быстрей-быстрей! — приговаривал с азартом в тёмных глазах Бэркэ. Как ловкий молодой лось он находил тропинки в полумраке, подгоняя учениц шаманов.

Через пихтач, редколесье, сменившееся прибрежными кустами притока батюшки-Енисея. По каменистой тропинке, исхоженной поколениями шаманов. Корни переплетались, ветки смыкались над головой, и приходилось смотреть только под ноги. Осиновый лесок, развевающиеся полы кафтана Бэркэ, последний подъём…

— Подними голову! Что сразу видишь, говори!..

Ярослава вскинула голову, так, что на мгновение потемнело в глазах, и ахнула. Перед ней на сотни метров простиралась гладкая скала, испещрённая бесконечными петроглифами.

— Что увиделось! — свистнул над ухом Бэркэ.

— Солнце… Лодка с кучей людей… Птица летит… Лоси бегут… Человечек руки вскинул… И крест чёрный!.. — выдохнула Ярослава. Щеки горели от быстрой ходьбы, сердце стучало, спина под курткой и свитером взмокла от пота.

— Солнце — понятное дело. Ты — будущая хозяйка земли, — кивнул довольный Бэркэ. — Лодка — ну ты же станешь археологом, с народом работать. Птица — воронья кровь предков. Лоси — богатой будешь, но не сразу, блага будут, еда и кров. Человечек — один ребёнок у тебя родится. А крест… — Молодой шаман помрачнел. — Несчастье приключится.

Ярослава не слушала, какие петроглифы увидела Алтана и как истолковал их Бэркэ. Задумчиво вернулась в лагерь и, озираясь, спряталась в укромном местечке между валунов у подножья горы — покурить. Ничего. В городе шаманов алагумни Катанэй уточнит за помощником значение петроглифов.

— Айна возьмы! — Ярослава с зажатой в зубах сигаретой хлопала себя по карманам. Угораздило же выронить зажигалку по дороге!

— Огоньку? — Певучий голос заставил обернуться. У огромного валуна стояла низенькая девушка с рыжей косой, покрытой банданой.

— Спасыбо. — Ярославе стало неловко. За год жизни в городе шаманов она разучилась нормально говорить. — Это ты ночьу пэла?

— Я тебя разбудила? Прости, пожалуйста. — В карих глазах на загорелом лице с маленьким носом и пухлыми щеками светился интерес. — Я — Рита. — Она протянула небольшую крепкую ладонь, покрытую мозолями от альпинистского снаряжения.

— Ярослава.

Сигарета прогорела до фильтра, и Ярослава взяла ещё. Много воды с тех пор утекло. Рита стала её подругой, Алтана — коллегой. Родилась Инесса. Бэркэ перешёл в алагумни, а старый Катанэй отправился к истоку родовой реки.

Вдруг вспомнилось, что Алтана была влюблена в Бэркэ, но тот, тяготевший даром к отцу-семарглу, отказался от связи из страха погубить Алтану первенцем. Ведь она не была его наречённой. Алтана погоревала, а в две тысячи одиннадцатом вышла замуж за Михаила Генриха и родила дочь. Злату для всех и Гарпанчу — для посвящённых. Дочка Алтаны унаследовала сильный дар — чародейство земного колдуна приумножило ведовскую силу.

Ярослава затянулась. У Генриха было две жены и между ними — она. Но только третья — Тамара из Переярска — оказалась его наречённой. Той, что тысячу жизней возвращалась к нему. Сильны всё же были древние подии, крепки духом, раз за них перед Эрликом вступилась Земля-Матушка. И зачем только Рита ей это всё рассказала?..

Кофе остыл, и Ярослава с отвращением допила остатки. Порадовалась, что Яхонтов оплатил и её счёт, поднялась, собираясь уходить, как вдруг застыла. В запах озона вплелись ароматы грозы, прибитой пыли и свежести. Она не успела обернуться, как до боли знакомый голос произнёс:

— Я'гослава?

Глава 56. Воспоминания о былой любви

— Миша?

Ярослава разглядывала стоявшего перед ней Генриха, которого пощадило время. Даже полевое пьянство не оставило следов на его чеканном лице. Вот уж точно подии живут и сохраняются долго. Тому же Дорохову хорошо за пятьдесят, а выглядит на тридцать с небольшим.

За двадцать лет Ярослава забыла Генриха, а тут разом всё вспомнила. Как влюбилась без памяти в тёмно-синие, как вечернее небо после заката, когда на землю опускается тьма, глаза. Как почувствовала всем своим существом древнюю силу, гремящую, подобно горной реке. Ярослава мало знала подий, но они ощущались иначе, чем другие чародеи: как отзвуки самой природы.

Вот и Генрих тем дымным летом двухтысячного года пах грозой. Ярослава вспомнила, как увела его совершенно никакого с вечернего костра после того, как он рассказал легенду о Ледниковой Принцессе. Кто бы мог подумать, что эта перевранная история окажется о его наречённой? И что сама Ярослава вляпается по самое не могу.

— Я увидел, что Яхонтов с кем-то обедает, — произнёс Генрих, подсаживаясь за столик. Его пшеничного цвета волосы за полевое лето выгорели в жжённую солому. — Сначала не узнал тебя, а потом как узнал! Он тебя запугивал?

— Да, — Ярослава не видела смысла скрывать. — Откуда ты знаэшь Яхонтова?

— Он финансиг'ует наши алтайские и хакасские г'аскопки, — прокартавил Генрих. — Пойдём к нам. Эвенкийские коллеги-палеолитчики. — И тихо добавил: — Почти все — шаманы.

— Ты чувствуэшь силу?

Ярославу точно обухом по голове ударили. Она же никогда не интересовалась, как ощущают магию подии. И не преминула попенять: — Почэму тогда за мэня нэ вступились?

— Если бы Яхонтов бог'зеть начал — вступились бы, — отозвался Генрих. — А силу подии чувствуют как пг'иг'одные явления.

Ярослава кивнула. В обществе Генриха было неловко от того, что она к нему ничего не чувствовала. Ничто в душе не дрогнуло, не встрепенулось при его виде. Даже воспоминания о душных жарких ночах, когда они любили друг друга на продавленном диване Пал Палыча оказались блёклыми. Двухчасовые доклады палеолитчиков о том, как они раскапывали двенадцать метров земли и породы слой за слоем, а в конце как бы между прочим сообщали, что нашли кусочек уголька два на два сантиметра, и то возбуждали больше.

— А что ты помнишь? И как? — Вопрос вырвался сам собой, Ярослава не успела сдержаться. Уж очень было интересно послушать, как изменился Генрих, обретя знания о своей первозданной сущности.

— Как будто это пг'оисходило со мной. — Генрих махнул эвенкам, что посидит пока со старой знакомой. Подозвал официанта и заказал блины с джемом. Ярославе кусок не лез в горло, поэтому от второго, точнее третьего, завтрака она отказалась. — Я не люблю об этом думать. Не хочу. Мне не нужны эти способности. Мы с Тамаг'ой г'ешили остаться собой. Обычными людьми. И отпустили Белояг'а и Даг'ию.

— Почэму вас нэ заставили забыть? — Ярослава сдалась и попросила воды. — Как Риту и Жэню? Что у вас там вообщэ случилось?

Необычно было разговаривать с Генрихом, как будто они расстались вчера добрыми знакомыми. Но Ярослава чувствовала, да и мережка шептала, что Генриху надо об этом кому-то рассказать. А чужому человеку такое поведать порой проще, чем товарищу. Ярослава загрустила. Хоть она теперь и не была влюблена в Генриха, становилось печально, что отец её наследницы для неё и дочери совершенно чужой. Даже несмотря на то, что у ведуний так принято со времени разлада Неба и Земли.

— Дух леса, Тайга, котог'ая пг'обудила нас, даже не пг'едлагала забыть, — пожал широкими плечами под синей в цвет глаз рубашкой Генрих. — Она была чем-то очень г'астг'оена.

— Миш, — прервала его Ярослава. — Мы оба отвратитэльно разговариваэм. Давай я буду говорить «в тэбя» по мэрэжкэ, а ты — думать в отвэт?

«Это резонно, — прозвучал в сознании спокойный сильный голос Генриха. — У тебя время есть?»

«Нет, — честно призналась Ярослава. — А у тебя?»

«Тоже. Меня ждут эвенки, а дома Тамара с близнецами. У тебя же дочка?»

«Инесса. — У Ярославы не хватило духу признаться Генриху, что дочка от него. Ни к чему ему это. Хорошо, что никто, кроме ведуний, на мережке читать не умеет. — Так что с тобой произошло?»

«В прошлом году в канун Вальпургиевой ночи к нам пришла Рита. Сказала, что дух леса Темноводной пробудила в ней знания о том, что она — воплощение птицы Сирин. И что некроманты Дороховы замыслили завладеть силой Алконоста, впитавшего мощь Перуна после его распада. Дороховы хотели развязать войну против небесных колдунов-маний, чтобы вернуть своему народу свободу и былое величие. Рита была в полном ауте, хотела помочь Тайге и её земле. Хотела, чтобы не было войны. Она была… Тамара назвала это «под Сирин». Я теперь даже не знаю, кого там было больше — Риты или райской птицы. И… Мы пошли с ней. Я вообще думал, что, может, её обманули какие-то сектанты. Рита всегда была склонна к мистицизму, да ещё первый ребёнок в сорок — тут у молодых крыша едет, а когда жит-быт давно сформирован и подавно. А в Аксёновке нас поджидала Тайга. Дала отвар огнецвета и…»

Ярославе уже не слышала Генриха. Мережку застлал туман, а когда он рассеялся, Ярослава увидела выжженный дотла берег реки. На раскрошенной гальке и спёкшемся в стекло песке стояли воины, объятые голубым мерцанием.

В исцарапанных доспехах и порванных кольчугах, помятых шлемах, с сухими землистыми бородатыми лицами «болотных людей», пролежавших тысячи лет под торфом и водой. Горизонт разгорался под пение соловьёв розовым рассветом, а перед воинами стояли Генрих и Тамара. Крашенные в платиновый блонд волосы Тамары трепал налетавший с реки ветер, а ониксовые глаза неуловимо напомнили взгляд Павла Дорохова.

Сделав шаг, Тамара подняла руку с оружием. Миг спустя её движение повторил Генрих. Их разорванная одежда, в которую были облачены пятьдесят тысяч лет назад Княжна и Воевода, колыхалась, напоминая погребальные саваны.

― Вы храбро сражались, ― негромко произнесла Тамара. Её голос заполнял собой всё вокруг. ― Теперь вы свободны. Свой долг Княжеству Алтын-тобрак вы отдали.

Воины безмолвно подняли руки и приложили к рёбрам, за которыми тысячелетия назад бились живые сердца. Кольчужные кулаки коснулись адамантовых доспехов, и армия начала таять. Воины становились прозрачными, а поднимавшийся над ними туман устремлялся в светлеющее небо, туда, где среди света звёзд брали начало родовые реки, заждавшиеся блудных душ. Следом голубое мерцание охватило и Генриха с Тамарой. От их тел отделились светящиеся фигуры и взмыли ввысь следом за воинами, растворяясь в тускнеющей ночи. Покинутые тела дёрнулись в судорогах, обмякли и повалились на землю.

«Обещанного Алконоста я так и не увидел, — сообщил Генрих, когда Ярослава вывалилась с мережки, точно из растопленной до состояния «ташкента» бани. — Тайга не пустила нас в избу к роженице и, кажется, была недовольна, что мы отпустили армию».

«Сущность Воеводы жила в тебе всё время, но спала?»

Происходящее с трудом укладывалось в голове, как Ярослава ни старалась. Она знала, что у небесных колдунов представители рода воплощаются в срединном мире по несколько раз. И новое воплощение не ведает о воспоминаниях предыдущего. Но порой особо провинившегося представителя род развоплощал, растаскивая в клочья, а другие души урывали себе части силы. И вот тогда, если верить старикам-алагумни из города шаманов, новое «смешанное» воплощение могло унаследовать куски памяти и характера предыдущего.

«Да. Но он так хотел покоиться с миром. Странные подии, так хотят умереть».

«Потому что если много грешат, то остаются в мире истлевать заживо чудью белоглазой. Это их Макошь прокляла после того, как Полководец объединил небесных колдунов после разлада Неба и Земли».

«Этот пидор и Белоярова сына Светозара морально сломил и в кабалу загнал, — мрачно отозвался Генрих. — Отвага Баженович его звали. А на флаге — синий яхонт».

Ярославу заколбасило. До неё только сейчас окончательно дошло, что Колдун-Левой-Руки из «Легенды о воронах» и Полководец из «Баллады о Золотой Земле» — один человек. Первый Яхонтов.

«Пидор — это состояние души или?..»

«Или. Его дружок Ясен — первоклассный лучник и неплохой ветрогон, смертельно ранил Дарию. Белояр метнул в него молнию, но не попал».

И вновь Ярославу утянуло на мережку, и выбросило в разгар боя. Не такого красивого, как в кино, а настоящей мясорубки, где кроме мечей и топоров в ход шли развеивания, молнии и огонь. Павшии подии и мании лежали вперемешку, кровь заливала подёрнутую инеем дымящуюся от жара тел землю. Кишки и отрубленые конечности градом усеяли поле битвы. В вышине среди мрачных снеговых облаков вихрились смерчи, относимые потоками управляемого подиями природного ветра.

В стеганном кафтане, кольчуге и доспехах Дария билась бастардовым клинком с даждями и насылала поднятых мертвецов на прыгающих блохами скоморохов. Ветра стрибогов перемалывали зомби в кровавую кашу из плоти и костей, и Дарии приходилось обходиться мечом и побегами эхиноцистиса, оплетавшими противников.

В следующий миг из разрыва в облаках прилетела стрела. Под смертоносный свист соколиного оперения она вошла Дарии под сердце. Княжна рухнула, как подкошенная, а в небе на мгновение частично развихрился белобородый стрелок в шлеме, закрывавшем левую половину лица. Глаз он потерял, когда отряд подий в самом начале войны напал на его семью.

— Будь ты проклят! — заорал вне себя от горя Белояр, бросаясь к наречённой. — Будьте вы все прокляты! Ты и весь твой род! Не знать тебе ни сна, ни покоя!

Боль Белояра была так сильна, что Ярославу выбросило из этого видения и тут же перекинуло в другое. Всё тот же Воевода, только исхудавший и с ненавистью в глазах, вновь сражался с маниями. Он встал на колено, оперевшись на меч, и тут заприметил в небе убийцу своей наречённой.

Белояр вскочил, пустил молнию в Ясена, но промахнулся. И тут же на землю рухнул огромный смерч. Белояр метнул ещё молнию. Его силы были на исходе. Впрочем, и развихрившийся Полководец Отвага больше не становился ветром. Сверкая алыми глазами и вращая клинком, он двинулся на Белояра.

Противники яростно сражались, но Отвага теснил измождённого Белояра к горе трупов. Из последних сил отбивая атаки Полководца, Воевода вскинул руку и запустил в противника молнию. Отвага успел увернуться, но удар пришёлся в правую кисть. Заорав от боли, Отвага уставился на обуглившуюся на глазах до самого плеча руку, в судороге продолжавшую сжимать меч. Белояр увидел смятение противника, ринулся вперёд, занеся клинок для удара, но Отвага неожиданно перебросил меч в левую руку и снёс Воеводе голову. Усмехнулся кровью в всклокоченную бороду, а сам рухнул на гору трупов, тут же засыпанный повалившимися с неба недоразвеянными подиями.

В следующий миг мережку заволок туман и выбросил шаманку в мрачном подвале. Гигантский зал раскинулся насколько хватало глаз, с низкого потолка свисали старые светильники, в которых горели стеклянным пламенем свечи из Атлантиды.

Зал был заставлен сундуками с золотом, самоцветами и редкими минералами. На веревках висели пучки чародейских трав. Малопонятные, жуткого вида и непонятного предназначения артефакты громоздились разномастными, но стройными рядами.

И среди всего этого колдовского богатства на гранитных постаментах стояли два адамантовых саркофага с куполами из горного хрусталя. Поверхность потускневшего от времени металла покрывали петроглифы, едва заметно подсвеченные голубоватым пламенем. Над саркофагами стояли понурые Генрих и Тамара. Погребены были они же.

Лицо Белояра в саркофаге, как две капли воды похожее на лицо Генриха, обрамляла густая золотистая борода с вплетеными в неё шаманскими бусинами. Тёмно-синие глаза были закрыты, густые брови придавали лицу благородный вид, а могучую шею пересекал шрам со стежками в запёкшейся крови. Черноволосая чуть смуглая Дария напоминала индийскую колдунью яркими чертами тонкого лица. Оба наречённых сжимали в руках свои мечи.

Давно Ярославу так не накрывало. Пожалуй, со времен экспериментов с дикими травами, которыми они баловались с Алтаной Хопкогир в городе шаманов. Ярослава увидела дохрена событий давно минувших дней и пока не представляла, как уложить всё это в голове. И тем паче применить на практике.

«Что случилось?» — забеспокоился Генрих.

«Я видела слишком много дерьма, — призналась Ярослава. — У тебя воспоминания Белояра очень яркие».

«Я каждую ночь вижу такие сюрреалистичные сны, — поделился Генрих. — Золотую Землю, какой её помнил Белояр, Алтын-тобрак и бедного осиротевшего Светозара — такой ясноглазый паренёк, мальчишки наши наверняка на него похожи будут. У подий такие хорошие улицы были, гранитом вымощенные. И климат был такой мягкий перед самым оледенением. Белояр любил отправляться в горы, где у горячих источников росли экзотические растения. Эхиноцистис привезла с Востока мать Дарии и Дараха, но я её не видел. Слышал только, что она какая-то странная. А другие растения выращивали духи природы. Морены и Мать-Земля их любили. Представляешь, там даже пальмы росли!»

Ярослава смотрела на Генриха и больше всего на свете ей хотелось больше никогда с ним не видеться. Ни ему, ни ей это было не нужно. У него были близнецы от Тамары, Злата от Алтаны и ещё сын от первой жены, у Ярославы — Инесса, Айвазов, Айу и Сева. А в довесок ещё Рита с Наташей. И Яхонтов для полного счастья.

Любовь к Генриху была давно и прошла. Он, наконец, воссоединился со своей наречённой, а Ярослава… В конце концов, истинные совершенно не обязательно любят друг друга до смерти. А наследница у неё есть. Пусть без дара, но она любит Инессу.

Ярослава попрощалась с Генрихом, заказала обед — после видений дико захотелось есть — и закурила «Приму». Время утекало сквозь пальцы золотым песком, а Ярослава ничего ещё не сделала. И куда подастся Наташа со своей голубой травой?

Оставалось одно. Попытаться самой освободить Адама.

Глава 57. Родственная встреча

В сказке калиф понюхал чёрный порошок, сказал «мутабор» и стал аистом. А потом забыл волшебное слово. Ярослава же и Инесса положили за щёки кусочки безоара и обернулись воронами.

— Как ты можешь спокойно смотреть звериные сны? — подавилась карканьем дочь, неловко прыгая по асфальту под забором особняка Вия Балясны. Она волочила одно крыло, не понимая, как с ним обращаться, клюв был приоткрыт, голова забрызгана водой: Инесса неудачно попила из лужи.

— Нужно много трэнироваться. — Ярослава тихо потешалась над дочерью. — И во снэ прощэ.

Она сама долго привыкала к объёмному зрению на двести семьдесят градусов, когда постоянно виден хвост. Цвета тоже становились ярче и сочнее, от обилия оттенков тошнило. А вот запахов не было.

— Полэтэли!

Ярослава встряхнулась, сгруппировалась, оттолкнулась мощными лапами и, поймав крыльями воздушные потоки, оказалась по ту сторону забора. Следом кулем шлёпнулась растрёпанная Инесса. Ни дать ни взять мама-ворона и поздний слёток. Ничего подозрительного. Тёсов Ярослава оставила недалеко, чтобы не отсвечивали, хоть они и противились, взывая к благоразумности хозяйки. Но Ярослава была непреклонна: с тёсами их точно засекут.

Они хоронились, как могли, старательно изображая ворон. Из Инессы вышел отличный слёток, а для Ярославы облик тотема был родным. Прыжок за прыжком, поковыряв для вида листву и землю, поскакав по деревьям, они добрались до окон особняка.

— В лагере музееведов я на спор с мелким Памятовым — внуком Ильича, мутаборнула в бутылку вискаря, — каркнула Инесса, усевшись на лепнину карниза. — Было очень стрёмно, когда меня чуть не выпил Михаил Александрович. Просто отец года!

— Гэнрих можэт, — отозвалась Ярослава, вышагивая по камню и цепляясь когтями за выщерблины. — Нэ отвлэкайся. И молчи. Мы заходим. — И проскользнула в открытое окно. Как хорошо, что ветрогон-Яхонтов любит свежий воздух.

Вечерние тени заката ложились золотыми полосами на тигриные и медвежьи шкуры, выстилавшие дорогой паркет. Ярослава с любопытством оглядела «дорохо-бохато», но совершенно безвкусно обставленный зал. Даже, скорее, гостиную. Стены были завешаны головами оленей, волков и кабанов, разномастные столики и тумбочки ломились от чучел мелких зверей и птиц: краснобровых глухарей, белых куропаток, оранжевых огарей, горностаев и ласок. Особое внимание привлекла потертая от времени тушка ласки, стоявшая в стороне ото всех. При жизни зверёк был старым и крайне облезлым. А ещё покалеченным: правая передняя лапка отсутствовала, и судя по виду культи, рана не была смертельной. Ласка ещё долго пробегала.

Нехорошее предчувствие царапнуло Ярославу, когда она смотрела на эту ласку. В голову тут же полезли цитаты «Легенды о воронах», где Колдун-Левой-Руки обратился лаской и крупно подосрал князю-ворону и его наречённой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, изучая Золотые сказы Енисея: легендарный Полководец, объединивший небесных колдунов после разлада Неба и Земли, присягнувший Макоши, и Колдун-Левой-Руки — один и тот же человек.

— Он бы ещё одноногую собачку как трофей хранил, — тихо сообщила Инесса, поворачивая голову и оглядывая чучело ласки то одним, то другим глазом.

«Тихо ты! — зашипела на мережке Ярослава. — Мутабор закрывает нас от духов Яхонтова! Так что думай в меня!» — Она не стала говорить, что в довесок чувствовала мощь дочери Яхонтова и Анны Самохваловой — сильной шаманки, находившейся этажом выше. И, хвала Ульгену, не лояльной отцу.

Инесса примолкла, и Ярослава повела её дальше. Выглянула в коридор и прокралась вдоль стены. Она ощущала присутствие Адама где-то на этаже. Страх, раздражение, угрызения совести, боязнь, что его поимеют вот прям так с налëту — ошибиться, кому принадлежат эти ощущения, было невозможно.

Внутреннее убранство особняка выглядело так, словно зодчего ослепили до, а не после сдачи проекта. Невообразимое смешение стилей, по которым можно было чётко проследить историю развития архитектуры. Каждый следующий Яхонтов перестраивал дом по-своему, точно старалася нисколько не походить на отца-колдуна. Да что говорить: о неприязни между Яхонтовыми и их наследниками ходили легенды.

Ярослава кралась, кое-где перелетала под потолком и молила Ульгена, чтобы их не заметили. Мысли Адама становились всё более упадническими, он думал, как сделать так, чтобы в случае чего никто не узнал, что с ним сотворит Малюта. Адам был уверен, что целым и невредимым из петровского особняка не выйдет, а выползет враскоряку. Если его вообще отпустят.

Сзади подскакивала более-менее освоившаяся Инесса. Вот какого айна Ярослава взяла её с собой? Рита и Женя присмотрели бы. К Эрлику: Инесса всё равно увязалась бы за матерью, лучше держать дочь на виду. Хватит, отпустила уже в Новосвирьск.

«Вы спасатели или резинщики? Почему всех приходится так долго ждать? И гадать в этой сложной ситуации: спасут тебя или нет? Здесь каждый час как вечность, а вы так долго тележитесь!..»

Адам наехал сходу, и Ярославе тут же захотелось оставить его здесь на растерзание Яхонтову. Или громко каркнуть ему в ухо что-нибудь оскорбительное. Вместо этого она прошептала ему в мысли, так же, как и сообщила об их с Инессой появлении:

«Уходим. И чтобы без звуков».

«Я слепой, куда я пойду?» — Адам выглядел растрёпанно и жалко. Яхонтов запер его в гостевой спальне, и Адам явно целый день валялся на кровати.

«Нахер!» — хотелось сказать Ярославе, но вместо этого она перекатила за щекой безоар, и снова стала человеком.

«Сунь в рот, представь, в кого обратиться хочешь, и скажи: «мутабор».

«И в кого мне превращаться? — Адам осторожно взял безоар и скривился. — Я не вижу».

«В червя. Эйзению салаирскую[93]. У неё глаз нет».

И мозга тоже. Только нервный узел. Так что думать Адаму будет нечем.

Ярослава хотела заорать дурниной, когда на полу вместо Адама заизвивался тёмно-розовый червяк, которого аккуратно подобрала клювом Инесса. Байана, хорошо, что черви не умеют разговаривать, а дочь была не голодная. И что Адам не стал кривляться. Видно, очень хотел спасти свою задницу от Яхонтова. Во всех смыслах.

Ярослава уже собиралась перекатить безоар обратно, стать вороной и свалить, но вспомнила про чёрную косточку. И Айвазова, который теперь за ней не сунется. Или сунется, но огребёт. Хотя чернобогу огрести от кого бы то ни было в срединном мире сложно. Но Яхонтов смог его ухватить. А без косточки с Эрликом дел не уладить.

Глубоко вздохнув, Ярослава решила поискать косточку. Постараться ощутить мертвенную силу Эрлика, которой наверняка пропитана косточка с записанным на ней договором. Стало до грустного смешно: выходит, что Яхонтов был настолько злодеем, что убивал котят.

Шаманская сила растеклась по мережке, куда Ярослава окунулась, радуясь, что колдуны ни при жизни, ни после смерти не могли чувствовать мир так. Она уловила отблеск жуткого голубого пламени нижнего мира. Совсем слабый, косточка находилась далеко и была хорошо спрятана. Ярослава, как в игре «горячо-холодно» потянулась к голубым отсветам, и тут мережку захлестнуло потоком ярости и боли. Чужих. Словно сильный и большой кам корчился в муках. Сердце Ярославы сжалось, а в голове раздался голос Айу:

«Всё кончено, Яся. Я их проклял. — И, не дав и слова вставить, продолжил: — С кафедрой связались из Департамента по поводу охраны культурного наследия. В зону затопления Курьинского водохранилища входят памятники и курганы, могильники. Их исследования оплачены. Гранты на десятки миллионов выиграны, процесс запущен. И всё это уйдёт под воду. Как, скажи, как два ведомства, которые сидят нос к носу в Балясне, не могут договориться? Зачем подставляют людей? Как работать с грантом на десять лет, если через четыре года всё затопят? — Айу думал гневно и чётко, но Ярослава чувствовала, как горело его тело. Кам был в лихорадочном трансе на границе нижнего мира. — А потом я узнал, что нас предали. Завкафедры и замзавкаф. И в Департаменте. Мы работали и получали с грантов деньги. С наших с тобой, мной и ими, Яся, грантов. И вот обнаружилась настоящая внутренняя документация. Где суммы во много раз больше. А я, старый дурак, думал, что за всем проследил. Сначала они продали Сопки угольщикам, потом — Мельничиху Яхонтову. Вот вам и телеуты, мой народ. Нас погубили изнутри. Я не смог удержаться, Яся, я их проклял. Всех до единого. Теперь корпус закрыли на карантин. У них сибирская язва. Прости, Яся».

Айу ломало и выворачивало. Такое сильное проклятие не могло пройти бесследно и дало обратку на кама. И теперь Айу сам сгорал от сибирской язвы с заражением крови. Почему он не позвал Лену, она телеутка?! Айна, она же на сносях… Катя, Пелагея… Где вы, бабоньки, как говорит Сева?..

— Айу! Олэжэк! — заорала Ярослава. Она никогда не называла его документальным именем. А тут — Олег. И с ужасом поняла, что произнесла всё вслух.

Не дожидаясь расправы, Ярослава распахнула окно, сграбастала испуганную Инессу и кинула на улицу, призывая тёсов. Дочь расправила крылья и полетела. Ярослава мутаборнула в ворону, ринулась в окно, но тут же грохнулась на пол: тело обвили жгучие крапивные верёвки.

Инесса обернулась и в испуге каркнула:

— Мама!

Червь выпал из разинутого клюва, Инесса бросилась назад, но перед ней возникли три духа — Низрулла и другие порабощенные ветрогоны. Инесса заметалалсь, но тут тёс-кабан налетел на Низруллу, поднимая того на дыбы мощными клыками. И другие тёсы подоспели.

Завязалась драка. Ярослава приказала тёсам во что бы то ни стало увести отсюда Инессу. И как бы ни рыдала и ни рвалась на помощь дочь, ничего больше сделать не могла. Пусть Инесса спасётся. А Ярослава разберётся. Стараясь не обращать внимание на боль от верёвок, она обернулась. Перед ней стоял мрачный когтистый дух с золотыми глазами. Но даже таким — искалеченным и измученным — Ярослава узнала его.

— Всэслав. — Ком встал в горле. Не так она хотела встретить единокровного брата. — Это жэ я — Ярослава. Твоя сэстра. Ты мэня помнишь? — И, не давав ему ничего ответить — а мог ли он вообще говорить? — вытащила из ножен отцовский клинок. Такой же, как у Дорохова и Риты. Наследие младшей дочери некроманта, перешедшее к её сыну — агатовому ворону. — Этот нож мнэ подарил наш отэц — Ростислав Бабогуров.

Последние лучи солнца отразились в золоте лезвия, рассыпав отсветы по прозрачному телу Всеслава. Тот встрепенулся и медленно произнёс:

— Я… не помню. — Голос у него был скрипучий, точно Всеслав давно не говорил. Вряд ли Яхонтов оставил ему такую возможность. Даже думать о ней поди запретил. — Я тебя чувствую. Не помню… Кто ты? — В его золотых глазах плескалась боль. — Кто я? Хозяин говорит, что я — Гур-Баба.

— Ты нэ Гур-Баба. — Ярослава говорила быстро, чувствуя, что просвет скоро затянется. — Твоё имя — Всэслав Бабогуров. Малюта Яхонтов убил тэбя и твою жэну — Ачи Айвасэда. Но у тэбя остался сын. Истислав, Ыляку. Он сэйчас на Алтаэ, у Озэра горных духов. Он в опасности, эму нужна помощь. Он хочэт тэбя спасти.

Ярослава перевела дух и поглядела на Всеслава. Тот стоял, уставившись на крапивный аркан у себя в лапах. На миг показалось, что Всеслав прозрел, но Гур-Баба ловко отобрал у неё отцовский нож и, затянув покрепче петли, толкнул Ярославу в коридор. Она расправила плечи, услышав перестук бусин в косах. Гур-Баба вёл её к Яхонтову.

Глава 58. Взгляд в бездну

Славянская вышиванка с красными коловратами, ладинцами и клевучими птичками насмехалась над Ярославой с могучего торса Яхонтова. Гур-Баба втолкнул её в комнату, не отпуская конец крапивного аркана. Стараясь не думать о Гур-Бабе, как о Всеславе, Ярослава огляделась.

Как и весь особняк, комната была обставлена эклектично, да ещё в духе славян разных эпох. Хохлома соседствовала к гжелью, стены были увешаны гуслями, разномастными оберегами, лубочными картинками и крайне замызганными деревянными табличками с древними письменами. По углам стояли деревянные идолы Перуна, Макоши и Стрибога. Большую двуспальную кровать застилало покрывало с круглыми, напоминающими шестерёнки, узорами вия[94].

— Я же говорил, что мы ещё встретимся, Ярослава Ростиславовна! — развеселился Яхонтов. Он сидел за накрытым скатертью столом с запотевшим золотым самоваром и радушно улыбался. Так радуется медведь большому улью с толстыми сотами. — Вы поди не ужинали, а полёт — процесс энергозатратный, по себе знаю. — Яхонтов кивнул на деревянную красно-чёрно-жёлтую миску, полную румяных баранок.

— Он будэт прислуживать? — Ярослава указала на Гур-Бабу, застывшего за её спиной менгиром. — Я дэла при тёсах нэ обсуждаю. — В сердце теплилась слабая надежда, что, быть может, Всеслав всё же внемлет её словам.

— Желание дамы для меня закон, — улыбнулся Яхонтов и грубо добавил, махнув рукой: — Гур-Баба, сгинь!

Тот отпустил аркан и исчез. Ярослава с удовольствием выпуталась из крапивных верёвок и присела за стол. Есть и правда хотелось, поэтому она налила себе в большую кружку травяного чая с кипреем и мелиссой и вгрызлась в пухлую безразмерную баранку, уповая, чтобы Яхонтов соблюдал законы гостеприимства.

— Ваша дочка Адама Евгеньевича в грязи изваляла, — капризно пожаловался Яхонтов, глядя на Ярославу, уплетавшую за обе щёки баранки. — Хорошо хоть не съела, а то хороших паразитологов в Балясне нынче днём с огнём не сыщешь. Был я у них на защитах, хоть сам и не выучился, купил диплом геолога. Как они говорят: во время исследований ни одна птичка не пострадала?

— Скажитэ спасибо, что она нэ голодная была, — отозвалась Ярослава. Она не к ночи за окном вспомнила, как зоологи-паразитологи в «Курье» препарировали в лаборатории теориологии куликов и дроздов в поисках внутренних паразитов. — А могла бы съэсть.

— Красивая она у вас, — прищурил медвежьи глазки Яхонтов. — На Михаила Александровича Генриха похожа.

— Послэ лэта в полэ всэ архэологи на Гэнриха похожи, — свернула с опасной темы Ярослава. Хотя соблазн поглядеть, как будут биться современные Отвага и Белояр подзуживал на гадости.

— Как нехорошо вы о своей кровиночке отзываетесь, — пожурил Яхонтов. — Практически алкашкой назвали.

— Можно подумать, вы Владислава Скопидомова так уж любили, — парировала Ярослава.

— Не любил, — неожиданно охотно согласился Яхонтов. — Но я — другое дело. — И, заговорщицки понизив голос, добавил: — На нашем роду давнее проклятие, что с нас взять.

— Какоэ? — удивилась Ярослава. Слухи, что неспроста все Яхонтовы друг друга терпеть не могут, конечно, ползли, но об этом особо не говорили — боялись.

— А вот такое. — И Яхонтов неожиданно выдал целую легенду: — После того, как дочь правителя великой Калтысь пожертвовала собой ради спасения родной земли, отец её ушёл в изгнание, а брат отбыл для клятвы верности новым порядкам и новым вождям. Супруга же и мать осталась с дочерью управлять землёй. Но вождю небесных колдунов, Полководцу-Левой-Руки, принявшему присягу и получившему от Макоши перстень первым из родов, было мало одних лишь заверений отца — он решил убедиться сам, что Калтысь подчинилась. Полководец собрал отряд из самых отчаянных воителей и помчал на север. Приехав, он увидел, что непокорная земля по-прежнему живёт старыми порядками шаманов и погрозился правительнице завоевать их. Либо, если она хочет мира и благоденствия, пусть отдаст ему дочь для рождения наследника. Правительница не могла пойти на это, так как её старшая дочь была будущим Калтысь, и сказала полководцу:

— Я сама принесу тебе сына. Возьми меня вместо моей дочери.

Полководцу было всё равно, с кем из них зачать, он видел силу этих женщин и хотел, чтобы она влилась кровью в его род. И правительница Калтысь совокупилась с Полководцем, а позже понесла от него. Она не пережила родов, но подарила Колдуну-Левой-Руки здорового и сильного наследника. И Полководец отступил от земли, повинуясь данному слову. Признаки той породы закрепились в роду Полководца, и с тех пор все в нашем роду карие и с раскосыми глазами. Вот такие дела, Ярослава Ростиславовна.

— И в чём проклятиэ? — Ярослава не сводила с Яхонтова взгляда. Выходило, что он рассказывал продолжение легенды о Царе-шамане и девочке-зиме. Так вот, что стало с первой Сорни-эква.

— В том, что Царица Калтысь сказала Полководцу: не будет в ладах сын с отцом в твоём роде, — отозвался Яхонтов, а в его глазах мелькнули злость и печаль, но не на сына. Не в силах сдержаться, Ярослава заглянула на мережку.

Эта же комната, только никаких славянских атрибутов. Разве что то же покрывало на кровати.

— От кошака больше толка, чем от тебя, — произнёс высокий кучерявый мужчина средних лет, смахивающий на потревоженного медведя. На столе перед ним поверх фотографий лежал старый чёрный кот с седыми подпалинами и свёрнутой шеей. — Ты даже мордой никакой не Яхонтов.

— Ты убил моего кота, — безучастно произнес Малюта — поджарый и молодой.

— Кот сделает то, чего не сделал ты, — отрезал Злат Яхонтов.

— Не я виноват, что родился не чернобогом, — пожал широкими плечами Малюта. Рельефные литые мышцы летуна перекатывались под загорелой кожей. — Кто-то плохо старался.

— Я еду в Карасукск, разобраться с тамошним быдлом. Вторую ГЭС мне зарубить хотят. — Злат кинул тушку кота подоспевшему тёсу. — И чтобы, когда я вернусь, — он постучал по разложенным фотографиям, — ты с этой мерзостью разобрался. Проверю лично.

— Как скажешь, отец, — отозвался Малюта, а когда Злат вылетел в окно, зло добавил: — Если вернёшься.

— Я нэ понимаю: зачэм вы мнэ всё это рассказываэтэ? — Ярослава переваривала полученную от Яхонтова и с мережки информацию, жалея, что выронила пачку сигарет. Стало быть, всё совсем плохо сегодня.

— Ярослава Ростиславовна, а ведь мне и поговорить толком не с кем, — пожаловался Яхонтов. — Посудите сами: сын умер, жена — стерва, дочь — дура, а друзей у Вия нет. Только Павлик меня понимает. Но он — некромант-подия, а мне, стрибогу, приятельствовать с таким зазорно.

— А с вэдьмой лясы точить нэ зазорно, — передразнила Ярослава. — Тэм болээ с шаманкой. Я жэ помэсная, от кровосмэшэния.

— Дерзите. Не выйдете вы отсюда живой, Ярослава Ростиславовна, — нарочито сокрушённо вздохнул Яхонтов. — Разве только на моё предложение согласитесь.

— Почэму вы так упорно хотитэ союз с вэдуньэй? Жить надоэло? — Она ударила наугад и не могла даже предположить, что последует за этим.

— Представьте себе, что да! — воскликнул Яхонтов и перегнулся через стол, нависая над Ярославой, у которой кут едва не вылетел от страха. — Я устал, Ярослава Ростиславовна. Поэтому хочу побыстрей дочь замуж выдать. Или сойтись с ведьмой. Чтобы, когда она благополучно помрёт, вернуться уже чернобогом.

Ярослава перестала дышать. В памяти всплыли брошенные в истерике слова Наташи: «Не получит он от меня шамана шаманов!» Вот она дура, не придала значение, даже думать не могла о том, что кто-то в здравом уме захочет привести в срединный мир чернобога, а уж тем более им стать. Хотя, кто сказал, что Яхонтов не сошёл с ума?

Она поглядела на него, стараясь победить страх. А Яхонтов продолжал:

— Я подозревал, что Сева не убил сынка Бабогурова. И, как я вам уже говорил, Истислав Всеславович явился ко мне собственной персоной. Я понял, что паренёк — чернобог, а вот он сам не дотумкал. И это хорошо. А чернобогом я хочу стать очень давно. Или, на худой конец, заиметь такого сына, либо внука. Тогда никакое Аннушкино проклятие, никакой юный Берзарин мне не страшны! И даже Кощей мне не указ будет! Видите ли, я заключил с ним договор на право рождения у Яхонтовых чернобога. Так что он у меня вот где. — Яхонтов показал огромный волосатый кулак. — Никуда не денется Кощей с моей «Золотой иглы», будет над златом чахнуть! — Он засмеялся. — И будет помалкивать, раз уже получил залог.

— Что вы заложили? — У Ярославы пересохло в горле, и голос вышел настоящим карканьем. Она оставалась внешне спокойной, но внутри тряслась как осиновый лист. Яхонтов и раньше казался ей большой сволочью, но теперь она четко поняла, что он — опасный и совершенно отмороженный психопат. — Нэужэли у вас эсть любимая, которую нэ жалко? Золотого прииска для такого маловато будэт.

— Свой залог я внёс давно, — отозвался Яхонтов. — Скажу только, что и я был Сетом в Херуифи. Знаете же эту легенду древнего Египта: два непримиримых бога-соперника могли образовать единое существо?

— Так кто жэ ваш Гор? — Ярослава понимала, что ещё жива, только потому, что Яхонтову не с кем поговорить. Чем больше она узнает, тем лучше передаст информацию Наташе. И у Яхонтова есть слабые места.

— Бездна, — глухо ответил он.

Бездна бездну призывает голосом водопадов твоих…[95] Без тебя бездна…

Невысказанные слова раскатами грома отозвались на мережке, и Ярославу в который раз за последние дни утянуло в чужие воспоминания.

С неба лилась кровь. Горячая и обжигающая, она ложилась веером капель на лётный костюм молодого Малюты, который частично развихрился на огромной высоте и душераздирающе орал в бездонную голубую бездну. Плакал, задыхался, глотая разрежённый воздух, а в его ладонь упал окровавленный золотой лоскут с чужого плеча.

— Вы переспите с моим предложением, — посоветовал Яхонтов, и Ярослава была рада его голосу. Торчать на мережке и лицезреть чужие тайны становилось тяжело, клонило в сон. — Уже два часа ночи.

— Утро вэчэра мудрэнэй, — согласилась Ярослава. — Только мнэ спать нэ в чэм.

Не говоря ни слова, Яхонтов стянул через голову вышиванку и подал её Ярославе. Хоть бы не начал снимать штаны дальше.

«Ульген, не дай этому ложу стать мне гробом. Позволь встретить ещё один рассвет».

Ярослава равнодушно принялась раздеваться. В конце концов, она ещё молодая красивая женщина, чего ей стесняться? У неё даже растяжек на груди не было, хотя она кормила Инессу до годика. Потом дочь сама отказалась от груди: она никогда не была сисечницей и всегда съедала столько, сколько ей было нужно.

Мысли об Инессе под взглядом карих глаз Яхонтова перетекли к Айвазову. Ярослава понимала: он может сделать по указке Яхонтова что угодно, раз тот убил его родителей и держит отца в заложниках. Ульген, хоть бы Гур-Баба внял ей! Байана, она своими глазами видела, что в нём осталось что-то от Всеслава!

Ярослава натянула огромную, как мешок, вышиванку, ощущая тепло чужого тела. Ткань пахла потом, медовым парфюмом и мужчиной. Приятная, если так разобраться, смесь. Ярослава провела кончиками пальцев по узорам. Эту вышиванку мастерили с любовью. Ткали и украшали лён с заботой, окуривали травами. Ярослава ощутила напев земли и поняла, что вышиванку делала Анна Самохвалова. Бедная ведунья Колпаковки отчаянно любила Вия Балясны!

Яхонтов удалился, а Ярослава на всякий случай сунула под подушку полотняной мешочек с листьями папоротника-орляка. В карманах шаманки всегда было много трав, оберегов из солёного теста и костей. Сейчас онгон со слабыми байана, наловленными в Лосевке во время камлания с Айу, покачивался, примотанный кендырной нитью у изголовья.

Айу. Ярослава, собравшись с духом, залезла под покрывало, отозвавшееся шелестом речной гальки и запахом ели. С улицы долетали лучи фонарей, луна с трудом пробивалась сквозь световое загрязнение Петрово. Зажмурившись, Ярослава нырнула на мережку. Ей необходимо было узнать, что с Айу.

Телеутский кам лежал в реанимации «Трёшки» на аппарате ИВЛ. Пелагея Ковалевская, мутаборнув в медсестру, следила за ним. Катя Романова в своей квартире на карантине камлала. Лену Усольцеву повезли на кесарево — подскочило давление. А Наташа… Боль и отчаяние захлестнули Ярославу, которая тут же постучалась Нехлюдовой на мережку.

«Наташа, что случилось? Вы целы? Нашли голубую траву?»

Ярослава даже предположить не могла, что у них там приключилась. А ответ Наташи поверг в ещё большее смятение:

«Сказки — ложь, Ярослава Ростиславовна. Голубой травы больше нет».

Глава 59. Озеро Горных Духов

Сентябрь, 2021 год, Алтай

При свете дня чудь выглядела ещё более жутко, чем ночью. Полупрозрачные сухие мышцы обтягивали истончённые кости, а белые глаза навевали мысли об ослепшем Адаме. Наташа старалась не смотреть на проводников, трепетавших между поросших лишайниками огромных валунов, которые усеивали подножье Чёрной котловины. Становилось не по себе от мыслей, кто ещё поджидает на пути к голубой траве, что поёт и ночью, и днём. Но Наташа надеялась, что мама и Илья смогут их защитить. Только она оставалась слабой и по большей части бесполезной.

Наташа выдохлась уже в самом начале подъёма. Ночью она почти не спала, ворочалась и боролась с дурнотой, а утром дрожала на холоде серого рассвета, стошнив за камень. Было сыро, грустно и страшно. Да ещё Адам в плену у Яхонтова и неизвестно, что этот психопат с ним сотворил. Наташа поёжилась, когда слишком живое воображение нарисовало недвусмысленные картины с Адамом и Малютой в разнообразных позах.

Валуны и травянистые луга перетекли клинами в крупную, а затем мелкую осыпь. Илья, светя распухшей губой, скакал по камням козлом, словно ему вообще пофиг на высоту и сложность рельефа. Мама шла неспешно и уверенно, сказывались занятия скандинавской ходьбой и катание на лыжах. Одна Наташа не любила спорт и всячески отлынивала от занятий физкультурой в школе и универе. И теперь наетые бока давали о себе знать, а дыхание сбилось в густой ком, царапавший сухое горло. Всё тело горело и напрягалось, а в голове шумело. Наташа отстранённо боялась, что с детьми может что-то случиться, и радовалась каждому короткому отдыху, после которых становилось только хуже.

На высоте три тысячи метров гулял пронизывающий ветер, а вокруг простирались горы. Коричнево-чёрные, со снегом в распадках и низеньким фиолетовым диким луком. Наташа копнула из сыпухи парочку угловатых луковиц. Хотелось есть, лёгкие горели огнём. Сил осталось лишь на то, чтобы лежать и блевать. А внизу в долинке матово блестело бирюзовое Озеро Горных Духов.

— Спускаемся, — решительно произнёс Илья, первый осторожно пересёк гребень горы и двинулся по острой треугольной сыпухе вниз. Ступив на подвижные, точно чешуя змеи, камни гольца, Наташа позавидовала чуди: те уже маячили дымкой у подножья.

Когда они спустились к озеру, у Наташи дрожали ноги. По берегу тянулись сверкающие куски ледников. Илья деловито принялся ковырять снег, но потом сунулся в озеро и зачерпнул котелком прозрачную воду. Наташа боязливо глянула на него. Она чувствовала недовольство местных потревоженных духов: те колыхались сине-зелёными лоскутами рядом с чудями, словно болтали со старыми знакомыми. Не желая мешать, Наташа присела на походную «пенку» и огляделась.

Зелёно-жёлтый луг вперемешку с островками мха и можжевеловым стланником окружал озеро и усеивал дно долинки. Само озеро питал небольшой водопад, бежавший с южного склона горы. Карликовые берёзки и невысокие куцые лиственницы торчали по северо-западному берегу. Долинка переходила в распадок, и в предзакатных сумерках у Наташи волосы встали дыбом: на дальнем берегу не росло ничего, лишь только нагромождение камней сгущало вечерние тени.

Горячий чай немного взбодрил, а вяленую оленину Наташа съесть не смогла, как мама её ни уговаривала. Только вглядывалась в чёрно-синюю тьму промеж склонов, силясь увидеть голубое свечение. Прислушивалась и каждый раз вздрагивала, когда Илья стукал половником о котелок. Наташа силилиась различить пение голубой травы, которое слышала княгиня из легенды, но озеро оставалось тихим.

У Ильи, видимо, тоже сдали нервы, потому что он резко отставил кружку, в которую щедро плеснул выпивки и, насупившись, прикрикнул:

— И где обещанная трава? Мы и сами бы спустились. За что я отдал волосы, ну, уёбки? — Кажется, он начал подозревать, что его надули.

— С-с-сделка выполнена, с-с-сшаман, — прошелестели примостивишиеся за камнями чуди. В их бесцветных голосах Наташе померещилось довольство. — Живые наелис-с-сь. Идёмте. — И соскользнули в долинку, к тому самому безжизненному берегу.

С замиранием сердца, не обращая внимания на усталость, Наташа последовала за чудями. Илья держался рядом, хмуро глядя на проводников. Мама замыкала шествие.

Скалы приближались, а Наташа до боли в глазах, стараясь не моргать, вглядывалась в склоны. Переключила фонарик на самый мощный режим, стараясь высветить каждый камешек, ведь за любым могла скрываться голубая трава, что поёт и ночью, и днём. Но сейчас, когда так была нужна, почему-то молчала.

— Прис-с-сшли, с-с-сшаман. — Чудь замерла у нагромождения камней, напоминавших цилиндрические выходы базальта, только более округлые. — Голубая трава.

Не в силах больше ждать, Наташа побежала к скалам и принялась судорожно шарить между камней. Где же она, где? Голубая, как небо, поющая трава Морены, которая отведёт беду. Илья и Ольга присоединились к поискам. Наташа дрожала и едва не рыдала. Без толку. Голубой травы здесь не было.

— Это что за нахуй! — взорвался Ильи и с угрожающим видом повернулся к чудям. Тьма у него за спиной сделалась плотной. Страшно представить, что мог сотворить чернобог с чудями. Хотя, чего бояться заживо истлевшим существам? — Вы меня наебали!

— Вс-с-сё чес-с-стно. Приглядис-с-сь. — Чудь подплыла ближе и указала сухим пальцем на каменные цилиндры.

Наташа чувствовала себя наркоманкой в ломке, которая ищет вожделенную закладку. Она прильнула к выходам породы, подсвечивая фонариком. В глаза бросился чешуйчатый рисунок, на который Наташа просто не обратила внимания. Слой за слоем треугольная чешуя покрывали обломанные стволы окаменевших пальм.

— Пальма, мама. — Наташа растерянно обернулась к застывшей за её спиной Ольге. — Это пальма. Окаменелая.

Мама что-то ответила, но Наташа её не услышала. Всё вмиг стало неважным, и она опустилась на холодные камни. Фонарик выпал и откатился в сторону, выхватывая орущего на безмятежную чудь Илью, озеро и скалы.

Происходящее не укладывалось в голове. Не могло так случиться. Какие могут быть пальмы на Алтае? Такие же, как обед на болоте[96]. Наташа схватила себя за волосы и со слезами вырвала пару прядей. Отчаяние. Ледяное, как вода Озера Горных Духов, захлестнуло её.

Тошнота отошла на второй план, в уши словно набили вату. Сознание билось, точно в судорогах, а перед глазами встал Малюта Яхонтов, беззаботно вещавший в ботсаду о том, что пальма — трава с голубым соком.

Наташу точно шибануло током, а мозг заработал, выхватывая из памяти обрывки знаний «для общего развития». Пальма — лесная трава тропиков, Боже-Стрибоже! Растёт высокой, да так, что может пробить крышу и стену оранжереи. Крушит железо и сталь арматурного каркаса здания. Эти пальмы — современницы мамонтов. Плюс-минус пятьдесят тысяч лет.

— Тайга, — простонала Наташа, таская себя за волосы. — Сука! Почему ты не сказала, что трава здесь не растёт?

Снова щелкнули услужливые воспоминания, и хриплый голос Тайги произнёс: «Голубая трава росла на моей памяти…» Росла. Не растёт. Древний дух не обманул, а просто забыл уточнить. И Наташа в итоге получила «берега Горянки». Так они во всё той же «Тайге» называли нечто, оставшееся в прошлом, но которое помнили «деды» и считали, что оно до сих пор существует. Так было с речкой на возвышенностях за границей стационара, про которую куратор практики говорил, что можно идти по её берегу, который завалило валежником лет сорок назад. И очень обиделся, когда студенты ему об этом сообщили. Наташа всегда ярилась на «дедов», которые давили авторитетом и в грош не ставили молодёжь, и теперь поплатилась за это, послушав Тайгу. Что ещё из рассказанного в легенде обстояло не так, не там и вообще не было?

— Биться будешь?! — По Илье и без мережки было понятно, что он понтовался, слишком много на себя взял, обосрался при всех и выставился придурком. — Я вам сейчас сопли на кулак намотаю!

— Они не виноваты, — пробормотала Наташа, поднимаясь на четвереньки и уползая в сторону озера. — Это просто берега Горянки.

Мама попыталась поднять её, но Наташа шарахнулась в сторону, добралась до стелющегося по земле можжевельника и повалилась на мягкую мелкую хвою. Всё это время они шли по ложному следу. А сейчас она, Наташа Нехлюдова, полежит. И плевать, что эфирные масла можжевельника ядовиты.

От усталости, беременности и отчаяния клонило в сон. Наташа лежала на удобной подстилке и смотрела на крупные звезды, россыпи Млечного пути и резкие проносившиеся в вышине метеоры. Ничего не болело, но сил не было. Голова гудела, веки тяжелели и, забывшись под стук сердца, Наташа провалилась в сон.

Она снова летела ветром. Вливалась в потоки воздуха на высоте и была бесконечно свободна. Сознание оставило в можжевельнике вместе с телом тревоги, разворачиваясь и подхватывая песню заповедной земли. Золото края текло по рекам вместе с силой шаманов, подий и маний, населявших срединный мир.

Скрутив смерч, Наташа ухнула вниз, да так, что даже во сне перехватило дыхание. Спустилась под облака и вздохнула от открывшегося взору простора.

Величественные горы, изрезанные нитями рек и пятнами озёр расстилались, насколько хватало глаз. В распадках и долинах цвели альпийские луга, а у Озера горных духов росли, покачивая жёсткими ветвями, финиковые пальмы. Камни дышали теплом пролегавших в недрах горячих источников, и всё казалось совершенно не таким, как сейчас.

Наташу словно окатили холодной водой. Боль и страх, смешанные с отчаянием и бессилием, вернулись. Воздух перестал её держать, потоки ветра вновь стали тяжёлым телом, и Наташа камнем рухнула вниз, словно подбитая птица. Не лебедь, а гадкий утёнок.

Падение, как и всё в видениях, не отозвалось физически. Наташа подняла голову и с замиранием сердца увидела ветряную мельницу, на крыльце которой сидела баба Даша и играла в «По кочкам!» с русоволосой девочкой лет двух. Вдалеке по полю бегал маленький мальчик, а в рассветном небе колыхался воздушный змей, поддерживаемый явно не природным ветром.

— Ефимка с внуком играется, — улыбнулась баба Даша, отчего морщинки в уголках её глаз и рта разошлись солнечными лучами.

— Но он ещё не родился. — Наташа с радостью подошла бы, но чувствовала, что живым в посмертье путь заказан.

— Он уже есть и это — главное, — веско произнесла баба Даша. — Кто-то из Малахитовых воплотился впервые за шестьдесят лет. Род после смерти Ефимки прервался, но твой сын сможет его возродить. А твоя дочь станет ведуньей Низкого Кряжа. — При этих словах девочка подняла на Наташу изумрудные глаза и важно закивала.

— А как он станет Малахитовым без символа силы? — удивилась Наташа. — Мама сказала, что не знает, куда ты девала медную серьгу.

— Сунь руку в печку, — отозвалась баба Даша. — И найдёшь железное крыло.

— Так просто? — нервно усмехнулась Наташа. — Почему ты его спрятала?

Печку в Тополинской квартире так и не разобрали, но и не топили в последние годы. После смерти бабы Даши до неё ни у кого не дошли руки, а квартиранты не обращали внимания. Поэтому что именно навалено в духовке и горниле, было известно одному Небу.

— Потому что никому не место в небе над бывшей землёй Алтын-тобрак, кроме Малахитовых — потомков Гурдевы, Дараховой дочки, и её младшего сына Есислава! — отрезала Евдокия, сверкнув изумрудами глаз. — Нам здесь особо гулять по ярусам нельзя, но по полочкам всё быстро раскладывают. Это у ведуний земля признаёт только кровную родню, а колдуны могут силу кому хошь передать. Даже дичку. Не хотела я, чтобы кто-то силу Ефимкиного рода заграбастал. Вон, говорят, у Яхонтовых так Малюта беспредельничает, силу чужих родов забирает, что от него свои отреклись. Дочке его наставника-духа дали. Где ж это видано, чтобы колдунья летала и родом управляла! — Она фыркнула, явно кого-то передразнивая.

— Я тоже летаю, — тихо произнесла Наташа. Значит, она не единственная такая колдунья-ведунья. Шаманка.

— Видела, — уже более благодушно откликнулась баба Даша. — А о бедах своих не переживай. Все отойдут. Ведь ты всё уже знаешь. Красавица, помаши маме ручкой! — обратилась она к сидящей на её коленях девочке. И едва та взглянула на Наташу, та утонула, словно в чародейском омуте, в зелени глаз своей нерожденной дочери.

Наташа пробудилась в слезах в душной палатке под альпинистским спальником на минус пятнадцать. Было тошно и грустно до такой степени, что эти чувства растеклись по мережке, а в голове раздался обеспокоенный голос Ярославы Ростиславовны:

«Наташа, что случилось? Вы целы? Нашли голубую траву?»

Вопрос прошёлся ножом по сердцу. Всхлипнув, Наташа ответила:

«Сказки — ложь, Ярослава Ростиславовна. Голубой травы больше нет».

«Как нет?» — в смятении воскликнула Каргина. Наташе померещился смазанный образ комнаты в народном антураже, окружавшей шорскую шаманку. Куда её занесло?..

«Это оказалась пальма. Окаменелая. Сами понимаете, на Алтае для них не климат. В нашей промёрзлой бореалке с остаточной флорой и фауной они только в ботсадах растут…»

Наташа не додумала и не договорила. Табун мурашек прошёлся по телу, а дыхание перехватило. Перед глазами встали величественные пальмы в Ботаническом саду БГУ и Яхонтов с пакетиком фиников, радостно тычащий пальцем с сапфиром в росток редкого меланиста.

«Ярослава Ростиславовна! — Наташа вскочила, запуталась в спальнике и рухнула обратно. — В ботсаду есть меланист! И другие пальмы! Понимаете! Голубая трава всегда была у нас под носом! Пожалуйста, умоляю, сходите в Ботсад, поглядите, растёт она там или нет! У Маргариты Алексеевны есть же какой-то нож…»

«Я в плену у Яхонтова, — отозвалась Каргина. — Позвони Рите. Но тут два часа ночи, она может не взять трубку».

«Спасибо, спасибо!»

Вынырнув с мережки, Наташа всё же совладала со спальником и выбралась из палатки. Нужно было срочно найти телефон и попытаться поймать связь.

Берег Озера Горных Духов припорошил снег. Вода под серым небом была кристалльно прозрачной, так, что можно разглядеть каждый камешек. На походном стуле у потрескивающего костра сидела мама, а Илья мрачно пялился на чудей, колыхавшихся над камнями у кромки воды и совершенно его не боявшихся. Наташа порылась в рюкзаке и с сожалением запихала смартфон в карман — связи не было ни на одной симке.

— Спасибо, что не оставили меня лежать на морозе. — Голос после дурного вечера осип, от можжевелового эфира болела голова. Наташа присела на корточки у костра и повела ладонями над пламенем, глядя на танцующих в голубом слое огня духов. — Голубая трава в Балясне в оранжерее. Только я до Маргариты Алексеевны не могу дозвониться. А Ярослава Ростиславовна в плену у Яхонтова. Мама, я не знаю, как теперь ещё и до источника Белой воды добираться! — К горлу подступили рыдания. Она вновь ощутила себя маленькой девочкой, которая хочет, чтобы её проблемы решались по волшебству мамой и папой. — Каргинские тёсы дорогу не знают!

Оказалось, что она вообще ничего не рассчитала и понадеялась непонятно, на что. Думала, что найдёт голубую траву и всё само наладится. Но нет.

— Я тоже не знаю дорогу, — отозвалась мама. — А вот они знают. — И, поднявшись, обратилась к чудям: — Товарищи! — Те с лёгким удивлением уставились на неё бельмами глаз. — Договоримся так: вы служите мне, а я взамен развоплощу вас. Вы умрёте.

— С-с-сшаманы с-с-смерти редко забредают к нам, — прошелестела чудь. — Мы нарочно не с-с-сказали, что трава зас-с-сохла, чтобы с-с-сшаманы в гневе нас-с-с рас-с-сеяли. Так долго с-с-существуем… С-с-смерть — дар… Мы пос-с-служим тебе, с-с-сшаманка!

Илья проводил взглядом чудей, подплывших к Ольге по воздуху на потоках студёного озерного ветра. Встретился с ней взглядом, в котором Наташа прочитала молчаливое уважение. Неужели Илья ещё не догадался, что он — чёрный шаман смерти! Или просто не хотел догадываться, принимать такую жуткую правду?

Глава 60. Малахитова

Сентябрь, 2021 год, Тополинск

В Тополинской квартире всё осталось по-прежнему, разве только часть старой советской мебели заменили на новую да сделали косметический ремонт. После смерти бабушки Наташа приезжала сюда только на похороны. Перед глазами стояла зимняя почищенная тогда ещё регулярно ходившим грейдером дорога, по которой медленно двигался погребальный кортеж. В Наташином детстве похоронная дорога угадывалась безошибочно по разбросанным следом за катафалком еловым лапам. Теперь бабушка покоились в одной оградке с дедом на усеянной могилами Голой горе у леса, отлично различимой из трёх выходящих на восток окон.

Сентябрь стоял тёплый, жарило солнце бабьего лета, и чуди за окном, примостившиеся на раскидистых ветках высоченной берёзы, казались не более, чем сном. Наташа даже зажмурилась, на миг обманувшись, что она снова маленькая девочка, которая приехала в гости к бабушке. Что они снова будут ходить по сосновому бору за железной дорогой, баба Даша расскажет о лекарственных травах, а Наташа наловит лягушек, которых выпустит после объяснений, что болотце с жёлтыми калужницами — их дом.

Но чуди так и остались прозрачными привидениями среди листвы, а целебная вода Чаган-Узун напомнила о себе тяжестью папиной фляги. Духи источника не препятствовали Наташе, и она с замиранием сердца набрала леденющую воду ключа, бьющего прямо из скалы. Какая ирония, что источник располагался на оживлённом Чуйском тракте, а рядом на берёзку повязывали чаломаа[97] все, кому не лень.

«Матерь-Земля, пусть твоя Белая вода поможет Адаму. — Наташа крепко сжала крышку фляги, на миг испугавшись, что вода могла пролиться по дороге: чуди несли их похлеще трёх белых коней. — Продержись до моего возвращения».

Наташа снова полезла за смартфоном и набрала Маргариту Алексеевну, которая, как назло, не отвечала, хотя в Балясне было уже позднее утро. Психанув, Наташа бросила телефон на диван. Вот так всегда: когда сама не отвечаешь на звонок, тебя сожрут, а когда вопрос жизни и смерти и кто-то не берёт трубку — а что такого? Подобный загон был у Адама, но сейчас Наташа больше всего хотела, чтобы это продолжилось, а не кануло в Лету.

Щелчок чайника заставил Наташу вернуться в реальность. Илья хозяйничал на кухне, раскидав упаковки с лавровым листом в поисках кофе, а Ольга тихо ругала его за самоуправство. Илья не особо ярился в ответ и сделал кофе для всех — рассечённая губа подкравливала. Собравшись с духом, Наташа открыла духовку и загремела железными противнями.

Пусто. Только луковая шелуха, яичная скорлупа, деревянные ручки от старых сковородок и куча подобного хлама. В поддувале тонким слоем лежала зола, а в горниле белели бычки от «Максима», некстати напомнившие Наташе Алёнку Антонову. Серьги Малахитовых не было.

Отчаяние хлынуло в душу, Наташу затрясло. Перед глазами пролетело всё самое плохое, что может случиться, рыдания заполнили грудь, да так, что показалось, будто треснули рёбра. Дёрнувшись, Наташа заплакала и принялась остервенело разгребать золу руками. От движения затвердевших пластов из дымохода вывалилась маленькая железная коробочка.

Жуть откатилась, горячее неверие напополам со стыдом залили сердце, и Наташа, вцепившись в подпаленную коробочку, открыла её. Внутри на вытертой бархатной подложке лежала крупная медная серьга в форме вороньего крыла с впаянным в центр неогранённым малахитом.

— Второй раз в жизни её вижу, — раздался сзади мамин голос. — Когда в руки брала, вообще ничего не чувствовала.

— И что теперь делать? — Наташа вытерла слёзы и с сомнением уставилась на серьгу. В голове не укладывалось, что это простецкое не самое изящное украшение пережило мамонтов и последнее крупное оледенение.

— Надевай.

— А мне отцовского перстня не видать теперь, как собственных ушей, — пробурчал Илья, втихаря набивая карманы конфетами и печеньем квартирантов. Тех не было дома, но Ольга предупредила, что она заглянет. — Яхонтов его заграбастал.

Наташа ничего не ответила, только осторожно вынула серьгу из бархатного ложа. Медь тускло блестела на солнце, а малахит играл грубыми гранями, тая в глубинах тёмные и светлые переливы. С замиранием сердца Наташа сняла собственную серёжку и, не с первого раза попав швензой в прокол, вдела в ухо железное крыло.

Её снесло потоком нахлынувшей силы, точно прорвало плотину. Дыхание перехватило, а следом воздух ринулся в лёгкие, да так, что закружилась голова. Сознание на миг затуманилось, а затем стало ясным-ясным, как кристалльно чистая вода Озера горных духов. Наташа стояла ни жива ни мертва, пробуя на вкус силу Малахитовых. Древнюю, как Низкий Кряж, ровесницу старых шаманов. Точно ветер и капли дождя разлились по жилам вместо крови.

Так вот, что значит быть стрибогом… И как теперь становиться ветром? Это во сне всё само по себе происходило, а здесь?..

Ярослава Ростиславовна говорила, что при отсутствии отца, наследнику рода выдают духа-наставника. Интересно, а ей, колдунье-не-колдунье, ведунье с посохом, вообще кого-то дадут?..

— Наталия!

Она резко обернулась, а мама и Илья уставились в стену, явно никого не видя. Перед Наташей возник едва ли не из витавшей в воздухе золы мужчина. Среднего роста, лет тридцати пяти, с шапкой светло-русых волос, тёмно-зелёными глазами, узким лицом, он был одет в вельветовые брюки, туфли, белую рубашку, чёрный галстук и брусничный вязаный пуловер.

— Здравствуйте, — не своим голосом произнесла Наташа. — А вы кто?

— Действительно, прошу прощения, забыл представиться, — приложил ладонь в груди незнакомец. — Я — Ефим Егорович Малахитов. Ветрогон и, по совместительству, ваш дедушка. Коль уж вы — единственная живая представительница Малахитовых, род определил меня к вам в наставники. Спрашивайте всё, что вам интересно, Наталия, постараюсь быть полезен.

— А. — Наташа ошалела от многословного витиеватого приветствия. А дед Ефим, оглядевшись, уселся за стол между мамой и Ильёй. Глянул на дочь и произнёс:

— Ольга, по иронии судьбы, не похожа ни на Нехлюдовых, ни на Малахитовых. Это сыграло на руку Евдокии, когда я скоропостижно скончался от энцефалита. Очень агрессивная форма. Даже Истык Каргина с дочкой Айнурой — сильные шаманки, могучий ведовской род, не сумели меня исцелить. Благодарю Стрибога, что руки у Путяты Добрынича до Карасукска после моей смерти не дошли, а то хитрая куница всё подмечал и везде совал свой нос.

«Какой душнила», — подумала Наташа, а вслух спросила: — Ефим Егорович, дедушка, а Ольга и Илья вас не видят?

— Наставника от рода видит только ученик, — развёл руками дед Ефим. — Скажу прямо: всего второй раз в истории колдунье выделяют наставника. Ярус небесных колдунов в посмертье будоражит!

— А кто первая? — Наташе стало интересно и малость обидно: и тут тоже она не первооткрыватель.

— Александра Малютична Яхонтова, — изрёк дед Ефим. — На общем собрании род Яхонтовых решил, что Малюта Златович после всех злодеяний — присвоении посохов ведуний Балясны и убийства тамошних ветрогонов с последующей кражей силы и кабалением духов, умерщвление наследника, тянет на развоплощение. А ещё мальчонку этого, спортсмена, угробил… Другим словами, род отрёкся от него.

— Так ему и надо! — вырвалось у Наташи. Смутившись, она добавила: — Ужас какой.

— Не то слово, — подтвердил дед Ефим. — Но хватит другим кости мыть. Поговорим о вас. Будете принимать силу?

— Да, конечно. — Чувствовалось, что даже скажи она «нет», пресловутый род не оставит ей выбора. — Что надо делать? — А ведь она говорила те же самые слова бабе Даше в далёком июльском сне…

— Найдите высоту, произнесите «Сатнам» и прыгните, — проинструктировал дед Ефим. — Вы уже знакомы с волшебством, так что всё почувствуете.

Наташа хотела отправиться на балкон, как вдруг засомневалась. Сможет ли она летать ветром сейчас?

— Дедушка, а если я беременна?

— Вы в положении? — всполошился дед Ефим. — Так вот, куда подевался дед Евграф! По лету вышел куда-то, сказал, что сейчас придёт, а его до сих пор нет! А мы всё у Яхонтовых торчали! Дураки! На деда Евграфа весь род скинули. Теперь будем знать, как сплет…

— Так мне можно летать? — перебила деда Ефима Наташа. Пока он болтает, время уходило, а Адам…

— Я не знаю, — развёл руками дед Ефим. — Колдуньи не наследуют силу рода, прецедентов нет. Я сейчас попрошу подстраховать вас. Привет, бедолаги! — Он помахал чудям на берёзе. — Сможете подсобить?

— Небес-с-сный. Отс-с-ступник, — прошипели чуди. — Родом из Калтыс-с-сь. Так и быть, поможем.

— Сердечно благодарю! — обрадовался дед Ефим.

Наташа никогда не думала, что для неё фраза «Я пойду сигану с балкона» станет такой реальной. Она стояла, глядя вниз с третьего этажа, и понимала, какие же у балкона низкие перила. Незастекленный, с ржавыми вертикальными решетками, в детстве он казался более крепким. Сейчас Наташа даже боялась представить, что она отсюда спрыгнет. Подошла к перилам и что было сил вцепилась в них. Она не сможет. Нет. Не занесёт ногу, её парализует прямо здесь. И даже чуди на подстраховке её не вдохновляли. Она не сможет прыгнуть. Даже ради Адама.

— А по-другому можно? — жалобно спросила Наташа у деда Ефима, который маячил за спиной и старался ободрить. — Я только во сне летала.

— Хотя бы с дивана тогда, — смилостивился дедушка. — Извините, Наталия, не подумал, что вам будет так сложно с полётом.

Наташа вскочила на диван, воскликнула «Сатнам», прыгнула и… больно приземлилась на пятки. Дед Ефим хмыкнул:

— Таким образом, экспериментально доказано, что ветром беременная колдунья становиться не может. Ну что ж, после родов попробуете ещё. А куда вы нынче держите путь?

Наташа кратко рассказала деду Ефиму о своих злоключениях. На душе стало погано. И как она, даже не сумевшая обратиться, будет противостоять Яхонтову? А ведь на окраинах сознания бродила кровожадная мысль развеять Вия Балясны к чертям! Умом Наташа понимала, что неопытной колдунье в схватке с Яхонтовым делать нечего.

— Это ещё что за нахуй? — вдруг громко произнёс Илья, и дед Ефим заругался на строптивца, что тот выражается при дамах.

Илья высунулся в окно и вглядывался вдаль. Наташа проследила, куда он смотрел: прямо к дому двигалось нечто, оказавшееся тем самым мрачным когтистым духом, который принёс ей записку от Яхонтова с приглашением в ботсад.

Глядя на духа, Илья побледнел, Наташе даже показалось, что уголков его узких чёрных глаз выкатились скупые слёзы. Дух влетел в распахнутое окно и осторожно приблизился к застывшему Илье.

— Отец? — Голос парня охрип, сейчас Илья не пытался скрыть чувства. — Как Яхонтов тебя отпустил?

— Я не помню тебя, — глухо произнёс дух. Говорить ему было трудно, словно он забыл, как это делать. Или Яхонтов лишил его такой возможности. — Видел только у хозяина, когда он подозвал меня показаться тебе. Ты к нему приходил. Шаманка Ярослава сказала, что ты — мой сын, Истислав.

— Зачем ты прилетел? — Илья старался держаться и у него даже получалось.

— Ярослава говорит, что ты в опасности. Я помогу.

— Яхонтов тебя не хватится? — с сомнением произнес Илья.

— У хозяина много духов.

— Я обещаю, отец, клянусь, что верну тебе род! — выдохнул Илья. — Мне бы только с Кощеем-Эрликом-Добреньким-Вечерочком разобраться. Он же сказал, что если будет полный пиздец, идти за голубой травой. Вот я её и подожду на Курьинской ГЭС. Маргарита Алексеевна умная и сильная, она добудет голубую траву.

При этих словах глаза Ильи загорелись мрачно-нежным торжеством. Он безоговорочно верил в Громову. Жаль, что Наташа уже так не верила в Адама, хоть и хотела. От собственных мыслей стало жутко, поэтому она спросила:

— Ты не отправишься с нами?

— Я не могу нарушить соглашение с Яхонтовым, — отозвался Илья. — Я дал слово эрси. Но Добренького Вечерочка хочу сплавить в нижний мир. Я чувствовал отголоски его силы тогда на ГЭС. Я смогу с ним справиться, раз мы похожи. Он ещё что-то про Харыысхана болтал. Не получится левый должок на меня навесить.

— Моли своего бога, чтобы всё получилось, — сухо произнесла Ольга, сверкнув глазами. — Наташа, телефон!

Наташа метнулась к едва бормотавшему смартфону. Вот дура, не убрала с виброрежима, сейчас бы просрала все полимеры! Схватила смартфон: Громова.

— Наташа, прости, что не отвечала. Ева вирус в саду поймала, всю ночь не спали, — заговорила Маргарита Алексеевна. По голосу было понятно, что она уставшая и растроенная.

— Всё сейчас хорошо? — Наташа хотела сразу вывалить новости про голубую траву, но застыдилась. У Маргариты Алексеевны дочка приболела, а она тут со своей голубой травой. Сама ничего не может. Прокляла Адама, приняла посох, забеременела… Сидела бы в Балке и не летала бы в Карасукск…

— Да, спасибо. Что-то случилось? Я не могу дозвониться до Ярославы. — Маргариту Алексеевну было невозможно обмануть. Что говорить: опыт не пропьешь.

— Ярослава Ростиславовна в плену у Яхонтова, — выдала Наташа и, собравшись с духом, произнесла: — Голубая трава — это пальма. Она растёт в ботсаду БГУ. Пожалуйста, срежьте её. У вас ведь, Маргарита Алексеевна, есть золотой нож?

Глава 61. Печаль духа леса

Сентябрь, 2021 год, Балясна

— Я-то думал, что Тайга — сказочная помощница, которая всё объяснит, силушек богатырских отвалит, волшебный девайс подгонит, чтобы мы одной левой одолели негодяев из страны негодяев! — саркастически пожаловался Женя.

— Кто она вообщэ такая? Тайга эта. Тундра, блядь! — угрюмо шмыгнула носом Инесса.

Она позвонила под ночь, как раз перед тем, как Ева дала температуру тридцать девять, поэтому Женя съездил и забрал её. Инесса нарезала круги вокруг особняка Яхонтова в Петрово. Издёрганная и в слезах, она рассказала, что они с мамой хотели освободить Адама, но не вышло. Теперь Ярослава в плену, а Инессу окружали мрачные тёсы наизготовку, которым приказали никого не подпускать к дочери эмдеги. Но Женю они забоялись моментально. «Глаз самого» был им не по чину и не по зубам.

— Очень древний дух леса, — пояснила Рита. — Существовала ещё во время Золотой Земли шаманов. До разлада Неба и Земли. А может, и раньше.

— Подозрительно себя ведёт этот дух леса, — прищурился Женя. Вскинул голову, прокрался на цыпочках к двери комнаты Евы, сунулся в щель и негромко произнёс: — Спит, наконец-то.

— Спасибо Ясиным тёсам, что сгоняли в аптеку, — отозвалась Рита. Тёсы услужливо выполнили просьбу райских птиц и теперь караулили одновременно «дочь эмдеги» и «птенца с шестого неба».

— Почему Тайга вообще на нас вышла? — Женя присел и отхлебнул кофе. Инесса свернулась пледовым калачиком с грустными серыми глазами на другом конце дивана. — Я вспомнил, что к нам пришёл Вадим-Леший, умолял помочь отбить Алконоста, я послал его в жопу. Он оказался настойчив. Взял меня на слабо. Дебил. Не он, я. Повёлся потому что. Надо было сразу с лестницы спустить. И не потому что он с тобой встречался. Нет. Потому что нарушил наш покой. А я только нервы восстановил! Хоть Евка и подарочная. Эх, дурак, надо было сразу после поля в девяносто шестом тебе звонить… Кстати! — Женя подлетел с дивана и заходил по комнате. — А какого хера Вадим с тобой встречался? Когда это было?

— В две тысячи одиннадцатом, — стараясь говорить спокойно, ответила Рита. Она понимала, к чему клонит Женя, но кусочки пазла никак не желали складываться. — Я тоже тогда удивилась. Леший сказал, что «повенчан с Тайгой». Это цитата. Но он так усиленно ухаживал, что прямо всё у меня ёкнуло и встрепенулось.

— А с занятыми ты ни-ни, — кивнул Женя. — Мне Генрих по пьяной лавочке тем летом разболтал, что ты напоила его и выясняла, женат я или нет. Типа мол, не будешь даже пытаться, если я не свободен. Пойдёшь и убьёшься головой об камень.

— Типа да. — Рита вспомнила, как ярилась и глотала злые слёзы у потухшего костра за земляным валом вокруг лагеря, пока проигравший забег в ширину Генрих гладил её по голове и успокаивал, что Евгений Николаевич не женат. А в браке нет ничего хорошего, потому что его, Михаила Александровича, только попрекают водкой.

— Вот мне интересно, — зловеще протянул Женя, словно задавал каверзный, не предусмотренный уговором вопрос на защите диссера. — Как такая собственница Тайга — ты же видела, как она за своих ведуний-покойниц и за земельку радеет, отдала какой-то Рите, пусть и Сирин, целого хорошего мужика! А ещё про голубую траву мне интересно.

Рита кивнула. Сказать, что она была в шоке от рассказа Наташи про пальмы на Алтае, значило ничего не сказать. Теперь Рита не собиралась верить вообще никому и сто раз проверять факты. Поэтому ответила Жене:

— Вот у Тайги и спроси.

— Езжайте, — подала голос Инесса. — А я с Евой посижу. С тёсами мы отобьёмся, эсли что.

— Голубая трава росла в горах Золотой Земли пятьдесят тысяч лет назад. — Полуденное солнце сентября жарило неистово, высвечивало древесную пыль, витавшую в Аксёновском доме Тайги и Лешего. Матушка-Хозяйка сидела за прялкой, а льняные нити вились в её ловких пальцах. — Для духа природы это почти вчера.

— Но для нас, смертных, это окаменелые пальмы, у которых Наташа потеряла время.

Рита пристально разглядывала Тайгу, и всё сильнее убеждалась, что та никогда не была человеком. Даже антропоморфная на двести процентов оболочка не могла обмануть. Скорее рассеивала заблуждение. Зелёные глаза с золотыми каплями больше походили на взгляд дерева или камня, если бы они могли смотреть. В движениях не было ничего даже звериного, как будто по комнате текла вода. А хриплый голос, точно у заядлой курильщицы, складывал подслушанные слова, но не передавал ими и сотой доли истинных чувств духа леса.

— Не моя печаль. — Лён вился в изуродованных шрамами от эхиноцистиса руках. Словно немой укор всему человечеству, оставлявшему следы на теле земли.

А мне вышивать

оливковый лён,

слезами ронять

монистовый звон.[98]

Строки песни Хелависы пришли на ум, а вслух Рита произнесла:

— А что твоя печаль?

— Тебе надобно это знать? — Тайга подняла голову и встретилась с Ритой взглядом. В глубине зелёно-золотых глаз притаились чертями печаль и безысходная боль.

— Да. — Рита вспомнила Лешего и его взгляд в ту далёкую августовскую ночь десятилетней давности. Тогда ей показалось, что Леший никогда никому не говорил о своих тяготах. Сейчас она чувствовала то же самое с Тайгой.

— Моих ведуний погубили Константин Дорохов и Злат Яхонтов. Ведуньи — женщины из числа шаманов, детей Неба и Земли, были любимыми дочерями своей Матери. Она заронила в них вещий дар и завязала на избранных родах благополучие земли. Есть ведунья — процветает земля, духи довольны. Нет — сама видишь. — Тайга повела иссечёнными руками. — Жена Константина — Ирина — предсказала появление Алконоста. О чём я знала давно. Райские птицы всегда должны быть воплощены в срединном мире. А Константин грезил вернуть подиям права и славу. Здесь, у слияния Вольхи и Темноводной, находится поле древней битвы. Золото доспехов подий и маний, упокоившихся пятьдесят тысяч лет назад, стало бы хорошим залогом для Гасящего. — Тайга усмехнулась. — Самонадеянный глупец рассудил, что раз мании одолели подий с помощью Великого Полоза, то и наоборот получится.

— Разве поле древней битвы не в Карасукской республике? Хотя… Леший же говорил мне, что мы ходим по костям… — Рита смутилась, вспомнив обстоятельства того разговора и могучий торс Ильина. — И зачем тогда Константину был нужен Алконост? Если он заключил сделку с Гасящим?

— Позорный договор между подиями и маниями был подписан здесь, — с нажимом ответила Тайга. — При мне. Предатель Дарах, вместо того, чтобы драться до последнего, сдался Отваге Яхонту. Алконост же был нужен Константину как оружие. Только представь: вся мощь Перуна, не нашедшая пристанища в маниях после распада их отца, собралась в Алконосте. Такая игра стоит свеч. Константин и начал: хотел со мной договориться, да я не лыком шита. А Константин никогда не был дураком, хоть и выпивоха. Подговорил Злата Яхонтова, который тогда управленцем был, чтобы ГЭС построить: надобно наукоград в Дубровне питать электричеством. Злат очаровал Ваську, а она, дура, повелась. Уж какие у меня ведуньи были, какие пловчихи! Точно сами из воды вышли. Рыжие, как ты. — Тайга внимательно поглядела на Риту и продолжила:

— Васька раньше времени плод скинула, да Злат её за это и убил. Наречённой она его оказалась, вот и не померла родами. А сын её выжил. Догадываешься, кто это?

— Малюта. — У Риты всё похолодело внутри. — А что стало с матерью Василисы? С Олесей?

— Злат развеял Леську над Темноводной. Так, что даже капли крови полетели по ветру и растворились. Если бы хоть одна до земли долетела… А посох сгинул в закромах у Константина, как знак выполненной сделки. Подкосил он меня, но не сломал. Не дала я им ГЭС построить. А как понял Константин, что про Алконоста я ничего не скажу и просто так не дамся, затаился и подослал ко мне через несколько десятилетий своего сына. — Лицо Тайги исказили усталость и боль. — Но Павел ничего не добился. Только погубил мать. Константин снова остался без ГЭС. Сама понимаешь, Гасящий был недоволен. Ну а когда Константин обманул Того-Кто-Гасит-Свечи и в третий раз — в прошлом году, Гасящий наказал его. Как ведь было:

Макошь прокляла подий, что Мать их не примет, и они будут скитаться вечность чудью белоглазой. В людских легендах сказано, что прокляли только несдавшихся. А на деле Судьба повлияла на всех подий. Кто сколько зла сделал, столько и будет существовать. Константин слишком много наобещал Гасящему и истлел мгновенно, обратившись чудью. По ночам он ходит вокруг стационара по росному лугу, студенток пугает.

— Мне жаль твоих ведуний, — негромко произнесла Рита.

— Они мне как дочери были, — с горечью произнесла Тайга. — С самого начала. Никого роднее у меня не было. А с Лешим у нас детей не случилось. До него я не любила, а сейчас без ведуний и после проклятия Дорохова у меня недостаточно сил, чтобы дать жизнь.

— Так ты простила Лешего за его отношения со мной?

У Риты ком встал в горле. Она понимала эту любовь. И сокрушения о невозможности стать мамой. Не то чтобы она после расставания с Женей об этом думала, но мысли нет-нет, да проскакивали. Особенно когда коллеги по цеху уходили в декрет в режиме «пост сдал — пост принял».

— Мне не за что его прощать. — Тайга поправила катушку. — Потому что это я велела Лешему очаровать тебя.

— Что-о-о?! — У Риты глаза на лоб полезли. Вариантов, почему Тайга так поступила, не было никаких.

— А что мне ещё оставалось делать? — горестно воскликнула Тайга. — Я узнала в тебе Сирин. Я не видела воплощения райских птиц со времён заключения ими договора с Солнцебогом и Чернобогом. Двуличный змей! Я не могла упустить шанс заиметь в союзники такую силу. Сама я тебе показаться не могла, ты бы не поверила, вот и отправила Лешего. Ведь страсть ведёт за собой не хуже злата. Но и это не главное. А то, что я почуяла отголоски магии Воеводы Белояра! Я искала их! Я ждала пятьдесят тысяч лет, пока они найдут друг друга! Могла бы подождать ещё человеческую жизнь.

— Чего?! Кого?!

Рита опешила и разозлилась. Получается, что Леший был с ней не по велению души, а потому что ему так сказали! Подложили к ней! Это всё объясняло, но, черт возьми, как же обидно! А она, дура, ещё сожалела, что и здесь не судьба!.. Была бы птицей, точно поклевала бы, лютики из бороды повыщипывала!

— Чтобы нашлись Белояр и Дария! — Тайга бросила лён и горячо заговорила: — И тут появляешься ты — Сирин, в окружении которой есть воплощение Белояра! Леший пригласил тебя весной и ты, конечно, привезла друзей. Я увидела Белояра! Ты знаешь его как Михаила Генриха. О, как я радовалась! Но нужно было ещё найти Дарию, поэтому я стала ждать. Воплощение Княжны можно было приманить только на Воеводу, ведь где она ходит — неизвестно.

— И зачем тебе Княжна и Воевода? — Рита понимала, что Тайга изливает ей душу. Сколько же всего дух леса держала в себе?

— Чтобы возродить величие подий! — всплеснула руками Тайга и схватила горячими пальцами Риту за ладони. — Мать-Земля сотворила их из духов природы, ты же знаешь! Они и наши дети!

— Но ведь того же самого хотели Дороховы? — возразила Рита. Черт возьми, она снова играла роль психолога и жилетки! — Но ты их остановила.

— Не позволю, чтобы величие подий возрождали потомки предателя Дараха! — вскричала ястребом Тайга. — Подии должны возродиться руками Дарии, стоявшей до последнего, до единого! Потому я и разбудила райских птиц, чтобы не дать Дороховым получить Алконоста, с помощью которого они развязали бы войну с маниями.

Рита во все глаза смотрела на Тайгу, а в памяти разворачивались события прошлой весны. Как она, разбуженная духом леса, поняла, кто такие Тамара и Генрих, как уговаривала их поверить, привела к Тайге и настояла, чтобы они выпили отвар огнецвета. А потом билась с ними на берегу Темноводной плечом к плечу. Или крылу?

— На стороне некромантов бились чуди белоглазые, — осторожно произнесла Рита. — Многих ты сожгла. Но ведь, по твоим словам, чуди, это те, кто отказался присягать маниям.

— Я нарочно сожгла чудей, — изрекла Тайга. — Бедняги не сдались и истлели. Я подарила им долгожданную смерть.

— И неодолимая армия тоже ушла, — пробормотала Рита. Но Тайга её услышала и вспыхнула не хуже торфяника:

— Я рассчитывала, что Тамара и Генрих — потомки Светозара, сына Дарии, ринутся в бой с маниями, но они отпустили армию! Поступили по своему усмотрению! Даже не подумали, что их народ ныне влачит жалкое существование на задворках чародейского мира. И лишь такие нечестивцы, которым только в чуди дорога, выбиваются наверх! Теперь уже армию не вернуть, а Мать-Земля отняла у Белояра и Дарии ныне возможность перевоплощаться раз за разом.

— То, есть они в старости просто умрут и всё?

Теперь происходящее встало на свои места. Тайга рассчитывала на свержение маний руками Тамары-Дарии и Генриха-Белояра, но вмешался человеческий фактор, и Тайга осталась у разбитого корыта. И угораздило же Риту снова применить свой «дар», когда в разговоре собеседник сам собой выкладывал всё, что ей нужно было знать.

— И всё, — сокрушённо отозвалась Тайга. — Теперь придётся ждать другой удобный случай. Может, Алконост мне поможет, когда встанет на крыло. Может, нет. У меня много времени.

— Если ты хочешь привлечь к свои планам Алконоста, почему нам память стёрла? — Этот волновал Риту больше всего.

— Чтобы вы своим богам не донесли, — криво усмехнулась Тайга. — Глупо, да. Им всё равно до срединного мира, только золото и истинную любовь подавай.

— И для чего Гасящему истинная любовь? — Хозяин Смерти с каждым разом открывался всё с новой стороны, поразительным образом сочетая невиданное самодурство и мудрость древней хтони.

— Для новой жизни, для чего же ещё. Без неё смерти нет. — Тайга опустила голову, и в густых волосах закачались ястребиные перья.

— Выходит, что отец-подия из «Легенды о воронах» — это Княжич Дарах, — нарушила затянувшееся молчание Рита. Важно было раз и навсегда закрыть вопрос с прошлым. Ей, может, это и ни к чему, а вот Ярославе будет интересно. Когда ещё с Ритой так разоткровенничается дух леса? — Когда ты рассказывала про Золотую Землю, то говорила, что Полководец Отвага, он же Колдун-Левой-Руки, посадил Дараха наместником в бывшем Алтын-тобрак. Почему Полководец Отвага не казнил его и не уничтожил под корень род вражеских правителей? Ещё и сына Дарии Светозара в живых оставил.

— Тот договор был подписан кровью Дараха и Отваги, — сурово произнесла Тайга. — Отваге было важно, чтобы кровь его и Дараха осталась живой, мало ли что случится в будущем. Чтоб чернила не перевелись, Рита.

— Подии были сильно измотаны войной, у них не осталось сил, — загрустила Тайга. — Иначе они бы не склонились перед маниями. И потом это же Отвага. Он приближал сокрушённых врагов, чтобы держать их на виду и вечно напоминать о проигрыше. Помню, Отвага часто ходил по берегу Темноводной со Светозаром и приговаривал: «Я убил твоего отца, но посмотри на мою руку! Вообрази, что она есть, хотя её нету. А ещё Ясен Солнцедар погиб, но прежде убил твою мать. Это война, сынок. Я сам чудом не погиб». Отвага приручил Светозара болтовнёй и поставил у ноги. Потому что мог. Правда, потом его сын Гром напоролся на засаду подий-повстанцев, организованную втихаря Светозаром, — весело и зло добавила Тайга. — Так что натурально Светозар взял виру[99] за родителей. И никто об этом не узнал.

«С Ильёй у Яхонтова так же получилось, — мрачно подумала Рита. — Хоть бы Илья, как и Светозар, сумел поквитаться с негодяем».

Одна печальная мысль потянула за собой другую. Что станет с Евой, если Яхонтов доберётся до Риты и Жени? Сумеют ли Ярославины тёсы защитить её? И достанет ли у Евы сил потом отомстить?.. Чтобы отвлечься от нахлынувшего беспокойства, Рита спросила:

— Дараха Отвага тоже поймал на дочерей?

— Если бы, — усмехнулась Тайга. — Дарах сам предложил Отваге свою младшую дочь в жёны. Тот не отказался. Думал, что от подии — дочери некроманта, можно получить чернобога. Но нет, не сложилось, это только с ведуньями работает.

— Но ведь младшая дочь была наречённой князя-ворона! — удивилась Рита.

— Так и Дарах предложил, а не пообещал, — возвразила Тайга. — Раньше словами не разбрасывались так, как теперь. Горислав — так звали князя-ворона, забрал свою нареченную Гурдеву в место, где теперь Балясна. Отвага, помню, сильно расстроился, что у него из-под носа увели невесту. Вспомнил право первой ночи, но дело было сделано. Я помогла Гурдеве найти голубую траву, она освободила Горислава, а Отвага отпустил их на все четыре стороны. Но не просто так. Он не отступился от мысли заиметь в роду чернобога. И коль с Гурдевой ничего не вышло, Отвага пошёл на Страну Городов, чтобы получить наследника от матери князя-ворона — заодно разжиться кровью шаманов Калтысь. Всё потом при встрече задирал Горислава, приговаривая: «Выкуси, дружок, я поимел твою матушку и вот тебе единоутробный брат. Похож?» А потом и Отвага помер от падучей, сын его, Гром, свёз останки отца в бывшую Алтын-тобрак и подхоронил в курган Ясена Солнцедара.

Тайга замолчала, а Рита отвернулась к окну, переваривая услышанное. На веранде курили и о чём-то беседовали Женя и Леший. Можно было попробовать представить, что они просто приехали поведать друзей, но гнёт правды о прошлом давил на плечи. Казалось, будто за этой историей кроется нечто важное для Риты и Жени. Не просто же так она сейчас услышала о делах давно минувших дней.

Вернувшаяся к прялке Тайга казалась вылепленной из полуденного зноя и, как знать, может она умеет оборачиваться таким же вихрем, как полуденница в Приазовье. Может, там Рита и Женя встретили ещё одного древнего духа? Сколько их бродит по срединному миру?..

— Так голубая трава действительно пальма? — Рита была готова биться головой о стену. Заболталась и забыла о главном! А Наташа там, бедная, извелась, поди, вся.

— Пальма, — негромко ответила Тайга. Рассказ и воспоминания отняли у неё много сил. — Чёрная пальма. Вы зовёте такие меланистами. Она поёт и ночью, и днём, крушит железо и сталь. Срежьте её золотым ножом, коль он у вас есть. Подложите Яхонтову свинью. Пусть помнит о духах леса и подиях. Мир чародеев ждут перемены, и коснутся они всех. А тебе, Сирин, могу только пожелать удачи, на это у меня довольно сил.

Рита попрощалась с Тайгой и вышла из дома. Быстро спустилась с крыльца, не желая оборачиваться. Дух леса в глубокой депрессии и поддерживающий её наречённый-Леший, который ради своей Тайги соблазнил Риту. Думать об этом было неприятно, поэтому Рита спросила у кашлявшего за «Фиатом» Жени, выкурившего слишком много сигарет с непривычки:

— Что будем делать?

Женя усмехнулся. В этот миг он походил на вошедшего в кураж шкодливого мальчишку:

— Мы пойдём в ботсад. По темноте. Чтобы никто не возбухал, что мы почикали ножичком редкий кустик.

Глава 62. Сады Ирия

По дороге в Балясну Риту накрыло. «Феат» мчался по трассе из области, а Рите хотелось расправить призрачные чёрные с золотом крылья в голубом сиянии и лететь домой к Еве. Она снова оставила её. Как летом, когда уехала в Карасукскую республику, как в тот миг, когда отдала в сад в год и десять. Да, почти два года, да уложились перед сентябрём и успели сдать деньги на шторы, да, Женя стал персоной нон-грата родительского чата, потому что иронизировал и задавал неудобные вопросы, но сердце было не на месте. Рита прожила целую жизнь одна, быстро вернулась обратно, но больше не могла без своей маленькой девочки. Хотя по первости пробуждалась и с трудом вспоминала, что у неё есть дочь. А потом по ночам в полусне после смазанных грёз искала её рядом. А четырёхмесячная Ева спала у себя в кроватке, посасывая палец, перед тем, как потребовать еду.

— Мстительная сука, — вдруг произнёс Женя. Рита встрепенулась и поняла, что закемарила: они уже колесили по Балясне, а дело было к вечеру. — Это же надо: подложить своего мужика под чужую бабу! А Леший — каблук.

— Из всего рассказа ты запомнил только это? — Рита потянулась, похрустев костями.

— А ещё то, что она боялась, будто мы настучим нашим богам. Как? Я вот Чернобога в глаза не видел. Наверное. — Женя как-то сразу свернулся и замолчал. Рита не стала выспрашивать, только быстро вылезла из машины и ринулась домой: проверить Еву.

— Мамочка, мы с Анчак и Ману таких косичек наплели! — с порога заявила Рите дочка, вывалив той в руки кривоватые фенечки. — Они от злых айнов защищают! А ещё… — Ева зачастила от восторга, а Рита долго соображала, кто такие Анчак и Ману. И только потом, оглядевшись, поняла, что речь идёт о двух тёсах — красивых длинноволосых женщинах.

— Евка, ты давно играешь? Кушала? — осторожно спросила Рита, похвалив фенечки и получив парочку причитавшихся ей оберегов.

— Анчак и Ману с Инной меня покормили! И мы… — Дочка продолжила рассказ, как её занимали тёсы и Инесса, а Рита чувствовала, что уже ничего не понимает. Почему её Ева видит Ясиных тёсов?

От гнетущих и грозивших завести в дебри размышлений Риту отвлёк металлический удар. Она вздрогнула, а из своего кабинета появился Женя, старательно прятавший что-то в рюкзак.

— Поехали в ботсад, вечереет, — отрывисто произнёс он. — Я предупредил заведку, что мы там будем водку пить, на земле валяться.

— Я с вами! — взвилась Инесса. В её серых глазах плескались страх и решительность.

— Сиди здесь, — грубо обрубил Женя.

— Вы мне не отец…

— Нет. Я хуже. Я в белом пальто. — И Женя уже ласковей добавил: — Инна, не надо. Мало ли, что с нами будет возле этой голубой травы.

В ботсад Рита ехала с тяжёлым сердцем. Видя её настроение, Женя произнёс:

— Я не знаю, зачем мы в это ввязались. Жили бы себе спокойно. Но… Мы вспомнили, а это — главное. Предупреждён, значит, вооружён. Я не позволю ни Яхонтову, ни ёбнутым на всю голову духам леса навредить нашей семье.

— Ты не наедешь на меня за то, что я потащила тебя в первый раз к Тайге? — Рита усмехнулась для вида.

— Если на то пошло, со смертью я уже давно встретился с глазу на глаз. На раскопках, в музеях, когда ночами трясёшься в камералке среди костей, — отрывисто бросил Женя. — Когда служил срочку на Востоке. Рит, я видел смерть. Я был смертью. Я умирал. Если только смерть-птица может умереть. Уже тогда бы понять, что неспроста всё это… Но я же учёный!

— Что с тобой случилось? — тихо спросила Рита.

В сумраке ранней осени, среди домов и дорог Балясны разговор о смерти казался чем-то чужеродным. Но никогда ещё не был таким реальным.

— Наш взвод попал в засаду, и весь личный состав расстреляли враги, — коротко ответил Женя. — Я должен был погибнуть, но, как видишь, я здесь. — Он замолчал, а Рита не стала докапываться. Созреет, скажет, а то если начать допытываться, замкнётся.

Стеклянная оранжерея ботсада встретила их разноцветной подсветкой. Фиолетовые, жёлтые и особенно бело-зелёные огоньки наводили смутные мысли о нечисти, приходящей ночью на стоянки в пустых деревнях. Подобное Рита ощущала в карасукской Кедровке, когда невидимый взгляд в спину прожигал, пока она гуляла по просёлку в ожидании, когда Адам дошаманит «УАЗик», а бригадир золотодобытчиков Матвей накормит Наташу с Ильёй.

Железные ворота захлопнулись позади, и у Риты ёкнуло сердце, точно она перешла некий рубеж, за которым уже не повернуть назад. Они найдут голубую траву и навсегда отвадят от своей семьи Яхонтова и прочую нелюдь.

Лианы оплетали опоры, карабкались наверх, напоминая жуткий эхиноцистис. Хищные растения блестели каплями липкого сока в душных аквариумах, а впереди маячили тёмными силуэтами пальмы.

Рита сжала рукоять отцовского ножа, надеясь, что близнец Дороховского клинка окажется тем самым лезвием, которым можно срезать голубую траву. Которая, по идее, должна светиться и петь…

В следующий миг от мыслей и разума не осталось ничего. Подсветка разом потухла, заискрила, и оранжерея погрузилась во тьму. Даже последние сполохи заката растаяли на западном горизонте.

Рита почувствовала, а затем увидела это: неяркое, но с каждым мгновением разгорающееся всё сильней свечение. Похожее на мерцание Кощея, но всё равно не такое. Мягкое, обволакивающее, стирающее невзгоды и заполняющее душу. А следом пришло тихое мелодичное пение:

— Я — голубая трава,

та, что поёт

ночью и днём,

та, что крушит

железо и сталь.

Не было сил вытащить клинок из ножен. На негнущихся ногах Рита приблизилась к спиленному пеньку пальмы-меланиста. Росток, соседние пальмы, тонкие чешуйки среза светились голубым, а напев лился, заглушая журчание водопадов:

— Я — голубая трава,

та, что поёт

ночью и днем,

та, что крушит

железо и сталь.

Погружающая в транс мантра. Рита никогда не испытывала ничего подобного от своего пения, которое все называли волшебным. Теперь она поняла, что чувствовали слушатели. Рядом застыл Женя, его глаза казались драгоценными сапфирами, озаряемые свечением голубой травы. Как перстень Яхонтова, как ключи Ирия…

…Над полупустыней трепетал первый робкий рассвет. Только Рита видела его и вилась в воздухе бестелесной птицей. Она была двухлетней крохой где-то далеко, а не здесь, в чужой стране.

Далёкие горы напоминали о себе каменистыми холмами, покрытыми сухими низкими кустами. Крупные звёзды смотрели с высокого неба вместе с полной луной, заливавшей всё вокруг спокойным светом. А под Ритой-птицей лежала груда трупов в уродливой яме. Молодые парни, солдаты, встретившие смерть на чужбине.

Вдруг прохладный ночной воздух прорезал сдавленный возглас. Будто заклёкотал гриф, прилетевший на смерть:

― Да идите же вы нахуй!

Расстреленные тела зашевелились, и в один миг окровавленная мужская рука вырвалась из кучи трупов. Пошарила кругом, напряглась, а следом, работая всеми конечностями, подтянулся и высунулся наружу Женя. Молодой, лохматый, грязный, но живой. Взмокший, дрожащий от пустынного холода, ободрённый успехом, Женя вылез из братской могилы, оказавшейся не такой уж глубокой. Враги даже тела не присыпали землёй.

Пахло потом, кровью и мочой. Представлялся Женя, стоявший плечом к плечу с товарищами, обезоруженный, и смотревший, как умирали его друзья. А ведь они, судя по его сержантским погонам, почти дембельнулись…

Женя лежал, глубоко дыша, и смотрел мутным взглядом в небо. Нечленораздельно бормотал, что живой. И оставалось всего-то дойти до базы. А если повезёт, его подберёт разведотряд на подступах.

Пошатываясь, Женя поднялся, собрался идти, но замер. Обернулся и потянулся к пустым ножнам. Рита слышала биение его сердца, и тут Женя увидел свою тень, причудливо искажённую в лунном свете, лёгшую на кусты очертаниями бескрылой смерть-птицы Гамаюна.

— Нужно уходить, ― пробормотал Женя, облизнув пересохшие губы. ― Иначе от жажды я сойду с ума и тогда точно сдохну… — Он на миг обернулся, и его синие глаза показались ей почти чёрными от больших зрачков. Словно Женя увидел её…

…Она мутаборнула в белую кошку и бесшумно кралась по коридорам родовой крепости семьи Яхонта. Правда, семьёй её отца, старшего брата Дубыню и деда Отвагу Баженовича назвать было сложно. Рогнеда обратилась кошкой, чтобы не попадаться на глаза возвратившемуся деду.

Рогнеда всегда ходила сама по себе. Младшая дочь Грома Отваговича, помесная от лесной ведуньи. Никому не было дело до маленькой колдуньи, Громовой дочки. Даже ведьмой ей не стать — у матери уже была наследница темноводной реки. Рогнеда родилась только потому, что мирный договор надобно было скрепить кровью не только Дараха Мертвовода и Отваги Яхонта, но и свидетельницы — лесной ведуньи.

От отца Рогнеда унаследовала карие глаза и буйные кудри, а от матери — рыжину, точно её коснулся огонь. Только расцветшая, Рогнеда знала, что её отдадут второй женой какого-нибудь близкого к деду стрибога. Её удел — рожать дочерей. Кому нужен наследник от полукровной ведуньи?

Рогнеда остановилась на тёплом полу, согретом проникающим в бойницу солнцем. Уселась, обмахнулась хвостом, провела лапой по усам. Был лишь один человек, кому она родила бы наследника, несмотря ни на что. Но он не взял бы её такой ценой. Да и небесной крови в нём не было.

Внук опального Дараха Мертвовода, бастард его средней дочери Лагоды, рождённый неизвестно от кого. Поговаривали даже, что от её же кузена Светозара, но слухами земля полнится. Рогнеде было всё равно, но воспоминания о высоком красивом Елизаре заставляли сладко томиться нутро.

Рогнеда зажмурилась и свернулась клубком на тёплом полу, как вдруг тонкого кошачьего слуха коснулся странный звук. Будто кто-то тяжело дышал, булькая, точно под водой. Звук шёл из покоев деда Отваги Баженовича, куда тот ушёл говорить с её отцом. Страх объял Рогнеда, но она тихонько подошла к двери и заглянула в крохотную щель.

Её взору открылась ужасная картина. Седой, но мощный, как старый медведь, Отвага Баженович лежал на полу и давился кровью, а над ним стоял в меховой душегрейке поверх кафтана Гром с кинжалом в руке.

— Да пошёл ты к Велесу, папа! Страна моя! Зажился ты на свете! И ласку твою поганую с удовольствием прикончу… — С этими словами Гром выхватил из клетки любимого зверя деда — беленькую старенькую ласку Ясину, и встряхнул её, перебив хребет.

Перепуганная Рогнеда, не разбирая дороги, кинулась прочь от убитого собственным сыном деда. Страх вёл её. Когда кто-то перегородил Рогнеде путь, подхватив на руки, у неё чуть не остановилось сердце. Она вскинула голову и встретилась взглядом с сапфировыми глазами Елизара…

…Изумрудная листва вечнозелёных деревьев отражала мягкий рассеянный золотой свет. В Ирии не было солнца, но золотые жилы, берущие начало в верхнем мире и спускающиеся через срединный в нижний, давали жизнь всему вокруг. Сирин сидела на раскидистой яблоне и оглядывалась. Она ждала его. Гамаюн всегда прилетал к ней, а Алконост только успевала поспевать за ними следом. Люди изображали Сирин и Алконоста вместе, забывая или не помня Гамаюна. Но на деле всё было не так.

Звенели чистые хрустальные воды холодных ключей, бивших из даровавшей золоту жизненную силу земли верхнего мира. Ключи, сплетая артерии и вены ручьёв, растекались по звёздному Небу родовыми реками, откуда выходили и куда возвращались души шаманов — детей Перуна и Земли. Даже после разлада богов продолжали они ходить по землям срединного мира бок о бок со смертью. В голубой траве валялись опавшие наливные золотые яблоки.

Сирин расправила крылья, мотнула головой. Монисты в густых волосах зазвенели, а с нимба на оперённые плечи закапало расплавленное золото. Теперь она служила Солнцебогу, а её Гамаюн — Чернобогу. Нельзя было оставлять людей одних. Без волшебства многие и многие разуверились в силе богов, стали дерзкими, своенравными и жадными. Стали утаскивать у Гасящего-Чернобога слишком много золота, из которого он делал свечи. А Хозяин Смерти, сам на злато падкий, осерчал, умножая погибель в мире. Нынче Чернобог, после низвержения Мореной, томился на месте бывшей Алтын-тобрак — и хоть тамошнее золото было буквально под рукой, им владели люди. А Чернобог и рад заключать сделки.

Послышалось шуршание перьев. Сирин отвлеклась и обернулась: в воздухе, поддерживая себя взмахами длинного узорчатого хвоста, вился её Гамаюн, заглядывая большими синими глазами в самое сердце…

Рита пришла в себя на руках у Жени. Он сидел на земле, обняв её, и покачивался из стороны в сторону. Совсем как в далёком две тысячи восемнадцатом году, когда по весне Женя явился к ней в Невгород расставить все точки над «i». Тогда они на ночь застряли в лифте, и Рита призналась Жене, что беременна.

— Тебя не отправили под трибунал как предателя? — Свечение голубой травы обволакивало, дарило покой. Совсем как в Ирии.

— Они чего-то так страшно забоялись, что даже вопросов не задавали, только отпаивали водкой, — хрипло усмехнулся Женя, вытирая мокрые от слёз глаза. — Я… видел, что просто прилетел на базу Гамаюном. Как они там с ума не посходили — понятия не имею.

— Я — Громова дочка, — произнесла Рита. — Внучка первоЯхонтова. И очень далёкая родственница ведуний Темноводной.

— А я — внебрачный сын Лагоды Мертвовод. Так что я — родня губернатора! — Женя улыбнулся и поднял Риту. — Не сиди на земле. Сентябрь, уже всё остыло. И режь траву.

Недрогнувшей рукой Рита вынула клинок из ножен. Глянула в мутную стальную оболочку и коснулась кончиками пальцев голубой травы. Собралась с силами и решительно срезала узкие листья пальмы. Раздался щелчок, и сталь осыпалась с ножа. Явила миру золото и мгновенно распалась в пыль, впитавшись в землю. В кулаке у Риты осталась поющая голубая трава:

— Я — голубая трава,

та, что поёт

ночью и днём,

та, что крушит

железо и сталь.

Убрав голубую траву в пакет, чтобы не светиться и не чувствовать себя нашедшим закладку наркоманом, Рита повернулась к Жене. Взяла его за руку и вложила в широкую мозолистую после полевого лета ладонь нож Пашки-Змея.

— Он твой. Ты же потомок Дараха. Не я. Я вообще чуть-чуть Яхонтова!

— Вовремя отдала, когда хорошая сталь уже облезла, — улыбнулся Женя. — Папа доест, ага. Оставь пока себе, Рит. Пригодится. Мало ли, что ещё случится.

И словно в подтверждение его слов, прямо из переплетений лиан к остолбеневшим Рите и Жене шагнул лиловый десятирукий монстр с кожистыми крыльями и рогами на подбородке. Остановился и что-то прорычал.

Женя махом оттолкнул Риту себе за спину. Голубое свечение пробежало по его телу, он уже начал оседать, как вдруг Рита заприметила в небе быстро приближавшийся с ним смерч с лиловыми сполохами в ветряных потоках. Смерч сложился бризом, проник в приоткрытую фрамугу и упал на землю высокой спортивной девушкой с короткими сиреневыми волосами и карими глазами на крупном широком лице. Девушка махнула монстру и произнесла низким голосом:

— Чуитс, чики, я от вашей вуди-виджи. Она в зашкваре, папа её размочить хочет.

— Чё? — растерял весь словарный запас Женя. Рита ошалело усмехнулась. К слэнгу она не привыкла, даже студенты изъяснялись проще.

— Пипяо, — закатила глаза странная гостья. — Окей, давайте так: ваша Ярослава у моего отца в Петрово. Там ещё какой-то припадочный у него, я не срастаю, где он таких находит. Ярослава сказала, будут беседовать. Если вы поняли, о чём я.

— А ты кто, мальчик? — нашёлся Женя. — Откуда Ярославу знаешь?

— Это Саша Яхонтова, дочь Малюты, — вклинилась Рита.

Она вспомнила Сашу, которую иногда видела на благотворительных мероприятиях. Что из себя представляет дочь Яхонтова для неё оставалось до этого момента загадкой. Но то, что Сашу отправила посланницей Ярослава, говорило само за себя.

— Вот и познакомились. — Саша порылась в кармане спортивки и достала паспорт, где чётко было написано: Малютична. — Меня можно звать Санчес.

— Спасибо, Санчес. Мы как раз туда собирались. — Рита совершенно не представляла, как спасать Ярославу и Адама. Но бросить их не могла. И Яхонтова заодно от их семьи отвадить.

— Я бы вам рекомендовал ускориться. — Саша спрятала паспорт и начала распадаться ветром. — Папа любит поманьячить. Дэш его знает, зачем ему ваши думеры. — И улетела в форточку, прихватив с собой молчаливого десятирукого стража.

— Сколько ехать до Петрово? — Рита не так хорошо знала Балясну, хоть и жила здесь четвёртый год.

— Минут десять, если быстро. — Женя зашагал к выходу из ботсада.

— Успеем? — Рита догнала его, стараясь не отвлекаться на тихое пение голубой травы из кармана.

— Да. Только бы Ярослава к нашему приходу не была уже размельчённой.

Глава 63. Истинная любовь

Удрать из Петровского особняка не представлялось возможным. Одни тёсы охраняли Инессу, других Ярослава отправила с Наташей, Ильёй и Ольгой Нехлюдовой за голубой травой.

Ярославу неустанно стерёг лупоглазый Низрулла, бдивший, даже когда она сидела в сортире на золотом унитазе. Гур-Бабу нигде не было видно. Это вселяло надежду, что Всеслав внял её словам и отправился к Айвазову на выручку. И если в одиночку Ярослава могла бы попробовать сбежать, то утащить с собой Адама не выходило. Мало того, что слепой, он к вечеру впал в уныние и занялся самоедством.

— Правильно ты, Ярослава Ростиславовна, сказала мне обратиться червём, — с горечью произнёс Адам. — Вот только эйзения салаирская — слишком круто для меня. Какая мне Красная книга. Чёрная самое оно. Слепой паразит.

— Ну что опять?

Ярослава едва сдерживалась, чтобы не огреть Адама трёхногой лаской на деревянной подставке. Солнце успело окрасить небо за стеной буков в оранжевые тона с кровавыми прожилками, будто какого-то стрибога развеяли в Битве Ветров. Хорошо, что этот жуткий обычай трансформировался в спортивные игры. А Адам всё ныл.

— Из-за меня случилось вот это всё. — Лёжа ничком на уродливом алом диване, он закрыл лицо подушечкой. Ярослава снова взяла себя в руки. — Малюта вас всех убьёт, а меня… — Адам не договорил, но его мысли рисовали очень чёткие картины.

— Прокляла тэбя Наташа, — вздохнула Ярослава. Она распахнула высокое окно, впуская в заставленную пахнущими нафталином чучелами гостиную прохладный осенний воздух. Из «славянской комнаты» её привёл Низрулла, и ничего хорошего это перемещение не сулило. — Болтать надо было мэньшэ.

— Вот ты сейчас так верно сказала! — простонал Адам, садясь и комкая подушечку. — Я болтал! Я так много болтал! Столько всего рассказал Малюте! Если бы я молчал, но я же не думал…

— Что ты рассказал? — Адамовы стенания так задолбали, что Ярослава была рада подобию беседы. А не выслушиванию сольного словесного поноса.

— Я прошлым летом ездил в Карасукск насчёт строительства Курьинской ГЭС, — поведал Адам. — Катался на биостанцию, водку пил. Мы с Ильёй Бариновым нажрались, и Николаич разоткровенничался. Он рассказал, что когда в конце восьмидесятых вырубали ложе водохранилища, его невеста Лена была против. Типа она была хозяйкой той земли. Ведуньей. Шаманкой. Как Наташенька. Она так страдала, что ничего не может сделать, что Николаич очень хотел ей помочь. Всё искал способы. А тут Злат Яхонтов нарисовался. Со всеми братался и ветром над рекой летал. Николаич думал, что белочка прискакала, но потом понял, что Злат — настоящий колдун. А тут ещё Николаич в избушку-на-курьих-ножках сунулся. Лена сказала, что типа мол там похоронена предыдущая хозяйка Пёстрых гор, мудрая шаманка. И Николаич попёрся к ней. А бабка-покойница ему рассказала, что спасти землю можно, но заключив сделку с Кощеем. Предложить ему самое дорогое, что у тебя есть, или золото. Николаич уговорил Злата помочь ему, и они сварили какую-то чёрную косточку. Которую ты делала и которую теперь Айвазов ищет. Они пришли на ГЭС. И тут оказалось, что Злат обманул Николаича, и эту косточку сварил для себя. Злат хотел какого-то сына-чернобога. И предложил в залог своего сына Малюту, как «самую великую свою любовь». А Кощей ему ответил: «Врунишка, ай-ай-ай». Дыхнул, и Злат откинулся. Кощей спросил у Николаича: «А ты отдашь мне то, что любишь больше всего?». И Николаич сказал: «Забирай, только землю спаси». Наутро Лена пропала, только клочки рыжей лисьей шерсти на кровати валялись. Николаич с горя забухал. Хотел ведь показать, что тоже на что-то способен. Дичок и ведьма… Как я и Наташенька…

— Зачэм Злат прэдложил Эрлику сына? — нахмурилась Ярослава. — Он ужэ строил ГЭС. Баринов нэ говорил?

— Как я понял со слов Николаича, Злат всё никак не мог заиметь того самого сына-чернобога. Сначала баба не того родила, потом Костя-некромант кинул. А в этот раз Злат решил часть золота себе оставить. Очень жадный был. И нашим, и вашим.

— Дурак, — констатировала Ярослава.

— Это я — дурак! — горестно воскликнул Адам, хватаясь за голову. — Ой, дурак! Я ж, когда вернулся в Балку, всё Малюте рассказал. Мы с ним тогда так много общались, я Владику экспертизы писал. И рассказал, что КГУшные зоологи совсем с ума посходили. В Кощея верят, над памятью уважаемых людей, Злата Путятича, значит, потешаются. Я сказал, что, по словам Николаича, его отец хотел заложить Малюту Кощею, как самое любимое на свете. Ох, как Малюта рассвирепел тогда! А сейчас мне кажется, что его задело то, что отец от него избавиться хотел.

— А вина твоя в чём? — Ярослава не могла понять, как типичная Адамова болтовня связана с тем, что она сейчас в плену у Яхонтова, Наташа беременная, а Рите пришлось стать вандалкой.

— После моих слов Малюта отправился на ГЭС сам! — Адам заскрёб ногтями по подушечке. — А там заключил эту сделку с Кощеем, из-за которой мы теперь в жопе! Понимаешь? Если бы я не разболтал ему, что сделка возможна, ничего бы этого не случилось! И Владика, я уверен, он заказал! Потому что Владик… застукал… нас… Малюта не стал бы тянуть из земли золото, не захотел бы силу чёрную заграбастать, ты не позвала бы нас в Карасукск, Наташенька не связалась бы со мной, не заделал бы я ей, идиот неаккуратный, детишек… Женился… Зачем она пошла за меня замуж? Сердце у меня болит за Наташеньку…

— Подорожник приложи! — раздалось насмешливое в дверях.

Адам встрепенулся и уставился на вошедшего Яхонтова белыми слепыми глазами. Вий Балясны выглядел гнетуще-цветуще и благоухал медовым парфюмом. Медвежьи глазки цепко оглядывали Ярославу и Адама, словно добычу. Мохнатая грудь маячила в вороте небрежно подпоясанного бордового халата. Персидские туфли с загнутыми носками покрывали узоры золотой нитью. Адидасовские штаны открывали мощные лодыжки спортсмена.

— Лист надо растереть в кашу, а не просто налепить, — отозвался Адам. Он боялся, но держал себя в руках.

— С голубой травой тоже можно так попробовать. — Яхонтов прислонился к стене и пристально поглядел на Адама. — Могу оставить тебе листик для глазок.

— Пришёл поиздеваться над калекой и беззащитной женщиной?

— Побеседовать со старыми знакомыми, — улыбнулся Яхонтов. — О стадии поисков голубой травы разузнать.

— Зачем тебе голубая трава? — Адам явно плохо понимал, что это такое, но промолчать не смог.

— Пригодится в хозяйстве, — туманно ответил Яхонтов. — Беду отведу, а то один наглый зелёный ветрогон смеет летать в моём городе.

— Возьми себе красивого мальчика, — съязвил Адам.

— Он не в моём вкусе, — отмахнулся Яхонтов. — Это ты у нас любитель малолеток.

— Не впутывай сюда Наташеньку! — воскликнул Адам. — Не трогай мою жену!

— Поздно спохватился, она уже полетела мне за голубой травой, — засмеялся Яхонтов и уселся в широкое, обитое бархатом кресло. Ну точно барон. — А ведь я предлагал ей золотые горы. Но она предпочла грязь под ногами.

— Наташенька любит меня. — Голос Адама дрогнул.

Ярославе стало его жаль. Она поняла, что Адам вовсе не был уверен в том, что говорил.

— Вздор это всё. — Яхонтов пригладил пальцами бородку и задумчиво поглядел на Адама. — Любви нет. Только страх. А где есть страх, там для любви нет места.[100]

— Но ты всё же допускаешь её существование. Ведь где нет страха, должна быть любовь? — Адам не зря столько лет продержался в сложной экологической политике. Умел находить доводы и по косточкам разбирать фразы оппонента.

— Там только боль.

— И чем же ты гасишь эту боль?

— Золотом и властью. За него можно купить всё. А власть умножает силу.

— Что-то я не заметил, чтобы оно принесло тебе счастье. Жена тебя не любит, сын ненавидел, а дочь даже рядом находиться не хочет.

— Золото приносит мне радость. А счастье — это проклятая бездна. Заглянешь в него, и оно утянет тебя на самое дно. Откуда ты, лишившись всего, уже не выберешься.

От слов Яхонтова веяло замогильной жутью. Ярослава почувствовала себя так, словно её гроб уже подвесили на сосну. На ум пришли слова, сказанные Вием в их предыдущую встречу на летней веранде. А ведь прошло всего несколько дней!

«Мы ещё встретимся, Ярослава Ростиславовна. И для кого-то из нас эта встреча будет последней».

Вдруг стало предельно ясно, словно выглянувшее из-за туч солнце осветило разобранное погребение, что она, Ярослава, отсюда живой не выйдет. И Яхонтов воркует с Адамом просто потому, что в конце разговора сможет отправить визави в посмертье, где тот никому ничего не расскажет. Ведь дички и ведуньи не перерождаются, подобно небесным колдунам.

Необходимо было срочно просить помощи. Ярослава сунулась на мережку и поискала Наташу, но увидела только облака и растёкшееся по небу заходящее солнце. Значит, они уже близко по часовым поясам. Но недостаточно. Оставались только Рита и Женя, но постучаться к ним Ярослава не могла.

Взяв себя в руки и отодвигая отчаяние, Ярослава вновь залезла на мережку. Позвать на выручку местных хозяек земли? Их посохи у Яхонтова, и они его боятся. Если ли в этом айновом городе кто-то смелый, способный пойти наперекор Вию?

В этот миг отголоски чужой силы коснулись сознания. Ярослава осторожно последовала за ними и вышла к высокой спортивной девице лет девятнадцати, сильно похожей на Яхонтова. Она сидела в своей комнате этажом выше и рассматривала семейные фотографии в альбоме. Высокая Анна Самохвалова обнимала маленькую тёмненькую дочку. На другой Влад Скопидомов учил летать нескладную тинейджерку. Наверняка эти фотографии не видел Яхонтов, а то не позволил бы их здесь держать.

А Саша Яхонтова уже собиралась улетать, обращаясь ветром. Подумать только, настоящая шаманка здесь, в средней полосе. Хвала Ульгену, что вместо чернобога Анна Самохвалова родила ведьму!

«Сестра, выручай!» — воззвала Ярослава к Саше, которая тут же насторожилась и откликнулась:

«Ты изи с такими заявлениями. Не хочешь сказать, что мой олд и тебя заделал? Старовата будешь».

«Яхонтов пришёл побеседовать. Отпускать явно не собирается. Пожалуйста, найди Маргариту Громову, — Ярослава послала Саше образ Риты на мережку, — она должна быть или в ботсаду БГУ, или в жилом комплексе «Домино». — И назвала адрес. — Скажи, чтобы поторопилась, иначе все сгинем».

«Не ради вас, думеров, а ради подставы папе, срастай».

Саша вылетела ветром в распахнутое окно и скрылась в тёмном небе. Ярослава чуть выдохнула. Она не видела, как Рита обращалась в Сирин, но молила Ульгена, чтобы хозяин верхнего мира дал своей ставленнице достаточно сил. Тяжело было впутывать Риту, которой всё это чародейство явно было не нужно, но Яхонтов опасен для всех. А Ярослава очень хотела жить. Оставалось надеяться, что Саша Яхонтова не похожа на своего отца и выполнит просьбу.

Не подавая виду, что общалась по мережке и попросила помочь дочь Яхонтова прямо у него под носом, Ярослава уселась на толстый ковёр. И айна с тем, что спортивка грязная. Не в вышиванке же красоваться.

— Я люблю Наташеньку всем сердцем! — горячо говорил Адам. — Да, мы ругаемся, но и что с того! Ты наговорил ей про меня гадости. Я знаю, она мне рассказала. И я показал ей ту запись на зеркальце! Да, я это сделал! Потому что никогда не захочу подставить тебе жопу!

«Да я вообще-то хотел бы сам подставить, но раз ты нет, то я тоже нет», — донеслись до Ярославы очень громкие мысли Яхонтова. А Адам продолжал, войдя в раж:

— Пойми, Малюта. Наташенька — самое удивительное, что могло со мной случиться. Даже тебе она приглянулась, тогда что говорить обо мне? Она моя истинная любовь. Наречённая.

«Обречённая», — долетело до Ярославы эхо печальных размышлений Адама.

— Как сказал бы мой покойный Владик: «Ебать, ты лох!», — заржал Яхонтов. — Наталья Николаевна твоя мне не приглянулась, я руководствовался чистым расчётом, как и во всех делах. А «истинная» любовь ничего не значит, наречённость издревле только чтобы детей здоровых рожать! А в опасной дороге с хрупкими детишками много чего может приключиться! — продолжал глумиться Вий. — И если деточек не станет, пожилой дичок Адам Евгеньевич молодой ведунье Наталье Николаевне в хер бы не стучал!

— У всех есть истинная любовь, — с завидным упрямством гнул своё Адам. Ярослава прониклась его выдержкой: в душе у Адама бушевал шквал горя, злости и сомнений. — У меня это Наташенька. Я всю жизнь прожил с моей Элей и не знал об этом! И у тебя тоже должна быть истинная любовь. Ты почувствуешь её, обязательно почувствуешь сердцем, Малюта. Понимаешь?

— Понимаешь! — Яхонтов взвился вихрем и полетел к Адаму, схватив его за грудки. — Ты всегда слишком много болтал, особо о том, о чём не знаешь! Ты никакого понятия не имеешь о любви! Ты всё делаешь так, как хочется тебе, без оглядки на чувства другого человека! Я видел твою Наташеньку! Она несчастна! Она не видит твою любовь, только то, что ты всё знаешь лучше всех и везде суёшь свой нос. А потом ты предашь её! Бросишь одну с её горем! Все вы такие, белобрысые мрази!

Яхонтов отпустил Адама, и тот мешком плюхнулся на диван, потирая помятые медвежьми ручищами рёбра. Ярослава услышала гневное:

«М-да. И что я в нём нашёл? Гора точно нет».

Адам задел Яхонтова за живое. И сейчас тот ругал не его. Словно видел перед собой кого-то другого.

Ярость Вия была настолько сильной, что захлестнула Ярославу с головой, унося на мережку в странное, пугающее видение.

Платиновые волосы, рассыпавшиеся по угловатым плечам снежной позёмкой. Вылитый одуванчик. Разномастные глаза. Правый — капля солнца в янтаре, левый — глубокое синее небо. Взгляд светится мягкой силой бесстрашия и бесконечной любви. Ровные жемчужины-зубы, веснушчатые щёки, загорелая чистая кожа, точно персик.

Красавец улыбался и летел ветром над морем, а за ним гнался, свернувшись в левосторонний смерч, Яхонтов. Догнал и опрокинул на песок, припудривший белые волосы крупинками золота. Кожа красавца блестела от капель пота и воды, улыбался он насмешливо, игриво, с дурнинкой. А молодой поджарый Яхонтов со следами белых тяжей на коже от прежнего веса смотрел на него жадно, властно, но — с любовью.

— От Яхонтова не сбежишь.

Красавец сбивчиво дышал, в прищуренных глазах сверкали отблески тревоги. Он боялся и любил.

— Кто бы хотел, идиотина.

Ярослава не хотела всё это видеть. Чужие любовные утехи никогда её не привлекали. Но она не могла оторваться от тайн прошлого Яхонтова. Адам в очередной раз доболтался, вытащив всё самое сокровенное из Вия наружу. Так, что это смогла увидеть Ярослава.

Яхонтов любил этого красавца, в этом сомневаться не приходилось. А потом каким-то образом потерял.

Перед глазами встало видение о льющейся с неба крови и лоскутах солнечного лётного костюма. Что же случилось с этим разноглазым парнем? Следующее видение открыло Ярославе тревожную и безрадостную картину.

Красавец был тихим и сумрачным, точно сам не свой. Угасшее солнце. Ковырял подошвой опавшие ранетки в незнакомом ботсаду, пряча тонкие руки в карманы. Яхонтов, прищурившись, следил за ним. Его карие глаза казались красными. Как у Сета. У Гора же в легендах были разноцветные глаза.

— Нас засекли и сняли на «Полароид». Отец вывалил мне снимки. Ты на них счастливый, — Гор одарил Яхонтова грустной улыбкой. — Я тоже. И мы голые.

— Где нас застали? На пляже? — По лицу Яхонтова пробежала тень. Испугался, что его отец, Злат Путятич, Вий Балясны, в курсе их похождений.

— И в бассейне гостиницы. И на горячих источниках. И на водопаде.

— Нормально, — прохрипел Яхонтов, хотя всё было плохо.

— Отец в ярости. — Гор не смотрел ему в глаза, уставившись под ноги. — Твой тоже… Знает.

— Интересно, кому в голову взбрело? — Яхонтов огляделся, словно желая развеять к айнам собачьим стукачей.

— Сева засёк, сказал Смарагдину. А тот, сам знаешь.

— Их какое дело?! Завистники! Моё превосходство им спать не даёт! — взъерепенился Яхонтов. — Уроды. Мрази.

— Так вот отец нас и назвал, — скривился Гор. — Хочет, чтоб я женился и подарил роду наследника.

— Ты?! — Яхонтов выдохнул, точно ему в сердце всадили нож. — На ком? На ком, блядь?

— Да так… Мэл.

— Что? — с трудом выплюнул Яхонтов.

— Я не хочу. — Гор обнял его и, дрожа, прижался всем телом, ища опору, готовый упасть. Яхонтова трясло от ярости. — Не хочу стать убийцей. И тебя… Предавать. Не хочу.

Яхонтов выдохнул в небо и мерзко улыбнулся, скривив лицо безучастной маской. И произнёс:

— А как по мне, ничего такого в этом нет. Ты же понимаешь, рано или поздно нам обоим придётся через это пройти. Род есть род, Гор. — С каждым брошенным в него поучением разномастные глаза Гора становились всё круглее. — Сделай это, отстреляйся и стань свободным.

— А… Как же девушка, Мэл? Она погибнет. Как погибла моя сестра, — растерянно пробормотал Гор, отчего его лицо стало, точно у дурака.

Яхонтов злобно засопел. По нему было понятно, что никакая девушка его не волнует, когда речь шла об их отношениях и репутации.

— Зато докажешь отцу, что ты нормальный. И я постараюсь доказать. Всё это ради нас, Гор. — Яхонтов покровительственно положил руку на худое, дёргающееся плечо Гора. — Если мы обзаведёмся наследниками, они нам слова поперёк не скажут. Ты же не подведёшь меня?

— Нормальный?.. О, нет, не подведу… Я тебя не подведу.

Гор покорно закивал. Довольный Яхонтов улыбнулся.

Вот так любимых и теряют. Ярославе сделалось не по себе от того, как Яхонтов походя распорядился чувствами Гора.

А видение сменилось, открыв красивую картину приморского юга. Покоившиеся в воде сваи разрушенного камнепадом железнодорожного моста прятались в переплетении поваленных деревьев, южных кипарисов и пальм. Ледяной водопад бил из руин, до боли похожих на Курьинскую ГЭС, сверкая на приглушённом тенью солнце.

Торчащий из воды обломок трубы среди не до конца подгнивших свай изнутри оказался залит бетоном. А на нём — два отпечатка ладоней. Более крупный, от левой кисти, прятал в себе меньший, правый. Большие пальцы сложенных ладоней смотрели в разные стороны, а сама фигура напоминала шестиязыкое пламя. Рядом, видимо, в ещё не застывшем растворе была выдавлена надпись:

«Мэл и Гор. 1988 г.»

Психованный, полнеющий, заедающий стресс, обожжённый высотным солнцем Яхонтов остервенело ковырял ножом твёрдый бетон. Криво выцарапывал сбоку от первой надписи: «Без тебя — бездна».

Ярослава болталась между реальностью и мережкой. Вспомнилось проклятие, выкрикнутое Воеводой Белояром ветрогону с соколиными стрелами. И теперь этот же сокол исчез в вышине.

Она вспомнила. В девяностом году всё колдовидение кричало о гибели подающего надежды спортсмена на большой высоте, куда ветрогон летел ставить рекорд. А ведь оставил вдовой молодую беременную жену. Погиб от долгого пребывания в верхних слоях атмосферы, развеянный силой озона. Гавриил Гелиодорский. Ветрогон из Белороди. А страхующим у него был Малюта Яхонтов.

Гор сам ушёл к солнцу с разбитым сердцем, а Сет остался на земле в песках ненависти. И отомстил Севе Тиронову, едва не убив его во время соревнований. Так вот какая болтовня научила Севу держать язык за зубами.

Яхонтов любил, а Гелиодорский не смог с этим жить. Вернувшись с мережки, Ярослава моргнула и встретилась взглядом с Яхонтовым.

Ярость, бессилие, стыд и страх, что его застали, раскрыли, обнаружили. Всё это за мгновение промелькнуло в Яхонтове, а потом он взревел:

— Подглядела, сука! Убью!..

Ярослава схватила чучело ласки и метнула в Яхонтова. Ринулась к Адаму и повалила его с дивана. Успела краем глаза увидеть, как Вий сворачивается смертоносным смерчем.

В следующий миг в лицо ударил порыв ледяного ветра. За окном прогремел взрыв.

Глава 64. Мора

Сбившееся дыхание паром вырывалось изо рта. Стуча зубами от внезапно нахлынувшего холода, Ярослава подняла голову, продолжая прижимать к полу ёрзавшего Адама.

Зал заполонили чуди. Точно восставшие из курганов погребённые, они таращили на Яхонтова тускло светящиеся белые глаза. Чуди рассеяли стлавшийся за ними туман, из которого выступили насмерть перепуганная Наташа и решительная Ольга.

От удивления Яхонтов даже не закончил обращения. Оставшись полузавихрённым, он произнёс:

— Только вас тут не хватало для полного счастья! А мы здесь хорошенько веселимся. — Яхонтов кивнул на застывшую Ярославу, которая, увлекая за собой Адама, по-пластунски ползла к окну. — Принесли мне голубую траву, Наталья Николаевна?

— Нет! — пискнула Наташа, глядя с ужасом в малахитовых глазах на распростёртого на ковре Адама.

— Тогда разделите участь вашего наречённого! — рявкнул Яхонтов. — Уберу всех одним махом! — И обернулся ветром.

Адам заорал дурниной и рванулся к Наташе на её испуганный вскрик. Ярослава даже не успела воззвать к Ульгену-отцу, как Ольга Нехлюдова выскочила вперёд и закрыла дочь, приняв удар на себя.

Яростный поток ветра закрутил Ольгу в исступлённом стремлении перемолоть, но вышло лишь отбросить её к стене. Ольга отлетела с глухим ударом, на неё повалились оленьи головы, плечо вылетело из сустава, рука повисла. Но она осталась жива. Подняла голову с копной растрёпанных светлых волос. Само по себе с тихим щелчком встало на место плечо.

Ярославу трясло. Ольга выжила, айна возьми! Эта белая, как зима, едва ли не альбиноска дочка ведуньи и ветрогона выжила! Эрлик возьми, так она — мора!

Вытаращившись на Ольгу, как на чудо, Ярослава на миг забыла про Яхонтова. Тот злобно смотрел на поднявшуюся мору, но в его глазах метался затаившийся страх.

— Сдохни, мразь! Сдохни!

Он снова свернулся смерчем, но Ольга была готова. Она взмахнула рукой, с кончиков пальцев белым пламенем сорвался снежный буран. С истошным криком Яхонтов развихрился и мешком рухнул на пол. Всё его тело покрывали резанные раны, словно сотни тонких лезвий прошлись по нему. Одежда, волосы и брови Яхонтова подёрнулись инеем. Да ведь Ольга обратила в лёд его собственный поток ветра!

— Так нечестно! — прохрипел Яхонтов, приподнимаясь. — Я в сентябре в снежки не играю!

— А мою дочь мордовать честно? — с каменным спокойствием возразила Ольга.

— Не виноватый я! Она сама посохом светила и за голубой травой для этого дурачка попёрлась, — возразил Яхонтов, не сводя с Ольги взгляда. — Зачем притащились, коли траву не нашли? Этот, — он кивнул на Адама, — слепым Наталье Николаевне не нужен, я вас уверяю.

— Не паясничайте, Малюта, вам не идёт, — сухо отозвалась Ольга, положив руку на плечо Наташе, кинувшейся было к Адаму. — Лучше чёрную косточку отдайте, на которой договор с Кощеем записан.

— Э, нет, так не пойдёт! — закривлялся Яхонтов. — За чёрной косточкой приходил пылкий вьюноша Истислав Всеславович. Обещался меня убить. Ну так вот он я! Где ты? Истисла-а-ав! — И неожиданно добавил: — Гур-Баба! Низрулла!

— Не зовите ваших духов, не придут. — Тонкие губы Ольги тронула усмешка, точно трещина пошла по льду. — Они меня боятся. И чуди на подхвате, если что.

— Эх, всё вы предусмотрели! — притворно закручинился Яхонтов. — А косточку не отдам!

— Отдашь!

Дыхание белым паром вырвалось изо рта Ольги. Она подошла к Яхонтову и коснулась его голой груди. Тот с воем повалился назад: курчавую шерсть напрочь выжгло холодом. На коже остался обмороженный отпечаток тонкопалой ладони. Совсем как на том бетоне…

— А, сука! — заревел угодившим в капкан медведем Яхонтов. — Хер с вами, забирайте! Всё равно я вас всех ещё в задницу поимею…

Распрямившись, Яхонтов потёр рёбра, скорчил высокомерную гримасу и поднял чучело ласки. Распотрошил его и выудил из мешанины слежавшейся ваты кошачью плечевую кость. Подошёл к Ярославе, так и застывшей на полу, взял её руку в свою мощную лапищу и вложил в ладонь косточку.

— Была бы ты менее принципиальной, мы бы отлично провели время, — усмехнулся Яхонтов.

— Я прэдпочитаю блондинов, — в тон ему ответила Ярослава и громко подумала:

«Я никому не скажу про ваши тайны. Ни про Гавриила Гелиодорского, ни про что».

«Так и быть, я тоже буду молчать про вашего племянника, Ярослава Ростиславовна», — мысленно отозвался Яхонтов.

Внутри всё похолодело. Он догадался. Сложил два и два, то, что лежало под носом, но другие не видели в упор. Балясне не стоит знать, что Яхонтов в одном цвете с жизнь-травой Морены, а Айвазову, что он — племянник Ярославы.

Она поглядела на Яхонтова, а мережка заволновалась смазанными нечитаемыми образами. Откуда-то пришло дурное, что ей ещё придётся разгребать последствия и воспитывать потомков этого безобразия не один год.

Взяв себя в руки, Ярослава поднялась, сжимая чёрную косточку, фонившую слабыми отголосками голубого Кощеевого пламени. Надо было сперва пошариться мережкой по особняку, а уже потом спасать Адама. Но сделанного не воротишь.

Яхонтов отошёл в сторону, и Наташа опрометью бросилась к Адаму, помогая тому встать. Обнимала и шарила ладонями по его телу, проверяя, цел ли он. Адам обнял Наташу в ответ, и до Ярославы донеслось тихое:

— Наташенька, так ты что же, не нашла голубую траву? Я останусь слепой… А ну и ладно. И не надо мне ничего…

— Только о себе и думаешь, — презрительно скривился Яхонтов, глядя на Наташу и Адама. — Наталья Николаевна носится с тобой как с писаной торбой, а ты ей взамен ничегошеньки! Даже не поинтересовался, как она.

— Не смейте ничего говорить! — воскликнула Наташа. — Да будет тебе земля смертью, а не пухом!

Ярослава вздрогнула. Наташа прокляла Яхонтова. И стоило верить её словам, закрепляющим предсказание Анны Самохваловой, чья вышиванка покоилась на плечах Ярославы.

Ольга махнула чудям, и те принялись ткать туман, точно огромные бледные пауки. Белёсая дымка заволокла зал, и Ярослава почувствовала, что парит. Чуди легко подняли Наташу с Адамом и Ольгу, вынесли их в открытое окно.

Напоследок Ярослава обернулась. Яхонтов задумчиво глядел им вслед. Сердце кольнуло неприятное ощущение: слишком легко Вий их отпустил.

* * *

Чуди летели полосами тумана. Выскользнули из высокого распахнутого окна и понесли над замершими в ночи буками Наташу, Ольгу, Адама и Ярославу. Рита не сводила взгляда с приближавшейся процессии, сердце гулко стучало в груди, а в ушах шумело от взрыва.

— Это та самая граната? — произнесла Рита, поворачиваясь к сосредоточенному, полному злорадства Жене. — Которую ты на якутские раскопки таскал, чтобы растяжку от медведя в тайге ставить?

— Она самая, — подтвердил Женя. — Моё восточное диверсионное прошлое на что-то да сгодилось. Тем более, эта растяжка против медведя и сработала. Зато будет журналюгам что написать про дерзкое нападение на особняк председателя «ГосПара» в самом центре города!

— Почему здесь ещё нет полиции? — нахмурилась Рита.

— Так у Яхонтова тут, поди, волшебных заглушек понатыкано. А мы же с тобой волшебные! Спасибо лиловому десятируку, что перебросил через ограду. Неохота светиться. Мне не улыбается сидеть в КПЗ.

Рита кивнула и сунула руку в карман, где тихонько пела срезанная золотым ножом Княжича Дараха голубая трава.

— Я голубая трава,

та, что поёт

и ночью, и днём,

что крушит

железо и сталь.

Через мгновение чуди плавно опустили на землю потрёпанных товарищей. Наташа была такой бледной, что сама походила на чудь, Ольга казалась ожившей ледяной фигурой, а Ярослава оставалась настороже. Один Адам, пригорюнившись, не радовался освобождению и с тоской глядел куда-то в пространство.

— Помощь нужна?

Рита обеспокоенно заглянула Наташе в лицо. Ей бы отдыхать и сил набираться, а не по горам скакать и мужа выручать. Рита хорошо помнила тошноту первых месяцев, когда спасало только дешёвое химозное морожное.

— Всё в порядке, — выдавила с сухим всхлипом Наташа, вцепившись в понурого Адама.

— Адам Евгенич, ты чего? — Рита осторожно тронула его за плечо.

— Я слепым останусь, Рита Алексеевна, — печально поведал Адам. — Наташенька не нашла голубую траву.

— Мы нашли… — Рита полезла было в карман за голубой травой, но в этот миг по территории особняка прокатился дикий оглушающий грохот.

Окно и стена разлетелись от чудовищного удара. Во все стороны полетели обломки и осколки, а на свободу вырвался гигантский левосторонний смерч.

Не дав никому опомниться, он ринулся вниз, подхватил Ольгу и со всего размаху ураганной силы швырнул её в каменную ограду, впечатав в кладку. Ольга обмякла и рухнула вся изломанная с перебитой шеей на газон. А смерч развернулся и ринулся вперёд.

Сердце перестало биться, а зрение погасло, чтобы через мгновение вернуться резким голубым сиянием. Совсем как в «Курье» Рита взмыла в воздух в коконе голубого пламени, расправляя в вышине призрачные чёрные крылья с золотыми жилами. Голубая трава в кармане тихонько пела.

— Я голубая трава,

та, что поёт

и ночью, и днём,

что крушит

железо и сталь.

Смерч на миг остановился, и Рита, не мешкая, ударила его крыльями Сирин.

Вихрь накренился, осел, но не сдавался. Взмыл ввысь, стараясь обогнуть Риту, стал накручивать на себя ветрянные потоки, чтобы утянуть и перекрутить Риту. Но голубое сияние не поддавалось, и Рита, приободрившись, наподдала смерчу крыльями ещё раз.

Яхонтов вдруг резко рухнул вниз, чтобы пролететь под Сирин, но в этот миг на него накинулся Гамаюн. Сверкая самоцветами в длинном узорчатом хвосте, он сложил его острым тёмно-синим, точно глубокая ночь, кинжалом и ткнул в глаз бури Яхонтова. Воспользовавшись замешательством противника, Рита сунула руку в карман и выхватила кусок из пучка голубой травы.

— Заклинаю тебя, Малюта Яхонтов, не тронь мою семью! — И бросила в вихрь голубую траву.

Листья пальмы нестерпимо засияли, пение гулом разнеслось вокруг, а в следующий миг голубая трава замолкла и погасла, исполнив свою роль, разлетевшись прахом под напором ветряных потоков. Отведя беду. Только в наступившем тишине едва-едва послышалось затухающее эхо:

— Я голубая трава,

та, что поёт

и ночью, и днём,

что крушит

железо и сталь.

Смерч негодующе и испуганно задрожал, частично обернувшись злым и недоумевающим Яхонтовым, который вознегодовал:

— Поналетела всякая хуйня на постном масле! То Берзарины-Хуерзарины воскресают, то бабы-чернобоги с неба валятся, то райские птицы воплощаются. А вам, Маргарита Алексеевна, стыдно должно быть, сколько вы благ с моих грантов поимели! Я думал, мы друзья! — пристыдив Риту, он обратился к Жене: — Евгений Николаевич! Вы же пенсионер! Учёный с мировым именем в конце концов. Куда вы лезете, о дочери подумайте!

— Ещё одно слово про мою дочь, и я позволю тебе меня убить, — мрачно пообещал Женя. — А потом вернусь в виде злющей райской птицы без тормозов и дам тебе пизды.

— Как трогательно. — Яхонтов окончательно обернулся человеком и спросил у спустившейся на землю Риты: — И кто ко мне вас спровадил?

— Никто, сами догадались. — Выдавать Сашу осатаневшему отцу Рите не хотелось.

— Так я и знал, что от родной крови не ждать хорошего, — покачал головой Яхонтов. — Позор рода!

Как же хорошо, что Яхонтов не знает, что Рита с ним в какой-то мере родня! Но тут вмешался Женя, всё ещё паривший в тёмно-синим облике призрачного Гамаюна.

— Кто бы говорил, — произнёс он ехидно. — Я сейчас в посмертье заглянул, с твоими покалякал. Они просили передать тебе послание. Тебя, Малюта Златович, после смерти ждёт суд рода.

— Да мне насрать! — вызверился Яхонтов. — Надоели вы все! Такие правильные, смотреть тошно. Забирайте свою облезлую ласку и помойную ворону, подавитесь, твари! Мы ещё посмотрим, кто кого, сосите! Вы мне ещё все в ножки поклонитесь!

Поклон-клон-клон — эхом разнеслось по дубовой роще. Рите стало не по себе, точно Яхонтов только что проклял их. Нервы тревожно пели натянутыми до предела гитарными струнами. Когда уже Яхонтов сгинет? Словно в ответ на мысли Риты Вий Балясны зашагал на своих двоих к особняку, ругаясь, и на ходу вызывая духов, чтобы те починили стену.

Стоило Рите выдохнуть, как Наташа со всхлипом метнулась к матери, лежавшей на земле в беспамятстве. Ольга дёрнулась, и перебитые кости с жуткими щелчками и хрустом принялись вставать на место и срастаться.

— Убить не убил, но помотал, — просипела Ольга, садясь и разминая шею.

— Гдэ Айвазов? — вдруг всполошилась Ярослава. — Гдэ вы эго оставили?

— Он отправился на ГЭС ждать голубую траву, — отозвалась Наташа, помогая матери подняться. — И теперь, видимо, ещё и чёрную косточку.

— Мнэ надо к нэму, — упрямо произнесла Ярослава, отказавшись от предложенного Ритой отдыха. — Нэ лэгко одному с Эрликом сладить. — Она спрятала за пазуху чёрную косточку и призвала тёсов, ринувшихся к эмдеги с жалобой, как страшно летать с морой и чернобогом.

— Возьми. — Рита отщипнула половину оставшегося пучка голубой травы.

Ярослава с благоговением на широком лице приняла у Риты жизнь-траву, склонив голову в знак благодарности. Затем вскочила на спину огромного клыкастого духа-кабана.

Миг, и духи взмыли в небо, унося шорскую шаманку в родные дали, где её ждала встреча с Кощеем. Только лишь пение голубой травы разнеслось в ночи:

— Я голубая трава,

та, что поёт

и ночью, и днём,

что крушит

железо и сталь.

— Поёт трава. — Рита подскочила от неожиданности и обернулась. Чудь уставилась в небо, где за Ярославой вился рассыпающийся голубой след. — Ты обес-с-сщала, с-с-сшаманка. — Чуди поглядели жуткими белыми глазами на бледную растрëпанную Ольгу.

— Да. — Ольга стояла, опираясь на Наташу. — Сгиньте!

Рита не успела ничего сказать, как холодная, как Качурский ветер, сила вырвалась, казалось, из самого сердца Ольги.

Дыханием зимы и смерти невидимый, но чётко осязаемый поток хлынул на чудей, разметая по ветру их связь со срединным миром. На глазах чудь истончилась и рассеялась, только напоследок шепнув:

— С-с-спасибо.

Глава 65. «Золотая игла»

Сентябрь, 2021 год, «Лосиная Курья»

Едва оказавшись на спине тёса, Ярослава захотела вырубиться. И на мгновение у неё получилось. Но она так устала, что не сумела заснуть. Впервые за очень долгое время. Детство в шорской деревне, интернат, город шаманов, полевые сезоны в разных уголках необъятной Родины. Шурфовки до поздней осени, когда бежишь в кигуруми поверх всей тёплой одежды по полю ноябрьским утром за трактором и просишь у водителя соляры, потому что жидкость для розжига замёрзла, а по-другому костёр не развести. Жизнь приучила засыпать при любой возможности, потому что неизвестно, когда преклонишь голову в следующий раз.

Теперь же Ярослава таращилась на проплывавшие мимо облака, казавшиеся причудливыми миражами. Бескрайними равнинами, долинами в кольцах гор и большими древними городами. Кажется, это и были те сказочные города прекрасной страны далече, по которым путешествовали подии-сновидцы.

Ярослава не была уверена, подий она знала плохо. Вот Дорохов мог бы рассказать. И ей самой хотелось встретиться с губернатором. Рассказать про Яхонтова и осторожно выяснить насчёт происхождения трёх золотых ножей. Хвала Ульгену, мережки у Дорохова не было. Откуда нож у губернатора ясно, дело семейное. Но какого айна похожий у Риты?.. И почему этот нож отрезвляюще подействовал на Гур-Бабу, пробудив в нём Всеслава? Какое-то уж слишком мощное колдовство, владей таким Княжич Дарах, не проиграл бы небесным колдунам. Вопросы пока оставались без ответа, поэтому Ярослава выкинула их из головы и незаметно для себя задремала в полной уверенности, что она не спит.

Ярослава вздрогнула, когда тёс снизился, и поняла, что лежала ничком на спине у огромного кабана. Поднялась и поглядела вниз. Карасу вилась гадюкой по ярко-жёлтому с красными мазками лесу. Тёмно-зелёные пятна пихтачей вливались в лиственный массив, спускались с хребтов Подковы. Внизу замаячили домики «Лосиной Курьи», у избы Горыныча горел фонарь.

Собаки забрехали и кинулись, подметая хвостами стылую землю, к Ярославе. Она потрепала по холкам помесных с дворнягами лаек и направилась к дому. И, конечно же, в полутьме провалилась ногой в Белкину яму — одна из собак Горыныча изрыла весь дворик.

— Бэлка — курва! — выругалась Ярослава, увернулась от собачьей ласки и зашла в жарко натопленную избу.

Пьяный Горыныч спал на застеленном медвежьей шкурой топчане. Айвазов сидел за прожжённым клеёнчатым столом и ел тушёнку из банки. В избе было грязно. После Ритиной уборки в июле Горыныч на порядок забил.

— Дэржи. — Ярослава положила перед Айвазовым чёрную косточку. Пацан перестал есть и взглянул на Ярославу чёрными узкими глазами.

— Где взяли? — Он взял испачканными в жиру пальцами косточку и повертел её. — Я чувствую. Как маленький кусочек Эрлика. — Неожиданно поделился Айвазов.

— Яхонтов отдал. — Ярослава не стала вдаваться в подробности. Айвазов кивнул и поднялся. — Полэтэли? — Она хотела поскорей закончить с этим. Отдать Эрлику Яхонтовскую косточку и забыть об этом насколько возможно.

В этот миг по мережке прошла слабая волна. Точно рябь по тёмной болотной воде. А из глубины послышался зов:

«Ярославушка, деточка, загляни ко мне. Уважь».

«Сейчас приду, Анфиса Бабанаковна».

Ярослава мысленно выругалась. Приспичило бабке Анфисе, предыдущей шаманке Пёстрых гор и троюродной тётке Лены Усольцевой, пообщаться именно сейчас! Старая шаманка померла ещё в конце восьмидесятых, и с той поры с ней общались разве что Баринов, да Лена. Ну и мать гоняла тогда малую Ярославу поучиться у старушки уму-разуму. И вот теперь тащиться по темноте в избушку-на-курьих-ножках.

— Сэйчас приду, — бросила Ярослава Айвазову и вышла из избы, прихватив прокуренную фуфайку Горыныча — сибирский сентябрь пробирал до костей. Главное — обойти собак и ямы, не переломать ноги.

На лугу как нигде чувствовалось увядание. Ещё держали зелёный цвет высокие травы, но в стеблях уже не было прежней силы. Туман расстилался вокруг, поднимаясь из поймы, доползал до самого пихтача. Ярослава окунулась в ночную тишину осеннего леса, ощутила местных байана и айнов. Видела стайки болотных огней, трепетавших в молочной пелене, но не боялась. Ярослава шла к бабке Анфисе. А её местная нечисть уважала. Что при жизни, что после смерти, когда старая шаманка стала их частью.

Замшелая, потемневшая от снега и дождей избушка на высоких сваях-ножках встретила Ярославу наглухо заколоченными окнами и плотно закрытой дверью. Найдя кусок обвалившейся лестницы, Ярослава подтянулась и оказалась на узком порожке. Открыла дверь за край и очутилась внутри.

Избушка была тесной и низкой, так что рослой шаманке пришлось встать едва не на четыре кости. Посреди избушки на крышке домовины сидела маленькая сухонькая старушка в прямокроенном ситцевом куньке, подпоясанном пëстрым поясом. Тёмные глаза телеутской шаманки выцвели и лишились ресниц, сквозь редкие белые волосы на голове просвечивала бледная кожа, едва ли не кость. Бабка Анфиса поглядела на согнувшуюся в три погибели Ярославу и произнесла:

— Ярославушка! Не забыла старенькую баушку, пришла! А то совсем не заглядываешь.

Сколько Ярослава её помнила, бабка Анфиса всегда была старой. Но просто ответила:

— Здравствуйтэ. — Странно желать покойнице здоровья. — Я была занята.

— Знаю, — кивнула Анфиса. — Помогаешь новому Харыысхану с Эрликом сладить.

— Что? — только и сумела промолвить Ярослава. Происходящее вставало на свои места. Как всегда все всё знали, но ничего не сказали.

— Илья Айвазов — воплощение Харыысахана. Новый чёрный шаман смерти, — спокойно ответила Анфиса. — Уж как Харыысхан с повернутой шеей страдал в гробу!

— Что жэ ты, старая, мнэ сразу нэ сказала! — взвилась Ярослава, забыв о почтительности.

— Не только ты у меня тут в заботах, — строго отозвалась Анфиса. — Лучше скажи, как моя племянница, Леночка?

— Дочку родила, давлэниэ поднялось, кэсарили, — доложила Ярослава, к своему стыду понимая, что не интересовалась новостями и о самочувствии Лены знать ничего не знает.

— В зелёных водах Софиюшка родилась, еле успели, а то бы совсем не задышала, — сообщила Анфиса, которая, похоже, была в курсе всего, просто хотела по-стариковски поболтать. — Но всё равно досталось девке. Айу всё порывался Софийке силу свою отдать, да девки-ведухи крепкий народ, сама выкарабкалась.

— Что с Айу? — тихо спросила Ярослава. Сердце защемило. Она совсем не вспоминала старого кама. Олега. — Я нэ слышу эго.

— У Айу слишком много сил, чтобы отправиться в посмертье, и слишком мало, чтобы выйти из комы, — произнесла Анфиса, явно стырив медицинский термин из головы у Кати Романовой или Пелагеи Ковалевской. — Он на полпути к нам. Но всё не сдвинется с места.

— Вы сказали, что Харыысхан жаловался на свёрнутую шэю, — сменила тему Ярослава, сморгнув слезу. — Зачэм Злат Яхонтов эё вообщэ свэрнул?

— Чтобы вставить палку в колесо рождения чёрных шаманов в роду Бабогуровых, — пояснила Анфиса. — Чтобы потребовать это право рождения у Эрлика для Яхонтовых. Златик решил, что его сын Малютка не родился чёрным шаманом из-за того, что это право уже есть у другого рода. Златик много гуторил, пока с Илюшкой Леночкиным по Карасу катался и в лесах шарился. Думал, сгноит дичка, и никто ничего не узнает. Поделиться с кем-то было охота. А оно вон как вышло.

— Значит, Эрлик отпустил Лэну, потому что пришёл Малюта Яхонтов и пообэщал Хозяину Смэрти золото, — задумчиво произнесла Ярослава. — Интэрэсная сдэлка. А зэмлэ хозяйка нужна. Вот мы Яхонтовский договор и расторгнэм.

— Дык ты что же, Ярославушка, собралась идти к Эрлик-хану в этой рванине да на своих двоих! — ужаснулась Анфиса, откинула крышку гроба и полезла куда-то в недра домовины.

Ярославу передёрнуло. Залежалых старушечьих тряпок ей как раз не хватало. А собственная спортивка порядком поистрепалась и изгваздалась.

— За осьмнадцать лет до моей смерти я обещала твоей матушке Айнурушке платье сладить. — Голос Анфисы прозвучал глухо, будто она копалась в каком-то безразмерном, заваленным всякой дрянью чулане. — Слово за слово, хером по столу, да запамятовала и дошивала уже здесь. — Старая шаманка, наконец, вынырнула из домовины, куда залезла чуть ли не с ногами.

Анфиса протянула Ярославе синюю бязевую рубаху до пят, застёгивающуюся на мелкие пуговицы, и такие же штаны. Полы кунька были обшиты чёрными лентами. Грудь плисового с подкладом пантека была вышита цветными нитками. На ноги шли кожаные удуки, а для тепла — толстый шерстяной халат, подпоясанный кутом. Отороченная соболем шапка прилагалась.

— Красавишна, — одобрительно хмыкнула Анфиса, когда Ярослава облачилась в обновки поверх Самохваловской вышиванки, радуясь, что старая шаманка дала ей новые вещи. В интернате ей всегда доставалась ношенная одежда. — Твои тёсы Эрлика боятся. А вот он — нет.

Дверь избушки-на-курьих-ножках распахнулась. Ярослава обернулась и застыла, не в силах слова вымолвить. Из тумана вышел лось. Даже не так: Лось. Мощный, жилистый, огромный, с гигантскими рогами, которыми можно загребать солнце. Из ноздрей Лося валил пар, а умные тёмные глаза смотрели на Ярославу.

— Он меня к посмертной реке относил, — улыбнулась Анфиса, с нежностью глядя на сохатого. — И «Курью» нашу хранит. Поезжай, Ярославушка. Пока не пробило двенадцать часов.

Могучая спина Лося ходила литыми мышцами под Ярославой. Она с детства привыкла ездить без седла, но боялась свалиться с огромного Лося. Но гигант только повернулся задом к избушке-на-курьих-ножках и под хлопок закрывшейся двери снялся с места.

Сохатый летел, не касаясь копытами земли. В мгновение ока пронеслись мимо луг, попрятавшиеся айны и приветствовавшие Лося байана. Сохатый перепрыгнул шлагбаум биостанции, а Ярослава успела заметить, что тотема на месте не оказалось.

Айвазов вытаращился на Лося, всхрапнувшего при виде парня. Но схватился за поданную Ярославой руку и забрался впереди неё на сохатого.

— За меня держитесь, — буркнул Айвазов, хотя сам едва держался на лосиной спине. Миг — и сохатый ринулся в жёлтый подлесок прочь от «Курьи».

Мимо смазанными пятнами проносился лес, мелькала река. Голубое свечение с каждым мгновением становилось всё ближе. И не успела Ярослава приготовиться к встрече с Эрликом, как Лось выскочил из ивняка к остову ГЭС. Тут же пришла в движение арматура каркаса, и из агрегата с оглушающим грохотом собрался бетонный онгон, приветственно полыхнувший голубым огнём изо «рта»:

— Лапки мои! А я заждался. Ну не сундучок же вы с дубочка снимали, могли бы и побыстрей. — Эрлик поглядел на мрачного Айвазова. — Ну что, Ыляку, принёс мне косточку с договорчиком Малюты Яхонтова?

— Да, — буркнул Айвазов и протянул Эрлику косточку. — Забирай.

Гигантская арматурно-бетонная рука метнулась к Айвазову. С кончиков пальцев Эрлика сорвались побеги эхиноцистиса и оплели косточку. А затем утащили её к застывшему онгону. Мгновение Эрлик рассматривал крохотную в его ручище косточку, а затем заорал так, что Ярослава и Айвазов не устояли на ногах и повалились на землю.

— ЧТО ТЫ МНЕ ПРИПЁР?! — Эрлик был в ярости. Хватил бетонным кулаком по сваям, раскрошив одну к айнам.

— Чёрную косточку! — заорал не менее злой Айвазов. От него исходила тяжёлая давящая мощь, так похожая на силу Эрлика. С кем он был един. — От Малюты Яхонтова.

— Это НЕ ТА косточка! — Эрлик наклонился к Айвазову, нависая над ним поросшим мхом бетоном и ржавым железом. — Это — старая кость Злата Яхонтова, с которой он и этот лисий дичок-недоумок, приходили ко мне любовью торговать! В ваших девяностых!

— Ну, блядь, извини, другой нет! — ощерился Айвазов. — Пойду грохну Яхонтова и поищу твою ебучую косточку.

— Всё, Ыляку, всё, — вдруг неожиданно спокойно отозвался Эрлик. — Я записал тебя в список пидорасов.

— Да что я сделал-то? — вскричал Айвазов, вскакивая и потрясая кулаками. Ивняк со страшной скоростью усох и раскрошился, рыба в затоне всплыла кверху брюхами. — В чём перед тобой проебался этот хуй — Харыысхан? Почему я должен разгребать за ним дерьмо?

— Потому что ты — его воплощеньице. А Харыысхан обещал мне, что приведёт в мир ещё одного чернобога. Хорзов — личин Солнцебога — дохрена, а меня — хрен да маленько. А что Харыысхан сделал… — Глаза Эрлика зловеще полыхнули голубым. — То не надобно повторять. Я хотел поглядеть, справишься ли ты с моим заданьицем. Ты не справился. Харыысхан до тебя не справился со своей задачкой. Поэтому дел с тобой я отныне иметь не желаю. Получше найду. — Эрлик отвернулся от красного злого Айвазова и вдруг пророкотал: — Ярослава!

— Я здэсь! — собрав волю в кулак и поднявшись, отозвалась она.

— Используй голубую траву, чтобы разрушить ГЭС! — повелел Эрлик. — Освободи моё золото, пусть оно вернётся в природу. И я тоже пойду. Надоели вы. Я домой.

Не дыша, чувствуя, как сверлит её взглядом Айвазов, а трава и речная живность продолжают погибать, Ярослава достала из-за пазухи пучок тихонько певшей голубой травы. Глянула на длинные и узкие, точно лезвия, листья пальмы, а затем по натию коснулась бетонно-арматурного онгона.

Голубая трава полыхнула нестерпимо ярко, ослепляя. В этот же миг онгон начал распадаться. Бетон крошился, железный каркас ломался. Гулкое эхо прокатилось по воде, заставляя землю ходить ходуном:

— Я голубая трава,

та, что поёт

и ночью, и днём,

что крушит

железо и сталь.

В следующее мгновение поток голубого пламени взмыл в небо. Задержался на миг и рухнул, прошив толщу. Вода в реке закипела, галька трескалась, песок обращался стеклом. Карасу раздалась в стороны, а сквозь оплавленное дно провалился в нижний мир Эрлик. Воды сомкнулись над ним, река почернела, а следом за темнотой на поверхность хлынуло золото.

Всё случилось за мгновение, и тут рядом с Ярославой упал кусок бетона. А затем ещё и ещё. Айвазова зашибло обломками, но он, не обращая на это внимания, ринулся к Ярославе, уводя прочь.

Сбоку шумно задышал Лось, и Ярослава, не помня себя, взлетела ему на спину, увлекая за собой Айвазова. Река бушевала, став золотой. Земля дрожала, а остов ГЭС разрушался.

― В прах рассыплэтся ваша стройка, когда золота желающий мир покинэт!

Ярослава вспомнила собственное проклятие, неосмотрительно брошенное ректору. Выходит, это было предсказание. Видение будущего. И следом пришли слова Кати Романовой, сказанные в далёком июле:

— Чтоб яхонтовцы под землю провалились вместе со своим золотом!

Карасу волновалась и гнала огромную золотую волну вниз по течению, вдруг завернув в устье Мельничихи. У Ярославы внутри всё похолодело. Она поглядела на Айвазова и встретилась с его испуганным, но решительным взглядом.

— Нужно спасти золотодобытчиков! — воскликнула Ярослава.

Не успела она договорить, как Лось снялся с места и побежал по обращавшимся золотом волнам, обгоняя бурный поток, точно от прорванной невидимой плотины.

Лось влетел в лагерь «Яхонтартели», на миг опередив золотую волну. Ярославины тёсы похватали испуганных опешивших работяг и потащили прочь от бушевавшей золотой стихии. Миг — и земля затряслась, погребая в разломах технику, ломая драги и унося постройки.

Горынычу пришлось протрезветь, расчехлить канистру спирта и отпаивать очумелых трясущихся работяг-дичков, которых тёсы принесли в «Лосиную Курью». Горыныч же разместил их в новом домике.

— Матюха, ёшь твою в роги, и ты тут! — воскликнул Горыныч при виде бригадира золотодобытчов. — Ты чего не в городе? У тебя ж сеструха родилась, надо пяточки обмыть!

— Мамка расстроится, если я к батяне пойду. — Матвей бахнул стопку спирта, а до Ярославы дошло, что это — сын Баринова.

Сам Илья Николаевич, вопреки многолетней привычке сидеть на биостанции от снега до снега, умотал в Карасукск к Лене и новорождённой дочери. Его подменял Николай Фёдорович, который тоже проснулся и теперь деловито кормил работяг супом и щучьими котлетами.

Вот уж точно Карасукская республика — большая деревня. Теперь понятно, почему, когда Матвей в «Шерпе» приехал за Ритой, Наташей и Адамом, Илья Николаевич прятался в своём домике и носа на улицу не показывал.

Слишком много картин сложилось за последнее время, и Ярославе сильно захотелось выпить. Она развела в полторашке из-под минералки спирт, утопив лебедей с этикетки, и задумчиво выпила половинку пластикового стаканчика. Сорокаградусный спирт с мягким послевкусием скользнул в желудок, в груди разлилось тепло.

Казалось бы, дело сделано, ГЭС разрушена, на новостройку уйдут годы и в десятки раз больше денег. Ложись и спи, но тянущее чувство в груди заставило Ярославу, прихватив полторашку и кусок копчёной колбасы, выйти из домика и отправиться на ГЭС.

Ярослава шла по лисьей темноте и к позднему сентябрьскому рассвету вышла к разрушенному остову гидроагрегата. Обломки бетона, точно руины изнутри взорвались, лежали в воде, успевшей вновь стать обычной.

Пройдя по выступавшим из реки обломками, Ярослава добралась до более-менее целой сваи. И почти не удивилась, когда обнаружила там Айвазова. Пацан мотнул головой, типа, садитесь, а когда Ярослава устроилась, подстелив под задницу фуфайку, произнёс:

— Я убил рыб. — Он кивнул на усеявшие речной рукав белые раздутые брюхи погибших щук и окуней. — Теперь Рыбнадзор натянет местных рыбарей. Вы зачем пришли? — В предрассветном сумраке глаза Айвазова казались особенно чёрными.

— ГЭС стала для мэня и всэй рэспублики почти сакральным мэстом, — откровенно ответила Ярослава. — Мы всэх спасли, всё хорошо, но тянэт, знаэшь, поглядэть на то, что висэло дамокловым мэчом, но упало мимо. Мы сломали Кощееву «Золотую иглу», понимаэшь? Так назывался прииск Яхонтова. А ты чэго здэсь?

— Я не нашёл нужную косточку, — отозвался Айвазов. — Даже ненужную не нашёл. Косточка осталась у Яхонтова. Но я не позволю ему никому навредить и стать чернобогом. Хватит срединному миру и меня. — Ярослава внимательно слушала пацана. Вот он, момент истины. Жаль ей на такой духу не хватило. — Я почувствовал свою общность с Эрликом, когда он уходил, и понял, что я — чернобог. Вы знали?

— Я поняла, сопоставив факты, — ответила Ярослава. — Но твой сэкрэт не выдам.

— Вы меня не боитесь? — В голосе Айвазова звучали плохо скрываемые надежда и страх быть отвергнутым. Снова.

— Я принэсла тэбэ спирт. — Ярослава отковыряла один стаканчик от другого, плеснула спирт и протянула его Айвазову вместе с куском колбасы.

Пацан протянул руку и взял у неё еду. Усмехнулся, залпом выпил спирт и закусил. А затем запел так, что низкий эрский голос прокатился над Карасу:

— Границы ключ переломлен пополам,

а наш батюшка Перун совсем усоп.

Он разложился на плесень и на липовый мёд.

А перестройка всё идёт и идёт

по плану.

А вся грязь превратилась

в голый лёд.

И всё идёт по плану.

Всё идёт по плану.[101]

Рассвет коснулся лучами бетонной сваи, на которой сидели шорская шаманка и чернобог. Они выпили почти весь спирт и ждали тёсов, которые заберут их в «Курью».

Глядя на руины, Ярослава вдруг поняла, что неиспользованным остался всего один пучок голубой травы. У Наташи.

Глава 66. Замужем

Сентябрь, 2021 год, Балясна

Раньше Наташа боялась неизвестности, теперь же её трясло от промедления. Когда Евгений Николаевич и Маргарита Алексеевна увезли её, Адама и маму домой в «Домино», оказалось, что завтра понедельник. И совещание у губернатора по поводу списков растений и животных для Красной книги Подбалясья. В любой другой понедельник Адам просто не явился бы в контору и для Наташи придумал отмазку, но они и так пропали на неделю, а тут в довесок губернатор…

Наташа замёрзла и не выспалась, от усталости тряслись руки, а блевать приходилось желчью. Инесса с сожалением сообщила: никаких бодрящих отваров при беременности было нельзя. Поэтому Наташа поспала пару часов и совершенно обессиленная привела себя в порядок, замазав тональником круги под глазами. Хорошо хоть остатки полевого загара скрадывали мертвенную бледность. Точно она сама была чудью белоглазой.

Сесть за руль в таком состоянии Наташа не могла, поездку на метро не выдержала бы. Поэтому была рада, когда Адам вызвал такси до самой Администрации. Хоть и промучалась всю дорогу. Наташа успокаивала себя, что с появлением детей спать вообще не придётся. По-хорошему, надо было записаться на первый скрининг, но голубая трава жгла грудь, уместившись в полотняном мешочке за пазухой. Сначала необходимо снять проклятие с Адама. А сделать УЗИ и сдать кровь можно в частной клинике у мачехи одногруппницы.

Происходящее казалось дурным сном. Только ночью Наташа помогала подняться маме-море, срастившей собственные кости после страшных переломов. Видела Битву Ветров Вия Балясны с райскими птицами. Прилетела из-за Урала на чудях белоглазых, а сегодня смотрела презентацию Вадима Сергеевича Ильина о видах млекопитающих, которые будут внесены в новое издание Красной книги.

Наташа не слушала. Голова была чугунной, а на мережке мелькали обрывки видения, как Ильин, он же Леший, в прошлогодней драке не на жизнь, а на смерть выбил Павлу Константиновичу зубы. Так вот, почему у Дорохова они теперь золотые. Но Наташе уже было не интересно.

Она хотела домой. Скорее поставить кастрюльку на плитку, вскипятить воду, чтобы сделать отвар из Белой воды и голубой травы. Наташа уповала на помощь Инессы: она сама ничего не смыслила в чародейских отварах. И от осознания собственной профнепригодности как ведуньи было стыдно.

Сидевший рядом Адам тоже нервничал. Наташа украдкой посмотрела на него. Адам вертел ручку и выглядел испуганно-раздражённым. Наташа не могла его винить: он пережил плен у Яхонтова и по нелепому стечению обстоятельств вынужден ждать исцеления.

Наташа осторожно погладила Адама по руке, блеснув обручальным кольцом. Теперь можно. Слухи об их свадьбе уже разошлись, но поздравлять никто не спешил. Шептаться шептались, однако в открытую не заговаривали.

Заседание завершилось утверждением списков видов краснокнижных животных. Наташа, облегчённо вздохнув и сглотнув комок, произнесла:

— Теперь домой?

— Да, — отозвался Адам. — Сейчас за нами Алёнка заедет.

Сердце упало. Наташа так надеялась побыстрей приготовить отвар, но при Алёнке ничего не хотелось делать. Одетая в красное пальто и аляпистый палантин Алёнка приехала на своём стареньком «Рено Логан». Всю дорогу она молчала, а когда остановилась на подземной парковке «Домино», сказала:

— Ну поздравлю вас. — И не успела Наташа ничего ответить, добавила: — Ты что, беременна?

— Да, — только и оставалось ответить Наташе.

К горлу поступили рыдания, и стоило огромных усилий сдержать слёзы. Она устала и хотела домой. А тут Алёнка. Какого чёрта Адам позвал её? Конечно, потому что она — его дочь. И всегда будет. Наташа никогда не собиралась препятствовать общению Адама с дочерью, даже не думала об этом. Но сейчас присутствие младшей Антоновой тяготило. Адам в конце концов мог бы подумать и о Наташином комфорте.

— Поздравляю, — повторила Алёнка. — Больше мне сказать нечего. Пап, ну, блин, зачем?

— Потому что я люблю Наташеньку, — отозвался Адам, неловко выбираясь из машины.

— Ты так быстро забыл маму, — покачала головой Алёнка. — Наташенька, поди, тоже продержится недолго.

— Я вообще-то здесь. — Как ни было Наташе дурно, промолчать в ответ на выпад она не смогла.

— Я вижу. Но надолго ли? Лучше бы зрение отцу вернула.

— Так это ты Адама Яхонтову сдала без боя, не я, — припомнила Наташа.

— Он прилетел ветром и пригнал духов! — ощетинилась Алёнка.

— И что? Меня это не остановило.

— Ты была не одна! У тебя Мстители были! — начала оправдываться Алёнка.

— Ну так позвала бы свою родню — они бы махом выцыганили у Яхонтова все его силы, духов и Вийство.

— Да вы два сапога пара! — вспыхнула Алёнка и уехала, на ходу закуривая красный «Максим».

— Не принимай её слова близко к сердцу, — произнёс Адам, глядя невидящими глазами на солнце, растворённое в золотой отделке высоток жилого комплекса. — Алёнке трудно после смерти Эли.

— В чём-то она права. — Наташа вытерла нос. — Голубая трава у меня уже сутки! А я ничего не делаю! Инесса вот хотела помочь…

Смартфон едва не выпал из трясущихся от напряжения пальцев. Но Наташа всё же набрала младшую Каргину, так и жившую у Маргариты Алексеевны и Евгения Николаевича этажом выше квартиры Адама.

— Не зря Ярослава Ростиславовна меня траву собирать учила, пригодилось. — Инесса, завязав русые волосы в хвост и надев фартук, деловито ворожила над единственной отыскавшейся дома эмалированной кастрюлькой с яркими масляными птицами. — Все травы, конечно, лучше собирать самой или купить у травника, но если нет возможности, и аптечные подойдут.

По семь ложек зверобоя, мяты, девясила, душицы и ромашки уже лежали, измельчённые, в ступке, благоухая на всю кухню. Следом под пестик отправились льняное семя и терпкая, пахнущая карасукским летом полынь. Инесса усердно перемешала сбор и протянула ступку Наташе.

— Теперь надо его заговорить. У меня нет дара, но слова я знаю. Повторяй за мной.

— Во имя Перуна кровь предков чистая, Сила Небесная, обереги, сохрани Адама от всякого глаза, от худого часа, от женского, от мужского, от детского, от иного, от радостного, от ненавистного, от наговорного, от переговорного! Да будет так! Гой!

— Теперь кипятим основу в Белой воде и добавляем голубую траву. А вот как её добавлять, я не знаю, — развела руками Инесса.

Наташа смотрела на кипящий отвар и краем глаза поглядывала на Адама. Тот сидел на угловом диване и уставился на свои переплетённые пальцы. После плена Яхонтова и бессонных ночей он схуднул, скулы обозначились резче, в волосах прибавилось седины. У Наташи сжалось сердце от осознания, в какой переделке побывал Адам, пока она зазря шарахалась по Алтаю в поисках голубой травы.

Измельчённые травы кружились на воде в причудливом танце, а Наташа слышала отголоски их шёпота. Аптечные, кроме зверобоя, оказавшегося у Маргариты Алексеевны, растения собирали не по правилам, но они всё равно хранили силу земли.

Пузырьки на воде стали лопаться, и у Наташи перехватило дыхание. Она осторожно достала из-за пазухи последний пучок голубой травы.

Кухню залило горячим голубым светом, приглушившим электрический. Острые тонкие листья пальмы сверкали на ладони, а голубое пламя растекалось вокруг.

— Я голубая трава,

что поёт

и ночью, и днём,

что крушит

железо и сталь.

Адам весь подобрался, неотрывно глядя белыми глазами мимо Наташи. На миг зажмурившись, она бросила голубую траву в кипяток.

Над водой взмыл сноп искр, отвар окрасился в голубой, точно небо упало в кастрюльку. Инесса быстро сдвинула отвар с плиты. В воздухе разлился терпкий влажный аромат свежей листвы.

Ни жива ни мертва, Наташа зачерпнула отвар, процедила через сито и под тихий хлопок входной двери — Инесса ушла — поставила перед Адамом кружку.

«Матушка-Земля, Боже-Стрибоже, пусть голубая трава поможет!» — взмолилась Наташа.

Адам осторожно взял в руки кружку и выпил отвар. Мгновение ничего не происходило, а через секунду его жилы засияли голубым светом. Поток дошёл до глаз, и радужка на миг сверкнула нестерпимой лазурью. А вздох спустя свечение погасло, унеся с собой жуткие бельма. Адам снова смотрел на Наташу зелёными, точно хвоя, глазами.

— Получилось! — воскликнула Наташа и заплакала.

Она бросилась обнимать Адама, но тот сорвался с места и ринулся к зеркалу в ванной. Вгляделся в отражение, ощупал лицо, провёл пятернёй по волосам. Остановившись в дверном проёме, Наташа постаралась унять стук растревоженного радостью сердца и произнесла:

— Всё же не зря мы столько пережили.

— Если бы не ты, ничего бы этого не было, — раздражённо ответил Адам. — Не пришлось бы мне уродоваться. И опять эта палка тут, как это всё бесит! — Он ткнул пальцем в лежащий на стиральной машине посох с навершием мельницы.

Что-то тихонько треснуло внутри и упало осколками к ногам. Наташа знала этот заскрипевший изменившийся голос. Так бывало всегда, когда Адам вываливал своё недовольство. Чувствуя, как немеют кончики пальцев, Наташа ответила:

— Так вот, как ты заговорил. Быстро ты переобулся и перестал в ножки кланяться.

— Какая ерунда! — задёргался Адам, оборачиваясь к Наташе. — Я кланяюсь только тем, от кого завишу. От тебя, как видишь, я больше не завишу.

— Я тебя два месяца за руку водила! — Голос охрип, сердце гулко билось. Всё было совсем не так, как она думала. Очень плохо. — Тексты тебе переводила в Брайля, отчёты писала…

— Это ты меня прокляла, вспомни, пожалуйста! — огрызнулся Адам. — Я бы вылечил глаукому в немецкой клинике! Там профессионалы, а не шарлатаны типа твоего черножопого Милорадского. Я ехал в Карасукск деньги зарабатывать, а не слушать байки про нечисть! А теперь не будет денег! Тамошнее руководство слегло с сибирской язвой, половина уже перемёрла! Эти идиоты поди разрыли какой-то скотомогильник. Так что я зря работал в обществе психов, рисковал своей жопой у Яхонтова, да ещё эти алкоголички и тебе мозги промыли! Наташ. Забудем всю эту эзотерическую ерунду и будем жить спокойно.

— Нет, не будем, — негромко произнесла Наташа. — Я сняла проклятие, но дальше так не пойдет.

— Что? — встрепенулся Адам. В его глазах полыхали гнев и удивление. — Наташа, не неси чушь. Ну что ты собралась делать? Податься в шаманки и курить саган-дайля? Не забывай, что ты беременна и теперь ответственна не только за себя. Да и некуда тебе идти в таком состоянии! Я твой муж, я тебя никуда не пущу в конце концов!

— Ты прав, я кругом виновата, но не стоит пинать лежачего. — Наташа смотрела на Адама, а по спине стекал холод. Не верилось, что всё обернулось так. Даже плакать уже не хотелось. — Ты как все: как только от жопы отлегло, сразу за старое. А я хочу быть замужем, а не решать все проблемы самой. Адам, мне хватило всего произошедшего, чтобы понять — я больше не могу тянуть на себе землю и семью. Мне не место в Балясне, я здесь чужая. И тебе сейчас чужая. Мы всё отдаляемся, ничего не выходит. Я уеду в Карасукск.

— Так, значит, это я виноват? — Адам вышел из ванной, снял со стеллажа в гостиной бутылку коньяка и плеснул в стакан. — В том, что вывел тебя в люди? Спас от Егора? Полюбил?

— Когда любят, не делают больно. Там, где боль, любви нет места.

— Ах вот чьими словами ты заговорила! — психанул Адам, узнав риторику Яхонтова. — И стану я, как Мишка Генрих. Его Томка-аспирантка совсем каблукнула. Зашился, бросил пить, новую жизнь с этой матрёшкой под полста лет начал. А как Томка пацанов родила, так с Мишкой вообще поговорить не о чем стало, всё домой да домой. Не выпить, ничего. А был нормальный мужик. Я таким же стать не хочу.

— Ну так подумай, что ты хочешь. И что кто-то, кроме тебя, тоже может что-то хотеть. А не просто пользоваться для своих нужд. — Все те жестокие слова, что наговорил Малюта Яхонтов в ботсаду, всплыли в памяти, подстёгивая и без того растревоженную душу. — Если тебе пьянки-гулянки дороже…

— Много хочешь. — Адам пролил очередную порцию коньяка мимо стакана, испачкав скатерть, выругался и отхлебнул из горла. — Я — взрослый мальчик, меня не перепахать под себя, придётся брать такого!

— То есть меняться ты не хочешь?

У Наташи не осталось сил. Хотелось, чтобы всё это закончилось, но произносить что-то сильное она боялась. Уже прокляла один раз.

— Эля в своё время хотела меня поменять со всей этой эзотерической чепухой. Но ни к чему хорошему это не привело. Эля умерла. Так что менять меня не надо! Сам разберусь. — Щёки Адама с крохотными порезами после утреннего бритья — у Наташи дрожали руки — зарумянились от выпитого коньяка.

— Тогда оцени с высоты своего жизненного опыта, нужны мы тебе или нет! — выпалила Наташа, стараясь держаться. — Ну!

— Прекрати! — Адам сжал бутылку так, что пальцы побелели. — Прекрати нести чушь! Ты слишком много на себя берёшь.

— А ты — слишком мало. Трус. Самого себя боишься. — Наташа отвернулась, быстро заглянула за посохом в ванную и вышла прочь из квартиры.

Она не помнила, как захлопнула дверь, и что ещё ей кричал вслед Адам. Голова гудела, слёзы градом покатились по щекам. Наташа завыла в голос, опустившись без сил на коврик у квартиры Громовой.

Послышался топот, распахнулась входная дверь. Наташа, уже провалившаяся в полубред, испугалась и безотчётно сунула руку за пазуху, но вместо голубой травы и посоха наткнулась на подаренный Дороховым нож с золотой сердцевиной. Надо бы вернуть, а то не пригодился…

Наташа вдруг вспомнила, что подарок-нож — к разладу. Губернатор как в воду глядел, даром что сын прорицательницы. Наташа подняла на выбежавших к ней маму и Инессу взгляд и всхлипнула:

— Я хочу домой.

Глава 67. Родная кровь

— Надо было Адама Евгеньевича убить, — произнёс Илья, беззастеничиво наливая себе «мартини». — Мне Евгений Николаевич разрешил.

Рита укоризненно поглядела на Илью. Тот криво усмехнулся в полутьме. Отсветы новогодней гирлянды — Ева попросила её повесить — ложились на его широкое скуластое лицо, делая парня похожим на менгира, охраняющего курган.

Обернувшись, Рита встретилась взглядом с заплаканной Наташей. Когда голодная как волк Рита вернулась домой вечером в понедельник, приведя из садика собравшую по дороге все детские площадки Еву, то Наташа уже была там. Инесса и Ольга отпаивали её чаем, а Наташа лишь плакала. И потом рассказала о случившемся только матери.

Рита ничего не слышала из их внутрисемейного разговора про обвинения Адама, его нежелание принимать ведовскую суть жены и чёрную неблагодарность. Но становилось неловко, когда старавшаяся занимать как можно меньше места Наташа попадалась на глаза. Обычно к Рите шли за утешением, она умела успокаивать. Но Наташа ничего не просила, переживала всё в себе после разговора с матерью, и это оказалось страшно.

Хуже было только когда пару раз приходил Адам. Выпивший, с перегаром, он хотел поговорить с Наташей. Первый раз она не пожелала его видеть, второй — вышла. Обвинения в ведовстве с одной стороны и в эгоизме с другой разносились на весь подъезд. В итоге Рите пришлось попросить Адама уйти. Потом, уже ночью, Наташа сама спускалась к Адаму, но незапертая квартира оказалась пустой. В следующий раз они увидели про него пост в новостном паблике Балясны. Пьяный Адам въехал верхом на цирковой лошади в ресторан «Атаман», разбив стеклянные двери и наведя суету.

После любительских роликов едва державшегося на спине очумелой лошади Адама, Женя заявил, что с него хватит. В среду он на работу не пойдёт — возьмёт отгул. Рита тоже не будет работать, а Еву не отправят в садик. Просто устроят тихую домашнюю вечеринку. Надо же как-то развлекать гостей.

Они затарились едой, лимонадом и выпивкой, купили для Евы в Маке «ХэппиМил» и гору яиц-«киндеров». Довольная дочка отправилась расставлять игрушки-сюрпризы по полкам, а потом Рита усадила её мастерить из папье-маше и фольги диско-шар. Ева утащила с собой Ярославиных тёсов Анчак и Ману, Рита же отправилась за импровизированную кухонную стойку мини-бара угощать гостей.

Глядя на полную квартиру народа, Рита вспомнила бесшабашную молодость, когда у неё в Невгороде была настоящая «блатхата». Там перекантовывались, пили, любили и спали вдесятером на полу друзья и знакомые. Те, кто был тогда близок. Сейчас половина разъехалась, остальные просто пропали. От далёкого прошлого остались Алтана Хопкогир, занимающаяся холодными раскопками в Якутии, Генрих, Дима, создавший новую семью, Ярослава и Женя. Не так уж и мало, если вдуматься.

Рита наколола льда, отпила виски с колой и снова посмотрела на гостей. Наташа забилась в угол дивана и не притронулась к тарелке с мясом по-тайски. Она снова плакала, пряча покрасневшие глаза.

Инесса спала в комнате Риты и Жени: Ева её в конец умотала. Младшая Каргина даже не знала, что из Карасукска на мрачном когтистом духе с янтарными глазами прилетела Ярослава. Которая попросила у Риты занять на часок ванную и теперь оттуда доносится шум воды. Некстати напомнив о Диме, но за Ярославу Рита была спокойна. Илья же не отходил от духа, звавшегося Гур-Бабой. Только сходил за «Мартини» и коротко поделился, что дух — его порабощённый Яхонтовым отец.

Женя беседовал с Ольгой Нехлюдовой о вероятности воскрешения мамонтов с помощью выделенной из клеток замёрзших туш ДНК. Муж то и дело поглядывал на входную дверь. Он кого-то пригласил, но только загадочно играл бровями на все вопросы, кого ждёт.

— Мы пока не на том уровне генной инженерии, чтобы вмонтировать в ДНК слона кусочки мамонтовского материала, — произнёс Женя. — Конечно, под эту тему дают большие гранты, но я думаю, что в ближайшие лет двадцать ни о каком возрождении мамонта говорить не приходится. Пока мамонту некуда возвращаться.

— Вы ещё увидите мамонтёнка, — заверила его со спокойной, но тёплой улыбкой Ольга. — Евгений Николаевич, вы кого-то ждёте? — Женя снова отвлёкся на входную дверь.

— Да, — кивнул он. — Уже должен быть…

В этот миг со стороны балкона дохнуло жаром. На мгновение у Риты сердце ушло в пятки, что по их души явился Яхонтов, и голубая трава не помогла. В глазах уже начало темнеть, но тут лазурная воронка портала рассыпала золотистые искры, и в гостиную вышел губернатор Дорохов.

— Здравствуйте, — сдержанно поприветствовал он повернувшихся к нему. Замкнул портал и оставил за собой присыпанные золотом тени.

Одет Дорохов был по-домашнему, но стильно. Простой молочного цвета пуловер, чёрные брюки и сафьяновые туфли на босую ногу. Обувь ему явно подарил Яхонтов: Рита видела у Малюты Златовича похожую. В руках Дорохов держал тёмную бутылку гранатового сока, в бумажной упаковке прятался рахат-лукум, выглядевший прямиком с восточного базара. Рита бы не удивилась, узнай, что Дорохов успел туда смотаться.

Она никогда раньше не замечала за губернатором дружелюбия. Он бывал сдержанным до бесчувственности, порой злым, как чёрт, но сейчас от него веяло спокойствием. Дорохов протянул Рите гостинцы и подал покрытую шрамами руку Жене.

— Я ждал вас через дверь, — с усмешкой попенял Дорохову Женя.

— Дела, — коротко отозвался губернатор. — Не успел добраться ногами. Помогал Малу чинить повреждённый взрывом забор. Сказал, что конкуренты по «ГосПару». Хорошая граната, проверенная. У нас такие на Востоке в части были.

— Покарябало хоромы, — кивнул Женя. — Уж извините.

— Не делайте так больше, — посоветовал Дорохов. — А то ведь Мал вас убьёт. И работать с райской птицей станет проблематично. Другого советника по науке я вряд ли найду. И Маргарите Алексеевне грустно будет.

Муж разговаривал с Дороховым, а Рита неуютно поёжилась. Губернатор был прав. Яхонтов мог расправиться с ними, а как жить райской птицей в срединном мире Рита не знала. При мысли, что Ева могла остаться сиротой, Рита поторопилась заглянуть в комнату дочки. Ева спала, свернувшись калачиком на мягком ковре, укрытая Ритиной вязаной кофтой. Улыбающиеся тёсы Ярославы доделывали диско-шар.

Когда Рита вернулась в гостиную, то с удивлением обнаружила, что Наташа вышла из своего угла. Выглядела она неважно, но всё же подошла к Дорохову, расположившемуся с Женей у бара, и протянула губернатору подаренный нож.

— Возьбите, Павел Кодстадтидович. — Наташа шмыгнула носом. От слёз она казалась простуженной. — Мне он не бдигодился, а нож бдидадлежит вашему роду. — И добавила так, что у Риты сжалось сердце: — Пожалуйста, сделайте так, чтобы Адама выпустили из обезьянника! И чтобы дело не заводили…

— Хорошо, Наталья. — Дорохов принял у неё нож и внимательно вгляделся в бледное лицо Нехлюдовой. — Пейте сок, вам нужны витамины. И гемоглобин у вас низковат, сходите на Сухарку.

Наташа кивнула и вернулась на диван. Рита заметила, что она всё же принялась есть мясо. А Дорохов сказал:

— Так что с голубой травой? Очень любопытно.

— Она правда режется золотым ножом, — ответила Рита. — Я видела прошлое. У Лагоды Мертвовод — средней дочери Дараха — был бастрад от Светозара, её двоюродного брата. Его потомок — Евгений Николаевич.

— Да, я родственник губернатора, — картинно надулся от важности Женя. — Мне уже можно не ходить на работу? Откуда у Дараха такие мощные девайсы? Он же некромант, к жизнь-траве, по идее, никакого отношения не имеет.

— Я изучил записи своей бабушки, — ответил Дорохов. — И выяснил из обрывков старых преданий, что матерью Дараха и Дарии была трёхрукая заклинательница мертвецов Авани с Юго-Востока. При путешествии в нижний мир Авани выковала три золотых ножа — по числу рук, чтобы срезать голубую траву. Такое мощное чародейство для этого требовалось. Жизнь-траву растили и охраняли духи природы. Не доставалась она никому, они не раскрывали место её произрастания. После разлада Неба и Земли стали наступать ледники, холодало, и голубая трава вымерзла. А после поражения подий знания о ней и вовсе были утрачены вместе с популяцией в горах Алтын-тобрак. Последние живые ростки достались Гурдеве Мертвовод — супруге князя-ворона Горислава. Как вы помните, куда идти, ей рассказала Тайга. Таким образом, я — потомок старшей дочери Дараха — Павы, вы, Евгений Николаевич, — средней Лагоды, а от младшей Гурдевы пошли стрибожьи рода — Бабогуровы и Малахитовы. Два ножа остались у Павы и хранились до наших дней в моей семье. А вот куда за сотни лет подевался нож Гурдевы, неизвестно. У Всеслава Бабогурова, насколько мне известно, его уже не было.

Рита плеснула себе вермута и выпила. Только в воскресенье она летала в облике Сирин и отвела беду с помощью голубой травы. А вечером во вторник взяла отгул на среду, потому что просто так работу не пропустишь. Потустороннее упорно вытеснялось повседневным, обычным. И Рита не могла сказать, что ей это неприятно. Это в детстве хорошо мечтать, что попадёшь в Нарнию. Во взрослом состоянии ценишь стабильность. А быть может, у неё было слишком много полей, разбавляющих рутину.

Рита умела находить простое волшебство везде. И самым главным чародейством для неё была песня. Вот и сейчас, когда ночь окончательно накрыла Балясну, но ещё оставалось законное время пошуметь, Рита расчехлила гитару. Коснулась красной ленты на грифе и с тихой радостью услышала, как гости зашушукались и притихли. Не оборачиваясь, Рита улыбнулась, села на пол и заиграла.

— Я обещаю вернуться — никогда, никогда. — Тихие, спокойные, с короткими переливами, точно мелкий ручей бежал по камням, ноты разнеслись по гостиной первым листопадом.

— Когда короткая осень горит небесным бледным огнём,

когда от холода жмутся друг к другу в ночи поезда,

и коль случится проснуться, мы никогда не уснём.

Она видела отражения лиц собравшихся в балконном стекле. С каждым спетым словом напряжение уходило. Даже Дорохов облокотился на стойку и неотрывно глядел в окно.

— Так дай мне воздух — и я стану тебе крылом.

Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу.

Твоё время течёт за мной, как расплавленное стекло,

мои сны о тебе далеко остались внизу.

Наташа зарыдала в голос. Не обращая ни на кого внимания, она уткнулась лицом в ладони, всхлипывая. И никто не осмелился её успокоить, так болезненно и тяжело было её горе.

— Не осенняя дремота над чеканным переплетом —

то за нами сны приходят, сны выходят на охоту,

для медведя, для разлуки есть у них тугие луки,

и гарпун для белой ночи и белого кита.

Илья с Гур-Бабой стояли особняком. Парень не знал, куда деть руки. Обрезанные волосы обрамляли его лицо рваным облаком. Рита не могла ответить на его чувства. Она полюбила Илью как сына. Но не как мужчину.

— И перед тем, как очнуться, я обещаю вернуться.[102]

Они все возвращались. Иногда стоило вернуться назад, осознав ошибки, и начать всё с начала. Рита своим шансом воспользовалась и была благодарна за него Судьбе.

* * *

Ярослава уже давно вышла из ванной, распустив по плечам мокрые чёрные волосы. Хорошая охотница, как и все шорцы, она затерялась в тенях ночи, Айвазова и Дорохова.

Рита играла, вогнав слушателей в медитативный транс глубже любого шаманского. Поэтому Ярослава поспешила укрыться на балконе, куда не проникал голос Сирин. Стоило подумать над тем, что она подслушала из рассказа некроманта.

Значит, золотые ножи — древний артефакт, сотворённый трёхрукой шаманкой. Ярослава сразу вспомнила старую полузабытую легенду, которую рассказывал в городе шаманов алагумни Катанэй. Про могучего шамана, у которого было три руки и крыло из-за плеча, а от его дыхания разгорались свечи. У Шклярского даже была одноимённая песня — «У шамана три руки». Предания дошли в искажённом виде до нынешнего времени. Что ж, измельчали потомки трёхрукой шаманки. Прости, Авани, мы всё просрали.

Насчёт ножа Риты Ярослава уже и сама догадалась, что он достался ей случайно. Ярославе удалось подглядеть на мережке, как молодой Дорохов в песчанке[103] зачаровывал нож, чтобы замаскировать его под табельный. И как потом получил звездюли от отца — тоже. После стольких копаний в Генрихе и Яхонтове Ярослава уже не удивлялась, когда другие раскалывались перед ней, как орехи. Значит, она была на черном пути.

Оперевшись спиной о стену, Ярослава закурила, глядя на ночную Балясну. Прохлада кусала разгорячённую ванной кожу. Тихонько переговаривались ведуньи, ярился Яхонтов. Прикрыв глаза, Ярослава затянулась. И почти не удивилась, когда за тихим хлопком двери последовало:

— Поделитесь, пожалуйста.

— Чтобы нэ стрэлять сигарэты, работать надо, — усмехнулась она и протянула пачку «Примы» Айвазову.

— Я хотел убить Адама Евгеньевича, — произнёс, чиркнув зажигалкой, Айвазов. — Меня никто не поддержал. А Маргарита Алексеевна запретила. Теперь смотрю на Наташу и жалею.

— Мёртвый Адам нэ сможэт покаяться и искупить вину. И с каких это пор тэбэ эсть дэло до других?

Ярослава внимательно посмотрела на Айвазова. Они возвращались на Всеславе, и вообще сын провёл с отцом много времени. Не рассказал ли Гур-Баба о том, что Ярослава — его сестра?

— Я отомщу всем тем, кто погубил моих родителей, — отозвался Айвазов. — И не дам Яхонтову разграбить ещё и Качурку.

— Ты понимаэшь, какиэ будут послэдствия у того, что ты нэ справился с заданиэм Эрлика?

Ярослава в тот день старалась не думать о случившемся, по дороге в Балясну — тоже. Но слова Эрлика про «список пидорасов» и понимание, что чёрная косточка с договором на право рождения чернобогом осталась у Яхонтова, заставляли стыть кровь в жилах. И молить Ульгена, чтобы Сева поскорей научил молодого Берзарина уму-разуму.

— Я разберусь, — коротко ответил Айвазов, бросая бычок вниз. Красный огонёк мигнул и пропал. — Никого больше никогда не втяну. Я — взрослый мужчина. И это — мой давний долг из прошлой жизни. Что там Харыысхан натворил — неважно. Но однажды я всё узнаю. Я ведь уже в июле понял, что связан с этим мёртвым чёрным шаманом. — Айвазов посмотрел Ярославе в глаза. — Когда мы с Инкой за грибами ходили, я писанулся и на сосну к гробу полез. Открыл его, а оттуда прямо мне в морду поднялось облако то ли сажи, то ли праха. Маргарита Алексеевна сказала, что я испачкался. Я побежал мыться. И увидел в ручье своё отражение в обрядовом костюме якутского шамана. Зря я вам тогда не сказал, — повинился он.

— Ничэго бы нэ измэнилось.

На мгновение Ярослава хотела сказать Илье, что она — его тётка. Но холод в груди подсказал, что брататься с чернобогом — не лучшая затея. Да к тому же рядом бродит Яхонтов. И в случае чего пострадает Инесса.

— Да, — согласился Айвазов. — Спасибо за сигарету. Я пойду к отцу. — Пацан опустил взгляд. — Он должен будет вернуться к Яхонтову, но мы можем ещё немного побыть вместе. Отец мало что помнит. Но пока я с ним.

Айвазов ушёл, оставив Ярославу с ночью и кручиной. Она не знала, верно ли поступила, что опять промолчала. Вздохнула и снова закурила.

Всеслав ничего не сказал про родство. И Ярослава собиралась вернуть отцовский нож. А ещё предстояло возвращаться в Карасукск, где ждали земля, Айу и студенты, о которых она совсем забыла.

Ярослава надеялась, что её ещё не уволили за внезапный отпуск без содержания. А ещё душа болела о Наташе. В одиночку ведунья Низкого кряжа не справится с бедами. Но Ярослава ей поможет. И Айвазова без присмотра не оставит. Всё-таки родная кровь. Хоть и не знает об этом.

Часть III. Лента в волосах

Глава 68. Шабаш в Балясне

Январь, 2022 год, Карасукск

— А мы Малюту завалили! — Бледный, штопанный-перештопанный, но довольный Сева Тиронов позвонил Ярославе в первые дни нового года. — Тока никому, а то официально это несчастный случай на трене. Трое на одного. Ведь всем по барабану, что у Малюты шесть сил было.

Она знала. Смотрела вместо «Иронии судьбы» колдосеть, пропустив все праздничные передачи. В этот Новый год у неё было особенное шоу: жуткая, отчаянная в своей обречённости Битва Ветров молодого Берзарина и Малюты Яхонтова.

Они сошлись в Заглядово у слияния Вольхи и Темноводной. Во дворе загородного коттеджа Яхонтова расположились двенадцать костров по числу ведуний Балясны. Вещих привязали к шестам и готовились сжечь. Но прилетевший вихрем Берзарин привёл спецназ даждей и свою родню — дзергинских орлов-ветрогонов.

Ярослава смотрела, как взмыл в небо Яхонтов, а следом обернулся ветром Берзарин. Храбрый бесшабашный парень с сорочьими глазами и копной иссиня-чёрных волос уходил от Яхонтова скользящим потоком, изматывал. Саша Яхонтова обманула отца: притворилась, что встала на его сторону, а потом обратилась против него.

И Сева. Стрый Невгорода собрал волю в кулак и пошёл на смерть, отведя на себя внимание Вия. Нырнул вихрем внутрь гигантского смерча Яхонтова, поразил «глаз» бури. Отвлекал Вия на себя, тянул время, пока Берзарин набирал огромную скорость.

Ярослава поняла, что парень хочет сделать. Хоть она и не летала, но в сторминге соображала. Развить такую скорость, чтобы намотать, точно на венчики миксера, смерч Вия. Дерзко и самоубийственно. Страшно.

Саша улетела ввысь, откуда её бессознательную сбросил Сева. Чтобы спасти. Её подхватил один из дзергинских орлов. А следом Берзарин с чудовищной быстротой влетел в смерч Яхонтова, разорвав надвое.

Глядя на распадающийся смерч, клочки закрученного рассыпающегося ветра, который сливался с облаками, Ярослава чувствовала странное спокойствие. В памяти всплыли её собственные слова:

— Пойдут клочки по закоулочкам!

А потом с неба полилась кровь. Хлынула алым дождём, смешанным со снегом. Лёд окрасился рудой, кровавое пятнище размером с курган расползлось по заливу, стекая в полыньи, растворяясь в воде.

Сердце сжалось. Ярослава быстро остановила кадр — благо, в колдосети всё записывалось, чтобы пересмотреть потом острые моменты или использовать как доказательства. Сева был в центре Яхонтовского смерча. Берзарин что, развеял и Севу тоже?

Прикрыв глаза, Ярослава откинулась на пол, утопая в ворсе любимого ковра. Мигала гирлянда, стояла глубокая ночь. Инесса умотала с одногруппниками к кому-то на хату, поэтому в Новый год Ярослава была одна. Впрочем, ничего нового. Айу в коме, Сева сгинул или серьёзно ранен, Генрих — женат. Не то чтобы обидно, но порой хотелось семейного тепла. А ведь сама ничего не сказала Айвазову… Ярослава поднялась, плеснула себе вина и медленно выпила, смакуя привкус сухофруктов.

Малюта Яхонтов умер. Распался, ушёл в никуда. Женя Лащенко говорил, что род отрёкся от Вия. А Гамаюну стоило верить. Больше нет загребущих Яхонтовских лап, никто не сунется восстанавливать ГЭС: после ухода Эрлика и разрушения агрегата район признали сейсмически нестабильным и отозвали тендер на достройку гидростанции.

«Яхонтартель» тоже загибалась: после того, как прииск «Золотая игла» провалился под землю вместе с заброшенной деревней Кедровкой, золотоносные жилы ушли куда-то вглубь материнки, и прибывшие на место после МЧСников геологи ничего не нашли. Эрлик забрал с собой всё золото Алтын-тобрак. То, что ему обещали пятьдесят тысяч лет назад. Не Полководец Отвага, так Малюта Яхонтов заплатил по счёту.

Вий Балясны мёртв. Всеслав будет свободен. Айвазову не понадобилось лезть на рожон. Хотя Яхонтовских шестёрок-скоморохов он точно убил. Ярослава видела новость о смерти известных культурных деятелей столицы. Тех, кто участвовал в казни Всеслава и Ачи Айваседа. Скоморохи получили то, что им причиталось — смерть от руки чёрного шамана. И Всеслав теперь свободен. Айвазов отомстил за отца. Ярослава помнила, как Гур-Баба, улетая, вернул ей золотой нож, пока никто не видел. И правильно. Нечего другим знать, что Ярослава и Бабогуровы одной крови. И так уже Яхонтов в курсе. Был.

Яхонтов… Берзарин-то молодец, не промах. Но…

Что-то во всём этом было неправильно. Да, Сева отвлекал Яхонтова. Но Вий, пусть и отмороженный психопат, оставался отличным колдуном и прекрасным спортсменом. Не мог Берзарин, как бы самородком ни был, вот так его победить. Да ещё и руку зачем-то выставил, точно Супермен какой-то.

Ярослава провела ладонью над зеркалом, включая запись. Отмотала на момент, когда Берзарин влетел в смерч. Приблизила и замедлила. Вот.

В кулаке парень сжимал ком земли. Наверняка Аграфена Столетова присоветовала. Логично и до айнов просто: земля против неба, против прихвостня Макоши, твердь против Судьбы. Но… Опять же глупо полагаться на ком земли. Пусть и с памятного места, с благословлением покойной ведуньи Грибовской… Ярослава приблизила кадр на максимум, и мороз прошёлся по её спине когтями росомахи.

В тот миг, когда ветер Берзарина вклинился в Яхонтовских смерч, с зажатого в кулаке кома земли сорвалось маленькое чёрное облако. Крутанулось, будто озираясь, и ринулось в потоки Яхонтова. А в следующий миг Вия развеяло.

Осторожно убрав руку от зеркала, Ярослава нашарила бутылку и выхлебала вино из горла. Закашлялась.

Совершилось. Всё сбылось, не правда ли, Малюта Златович?[104] Развеян другим стрибогом Балясны, да так, что клочки пошли по закоулочкам. И стала ему земля смертью, а не пухом.

Ярослава усмехнулась. Наташа тоже внесла свою лепту. Её проклятие стало второй составляющей Яхонтовской смерти. Сильная она шаманка. Скорая на гнев, яростная. Но несчастливая. Как и все ведуньи. Ну ничего, скоро у неё появится наследница. И всё лишнее отойдёт на второй план.

Ярослава помнила, как родила Инессу — точно за хлебом сходила. Быстро, не больно, не порвалась, молока — вдоволь: Ярослава в роддоме ночевала у раковины. Так бы рожать и рожать. Но дочери Ярославе хватило с лихвой. А у Наташи ещё и сын караваном пойдёт.

Наследник Малахитовых. Ярослава закурила. Ещё один воскресший род. Который надо как-то представить колдовскому шабашу страны, а дальше — Верховному. Это у шаманов всё решалось едва ли не на уровне родоплеменного строя. У небесных же колдунов была целая административная система, работавшая как обычно. И шестерёнки время от времени затягивали туда Ярославу.

Решение пришло само вместе с письмом Михаила Ильича Памятова. Старый семаргл от лица Валерия Берзарина приглашал хозяйку земли Ярославу Ростиславовну Каргину на шабаш в честь вступления в должность нового Вия Балясны. А следом приглашение пришло Наташе. Памятов помнил, кто ходил за голубой травой.

Январь, 2022 год, Балясна

В ночь на Старый Новый год особняк графьёв Берзариных в Гиблово полнился народом. Еловые ветки, присыпанные нетающим снегом, оплетали колонны в античном стиле, вились по перилам лестниц и веранд. Огоньки светились под потолком, озаряли мягким светом отреставрированные стены. С портретов в позолоченных рамках на гостей сурово взирали Берзарины. Все точно Двое-из-ларца — высокие, стройные, черноволосые и светлоглазые, точно сороки. Хищные, заострённые лица навевали мысли о гончих псах. Те же собаки рассыпались созвездиями по небу, заглядывали в высокие витражные окна.

Просторную залу занимали шведские столы, духи разносили напитки. Ярослава подхватила с подноса бокал шампанского и выцепила яблочный сок для Наташи.

Не будучи любительницей пафосных светских вечеринок, Ярослава умела на них одеваться. Вот и сейчас вместо привычных рабочих костюмов и кам кеби на ней ловило свет огоньков синее платье. Спина оставалась открытой узким клином, такой же уходил через лиф к талии. Маленькая грудь скрывалась под атласом, убранные наверх чёрные волосы усеивали капли подвесок и синие перья. Туфли на шпильке, выгулянные только раз, прошлой весной, когда Ярослава стала «карасучкой года», удобно сидели на ногах.

— Роскошно выглядите, Ярослава Ростиславовна, — улыбнулась Наташа. Она сидела на диванчике и пила сок.

Ярослава старалась не оставлять уже очень круглую ведунью Низкого кряжа одну. Но Ярославу постоянно звали, и сейчас она, наконец, удрала от Вия Переярска Вовки Корундина, заливавшегося соловьём про то, как он во время тренировки на Алтае едва не помер от голода, но был спасён рыжей красавицей. Следом Ярослава наткнулась на Алтану Хопкогир, ставшую старшей дьахтар Якутии.

— Хорошо сэбя чувствуэшь? — Ярослава испытующе поглядела на Наташу.

— Меня пинают, — отозвалась Наташа. — И хочется в туалет.

В светло-сером платье-ампир, с завитыми и собранными на одну сторону светло-русыми волосами, Наташа выглядела очень красиво и спокойно. Складки ткани ниспадали по выступающему, уже внушительному животу, разменявшему седьмой месяц. Наташа то и дело рассеянно его гладила. Тогда взгляд её малахитовых глаз становился особенно нежным и ярким.

А в ухе Наташи тускло поблёскивало крупное медное крыло с неогранённым малахитом. Для не знающих род карасукских ветрогонов — просто занятное украшение, а для посвящённых — знак. Таких, как Памятов. Он разговаривал с Берзариным, и пока Ярослава до него не добралась.

Ярослава внимательно поглядела на Валерия Берзарина. Пожалуй, несмотря на молодость, только такой отбитый на всю голову и мог стать новым Вием Балясны. Всё же пряжка главы Балясны — фактически бразды правления всем колдовским народом страны. Тем более, что Берзарин, по слухам, собирался рассказать про некие «чудачества относительно деторождения». Неужели небесные колдуны доросли до знаний о истинных-наречённых?

— Добрый вечер, я диспетчер!

Громкий возглас заставил Ярославу улыбнуться: на шабаш явился Сева. Стрый Невгорода был при параде: отглаженный серый костюм-двойка, белоснежная рубашка, галстук. Разве что хромал чуть-чуть. Больше ничто не напоминало пережитую им Битву Ветров. За собой Сева вкатил по воздуху в банкетную залу внушительный чемодан. Внутри оказались бутылки с плавающими тушками змей и жаб.

— Не хотите секс на вечер? — задорно воскликнул Сева. Непостижимым образом он нашёл взглядом среди подтянувшейся толпы Ярославу и залихватски улыбнулся ей.

— О-хо-хо! — загудел шабаш. — Сева, настойка с гадюками? Ты смерти нашей хочешь?

— Я вам живую воду принёс, а вы, — зацокал Сева.

— Ну раз принёс — наливай!

— Всем по стописят! — провозгласил Сева. — Ну и Вию… Тоже. Вию грех за себя не выпить! Так, попрошу внимания, честная компания. Первый тост — за главу города. Валерий Николаевич, пьём за вас и только за вас.

— Ура-а-а, за Вия! — заголосили гости как один.

Бахнули один раз, после незаметного перерывчика — второй. Все заложили за воротник очень быстро. По-честному, из колдунов никто не скорбел по старому Вию. Но и нового вот так с ходу принимать не спешили. Особенно когда после пьяных поцелуев с Севой, Берзарин поднялся, пошатываясь, и провозгласил:

— А сейчас я вам расскажу, откуда берутся дети!

Захмелевшая Ярослава подобралась. Сообщать такие вещи — не шутки. Так же, как шатать многовековые устои. Или ломать ГЭС. Рядом затаила дыхание Наташа. Ведь это касалось и её. Зал же грянул хохотом, а Сева, сидя на почётном месте рядом с Вием, постучал ножиком по бутылке.

— Послушаем, послушаем, очень интересно, Валерий Николаевич!

— А дети, уважаемые собравшиеся, берутся от неба и луны! — заговорил приободрившийся Вий. — То есть, от Неба и Земли. Да. Так вот, в давние времена Небо и Земля были неразлучны… — И Берзарин, как на духу, выложил собравшимся легенду о проклятии Макоши.

— Опять эти старые, всплывшие, как… сами знаете что, сказки! — С места поднялся собранный, намарафеченный скоморох — известный продюсер Мирон Фатов. Старший брат жены Яхонтова, убитой по осени мужем. — Где доказательства, дорогие колдуны?

Ярослава ждала от Фатова выпада. Он довольно громко сетовал, что: «пригласили на шабаш кого ни попадя». В тот момент, когда Ярослава проходила к столу за закусками.

При этом Фатов пожирал её взглядом болотно-зелёных глаз. Ульген ему судья. К шепоткам Ярослава привыкла. Гораздо хуже, если Фатов заведёт речь о неслыханной дерзости и революции. Спровоцирует несогласных, готовых бороться за традиции. И прольётся кровь не только перворожениц. Тогда Ярославе придётся его проклясть.

— Вий Балясны — живое доказательство. Вий Цухрави — живое доказательство. Чего тебе ещё доказывать, Мирошка? — приструнил Фатова Сева. — Ты сам в пятом колене от Рукодайных получился.

— И нашу пращурку сожгли за блуд с сыном колдуна, — вступила в спор ведунья Рукодайная.

И тут встал, покачиваясь, Памятов. Накатив для храбрости, Михаил Ильич рассказал о своих трёх дочках, рождённых от наречённой.

Фатов и другие скоморохи возмущённо накинулись на семаргла с обвинениями, что он спрятал или потерял сына, оттого и несёт чушь про наречённые пары.

Ярослава уже была готова бить морды, как вдруг с места вскочил высокий красивый дзергин — дядька нового Вия. Его вдохновлённая речь снизила градус страстей и укротила поднимавшую голову ярость.

А после песни, исполненной горными дзергинскими орлами, когда всех более-менее отпустило, взял слово Сева. Чуть побледневший, но счастливый, он объявил о том, что у него есть сын-хорз и внучка — Анастасия Столетова. В молодую ведунью вперились недобрыми взглядами, но она выдержала. А Берзарин, объявив её своей невестой, произнёс:

— У каждого из вас есть пара! Вы обязаны искать её. Схема работает, и глупо отрицать её. Природа не заинтересована в том, чтобы терять женщин таким ужасным образом, просто вам стоит быть чуточку более ответственными в выборе партнеров. И я вам в этом помогу. — Вий поднялся с места. — Клянусь честью рода, если я, Вий Балясны, узнаю, что где-то в городе, — Берзарин шибанул кулаком по столу и зазвучал угрожающе, — в стране. Произойдёт случай смерти девушки от рождения колдовского первенца, глава этого рода будет иметь разбирательство со мной. Лично. И поздравьте нас. Мы с Настей ждём ребёнка.

— Какой смелый парень! — произнесла Наташа, когда Берзарин начал раздачу слонов — посохов ведуний Балясны, отнятых Яхонтовым. Видеть, как сияют, точно самоцветы, глаза ведуний, было радостно и тепло. Наконец всё вернётся на круги своя. Станет так, как и должно быть. — Не побоялся вот так при всех сказать правду. Как его не растерзали?

— Эсть тэ, кто думаэт, как он, — отозвалась Ярослава. — Нэмало. За Уралом особэнно. Твой дэд был таким. Твой сын — будэт. Просто нэ получится. Но начало положэно.

— Если колдуньи перестанут погибать, это будет прекрасно. Но истинность не гарантирует любви. — По округлившемуся лицу Наташи пробежала тень. — Того, что наречённые будут вместе.

Она разом сникла, а Ярослава даже растерялась. Казалось, что своё Наташа отплакала, но на деле на неё нет-нет, да накатывала тоска. А ведь четыре месяца прошло, как они с Адамом расстались.

Положение спас вынырнувший из толпы Памятов. В подпитии, но держался, как и подобает историку. Угостив Ярославу шампанским, а Наташу — соком, Михаил Ильич произнёс:

— Как хорошо сказал наш Валера. Герой. — В светлых от старости глазах семаргла промелькнуло напряжение. — Главное чтобы Верховный Шабаш положительно или хотя бы нейтрально воспринял эту весть. А колдуны поймут. Ведуньи — тоже. А шаманы, Ярослава, всегда знали. Балясна ведь тоже не сразу строилась.

— И слэзам нэ вэрит, — кивнула Ярослава. Вот он, момент. — Узнаётэ, Михаил Ильич?

Она тронула Наташу за плечо и мягко развернула открытым ухом с серьгой-крылом к Памятову. Мгновение Михаил Ильич соображал, а затем, посветлев, воскликнул:

— Какая радость! Позволите? — Он осторожно обнял смутившуюся Наташу за плечи. — Какая радость, — уже спокойнее повторил Памятов. — Ярослава мне рассказывала, как вы приняли силу Низкого кряжа, Наталья. Жаль, что голубую траву вы так и не нашли, было бы крайне любопытно взглянуть на такое, не побоюсь этого слова, реликтовое растение. Но да Семаргл с ней! — Михаил Ильич вдохновлённо улыбнулся. — Осмелюсь спросить, вы уже носите наследницу Нехлюдовых?

— Обоих родов, — тихо отозвалась Наташа, погладив чуть двинувшийся живот.

— Небывалые вещи творятся! — Памятов растроганно вытер слезу с морщинистой щеки. — Но где же ваш истинный-наречённый? Ярослава говорила, что Белая вода подсобила вам в снятии нечаянного проклятия.

— Он — дичок, — коротко ответила Наташа. — Михаил Ильич, давайте не будем об этом говорить.

— Прошу прощения, Наталья. — Теперь смутился уже Памятов. — Так вот, о вашем втором роде — Малахитовых. После смерти Ефима Малахитова род считается угасшим. В животном мире требуется семьдесят лет, чтобы вид никто не видел, тогда его признают вымершим. У нас же всё проще и одновременно сложней. Берзарины сгинули сто пятьдесят лет назад. Но Валерия Николаевича сразу опознали по перстню. Другое дело, что признали не сразу. Но с вами сложней. Потому что вы — колдунья во главе рода. Более того, ещё и действующая ведунья. Пока что у нас всего один прецедент такого, чтобы колдунья возглавляла род, который её выбрал. Это — Александра Малютична Яхонтова. Поразительно, как вы в этом схожи. Поговорите с ней. — И Памятов откланялся.

— И где Яхонт… — Наташа не успела договорить. Саша Яхонтова подошла к ней сама и приобняла, положив левую руку с сапфировым перстнем на плечо.

Наташа подобралась, глянула на перстень и испуганно рванулась от Саши. Та же низко рассмеялась и произнесла:

— Не кипяти, сис. Я не папа. — Саша была одета в сшитый под мужской фасон костюм. На её лице желтели сходившие следы новогодних побоев. — Так ты вторая колди виджи. — В узких медовых, совсем как у Яхонтова, глазах мелькнул интерес. — Ничего, если я папина дочь, к роду претензии есть, ты поаскай своих.

— Нет, претензий нет, — выдохнула Наташа. Она заглянула Саше в лицо, задрав голову: Яхонтова была значительно выше. — Скажи, как мне легализоваться Малахитовой? — Наташа коснулась серьги. — Как у тебя получилось стать главой рода? Чтобы тебя признали?

— Никак, — отозвалась Саша. — У тебя есть бумер, это всё признание. Там наверху олды всё за нас порешали.

Обернувшись, Наташа, видимо, переглянулась с дедом. Кивнула. А Саша продолжила:

— А если найдутся крысы, позовёшь род на род, и они перетрут за нас кто кому властелин колец.

— Спасибо, — задумчиво кивнула Наташа, потирая живот. — И за то, что нас не оставила тогда.

— За сестёр и двор стреляю в упор. И поздравляю с двойней. — Глаза Саши задорно блеснули. Подслушала, значит, разговор с Памятовым.

— Спасибо, — оторвалась Наташа. — И тебя.

Саша задумчиво поглядела на Наташу. Ярослава наклонила голову. Судя по мережке, Яхонтова беременна не была. Замужем или хотя бы с парой — тоже. В какие дебри будущего сейчас заглянула Наташа? А Саша тем временем снова заговорила о деле:

— И вообще, сис, если кто на тебя месево покатит, мережкуй мне, я приду дать им пизды. — Саша улыбнулась успевшими зажить губами, ещё раз приобняла Наташу и уже хотела уйти, как вдруг обернулась. Её глаза загорелись Самохваловским зелёным огнём, и Саша выдала: — Не грусти, падра, всё срастётся. И перемелется, и промоется.

Ярослава не стала спрашивать у притихшей, переваривавшей слова Саши Наташи, о чём Яхонтова ей сделала предсказание. И так было понятно, что про Адама. Как ни крути, Наташа грустила о нём. Хоть и давно не показывала этого.

Выпив ещё, Ярослава глянула в окно. Шабаш весь перепился, началось обычное пьяное веселье. Можно и закругляться. Представительство они с Наташей осуществили.

А ещё наврали Памятову насчёт голубой травы. Но это было общим решением: не рассказывать никому, что легендарная голубая трава — пальма. Чтобы никто за ней не ломанулся. Так все целее будут.

Единственное, беспокоившее Ярославу сейчас, это то, что Айвазов пропал с радаров. Быть может, Рите о нём что-то известно?

Глава 69. Чернобог

Это были странные поминки без похорон. С прощанием, но без покойного.

По официальной версии Малюта Яхонтов поехал на снегоходе по вольхскому льду, провалился, и течение его унесло. Рита не представляла, сколько Саше Яхонтовой пришлось заплатить, чтобы с огромного пятна крови, расползшегося по замёрзшему разливу, не взяли образцы на экспертизу.

Новостные паблики полнились истеричным шокирующим контентом. Вышедшие запускать фейерверки первого января знатно охренели, когда обнаружили кровищу. Чтобы спастись от безумия, даже придумали версию, что это так праздновали Новый год гости из Средней Азии, баранов резали. К Яхонтову стучаться соседи побоялись, только вызвали полицию. Те всех успокоили и замяли дело. А тело так и не нашли.

Почтить память Малюты Яхонтова собрались сотрудники «ГосПара», активисты из горожан, экологи, волонтёры, спортсмены. Явилась почти вся администрация города и области во главе с одетым во всё чёрное губернатором Дороховым.

Павел Константинович постоял у мемориала с портретом Яхонтова, перечёркнутым траурной лентой. Возложил белые хризантемы и уступил место Рите, на миг встретившись с ней взглядом. Чуть опустил ресницы. Дорохов всё понимал.

Глядя в упрямые медовые глаза с прищуром, Рита повела плечами. Собравшиеся искренне скорбели по Яхонтову. Для них он был благодетелем, меценатом, обустраивал город, помогал ремонтировать школы, детские сады, НИИ. Вложился в ботсад БГУ, поспособствовал сохранению кадров в смутное время оптимизации. Спонсировал геологоразведку на Качурке, создавал рабочие места.

Да что говорить, сама Рита многим была обязана Яхонтовским грантам. Докторскую она написала по месторождениям адаманта. И Женя на свои холодные раскопки тоже катался на средства «ГосПара». А Ева ходила в построенный им же садик.

На душе скребли кошки. Рита знала, что скрывалось за маской доброго дядюшки. Поработивший пятерых стрибогов, в том числе собственного сына, ветрогон. Псих, подмявший под себя ведуний города. Поэтому легко было отличить в толпе скорбящих колдунов. Те, во главе с продюсером Мироном Фатовым убивались натурально, но с холодом в глазах. Саша Яхонтова стояла особняком, и Рита отлично видела на её широком грубоватом лице желтеющие синяки. Рядом с Сашей маячил дух Владислава Скопидомова, от которого веяло чем-то мрачновато-знакомым, точно Рита уже встречала сына Яхонтова в этой ипостаси. Не Владислав ли был лиловым десятируким монстром, с которым Саша прилетела в ботсад? Скорее всего.

Рита на автомате отошла от мемориала, возложив стандартные красные гвоздики, и с кем-то столкнулась. В нос ударил замаскированный мятой и вишней запах перегара.

Подняв голову, Рита встретилась взглядом с Адамом. Тот коротко сжал её предплечье, точно придерживая, и направился с букетом пёстрых гвоздик к портрету Яхонтова.

Расценив этот жест, как просьбу подождать, Рита мигрировала к накрытому столу, расположенному в соседнем зале Ледового дворца «Северный лёд». Который тоже обновлял Яхонтов.

Рита ела кутью, когда к ней подсел Адам. Выглядел он неважно: симпатичное прежде лицо приобрело землистый оттенок и нездоровую одутловатость. Под глазами собрались мешки, в причёсаных, но отросших волосах прибавилось седины. Да и в целом Адам ссутулился и сник.

— Я тебя с сентября не видела, Адам Евгеньевич, — аккуратно начала Рита. — Ты как в целом-то?

— Ты меня видишь сейчас, Рита Алексеевна, — с горечью отозвался Адам, нервно поглядывая на коньяк. — Сама что скажешь?

— Что ты пьёшь не просыхая. — Раз Адам настроен на самоиронию, с ним можно поговорить без танцев и красивых слов.

— Так было в сентябре. Потом я вернулся на работу. Меня потеряли и едва не уволили. Хотели выговор в трудовую вкатить с двумя горбатыми, но пожалели.

Рита кивнула. Она через Женю знала, что это похлопотал Дорохов. Видимо, воспринял просьбу Наташи вытащить Адама из обезьянника по-своему.

— И что ты теперь делаешь? — Рита налила себе и Адаму сок.

— Подбухиваю вечерами и с пятницы на воскресенье, — усмехнулся Адам. И добавил: — Ты не знаешь… как там… Наташенька? — Он отвернулся.

— Она в Карасукске. Живёт с родителями, работает на кафедре ботаники. В декрет скоро уходит.

Было жаль Адама. И Наташу. Как бы он ни намудил, всё равно любил её. Но так, как было, оставаться просто не могло.

— Она как уволилась, так я больше про неё ничего не знаю, — произнёс Адам. — А позвонить боюсь. И ей, и Николаю Фёдоровичу. Скажет, зачем я ей такой нужен — старый алкоголик. И будет прав.

— Адам Евгенич, ты бы это, завязывал, а. — Рита взяла Адама за руку.

— Надо, — отозвался он, не глядя на неё. — А как?

— Возьми себя в руки.

— Я вытекаю сквозь пальцы.

— Тогда тебе поможет хороший нарколог.

— Это синоним «горбатого только могила исправит»?

— Вовсе нет. Я серьёзно. Ты же любишь Наташу.

— Я не уверен, что она меня тоже. Теперь.

— Не любила бы, не пошла бы за голубой травой. Да, ты повёл себя как конченный мудак. Она тоже закусила удила. — Рита не стала расстраивать Адама и говорить, что в ту ночь Наташа приходила к нему, но его уже не было дома. — Ты приди к ней. Поговорите. Помиритесь — хорошо. Нет, значит, так тому и быть.

— Да значит да, — дёрнул ртом Адам. — От идущего ко дну не убудет, ведь так?[105]

— Вот и оттолкнись ото дна. БГ об этом не пел, но подразумевал. Чёрт! — Взглянув на часы, Рита ругнулась. Она уже опаздывала. Быстро попрощалась с Адамом и полетела к стоящему на забитой парковке «Феату».

В «Иронии судьбы» провожали Павлика, Рита и Женя — Илью. Он прилетал на каникулы в Балясну и теперь собирался домой в Невик.

Рита знала, что Илья убил Яхонтова и тех культурных деятелей из скоморохов. Даже если бы Ярослава не рассказала. Рита чувствовала, что в Илье что-то изменилось. Он успокоился. Отомстил. И собирался летом на Качурку к своей невесте.

Что чувствовать по поводу того, что Илья убивал, Рита не знала. Женя тоже убивал на Востоке, но она не думала об этом. Это другое. Страшное. Как и здесь. Для неё они оставались близкими и дорогими людьми.

— Илья, ты разве не должен принять главенство рода? — поинтересовалась Рита, когда они с Ильёй вышли покурить в отведённую зону аэропорта Домовнуково.

— После того, как Яхонтов сдох, перстень Бабогуровых достался горному орлу — дядьке нового Вия, — ответил Илья. — Он храбро сражался и не зассал перед Яхонтовым. Отец теперь служит ему. А я остался не при роде. — Он выпустил невкусный дым «айкоса».

— Что-то ты везде в колдунстве облажался, — «подбодрил» Илью вышедший к ним Женя. — Смотри, семейную жизнь с карьерой не изгадь.

— Постараюсь, — буркнул Илья. — Лучше скажите мне, как Гамаюн, Евгений Николаевич, куда девалось моих полсилы в декабре? Я чуть не откинулся, хорошо, что портвейн заранее хлебнул.

— А вас теперь двое в срединном мире, — сообщил Женя. — Чернобогов. Был зачат ещё один. Ты Хозяина Смерти очень подставил, он тобой недоволен. Вот и на второго с кем-то договорился. Хвала Небу, это не Яхонтов.

— Его чёрная косточка где-то лежит, — напомнила Рита.

— В любом случае, он унёс эту тайну с собой в могилу, — махнул рукой Женя. — Не знай я, каким пидорасом он был, пожалел бы. Он немало лаб у нас в Институте от сокращений спас.

— Уродом был, уродом сдох, — упрямо произнёс Илья. — У меня в детском доме горшки с логотипом «ГосПара» были. Благотворитель, о сиротах заботился. Я же не благодарен по гроб жизни.

— Меньшей гадостей Гасящему бы наговорил, может, простил бы, — назидательно одёрнул Илью Женя.

— А ты его, когда он Великим Полозом обернулся, вообще Гамаюном заклевал! — вступилась за Илью Рита.

Женя мог измываться над аспирантами. А Илью сильно трогать не надо. Он уже многое понял.

— Заклевал, — кивнул Женя. — Мы с ним там договорились. Это я только недавно вспомнил. Гасящий же не мог нарушить договор с Дороховыми. Вот и пришлось импровизировать.

Объявили посадку на рейс «Балясна — Невгород». Илья спрятал «айкос». Покосился на Женю и, получив утвердительный кивок, обнял Риту. Она обхватила его за плечи и легко поцеловала в щёку. Илья вспыхнул, как маков цвет, но лицо его осталось по-эрски непроницаемым.

— Преподавателям не хами, — напутствовал его Женя, протянув руку. — Я не отмажу.

— Спасибо, — ответил Илья. — Вам обоим. Вы меня приняли. Когда у меня будет дом — приходите.

Илья развернулся и уже хотел идти, как вдруг из-за поворота вынырнула делегация «ГосПара». Они опаздывали на рейс до столицы Качурки — Кагыргына. Во главе собранных, торопившихся сотрудников широко шагала Саша Яхонтова.

Короткие сиреневые волосы она перекрасила в каштановый, спортивку сменила на элегантный чёрный костюм, скроенный под мужской, в котором была и на похоронах. Поверх Саша набросила бежевое пальто. Она шла быстро и в какой-то миг столкнулась с замешкавшимся Ильёй, который убирал «айкос».

Саша опустила взгляд — Илья был на добрую голову ниже. Хмыкнула и пошла прочь, задев Илью полами пальто. Илья же только проводил Сашу поворотом головы и долгим напряжённым взглядом, затем отправился на посадку.

— Я думал, они сожрут друг друга, — признался Женя уже в машине. Балясна снова стояла в пробках. — Так смотрят на тех, кого хотят трахнуть или убить. Или и то, и то.

Рита кивнула и посмотрела на медленный поток машин за окном. Успеть бы забрать Еву вовремя. Дети не любят быть последними. Но раз они всё равно ждут, стоит поговорить.

— Жень, — Рита тронула мужа за руку, — что мы с тобой теперь делать-то будем?

— За Евкой в садик поедем, — ответил Женя. — Купим еды и домой.

— Я не про то. — Рита повернулась к мужу. — А про волшебство. Что теперь делать с этими знаниями?

— Пасти Тайгу, чтобы не выкинула какой фортель. Мы ведь божьи глаза, — отозвался Женя. — Но если серьёзно, то понятия не имею. Я бы не хотел, чтобы в жизни нашей семьи были ветрогоны, ведуньи и прочая нечисть.

— Мне закинуть Ярославу в чёрный список? — усмехнулась Рита.

— Я в целом. Не хочу на седьмом десятке перестраивать свою жизнь. Интегрироваться в волшебное общество. — Жене удалось проехать метр. — Так вам! Тем более, что мы вообще с непонятным статусом. Как я понял из растерянности Ярославы, чародеи не представляют, как систематизировать райских птиц.

— Сделаем вид, ничего не было? — Рита протянула Жене купленный ещё в аэропорту кофе. — Я не смогу.

— Своих не бросим, к чужим не полезем. Какая гадость! Обдираловка… — отхлебнул кофе Женя. — Куда лезешь! Вот гандон! Ты в курсе, что Евка Ярославиных духов видит? И домового нашего. Они друганы.

— Я сейчас даже не представляю, что с этим делать, — откинулась на спинку сиденья Рита. — Она вряд ли ведунья. Наверное, подия-природница.

— С Дороховым потом поговорю. — Жене удалось прорваться. — Надо было на метро ехать.

— Надо, — согласилась Рита.

Душа потихоньку успокаивалась. Всё вставало на свои места. Беда отведена, они вместе. Можно возвращаться домой.

Прикрыв глаза, Рита вспомнила разговор с Адамом. Она всем всегда помогала. Но здесь Адаму придётся справляться самому, если Наташа и дети ему дороги.

Наташа. Как она там?

Глава 70. Мережка

Март, 2022 год, Карасукск

— Как я устал, Римма Альбертовна, если бы вы только знали. Как мне плохо, я скоро сдохну. Мне надоело заниматься бумажками.

— Ой, Аркадий Васильевич, а я давно говорила, что вам, как большому начальнику, нужна секретарша!

— Да! Вот заведу себе аспирантку, чтобы все документы за меня делала. Красивую молодую девушку, не то что вы.

Наташа на миг замерла, сжав палочками ролл и разломив его. Сын как раз в этот момент выставил пятку и пробороздил под рёбрами. Поморщившись и потерев живот, Наташа продолжила есть.

— В коллектив надо втанцовываться! — объявила Римма Альбертовна, включая музыку и вихляя широким задом. — Вы же танцуете со своими девушками?

Двое аспирантов смутились и с места не двинулись. Наташа их понимала.

Чёрт дёрнул принять приглашение на празднование Восьмого марта, хотя она ушла в декрет ещё в начале февраля. И вот Наташа резала фрукты, пристраивала на столе торт и заказывала роллы на кафедре ботаники и экологии Карасукского госуниверситета. А могла бы сейчас спокойно довязывать дома плед для дочки.

Наташа смотрела на суетящихся коллег и всё чётче понимала, что не хочет здесь находиться. Её ведь и пригласили только потому, что боялись испортить отношения с Николаем Фёдоровичем.

Хотелось на волю. И пусть в Карасукске шёл четвёртый месяц зимы, Наташа сейчас с радостью прогулялась бы в лесу. Да хоть по парку. Но не сидеть в душной аудитории по соседству с фикусом Бенджамина, папоротником и людьми, с которыми у Наташи не было ничего общего.

Давно, кажется, в прошлой жизни, Наташа переживала за Лену Усольцеву, приехавшую в «Лосиную Курью» беременной. А теперь сама всю осень, до самого снега, провела на Низком кряже. Наташа надеялась, что так сможет помочь своей земле.

Исход Кощея и заморозка прииска «Золотая игла» умиротворили обитателей тайги. Навья уползли в болота и глухие чащи, а духи лесов и полей потянулись к вновь обретённой ведунье.

Она сходила за голубой травой, носила наследницу и вернулась живой от ветрогона-душегуба, пившего соки земли — всего этого хватило, чтобы духи признали её. А с навьями Наташа разберётся по весне. Если после появления детей останется время. Катя с Пелагеей говорили, что зима — навье время, но пока Наташа не ощущала от них угрозу. Единственное, что ей грозило, так это одиночество.

Да и с кем Наташе было общаться, помимо Кати Романовой, работавшей на кафедре? Завкафедрой Аркадий Васильевич Цикориев годился ей в деды, закоснел и уверился, что «лучшее — враг хорошего». С ним удавалось поговорить по работе, но и то, когда он бывал в настроении.

Его бывшая аспирантка и то ли любовница, то ли внебрачная дочка Римма Альбертовна заглядывала начальнику в рот, а за глаза костерила с главной по рекультивации Мартой Кирилловной. Супруги Хазиповы казались ничего, но оба разменяли шестой десяток. Сын Аркадия Васильевича — Цикориев-младший — был тюфяком. Так что дружила Наташа только с Катей.

Подмывало просто встать и уйти, но Наташа заставляла себя сидеть и слушать разговоры о том, кто когда и сколько украл денег. За спиной и так о ней шептались, и Наташа их понимала. Она сама возмущалась бы свалившейся как снег на голову беременной девушке, которой работа постольку поскольку, лишь бы декретные были.

— Всё перемелется! — предсказала Саша Яхонтова в январе.

На шабаше Наташе понравилось. Среди колдунов, ведуний и шаманок она не ощущала себя чужой. С ними не надо было заталкивать поглубже потаённое осознание странного вокруг. А молчать и улыбаться на мероприятиях Наташа привыкла. Научили.

Можно было не скрывать своих чувств. Всех, кроме одного. Которое Наташа старалась спрятать даже от самой себя.

Чтобы не думать об этом, не начать жалеть, а ещё хуже, снова плакать, Наташа решила послушать поздравление Цикориева. Поднявшись, Аркадий Васильевич объявил:

— Дорогие женщины, я счастлив, что в нашем коллективе есть вы: молодые, красивые и энергичные!

Все чокнулись бокалами. А затем Аркадий Васильевич, кряхтя, забрался ногами на стул и принялся читать стихи.

«После Восьмого марта он скажет, что они старые и их пора менять на молодых, — подумала Наташа. — Как после Нового года».

— Вот так надо делать, чтобы женщинам было хорошо, и они меня любили, — произнёс Аркадий Васильевич, возвращаясь за стол под бурные аплодисменты. — Кстати, Антоша! Когда приедет моя новая аспирантка из Монголии — будешь её обхаживать!

Долговязый востроносый Антон кивнул. Аркадий Васильевич — такой же, как сын, только седой — продолжил:

— Помнится, в девяносто шестом году, когда только-только открыли Гоби-Гурван-Сайхан, мы туда ездили союзной экспедицией с балясненцами. Виды там, я вам скажу! Не зря в честь хребта Трёх красавиц назвали! Гряды до восхода солнца, барханы и ручьи. Там же, к слову, находится знаменитое кладбище динозавров. Степи с джейранами и вьюрками. И сайгаки так стадами бегут на водопой, что вот чуть-чуть, и затопчут! Мы кочевали от юрты к юрте, но за пределами туристического маршрута. Да и не было его тогда особо. Так что порой приходилось подтянуть пояса.

— А балясненские пьяницы всё за водкой в город гоняли! — подхватила Римма Альбертовна. — Но вы, Аркадий Васильевич, всегда были тверёзым.

«Быть может, я слишком много хочу, — подумала Наташа. Сидеть было тяжело, воздуха не хватало, дети пинались. — Или это то, о чём говорил папа. Что мне не дадут воли в КГУ. Что это — периферийный снобизм? А, может, это я — инфантильная и незрелая идеалистка? Дура».

— А помните, как монголы одного из балясненцев на кочерге привезли? Он за добавкой поехал и потерялся на два дня. Его уже хоронить собирались, а потом отыскался: без денег и без водки. Положили отсыпаться, а потом домой отправили.

— Как не помнить, Марта Кирилловна. Это же Антонов!

Наташа дёрнулась, как от удара. В груди всё похолодело, а сердце сжалось.

— Ха-ха! Адам Евгенич всегда квасил, как не в себя.

— И как только начальником стал!

— Вот, смотрите, как человек с двумя высшими образованиями, с научной степенью за час превращается в свинью!

— А диссер у него липовый!

— Всё тёмные делишки проворачивал…

— Наворовал на две квартиры в центре!

— И при этом алкоголик!

— Он что, ещё не спился?

— Ха-ха-ха!

— Нет, не спился!

Наташа с запозданием поняла, что сказала это она. Коллеги разом обернулась к ней.

— Ой, Наташа, а ты его знаешь? — первой нашлась Римма Альбертовна.

— Да, знаю. — Наташа в упор посмотрела на коллегу. — Я — его жена.

— Бедная девочка, — произнёс Аркадий Васильевич.

— Побогаче вас буду, — огрызнулась Наташа.

— Тогда почему ты здесь? — Марта Кирилловна поглядела на неё поверх очков. Её глаза блестели нездоровым интересом. — Это его дети?

— Не ваше дело. — Наташа выбралась из-за стола. — И вообще я в декрете. Отстаньте.

Не глядя на прожигающих её взглядами коллег, она собрала салфетки и пакетик чая в свою пластиковую тарелку, демонстративно громко выкинула мусор и вышла из аудитории. Вслед донеслось:

— Ну надо же, Адам Евгенич, оказывается, не промах!

— Промах, если от него сбежала беременная жена!..

Дойдя до кафедры зоологии, Наташа отперла кабинет заведующего — папа был на паре — и закрылась изнутри. Легла на диванчик и отвернулась к стенке, рассеянно поглаживая живот.

Она старалась забыть, но коллеги напомнили. Перед глазами встал Адам, а в мыслях пронеслось всё, что между ними было. Как они сидели у костра на первых совместных выездах. Катались на лодке по Ладоге, поднимались по камням Горянки в «Тайге».

Как Наташа вела под руку пьяного Адама из ресторана, когда умерла его жена. Как читала гороскопы Мадам Кармелиты и боялась, но хотела верить. Как Адам поцеловал её на прошлый Новый год. Как водил по ботсаду. Любил долгими ночами. Как они зачали в Курьинской бане детей. Как поженились. Как Наташа помогла спасти Адама от Яхонтова. А потом были слёзы и боль.

— Но я устал, окончен бой,

беру портвейн, иду домой.

Окончен бой, зачах огонь

и не осталось ничего.[106]

Наташа думала, что пламя погасло. Отдалась знахарству, ворожбе и приручению духов. Чёрт, у неё теперь даже домовой был! И две берегини-помощницы.

— Наташа! — В дверь тихонько постучали, но Наташа от неожиданности подпрыгнула. — Это Катя. Открой.

— Они заткнулись? — мрачно спросила Наташа, вытирая выступившие слёзы.

— Моют кости тебе и Адаму Евгеничу, — честно ответила Катя, поправляя светло-рыжие волосы. — Тебя проводить домой?

— Лучше скажи, что меня ждёт. — Наташа сбросила балетки и кое-как, кряхтя, как Цикориев, и задыхаясь, надела сапоги.

Катя задумалась. Затем её глаза полыхнули зелёным, как молодая листва, огнём, и она произнесла:

— Двоих приведёшь, троих обретёшь, одного переправишь.

— И что это значит? — Наташа намотала на голову платок и влезла в пуховик. Уже новый. Папа подарил.

— Понятия не имею, — пожала плечами Катя. — Там скользко, осторожней.

— Спасибо.

Неуклюжим пингвином Наташа вышла из универа и отправилась домой пешком. Идти всего ничего — через площадь Советов мимо ледового городка, обойти здание областной администрации и к набережной Карасу.

— Наталия, голубушка! Я девиц позвал, они тебе помогут! — Дед Ефим материализовался из воздуха, а следом за ним — берегини, взявшие Наташу под руки. — Шофёра бы вызвать.

— Я беременна, а не беспомощна, — улыбнулась Наташа. — Спасибо, дедушка.

Ефим улыбнулся и поправил норковую шапку. Пока Наташа была в Балясне, она сходила с дедом в колдовской молл, где духа-наставника приодели.

Дед пустился в рассказ о том, каким был Карасукск в середине прошлого века. Наташа почти не слушала его, только вставляла междометия примерно по смыслу.

Она не знала, что делать. Ведь когда уезжала из Балясны, никто бы не смог переубедить её остаться. Наташа больше не могла быть с Адамом. Только не так. Понимая, что он так и будет скандалить, а ещё хуже — пить. Когда Наташа увольнялась, то слышала, как коллеги обсуждали очередной запой Адама. Он не просыхал полтора месяца. А его вечерние бутылочки коньяка от грусти до сих пор стояли перед глазами.

Уехав в Карасукск, Наташа старалась не думать, что бросила Адама наедине с бедой. Она отправилась за голубой травой, напуганной и беременной, а в итоге Адам одной фразой свёл на нет все её старания. Прикинулся, что принял её ведовскую суть, а на деле хотел, что всё было по его.

И эти пьянки… Наташа помнила возлияния в «Курье», сплетни коллег о том, что Адам Евгенич в завязке уже полтора года. Они даже делали ставки, когда он сорвётся. Да что говорить, Наташа отлично помнила, как после смерти Элеоноры Эдуардовны Адам не просыхал по-нормальному с полгода. И Наташа знала, что дальше будет только хуже.

Звонок на смартфон заставил Наташу вздрогнуть. Прищурившись на экран — в беременность зрение упало, а очки она где-то оставила — Наташа удивилась. Звонила Алёнка Антонова.

«Адам умер, — была первая мысль, пригвоздившая к месту. — Или попал в ДТП. Сел пьяным за руль… Он же так никогда не делал…» Решив не мучить себя догадками, Наташа приняла вызов.

— Привет. — На фоне у Алёнки играл рэп. Значит, она на смене у себя в кальянной. Праздник всё-таки. — С Восьмым марта, что ли.

— И тебя так же.

Наташа насторожилась. Алёнка никогда ей не звонила, делая вид, что новой жены отца не существует. Что-то случилось. Жаль, что Алёнка далеко и на мережке не подглядеть, что к чему.

— Отец лежал в частной наркологии, ты в курсе? — На той стороне Алёнка раскуривала кальян.

— Нет, — опешила Наташа. — Адам же никогда не признавал свою проблему…

— А теперь отвалялся там месяц! Как козла-Яхонтова похоронили, так и лёг. Никому ничего не сказал.

— Это хорошо… — начала Наташа, но Алёнка её перебила:

— Я не знаю, где он! Отец продал квартиру на Колпаковке, уволился с работы и куда-то уехал. По телефону ничего внятного не говорит. Я уже ничего не понимаю в этой жизни. Куда он мог податься, ты знаешь?

— Без понятия. — По спине прошёл озноб, дети притихли, хотя до этого ворочались только так. — Алёна, я правда не знаю.

— Пиздец. — Алёнка затянулась. — Наташ, это пиздец. Хорошо, если его все заебали и он чиллит на Бали под пальмами, — она нервно хихикнула. — А если нет? Нахрена ты ушла.

— Ты же этого так хотела. Почему не радуешься? — не удержалась Наташа.

— Откуда я знала, что отец тебя любит? Я тебя не стала больше любить, но… Короче, если узнаешь, где он, дай знать.

— Погадай на короля, глядишь, чего и увидишь, — бросила Наташа следом, пока Алёнка не отключилась. Та засопела, но ничего не ответила. Бальзам на душу.

— Дела, — покачал головой Ефим. — Как думаешь, Наталия, куда мог податься твой благоверный?

— Та дорога назад не ведёт! — выдохнула Наташа, а Ефим с опаской заглянул в её засветившиеся малахитом глаза. — Дедушка, я что, наворожила Адаму смерть?

— Не тревожься. Ты же знаешь, как предсказания хаотично исполняются. Как вы, молодёжь, говорите — рандомно.

Наташа кивнула и в изнеможении опустилась на пуфик в прихожей, пока домовой под ценные указания Ефима расстёгивал её сапоги. Она не желала смерти. Без Адама Наташа не хотела ничего.

Где же он? И словно ответ с мережки пришло:

— Где-то всадник, привстав в стременах,

летит в погоне за смертью.[107]

Глава 71. Мертвец

— А по бэлому снэгу уходил от погони чэловэк в тэлогрэйкэ, или просто зэка![108]— напевала привязавшуюся песню Ярослава. — Так. Пока мэня нэ будэт, доклэитэ обои!

— Да, эмдеги! — отозвались тёсы.

Ярослава согласовала с жилищной инспекцией перепланировку квартиры, и духи-помощники уже снесли стену между кухней и залом. Теперь выкладывали кирпичом отделку под лофт. Вот обои наклеют и красота будет.

Сама Ярослава собиралась в Мундыбаш к родне на шорский Новый год. Эта маленькая традиция, сродни походу в баню, обошла стороной Инессу. Та отказалась от скучных застолий, игрищ и обрядов ещё в средней школе. И каждый раз сваливала, когда Ярослава брала её с собой. В этот раз дочь тоже не поехала, отговорившись коллками и семинаром по антропологии. Ну и хорошо. За тёсами присмотрит. Они, как Равшан и Джамшут[109], не были сильны в строительстве.

Толстозадый высокий «джип» уже прогрелся. Предвкушая песни, пляски и вечернее камлание, Ярослава влезла в лыжные штаны, как вдруг в дверь позвонили.

— Кого там айны принесли! — Ярослава бросила лямки и пошла открывать. На пороге стоял Адам.

— Здравствуй, Ярослава Ростиславовна, — произнёс он, то вытаскивая, то пряча руки в карманы пальто, точно не знал, куда их деть.

— И тэбэ нэ хворать. — Она с подозрением поглядела на незванного гостя. — Что надо?

— Поговорить. — Адам провёл пятернёй по изрядно поседевшим волосам.

— О чём? — Ярослава не спешила его впускать, хоть и торчать в жарких штанах на лестничной клетке не улыбалось.

— О Наташе. — Вид у Адама сделался совсем несчастным.

— А я здэсь при чём? — удивилась Ярослава.

— Помоги мне, пожалуйста, — произнёс негромко Адам.

— Ты точно Адам Антонов? — усмехнулась Ярослава, хотя ей было нихрена не весело. — Скажи «мутабор».

— Я уже был эйзенией салаирской, спасибо, — вернул усмешку Адам.

— Проходи. — Ярослава посторонилась, пропуская Адама в квартиру. — Чай, кофэ? Что погорячэй нэ прэдлагаю, я за рулём. Это по Алтаю на границэ с Монголиэй можно колэсить поддатой и бэз прав. А тут город, цивилизация.

— Я не буду, — покачал головой Адам. — Об этом, собственно, я и пришёл поговорить.

— Так что тэбэ надо?

Ярослава сидела, как на иголках, пока Адам ел пирог со смородиновым вареньем и нёс какую-то дичь про бывших коллег из БГУ. Кажется, кто-то женился на своей дипломнице, хотя годился ей в отцы и столкнулся с отчаянным сопротивлением её родителей. А вот если выехать прямо сейчас и не будет пробок, Ярослава успеет как раз к началу застолья…

— Ты знаешь, я лежал в наркологии, — вдруг стал немногословным и серьёзным Адам. — Сразу после похорон Малюты лёг. Меня колбасило так, что думал — сдохну. И не помогло. — Он развёл руками и отхлебнул чай. — Я хочу выпить. Еле оттащил себя от пивнушки.

— И что? — Ярослава недовольно поглядела на Адама. Мысленно она уже вязала на чаломаа все свои грехи за год. Надо добавить ещё — Адама.

— Я хочу завязать, — он пристально поглядел на Ярославу. — Навсегда.

— О, Ульгэн-отэц! — простонала она. — Я нэ дэрэвэнская знахарка! И твой алкоголизм — нэ порча, а биохимичэская и психологичэская зависимость. Распад личности.

— Поэтому я и пришёл к тебе! — воскликнул Адам. — Ты — хозяйка земли, сильнейшая шаманка республики! Тебя боялся и хотел даже Малюта!

— И что? Малюта много кого хотэл, — возразила Ярослава. — Да, я помогаю людям. А тэбэ — нэ хочу.

— Я хочу быть достойным Наташи, — тихо произнёс Адам, отвернувшись.

— Тэм болэ нэ возьмусь! — возмутилась Ярослава, скатываясь в жуткий акцент. — Ты и так дэвчонкэ жызнь сломал. Обрюхатыл, морально изнасиловал. Ладно, за наслэдников спасыбо. Но я эй лучшэ найду. Подыщу. Свэду эё с Матвэм Бариновым. Хороший парэнь. Работящий, нэпьющий. И ситуация у нэго похожая. — Ярослава замолчала и, гневно чиркнув зажигалкой, закурила.

— Пожалуйста, — заговорил, нарушив тишину, Адам. — Я квартиру купил в Старом центре возле Парка Чудес. На работу в местный Департамент охраны природы устроился. Я хочу быть рядом.

— Я тэбэ нэ вэрю, — упрямо отозвалась Ярослава. — Ты всю дорогу был бэзвольным дэрьмом.

— Я сделал много зла, — согласился Адам. — И жалею об этом.

— Нэ вэрю, — покачала головой Ярослава. — Ты хорошо сэбэ на умэ. И умэшь манипулировать людьми. Ты снова сдэлаэшь Наташу виноватой. Алкоголики нэ мэняются. Я была с Гэнрихом, я знаю.

— Прошу тебя, Ярослава! — взмолился Адам. — Проведи обряд, закодируй меня!

Адам стоял на своём. В его зелёных глазах плескались отчаяние и решимость. Дошёл ли он до дна или притворяется? Мережка откликалась бурей чувств, сожалением, раскаянием. Но Ярославе этого было мало.

— А эсли ты — просто кончэнный алкаш и камланиэ нэ подэйствуэт? — наконец произнесла она, тщательно подбирая слова.

— Если колдовство не поможет, я к Наташе даже не приближусь.

— Она по тэбэ страдаэт.

— Я сделаю так, чтобы не страдала. Всё ей объясню. Буду платить алименты на детей и на неё. Потом официально разведёмся. Если Наташа решит меня приблизить — приду. А если нет, значит так тому и быть.

— Всё, что ты хочэшь от мэня, ты должэн трэбовать от сэбя, — мрачно откликнулась Ярослава. — Отвэть сэбэ, что ты хочэшь?

— Я хочу, чтобы Наташа была счастлива, — подняв на неё взгляд, произнёс Адам.

— Заставь мэня повэрить в сэбя. — Ярослава натянула куртку. — Чтобы это были нэ просто слова.

— Так ты мне поможешь? — Бледное постаревшее лицо Адама озарила слабая надежда.

— Да. У мэня эсть мысль. — Жутковатая шальная идея оформилась в сознании, переродившись из жестокого подспудного желания.

— И что ты сделаешь?

— Я тэбя убью.

Мартовский вечер весеннего равноденствия затопил синими тенями поляну между пихт и елей. Напротив закрытого на зиму дома Акуловской пасеки горели три костра.

Ярослава сидела на крыльце и ощущала на плечах непривычную тяжесть кож эвенкийской камлайки, подаренной на сороковой юбилей Алтаной Хопкогир. Легче расшитого ракушками-каури кам кэби, но тяжелей шорских духов.

Примостившийся рядом Адам резал белое, синее, жёлтое и чёрное полотна на ленты-чаломаа в свете фар снегохода Айу — у Ярославы были ключи от его дома в Лосевке. Она видела, как подрагивали руки Адама. Ей и самой было страшно.

— Это нэ будэт физичэская смэрть, — произнесла Ярослава, стараясь подбодрить не столько Адама, сколько себя. — Но нэизвестно, чэм всё закончится. Это — эвэнкийский обряд посвящэния. Чэловэк с даром становится шаманом.

— А дичок? — Адам поглядел на неё.

Морщины в уголках его глаз и губ обозначились чётче. Тело под старым тулупом Айу было изрядно похудевшим.

— Я нэ знаю, — честно ответила Ярослава и добавила: — Боишься?

— Да, — признался Адам. — Но если я умру, Наташа сможет оформить пенсию по потере кормильца. И жилищные льготы.

— Нэ всё мэряэтся дэньгами.

— Больше дать я ничего не могу.

— Хватит прибэдняться. А то духи так тэбя и услышат.

— Извини.

Они замолчали, и Ярослава отправилась проверить костры. Земля Пёстрых гор пела под её ногами, восхваляя приход весны. У эвенков Матушка-Зима — не зло, а такое же божество, способное помочь в беде. И на её исходе Ярослава собиралась дерзнуть и помочь Адаму.

Мерные удары в туур. Сначала по-шорски. Раз-два. Танец с запада на восток. Колотушка поймала последние лучи заходящего солнца. Все беды и невзгоды — уходите прочь!

К чёрному костру, сложенному колодцем. Испуганный, но несдающийся Адам бросил в жаркое пламя чёрные чаломаа, густо усеянные узлами. Боль, злость, гнев — всё сгорит. На восток к искрящемуся белым пламенем светлому костру — попросить Ульгена о милости.

И к единственной берёзке, отыскавшейся поблизости — повязать на священное дерево — символ Мира — цветные ленты. Идёт весна, и байана возвращаются в срединный мир.

На третьем костре Ярослава сварила бобрятину. Спасибо Айвазову, запасы ещё остались.

Заведя Адама в дом, Ярослава подала ему миску с похлёбкой, а сама уселась на пол, постелив захваченный у Айу меховой кумалан[110] — старый кам ведь тоже учился в городе шаманов. Заварив гремучую смесь из рододендрона Адамса — какая ирония — и саган-дайля, Ярослава протянула Адаму полную кружку.

— Пэй! — приказала она.

— И что теперь? — Адам осторожно отпил и поморщился. — Невкусно.

— Ты нэ вэришь, — сокрушённо махнула рукой Ярослава. — Твоя жизнь — сплошной подлог.

В отсветах огня из открытой печки Адам казался понурым и полным горечи. Тени танцевали на стенах, а за кругом света бродили уже полусонные, но ещё сильные айны. Эрлик ушёл, и они снова затаивались на лето.

— Я пришёл сюда, чтобы исправить это, — наконец произнёс Адам, доев и допив.

Пустые посудины глухо стукнулись о деревянный стол. Ярослава отвернулась, выдохнула и надвинула на лицо бахрому шапки. Духи не должны узнать её.

В крепкую руку привычно лёг извлечённый из-под кумалана спрятанный лук. Адам даже не успел отшатнуться: Ярослава выстрелила. Привычно напряглись мышцы, и стрела вонзилась в дверной косяк на волосок от головы испуганного Адама.

— А теперь беги, — мрачно произнесла Ярослава. — Пятьсот вздохов — твои.

Адам попятился, запнулся, едва не свалившись с крыльца, а затем побежал в чащу, петляя зайцем. Усмехнувшись, Ярослава неспешно обула снегоступы, села на пол и метнулась следом за Адамом чёрной вороной.

Он бежал по заснеженному лесу, запинаясь, раня руки о покрытые весенней коркой едва просевшие сугробы. Зловещее карканье большой вороны эхом раздавалось в тайге.

Сердце Адама билось исступлённо, так, что его стук разносился по чаще, затихая между пихт. Пятьсот вздохов вышли.

Она настигала его на снегоступах, а на скрытом бахромой лице застыло отрешение. Всё кончается, мой друг[111].

Нога провалилась в сугроб, и Адам рухнул на снег. Пополз вперёд, поднялся, но силы оставили его.

— Наташа… Наташа… Наташа… — Адам упал на колени, разрывая на груди тёплую рубашку. Зацарапал по коже, раздирая тело ногтями до крови. — Забирай… забирай! — По снегу поползли змеями алые разводы.

Хрустнула упавшая с ели ветка. Адам повалился ничком на снег, а следом перед его лицом появились зимние охотничьи сапоги. Адам поднял голову.

Над ним возвышался одетый в белый масхалат человек с АКМом наперевес. Лицо пришельца скрывали балаклава и защитные очки. Человек одним движением сорвал маску, и в его голубых глазах блеснула сталь.

— Ты не нужен моей дочери, — сурово произнёс Николай Фёдорович Алабаев. — Отправляйся в Навь и там сдохни! — Он снял автомат с предохранителя и дал очередь, перебив Адаму ноги.

Крик боли смешался с волчьим воем. Ворона уселась на ель и хрипло каркала. Из-за деревьев вышел огромный белый волк.

Мелодия пришла сама. Ритмичная, с тёмными, проникающими в душу холодным пламенем переливами. Раз-два-три.

— Он твой. Я же говорил, что скоро наш будет. — Николай Фёдорович отступил, давая дорогу волку.

— В сердце пламенный рубец —

ты уже мертвец![112]

Волк ощерился, пригнулся и оттолкнулся мощными лапищами. Одного прыжка ему хватило, чтобы оказаться у окровавленного испуганного Адама. Одним движением волк вцепился ему в горло.

На снег брызнул фонтан крови. Волк рвал барахтающееся всё тише, бьющееся в агонии тело на части.

— А теперь мы посчитаем! — И Николай Фёдорович наклонился над тем, что осталось от Адама.

Солнце третий раз зашло над Акуловской пасекой. Ярослава срубила молодую осинку и теперь подбрасывала в очаг просушенные на предпечнике дрова, подкармливая огонь. Хорошо, что ума хватило взять у Айу угля. Успел же старый кам его выписать. Живём на угле, а себе выбиваем, да ещё хреновый, песок песком.

Ярослава обернулась и поглядела на лежавшего на топчане под двумя одеялами Адама. В начале обряда, когда он только отключился, мережка ещё показывала происходящее с ним, а потом кут спустился совсем низко, и кино закончилось.

Обычно эвенки лежали вот так три дня, пока духи считали их кости. И если их не хватало, человек не мог стать шаманом. Лишняя кость давалась не зря. У Адама же её не было. Он вообще ни на грамм не был шаманом. Духи это явно просекли. И вернут его в первозданном виде. Ярослава не учла это и крупно лоханулась.

Она подбросила ещё дров и подошла к Адаму. Тот совсем отощал, высох и потемнел. Словно покойник. Глаза запали, вокруг них темнели провалы.

Ярослава смачивала ему губы медовой водой и думала, помогла бы капельница с глюкозой или нет. Шаманы выдерживали обряд и возвращались усталые, но здоровее прежнего. А вот Адам… И чем дольше Ярослава смотрела на него, тем громче давала о себе знать страшная, пугающая своей ясностью мысль.

Раз Адам дичок, то сейчас практически под гипнозом. Его тело целиком и полностью во власти Ярославы. Она ведь может не возвращать Адама к жизни. Убедить его тело в том, что оно умерло. Спасти Наташу от жизни с таким человеком.

Замерев от страха, Ярослава прислушивалась к стуку собственного сердца. Это просто. Взять туур, затянуть горлом погребальную эвенкийскую песнь. Стук туура задаст ритм сердцу Адама, а Ярослава постепенно перестанет играть. Кут улетит, останется вытащить тело вон, заделать окна и двери. Прочь от пасеки, чтобы душа не нашла путь обратно. Но это мелочи.

Ярослава сумеет замести следы и спрятать тело. Утащит его на хребты Подковы волоком по ещё крепкому льду Карасу. А там медведи ничего не оставят. Сама вернёт снегоход Айу в гараж и уедет на «джипе». Он в Лосевке под мороком, его никто не видел. А дома Ярослава покамлает: закроет эту часть мережки ото всех. И никто ничего не узнает.

Туур лежал на грубо сколоченном столе, в узорах орнамента тонул свет. Стукнуть раз-два и всё кончится. Не дыша, Ярослава потянулась к тууру. Хлопнула себя по руке. Отпрянула, и…

— Ярэ!

Она свалилась на пол от напевного призыва. Замотала головой, растрёпанные косы упали на плечи. Повернулась, да так и застыла, не в силах отвести взгляд от той, что вышла из переплетения огня и ночи.

Высокая и сильная. Черноволосая, смуглая, в пёстрых шелках. Из правого плеча росла третья рука, из левого — ястребиное крыло. На золотых ладонях сверкали нарисованные глаза.

— Трёхрукая шаманка! — благоговейно выдохнула Ярослава. — Авани! Прародительница!

— Не глупи, Ярэ, — гулким голосом произнесла Авани. — Ты — шаманка, а не убийца.

— Но он негодяй! — воскликнула Ярослава.

— Речь не о нём, — Авани кивнула на Адама, — а о тебе. Взялась помогать — иди до конца.

— Он не изменится! — воскликнула Ярослава, ткнув пальцев в почти бездыханного Адама. — Ради Наташи!

— Вы обе — мои дочери, — ответила Авани. Склонилась над Адамом и дохнула на него. — Я не дала вам совершить глупости. Дождись рассвета. Выкуп получен. Всё, спать!

Авани взмахнула крылом, и Ярославу пригвоздило к полу ветровым потоком, принёсшим запахи благовоний и восточного базара. Ярослава почувствовала, как её щеки коснулись жёсткие перья, а затем провалилась в сон. Не окоченеть бы на полу, кто ж дрова подбросит…

Когда Ярослава разлепила тяжёлые отёкшие глаза, солнце уже светило в низкое оконце. В доме было жарко: за ночь дрова и уголь прогорели, но кедровый сруб сохранил тепло. Однако не успела Ярослава порадоваться, что удачно упала на кумалан, как таёжную тишину нарушил хрип:

— Пи-и-ить! Вода… Пить…

Ярослава поднялась, пошатнулась, зачерпнула из железного ведра, стоявшего на печи, воды. Подала высунувшемуся из одеял, точно горностай из норы, Адаму, который выхлебал полный ковшик.

Пока Адам пил, Ярослава внимательно его разглядывала, опустившись обратно на кумалан. Адам точно сбросил если не пятнашку, то десяточку лет. Морщин поубавилось, синяки под глазами ушли, руки не тряслись. Из волос почти ушла седина, и они теперь доставали чуть ниже плеч. И ведь Ярослава на полном серьёзе собиралась Адама убить.

От этой мысли затошнило, и Ярослава поспешила глотнуть чуть тёплой воды. Закашлялась и отбросила с лица жёсткие волосы.

Вот так просто. Раз — и не стало бы Адама. Объявили бы в розыск, как Яхонтова, и тихонько проводили, поставив кенотаф на Стародевичьем кладбище. Наташа бы отгоревала и…

Ярослава не знала, что было бы дальше. Вот теперь и поглядит. Правильно Авани не дала Ярославе совершить глупость. Не потому что ей было жаль Адама. Трёхрукая шаманка сберегла Ярославу и Наташу.

— Как ты сэбя чувствуэшь? — наконец, произнесла Ярослава, когда Адам слез с топчана и подсел к ней.

— Как будто мне снова сорок, — отозвался он без улыбки и сощурился на солнце. — Почему Алабаев?

— Это твоё подсознаниэ, а нэ моё, — покачала головой Ярослава. — Что так потом было? Что насчитали?

— Сказали, что раз у меня нет лишней кости, то я могу отдать что-то ещё ради исцеления. — Адам посмотрел на Ярославу. Его зелёные глаза напоминали молодую хвою.

— И что ты отдал? — напряглась Ярослава, не дыша. — Чэм они взяли с тэбя плату? — Не просто же так Авани говорила про выкуп. Ульген-отец, что Ярослава натворила?

— Ничего они с меня не взяли. Потому что у меня ничего нет, — едва заметно улыбнулся Адам. — Теперь я понял.

— Что? — Ярославе стало жутко и одновременно спокойно. Всё уже случилось.

— Я — Наташин. Навсегда.

Глава 72. Домочадцы

Воздушный плед лёг во вторую детскую кроватку. Наташа только довязала его и свернула гнёздышком: изумрудно-зелёным — для дочки и малахитовым — для сына. Провела кончиками пальцев по собранным крючком переплетениям пряжи. Из кухни доносилась тихая музыка:

— Обернуться бы лентой в чужих волосах,

плыть к тебе до рассвета, не ведая страх,

шёлком в руки родные опуститься легко —

вспоминай моё имя…[113]

У некоторых в волосах даже ленту не повяжешь. Некуда. И хватит. Даже вспоминать не стоит.

Вздохнув, Наташа повернулась и потёрла поясницу. Уже несколько дней Наташу мучили тренировочные схватки. Она каждый раз с замиранием сердца включала секундомер, но призрачная регулярность испарялась после третьей-четвёртой схватки, а каменный живот отпускало.

Дышать стало легче. Наташа тяжело наклонилась и ещё раз проверила прозрачные «тревожные сумки». Сегодня — ровно тридцать семь недель. Самый срок сдаться в роддом с двойней. Но — суббота. Поэтому плановая госпитализации была назначена на понедельник.

Ещё полтора дня дома. Папа и мама приходили поздно, а Наташе пока было сложно осознать, что теперь она никогда не одна.

Так она себя чувствовала, когда в первый раз побывала на мельнице прадеда Панкрата. Духи Ярославы Ростиславовны отнесли Наташу туда в последний тёплый день октября.

Прикрыв глаза, Наташа опустилась на диван, стараясь удобней устроиться на боку. Дети уже не кувыркались, как в начале, но ворочались, точно медвежата в берлоге, выставляя то ноги, то руки.

Мельница. Старая, деревянная и одинокая. В Сибири было мало ветряков, и Наташа, греясь в лучах осеннего солнца, смотрела на величественный реликт. Касалась ладонью потемневшего от дождей и времени дерева, вспоминая тотем Лося в «Курье».

Пусть ведуньи Нехлюдовы у ветряка и не жили, но это место было особенным, полным силы. Ведь именно на мельнице, по поверьям, обитала нечисть.

Здесь Наташа встретила домового Архипа и берегинь Калину с Малиной, которые ждали новую хозяйку. Им наказала стеречь ветряк баба Даша. Всё же хорошим человеком был мельник — прадед Панкрат — раз прабабушка Ефросинья прожила с ним всю жизнь.

— Ветер, брат ты мой, ветер, за что осерчал?

Хороню в себе боль и венчаю печаль.

Бурунами морскими пробежать нелегко —

вспоминай мое имя, прикасайся рукой.[114]

Звонок смартфона заставил задремавшую Наташу вздрогнуть. Она потянулась, бросила взгляд на экран и застыла. По телу расползся холод, а сердце подскочило в груди, мешая думать. Звонил Адам.

Не брать трубку. Притвориться, что этого не было.

Наташа так не могла. Мелодия играла, и скоро смартфон сам сбросит вызов. Не брать. Какого чёрта!..

— Алло. — Наташа не узнала собственный спокойный голос, не выдавший бурю в сердце.

— Здравствуй, Наташа. Не отвлекаю?

Голос Адама прозвучал неожиданно мягко и больно. Совсем не так, как в их последнюю встречу на лестничной площадке у квартиры Громовой. Сколько всего они тогда наговорили друг другу! Это воспоминание заставило Наташу взять себя в руки и ответить:

— Нет, говори. — И добавила: — Тебя Алёнка ищет.

— Я знаю. Я сказал ей, что со мной всё в порядке.

Наташа не слышала Адама с сентября. И сейчас его голос казался одновременно родным и незнакомым. А слышать обращение без привычного «Наташенька» было странно и непривычно. Она чувствовала: что-то в нём изменилось. Но не спешила бросаться в омут с головой.

— Она твоя дочь и волнуется. — Чёрт, что за чушь она несёт? Какое ей дело до Алёнки и её проблем? — Ты что-то хотел?

— Я в Карасукске. — Наташа на миг перестала дышать. Могла бы догадаться. — Хотел зайти к тебе. Ты дома?

— Где ж мне ещё быть на девятом месяце, — не удержалась от подколки Наташа. — Адрес помнишь?

— Никогда не забывал. Через полчаса буду.

Зачем он так? Что хочет? Снова разбить ей сердце? Сам ведь склеил его в позапрошлом декабре и знает, где тонко. Где порвётся в случае чего. И ведь она даже не подумала ему отказать.

В ожидании Адама Наташа бесцельно листала ленту «ВСети», а когда позвонили в домофон, ткнула кнопку, не слушая. Незачем. Пора расставить точки над «i».

Наташа застыла в дверях, глядя, как по лестнице поднимается Адам. В чёрном пальто, с повязанным на шею кашне, он нёс пакет из ресторана «Биг-Бен». Только сейчас Наташа поняла, что голодна. А когда Адам подошёл совсем близко, изумилась.

Он помолодел. Не сфабрикованной косметологической молодостью, а… по-настоящему. Адам выглядел даже моложе тех сорока пяти, когда Наташа познакомилась с ним на железнодорожном полотне, пока собирала гербарий для курсовой. Сейчас Наташа дала бы ему лет сорок.

И волосы у него стали длиннее. Русый хвост перехватывала белая лента, похожая на шорскую чаломаа. Вот тебе и лента в волосах…

На кухне сидели и точили лясы домовой с берегинями. Наташа нашла на мельнице Архипа в совершенно запущенном состоянии.

Теперь же домовой степенно оглаживал заплетенную в косу бороду и таращил на берегинь болотного цвета глаза навыкате.

— Знамо дело! — донеслось ворчание Архипа. — Охальник явился! Пошто хозяйке токое нокозание? Ужо бы его, порозита, да по хребтине…

— Замолчи! — напустились на домового берегини. — На мельницу обратно захотел? Любит хозяйка его…

— Ох-ох! Пошлите, девоньки, робота не волк!

Домашние духи ретировались, как только Наташа и Адам вошли на кухню. Перестукнулись бамбуковые занавески, отделяя их от всего остального мира.

Когда Адам поставил на стол пакет, их с Наташей пальцы соприкоснулись, отозвавшись жаром в груди. Выдохнув, Наташа принялась разбирать гостинцы, не глядя на Адама. Взяв себя в руки, она произнесла:

— Ты изменился. Что случилось?

— Ярослава Ростиставовна провела обряд посвящения в шаманы, — ответил Адам. Он сидел на угловом диване, совсем как в прошлом июле. Только теперь всё видел. — Я попросил её помочь мне бросить пить.

— Вот как. — Наташа растерялась. Застыла, рассеянно повертев в ладонях контейнер с «цезарем». — С чего ты решил прибегнуть к колдовству? Ты же его презираешь. — Она не могла просто так забыть всё, что было.

— Я много думал после того, как мы расстались. — Адам взял вилку и поглядел на пасту карбонара в тарелке.

— В промежутках между запоями? — усмехнулась Наташа.

Она не хотела его задевать. Ей просто было очень больно.

— Постоянно, — ответил Адам. — Наркология мне не помогла, я слишком слабый и безвольный. Поэтому я попросил помощи у Каргиной.

— Зато честно. Ты теперь шаман?

Наташа не чувствовала в нём никакого волшебства. Но не хотела читерствовать и лезть на мережку. Пусть Адам всё сам расскажет.

— Нет. — Он покачал головой. — Духи не досчитались нужной им кости.

— Так, а омолодили они тебя почему? Что взяли взамен? — Наташа помнила слова мамы, что с духами надо торговаться очень аккуратно и внимательно. Они так и норовили облапошить.

— Ничего. — Адам посмотрел Наташе в глаза. Позабытая хвоя. Чёрт. — Я сказал, что ничего не имею, мне нечего предложить, кроме своей жизни, которая гроша ломаного не стоит. Они посмеялись и отправили меня назад.

Распахнутый ворот его жемчужного цвета рубашки подчёркивал остатки загара на крепкой шее. Пуговицы уходили вниз. Вдруг захотелось прикоснуться к Адаму, но Наташа не могла.

Она присела на диван на другую сторону стола от него. Глядя на неё, Адам тихо произнёс:

— Прости меня, Наташа.

— Не могу, Адам. — Она выдержала его взгляд, хотя внутри всё переворачивалось и трепетало. — Хочу, но не могу. Ты столько раз делал мне больно, что я боюсь тебе верить. Ты не поддержал меня, когда мне это было так нужно, когда мне было плохо. Тогда в «Курье», когда меня мучила шаманская болезнь. Скрывал, недоговаривал, ходил вечно злой. Поэтому я… Уй!

Тренировочная схватка прокатилась волной, зажимая тело и выбивая дух. Терпимо, не особо больно, но Наташа не ожидала, погружённая в Адама и свои мысли.

Она опёрлась ладонью о стол, выдохнула, чувствуя, как отпускает. В этот миг тёплые руки заключили Наташу в объятия. Адам притянул её к себе мягко, но настойчиво, и она уткнулась в его шею, вдыхая запах вишнёвого табака и мяты.

— Всё хорошо? — обеспокойно спросил Адам, осторожно отводя с лица Наташи светло-русую прядь. — Может, «скорую»?

— Это тренировочные, — слабо махнула рукой Наташа, выбираясь из объятий. — Ничего не значат. У меня уже несколько дней так.

Прикосновения Адама, его присутствие, разбудили целый ворох чувств, которые, точно медведь-шатун, дали о себе знать посреди суровой зимы отчуждения. Уж сколько всего приключилось, а Адамово притяжение осталось прежним. Плохо.

— Вы нужны мне, Наташа, — мгновение помолчав, произнёс Адам. — Мы нужны друг другу.

— Всё, не надо, не могу больше! — Наташа отодвинулась от него и смахнула подступившие слёзы. — Не хочу уже ничего. Не могу. Хочешь быть отцом нашим детям — будь. Только ко мне не подходи. Не трогай меня.

Она была больше не в силах выносить это. Постоянный раздрай в душе. Качели от уверенности, что правильно поступила, до крамольной мысли, что Адам настроен серьёзно.

Наташа уже не понимала, любит ли её Адам, а если любит, то почему — так косо. Мыслей было слишком много, кипящий котёл чувств грозил выплеснуться гейзером. И от всего происходящего потряхивало. За версту веяло бедами. И всегда было «но».

— Адам, — выдохнула Наташа. — Адам, надо быть полоумной, чтобы тебя любить. Ты изгаживаешь всё, к чему прикасаешься. Ты становишься каменной стеной, а потом рушишься, как карточный домик. Ты наговорил мне гадостей как только исцелился. Почему просто не принял помощь? Не сказал «спасибо»? Тут уж хочешь не хочешь, решишь, что Яхонтов был прав насчёт тебя.

— Я испугался, — отозвался Адам. Он отложил вилку и поглядел на Наташу. — Я боялся стать зависимым, не оправдать надежд. И в итоге всё испортил. Я — твой, Наташа.

— У меня уже есть домашние духи, спасибо, — нервно усмехнулась она. — Адам, вот так всегда. Ты постоянно чего-то хочешь и посыпаешь голову пеплом. В «Курье» ты называл себя алкоголиком. Это ты так готовил меня к себе настоящему? А сейчас ты снова походишь на того Адама, который писал для меня гороскопы. Но как мне угадать, откатишься ты к курьинской версии или нет? Извини, но жить в постоянном ожидании подлянок я не готова.

— Я купил квартиру на Приречном возле Балясненской площади, — не сдавался Адам. — Работаю в Департаменте охраны природы Карасукской республики. В доме всё есть — приезжай и живи.

— Ну вот и живи, — рассеянно бросила Наташа. Спор пошёл по кругу и утомил её. Глаза слипались, и хотелось просто прилечь. — Всё, закончили. — Она поднялась из-за стола. — Уберу тут. — Звать духов не хотелось, ещё будут любопытничать, и так из-за занавесок торчали мохнатые уши Архипки.

— Я уберу. — Адам поднялся следом и встал между Наташей и рабочей зоной. — Отдыхай.

— Уйди, я всё сделаю! — вспыхнула Наташа, уперевшись ладонями в грудь Адама и попытавшись сдвинуть его с места.

— Я сам. — Адам взял в ладони запястья Наташи. Наклонил голову, чтобы поцеловать, но Наташа отдёрнула руки.

— Ладно, — тряхнула она светло-русыми локонами. — Ладно. — И ушла в спальню, хлопнув дверью.

Явление Адама напрочь выбило Наташу из колеи. Она прилегла, укрывшись тёплой вязаной кофтой, и постаралась отвлечься от очередной затухающей тренировочной схватки. Регулярность опять обратилась прахом, и было немного обидно.

Наташа бы не удивилась, роди она после такой встряски. Но сдаваться на милость Адама не собиралась. Который, хвала Небу, когда убирался, никогда не гремел посудой и прочей домашней утварью. Раздумывая о быте, Наташа не заметила, как задремала.

— …а я и говорю ректору: «ЮрЮрыч, грант, конечно, от «ГосПара», но это была личная инициатива Яхонтова-покойничка. А после ухода золотой жилы наш регион Балясне как телеге пятое колесо. Они на Качурку лыжи навострили. Я бы тоже там птиц послушал, но кто меня возьмёт. Так что доделываем грант и морально готовимся к угольщикам». Каргина меня проклянёт. Но сама же для них шурфы копает. Хоть от золота отвалили и ГЭС забросили. И на том спасибо.

Лёжа в полутьме крадущегося вечера, Наташа слышала, как папа, присев на пуфик, тяжело с кряхтением стаскивал ботинки. Прошуршало пальто: мама наклонилась ему помочь.

— Оль, у меня ноги воняют, — смущённо произнёс папа.

— Я всё равно запахов не чувствую, — усмехнулась мама. — Коль, это твои ботинки? Я такие не помню.

Наташа застыла в темноте на кровати. Мама наткнулась на обувь Адама.

— Нет, — настороженно отозвался папа. — Зато я знаю, чьи это сигареты на подзеркальнике! — В его голосе сквозило возмущение. — Адам Евгенич, какого хера?

Затаив дыхание, Наташа услышала, как из кухни прошлёпал в прихожую Адам. Очень уважительно, но уверенно, он произнёс:

— Здравствуйте, Ольга Георгиевна, Николай Фёдорович.

— Адам Евгенич, какого чёрта вы тут делаете? — Обычно весёлый и сдержанный папа закипал.

— Я пришёл к Наташе помириться, — спокойно ответил Адам.

— И Наташа вас пустила? Любит она подбирать убогих. В детстве — котят, сейчас — домового. Но от Архипки сплошная польза. А тут снова нечисть…

— Коля!

— Что «Коля», Оля? — засопел папа.

— Николай Фёдорович хочет сказать, что вы, Адам Евгеньевич, как чудь белоглазая, — остудив папин порыв, произнесла мама. — Такой же неприкаянный. Определитесь уже, кто вы: отец семейства или чемодан без ручки. Выбор за вами. И Небо вас упаси спихнуть ответственность за решение на мою дочь.

— Я не подведу Наташу, — ответил Адам. — Она — моя жена, у нас дети.

— Двойня — это не один подарочный ребёнок, — произнесла мама. — И с двумя плачущими грудничками Наташе будет не до того, чтобы вас утешать. Станьте ей опорой. А не подвесным мостом. — И Ольга проскользнула на кухню, а в приоткрытую дверь Наташиной спальни ворвалась морозная свежесть с яблоневым ароматом.

Надо бы вылезти к народу. Наташа приподнялась на локте, завела руки в замок, чтобы подняться, и вздохнула.

Тихий щелчок раздался где-то внутри, и по бёдрам побежала тёплая, показавшаяся почти горячей, вода. Не дыша, Наташа легла обратно. Замерла и прислушалась к себе. Шевельнулась, и снова полилась вода.

А следом, так, что Наташа даже не успела приготовиться, пришла схватка. Настоящая. Опоясывающая, перетекающая на поясницу, отдающая горячей болью в ногах.

Наташа её продышала, засекла время, и через десять минут пришла вторая. А потом ещё. И с каждым разом становилось больней.

Проскользнуть в ванную тихой сапой не удалось: к Наташе вышел Адам. В его глазах читалось беспокойство. За неё.

Наташа вскинула голову и ввинтилась в Адама пристальным взглядом. Так крепко, что даже пропустила следующую схватку. Наташа смотрела на Адама, а он — на неё. Так они и застыли в коридоре у двери в ванную, чувствуя, как расползается во все стороны горячее, потрескивающее напряжение.

Не выдержав, Наташа сунулась на мережку: как рыба об лёд. Значит, не велено глядеть, не даёт Земля-Матушка узнать свою судьбу.

— Отвези меня в роддом, — произнесла Наташа, включив свет в ванной. Щелчок разрядил обстановку. — Родители устали, «скорая» будет часа два ехать, я тут уже рожу.

— Конечно, Наташа. — Адам продолжал смотреть на неё, но по его лицу было видно, что ему стало легче. — Спасибо. — Напряжение малость отпустило. Но осадок остался.

В белом «мерсе» Наташу совсем скрючило. Адам откинул спинку сиденья, максимально отодвинул его и пристегнул храбрившуюся, но начавшую подвывать Наташу. Быстро забрался в машину и поехал обходными путями до Седьмого роддома. Следом точно «хвост» в боевиках двигалась «Лада Ларгус». За рулём сидел сосредоточенный и мрачный папа, мама белела ледяной статуей на пассажирском сиденье. Родители отказались оставлять дочь в такой момент.

Желая помочь и отвлечь, Адам включил тихую музыку. К удивлению отдыхавшей после схватки Наташи, салон заполнился ритмичными переливами голоса Хелависы:

— Третий год я зову — только эхо в ответ,

обманул меня ветер, запутал твой след.

Только сталь твоих глаз не забыть никогда,

а в груди ледяная морская вода.[115]

— Я скачал всю дискографию твоей тёзки[116], — чуть улыбнулся Адам, выруливая на прямую дорогу к роддому мимо строящегося театрального корпуса Института культуры и общаг «кулька».

— Да пошёл ты нахер! — взвыла Наташа и вцепилась в поручень: схватки пошли едва ли не нон-стопом. — Ты медленно едешь! Я сейчас прямо здесь у тебя в машине рожу! Где роддом… А, вот он!

За поворотом на территории больничного комплекса, соединённого системой переходов с детской областной, засветилась приветливым зелёным светом надпись «Роддом». И «Приёмная».

Постанывая, Наташа, опираясь на папу, выбралась из «мерса» и заковыляла вверх по лестнице. Адам и мама поддерживали её и передали из рук в руки молоденькой медсестре вместе с сумками и папкой с документами. Адам даже успел мазнуть поцелуем по губам Наташи на прощание. Мама обняла. А потом Наташу — злую, растерянную и стонущую, увели в «Санпропускник».

Глава 73. Калужница

Май, 2022 год, Низкий кряж

Островки болотной калужницы кусочками солнца рассыпались по подтопленному логу. Задумчиво поглядев на первоцвет, Наташа осторожно спустилась по крутому склону.

Резиновые сапоги хлюпнули прохладной водой. Брызги упали на пожухлую прошлогоднюю траву, из которой выглядывала молодая зелень и росли вперемешку ветреницы с медуницей. На поляне, в которую переходил лог, между сосен и рябин с осинами цвели краснокнижные сибирские кандыки.

Майское солнце припекало через камуфляжную куртку, собранные в пучок волосы холодили шею влагой. Опустившись на четвереньки, Наташа потянулась к калужнице. И как только ладони коснулись заболоченной травы, земля ответила радостным весенним напевом. Точно горный хрусталь камнепадом спустился с Низкого кряжа и засверкали в ручьях блеском самоцветы.

Кучка ярко-жёлтых цветков на тёмно-зелёных стеблях сама собой выпорхнула из воды и улеглась в ладонь Наташи. Затаив дыхание она провела кончиками пальцев по мясистым кружевным листьям и заложила гербарий. Аккуратно переложила калужницу стопкой газет и хотела сесть, но побоялась.

В тот поздний вечер двадцать шестого марта Наташа родила дочку так быстро, что на столе в родовой ей даже бахилы не успели надеть. А вот с сыном пришлось повозиться, Наташе подсобили, после чего она две недели не могла сидеть. Да и сейчас как-то побаивалась.

При мысли о детях Наташа невольно улыбнулась. Эта вылазка на природу стала для них первой в жизни, а для Наташи — в этом году. Надо бы выбираться из лога, а то она копается здесь целую вечность.

Наташа подхватила гербарную папку и полезла наверх, как вдруг сапоги заскользили. Наташа закачалась, выругалась, и тут же её подхватили сильные руки, поставив на твёрдую землю. Рядом плюхнулась папка, из которой выпала калужница, тут же заползшая обратно.

— Цела? — Адам придержал Наташу за плечи. — Вот бы мне лини так же в мордушку заплывали, — он кивнул на устроившуюся среди газет калужницу.

— Я попрошу водяного, — улыбнулась Наташа, щурясь от солнца.

Она поглядела на Адама и поправила воротник его тёплой красной рубашки. Надо же, до сих пор не обстриг отросшие после эвенкийского обряда волосы… А что Адам вообще здесь делает?

— Где дети? — всполошилась Наташа, бросая гербарий и порываясь бежать на поиски. — Ты же с ними сидел?

— С ними Ярослава Ростиславовна, не волнуйся. Малышей я бы одних ни за что не оставил. — Адам поймал Наташу в объятия и прижал к себе, зарываясь лицом в её растрепавшиеся светло-русые волосы.

— Она же с похмелья. — Наташа повернулась и прикоснулась щекой к пахнущей солнцем и хвоей рубашке Адама.

— Она давно оклемалась, — отозвался Адам. — Я проверил.

— У тебя есть встроенный алкотест? — усмехнулась Наташа, потихоньку выбираясь из объятий. — Пошли, что ли.

Она с трудом оставляла детей, хоть и очень уставала от них. С самого рождения Есении и Елисея Наташа нормально не спала. Сын родился в полночь, как шутили акушерки: «Когда зачали, тогда и на свет появился». При этой фразе Наташа сразу вспомнила объятую голубым Кощеевым пламенем «Лосиную Курью». Сколько всего они пережили… Все.

В роддоме Наташа спала плохо, дети требовали внимания, а она, даже при всём объёме прочитанного и просмотренного, без опыта терялась. И тут на помощь пришли берегини. Калина и Малина заявили, что они: «Вынянчили Евдокию Панкратовну, Ефросинью Петровну, Екатерину Фёдоровну, так что с Есенией Адамовной как хошь сдюжим». И на маленького Елисея хватило заботы домашних духов.

Детям едва исполнился месяц, и Адам, видя бледное лицо Наташи, вытащил всю семью на природу. За ними увязалась Ярослава Ростиславовна. Она только вернулась из Лосевки: телеуты всей округой поминали почившего сорок дней назад старого кама.

— Я всех покормил и уложил в теньке, — произнёс Адам, когда они с Наташей шагали под руку по огромной поляне, уходившей на северо-запад от Низкого кряжа к Сибирской равнине.

— «Столбиком» подержал? — Наташа доверяла Адаму, но всегда переспрашивала: кормёжка у детей была тем ещё приключением.

— Конечно. — Адам шёл, а Наташа уже всеми мыслями была у двух плетёных корзинок, где спали, закутанные в вязаные пледы, Есения и Елисей.

После того, как Наташа вернулась домой с детьми, Адам взял на себя малышей. Вставал к ним ночами, купал, кормил. Наташа не могла нарадоваться, но всё равно подрывалась следом, не могла расслабиться, а порой в темноте, нарушаемой только светом ночника, прислушивалась, все ли спящие дышат. И во всей этой круговерти Наташа почти забыла, что так и не простила Адама. Не сказала ему этих слов-заклинаний…

— Вам послэдниэ мэсяц-два осталось в потолок плэвать, — поведала Ярослава Ростиславовна, сдвинув на лоб солнцезащитные очки-авиаторы. — Потом наслэдники начнут пэрэворачиваться и почти пэрэстанут спать днём.

Каргина лежала, подперев рукой голову, на деревянном крыльце старой мельницы, спрятавшейся за перелеском вокруг Кедровки. Деревня «б/н» ушла под землю ещё в прошлом сентябре, когда Кощей забрал всё причитавшееся ему с давних времён золото.

— Злоехидная ты, Ярослава Ростиславовна, — улыбнулся Адам и присел на ступеньку крыльца, которое методично чинил. Адам пододвинул к себе корзинку со спящим Елисеем. Есению покачивала одной рукой Каргина.

— Вран на нырищэ, как говорил наш почивший от сибирской язвы профессор Кулэбякин, — отозвалась Ярослава Ростиславовна. — Был наполовину тэлэутом, а зэмли под разрэзы продавал. К Эрлику эму и дорога.

— Ты сама по открытому листу шурфы копаешь для промышленников, — заметил Адам.

— А ты работаэшь в Дэпартамэнтэ охраны природы, но стэрэжёшь только бюджэт рэспублики, — беззлобно парировала Каргина. — Наслышана, как ты, Адам Эвгэнич, разворошил осиноэ гнэздо унивэровских ботаников. Римма Альбэртовна ругалась с Мартой, а Цикориэв убэжал к сэбэ в кабинэт.

— Они муниципальные округа всё ещё районами называют. Координаты ненастоящие ставят, устаревшей классификацией пользуются, — заметил Адам. — Наташ, не выходи туда из декрета. Они — аморальные циники и воры.

— Ага, наши в Балясненском Департаменте как будто были лучше, — возразила Наташа.

Она распустила влажные от пота волосы, рассыпавшиеся по плечам светло-русыми волнами. В этот момент в своей корзинке завозилась Есения. Наташа наклонилась к ней и поймала взгляд изумрудных, совсем как у бабы Даши, глаз дочки. Есения потянулась, вытащила кулачки и зевнула. Наташа покачала корзинку и взяла ладненькую, одетую в вязаный комбинезон дочку на руки.

— Зэмля поёт малэнькой хозяйкэ колыбэльную, — произнесла Ярослава Ростиславовна. Она взглянула через плечо Наташи на Есению и улыбнулась малышке. — Дэржи наслэдницу поближэ к Кряжу.

— Это — её земля, — отозвалась Наташа. — Я в детстве тоже с бабушкой ходила по деревням и лесу. А потом как-то сменились интересы…

Наташа порой думала, почему так вышло, что она, внучка Евдокии Нехлюдовой, не пошла по бабушкиным стопам. Наташе было десять лет, когда умерла ведунья Низкого кряжа. Школьные друзья, станция юннатов — новые впечатления захватили Наташу. Да и папа с мамой особо не настаивали, не говорили об этом. Постепенно ездить в пригород Тополинский Наташе стало лень. А баба Даша, когда начала сдавать, только приговорила, что земля своё возьмёт, а Натуня выставленную цену заплатит.

Цена… От этой мысли Наташа поёжилась. Солнечный день словно померк, а решётчатые деревянные крылья мельницы, уходившие ввысь, на миг взрезали небо остриями золотых клинков. Точно разверзлась бездна, и из неё выглянул Кощей, требуя оплату.

Постаравшись взять себя в руки и рассеянно покачивая дочку, точно в шаманском трансе, Наташа поглядела на Адама. Тот спорил с Ярославой Ростиславовной о грантах и загребущих кафедральщиках. Сейчас Адам выглядел даже моложе в целом «безвозрастной» шорской шаманки, и смутное чувство, нет-нет, да не дававшее Наташе покоя, всколыхнулось в душе.

У любого чародейства есть своя цена. Нельзя просто так взять и что-то получить. Они не в сказке. Да и в легендах это работало с трудом и подвохом, точно заумный контракт с подпунктами мелкими буквами.

Адам сказал, что духи во время обряда ничего с него не взяли. Но откуда-то же взялась молодость, ушла алкозависимость. И Ярослава Ростиславовна как-то слишком спокойно глядела на Адама. Точно приняла что-то случившееся.

Понимая, что если не спросит сейчас, то не решится никогда и будет терзаться всю жизнь, Наташа осторожно положила Есению в корзинку, укрыла пледом и произнесла:

— Ярослава Ростиславовна, ради Матушки-Земли, скажите, что взяли духи с Адама? Вы ведь знаете.

* * *

Сегодня ночью ей приснился Айу. Ярослава ждала его на седьмицу, но он пришёл только после сороковины. Айу улыбнулся Ярославе своей тихой белозубой улыбкой и произнёс:

— Я уже у истока родовой реки. Всегда мечтал потрогать звёздное небо. Живи, Ярэ, долго и по возможности счастливо. Воспитывай чародеев. — И распался сияющей пылью Млечного Пути.

Ярослава проснулась с гулко бьющимся сердцем и чугунной с похмелья головой. Помянуть старого кама Айу, наказавшего продажных гадов, собрались едва ли не все телеуты Карасукской республики.

Выпивая стопку за стопкой ядрёного самогона на молоке, Ярослава вспоминала, как кормила овсом закутанную в шали лошадь с лентами в гриве, которая везла гроб Айу. И его самого, обряженного в чёрный стёганный халат-сырмал, перехваченный поясом-кур. Спокойный, похудевший, тёмный от загара и прожитых лет, Айу теперь был надёжно защищён от бед.

Ярослава честно плакала сыгыт[117] с другими женщинами, но её сердце было спокойно. Она с самого начала чувствовала, что Айу не сможет вернуться в срединный мир после того, что сотворил: проклял участвовавших в расхищении земли профессоров и чинуш. Анфиса в своей избушке-на-курьих-ножках только подтвердила мысли Ярославы. Айу наказал несправедливость, но заплатил свою цену. Выкупил землю своим здоровьем. И не только землю.

При мысли об этом Ярослава повела плечами, возвращаясь в реальность, и поглядела на шагавших по полю из лога Наташу и Адама. Перед глазами встала трёхрукая шаманка Авани с крылом из-за плеча, произносящая: «Выкуп получен». Знала бы в тот миг Ярослава, что это значит…

Чтобы не думать об этом, она покачала корзинку с Елисеем. Крепенький малыш, похожий на Наташу. Кровь от крови сибирских стрибогов. Страшно представить, что было бы, не вмешайся в айнов ритуал Айу. Какую плату взяли бы духи тогда.

А Адам похорошел. И даже стал меньше раздражать. После обряда Ярослава оставила его на автобусной остановке в Коноплёво, а сама поехала в лосевский дом Айу. Чувствовала: что-то не так. А потом на мережку тихо-тихо постучали:

«Это был мой выбор, Ярэ. Я любил тебя. Отпусти». — И словно полоса тумана скользнула по сознанию, а Лена объявила: «Айу умер».

Айу умер, а Наташа задавала вопросы. И, видит Ульген, Ярослава сама ничего бы не сказала. И так натерпелась девочка. А тут ещё знать такое… Выдержат ли отношения Наташи и Адама этот последний косяк? Хотя неизвестно, кто тут больше виноват — Адам или Ярослава?

— Ты точно хочэшь знать отвэт? — Ярослава пристально поглядела на решительную волнующуюся Наташу. Адам странно посмотрел на жену: он что, тоже думал о цене обряда? Поди сказки в детстве читал, должен понимать, что к чему.

— Да! — воскликнула Наташа и сама себе закрыла рукой рот: едва наследников не разбудила. — Ярослава Ростиславовна, я ведь жить спокойно не смогу, себя изведу, если не узнаю правду! Что там было?

— За Адама заплатил выкуп тэлэутский кам Айу, — медленно произнесла Ярослава. — И за то, чтобы мэня нэ растащили к айнам за провэдэниэ нэположэнного дичку обряда — тожэ. Айу нэ мог умэрэть, и прэдложил себя в качэствэ платы. Сильный кам — хорошая сдэлка.

— То есть из-за обряда умер человек? — прошептала Наташа. Её малахитовые глаза были полны ужаса и слёз.

— Он полгода был в комэ, — отозвалась Ярослава. — Айу хотэл уйти, но нэ мог. У нэго осталось слишком много сил. Но нэдостаточно, чтобы вэрнуться к живым. Примитэ это, как приняла я.

— Почему ты мне ничего не сказала? — Адам выглядел ошарашенным и напуганным. Даже озирался, опасаясь, что сейчас его утащат в посмертье разгневанные айны.

— А что бы это измэнило? — покачала головой Ярослава. — Ты просил обряд, я провэла эго. Мы оба обнаглэли в край и надо радоваться, что нас нэ наказали по всэй строгости. Алагумни Катанэй в городе шаманов рассказывал, что бываэт с тэми, кто зарится на нэположэнноэ. Малюту Яхонтова вспомни. Мы живы, наши дэти здоровы, на родной зэмлэ мир. Цэнитэ это.

Ярослава поднялась и кликнула тёсов. Ей ещё предстояло подготовить вопросы для экзаменов по погребениям, и вообще программы сами себя не напишут.

— Что нам теперь делать, Ярослава Ростиславовна? — Наташа стала совсем понурой.

Наташа украдкой поглядывала на Адама и пододвинула к себе корзинки с детьми. Приобняла нагретые на солнце ивовые прутья, поправила пледы. С такой матерью косуля и ветер не пропадут.

— Живитэ. Это лучшэ, что можно сдэлать. — Ярослава оседлала тёса и взмыла в безоблачное небо.

Она тоже будет жить. За Инессой, влюбившейся в какого-то заносчивого кретина с потока, надо присмотреть. Чтобы не наделала глупостей. Айвазов оставался на горизонте мрачной тучей. Но за этим хоть Сева приглядит.

Вспомнив Севу, Ярослава улыбнулась. После шабаша в Балясне они переписывались километрами сообщений. Поправившийся после Битвы Ветров Стрый Невгорода хвастался, что заполучил в команду крутых стормеров, с которыми они уделают всех на предстоящих колдовских играх в Риме. И Сева настойчиво приглашал Ярославу заценить его самородков.

И Ярослава собиралась согласиться. Сева — хороший мужик. Добрый, понимающий. С ним точно будет хорошо.

А пока её ждали полёт и карасукское небо. И Наташу — тоже.

Глава 74. В небо

Калужница повела себя как типичное околоводное растение, пропитав все газеты и подмочив образцы кандыка. Наташа осуждающе поглядела на распластанный побег и переложила его сухими газетами. Привычная, доведённая до автоматизма работа позволяла отвлечься от крутившихся поцарапанным диском мыслей.

За Адама умер старый кам. Пусть Айу, по словам Ярославы Ростиславовны, был не жилец, но всё же… Он отдал свою силу, чтобы Адам излечился от алкоголизма и помолодел.

Обернувшись, Наташа поглядела, как Адам укладывал Есению и Елисея спать. Выкупанные и сытые, прибавившие по килограмму, надышавшиеся свежего воздуха, дети только-только начинали гулить, и прорезавшиеся нестойкие агуканья заставляли сердце сладко сжиматься. Чёрно-белые мобили тихонько наигрывали колыбельные, а Адам, сидя к Наташе спиной, покачивал в полутьме обе кроватки.

Она смотрела на его прямые плечи, обтянутые домашней рубашкой, поджарую спину, спускавшиеся к лопаткам тёмно-русые волосы. Ярослава Ростиславовна ещё подкалывала, что скоро Наташа и Адам подстригутся налысо, когда наследники найдут свои руки и начнут хватать родителей за волосы.

Сколько же тайн хранила спокойная и непроницаемая шорская шаманка? Они с Айу любили друг друга, в этом Наташа была уверена. За чужого человека не платят выкуп собственной жизнью…

От этой мысли Наташа так и застыла. Словно в голове что-то щёлкнуло, и кубик-рубик с картиной происходящего собрался одним цветом. Айу отдал жизнь вовсе не за Адама, а за Ярославу! Спас от наказания. И Адам получил то, что получил, чтобы старания Ярославы не были напрасны.

Всё это стоило обдумать. Тихонько ступая по паркету, Наташа проскользнула мимо полуоткрытой двери спальни на балкон.

Вечер окутал Карасукск. Наполз с реки лёгким серебристым туманом, расцветил город огнями. Пахло яблоневым цветом и черёмухой.

Наташа распахнула окно и плотнее закуталась в длинную кофту. Внизу, у набережной Карасу, раскинулась красными угловатыми архитектурами Балясненская площадь. Надо бы завтра сходить поглядеть, а то Наташа туда так и не добралась после возвращения в Карасукск.

Вечерний ветер касался лица, точно успокаивал отеческой лаской. Глубоко вздохнув, Наташа тронула серьгу в ухе. Хозяйка земли Низкого кряжа, она ведь тоже в своём роде ветер.

— Красиво, правда? — Рядом с Наташей возник Ефим, переодевшийся в домашнее. — Я всегда любил летать над ночным Карасукском. Река сверху такая, что дух захватывает!

— А теперь я могу полететь? — Наташа вдруг оробела и смутилась.

Забытая в суматохе мысль о полёте подняла голову и мягко шевельнулась в душе. Ведь кровь древних сибирских стрибогов в жилах — не просто слова.

Полёт. Без конца и без края. Наяву, а не во сне.[118]

— Конечно! — подбодрил её Ефим. — Прыгай и произноси: «Сат Нам»! «Сат» с санскрита — «истина», «нам» — «имя», дословно переводится как «истинное имя». В оригинале восточная мантра, то есть «семенная мантра». Точно так же, как в семечке содержится вся информация о дереве, которым оно может стать, в этой мантре содержится знание об истинной природе человека.

Наташа глянула на пятнадцать этажей до земли. Вдохнула прохладный воздух, затянула капюшон спортивной толстовки, которую надела под кофту. Как чувствовала. Затем приставила к окну табуретку и забралась на неё, оперевшись ладонями о раму распахнутого окна.

Просто взять и прыгнуть. Наташа вздохнула, и тут увидела в отражении на стекле полоску света из детской. Спустив одну ногу на пол, Наташа громким шёпотом позвала:

— Адам! Иди сюда!

— Что? — в тон ей ответил он, проскользнув на балкон и прикрыв за собой дверь. — Наташ, ты что делаешь? — Адам с опаской и непониманием поглядел на табуретку и оперевшуюся о раму Наташу. — А, как Малюта летать?.. — облегчённо выдохнул и просиял он.

— Ну не сигануть же с балкона. — Наташа коснулась ладонью щеки Адама и забралась на табуретку. — Придержишь меня?

— Конечно.

Адам крепко сомкнул руки на её талии. Воскликнув «Сат Нам!», Наташа шагнула вниз. В ладонях Адама остался лишь воздух. Наташа обратилась ветром.

Высоко-высоко, далеко, там, где кони крылаты, а ветры косматы[119] над новостройками летела шаманка от крови стрибогов. Город расстилался под ней полем огней, а Наташа только и могла, что лететь, дышать и снова лететь.

Свобода. Ликующая, зажигающая в душе огни, подобные городским. Должно быть, так чувствовали себя развоплощённые морой чуди, когда наконец освободились. Вот и Наташа чувствовала: что-то долгое, наконец, закончилось. Её растянувшееся на годы посвящение в шаманы завершилось.

Наташа была ветром. Несла потоки над городом, ощущая себя частью и Неба, и Земли. Бесшабашная радость вымывала неудержимыми слезами горечь прожитых в страхе и сомнениях дней, оставляя всё позади.

Зависнув над покрытым неоновыми лентами университетом, Наташа развихрилась и опустилась на крышу второго корпуса, таившего в себе биофак и истфак. Тут же рядом возник широко улыбающийся Ефим и спросил:

— Понравилось?

— Не то слово! — вырвалось у Наташи, пока она старалась отдышаться.

— Вот научится Елисей ходить и говорить, тоже будет летать, — мечтательно произнёс Ефим, присаживаясь рядом. — А потом примет символ рода и Вийство.

— Вийство? — удивилась Наташа. — Как Валерий Берзарин получил пряжку после смерти Яхонтова? — Малюта казался теперь далёким сном.

— Да, — кивнул Ефим. — Я перед смертью, пока ещё мог летать, а вирус не разъел мне мозг, спрятал пряжку. Чтобы даже Евдокия не знала то место. На всякий случай. Никому город не достанется, кроме Малахитовых!

— И где пряжка теперь? — Наташа сглотнула комок. Сердце застучало быстрей. Вот последняя тайна. Вийство Карасукска.

— Я закопал её в ботсаду на окраине города, — сообщил Ефим. — Я там работал, мои яблоньки до сих пор растут и размножаются, проверял. Под самой старой яблоней надо искать. Долетишь?

— Долечу.

Наташа снова обратилась к своей истинной сути и стала ветром. Взмыла в воздух и понеслась к восточной окраине, где за спальными районами и пустырями раскинулся ботанический сад местного сельскохозяйственного универа.

Наташа летела на воздушных крыльях, прохлада майского вечера покалывала щёки. Сердце замирало от восторга, а быть ветром казалось так же естественно, как дышать.

Окраина города показалась незаметно, змеи панельных девятиэтажек уступили место гаражным кооперативам, а затем полям, спускающимся к Карасу. Взяв левее, Наташа перелетела редкий березняк, овраги и разглядела внизу зелёную решётчатую ограду. Снизившись, Наташа мягко приземлилась в казавшемся бесконечным поздним вечером саду.

Разнообразные ивы шелестели острыми ланцетами листьев, ели отсвечивали голубым, напоминавшим Кощеево пламя. Яблони росли стройными рядами, уходя в сторону теплиц и осиново-берёзово-тополиного перелеска.

В синем, почти чёрном сумраке на небе выцветали последние мазки малинового заката. Белоснежные, точно осыпанные снегом, яблони источали густой сладкий аромат.

— Я звал эту часть ботсада Ирием, — прошептал Ефим, хотя кроме Наташи его никто не слышал. — Вон та яблоня.

Старое высокое дерево с потрескавшейся корой раскинуло в стороны крону и корни. Округлые белые цветы усеивали ветки, а дивный запах окутал Наташу, оказавшуюся под яблоней, точно под спустившимся на землю звёздным небом.

Наташа с замиранием сердца коснулась ствола и почувствовала, как пела сила земли в могучей яблоне. Радовалась приходу родного, знакомого, но позабытого чародейства.

— Где у них тут лопаты? — прошептала Наташа. — Не руками же копать.

— Ты — ветер, Наталия. Я научу тебя обходиться без инструментов, — откликнулся Ефим. — Скажи «Мантас»!

— «Мантас»!

Наташа не стала ветром, но воздушные потоки послушно легли ей в руки. Взмахом ладони она раскопала землю, и в переплетении корней образовалась ямка. А оттуда Наташе подмигнула блеснувшая в свете дальнего фонаря железная пряжка.

Встав на колени, Наташа аккуратно извлекла находку, оттерев её от земли. Потускневший от воды и времени металл лёг в ладонь уверенной тяжестью.

Наташа провела кончиками пальцев по пряжке, ощущая треугольные элементы чеканки. Повернула находку к свету, да так и застыла, во все глаза глядя на пряжку. Ещё одна сторона кубика-рубика встала на место. На пряжке была отчеканена мельница.

— Сибирские ветрогоны всегда крутили мельничные колёса, — произнёс дед в ответ на немой вопрос. — Так я и познакомился с твоей бабушкой. Как видишь, это судьба.

— Теперь всё сложилось. — Наташа убрала пряжку в карман. — Полетели, дедушка, домой.

Ветер в голове напрочь выдул мысли, но яблоневый запах вернул всё на свои места. Дома дети. И Адам. А ещё, в довесок, духи.

И снова внизу проносился город. Наташа летела и чувствовала, что это всё — её.

Балконное окно осталось распахнутым, когда она ворвалась ветром внутрь. На подоконнике сидел поджидавший её Адам и курил.

— Ты полоумная! — шёпотом произнёс он, когда Наташа, расшалившись, увлекла его потоком на пол. — Полоумная. И замёрзла. — Адам взял в ладони лицо Наташи, вглядываясь в её глаза. — Куда летала?

— Забирала пряжку Вия Карасукска, — честно и без утайки ответила Наташа. — Это — наследие нашего сына.

— Я бы тоже полетал. — Адам поднялся с пола и сел, прислонившись к стене. Наташа потянулась за ним и устроилась в его объятиях. — Со студенчества не могу дойти до клуба парашютистов.

— А давай я тебя… В небо! — воскликнула Наташа, наполняясь азартом. — Полетели?

— Тебе тренироваться надо, я тяжёлый. Это опасно. — Адам сильнее привлёк к себе Наташу. — Ярослава Ростиславовна говорила, что есть спортсмены-ветрогоны, тренера. Найдём тебе через неё кого-нибудь проверенного. А потом — полетаем. В Карасукске же есть парашютисты?

— И планеристы, — кивнула Наташа. — Они за городом у реки обычно летают. Там поля.

— Значит, будешь мне в парус поддувать, — улыбнулся Адам и коснулся поцелуем растрёпанных волос Наташи. Она удобнее повернулась и поглядела на детей в кроватках, сон которых сторожили берегини.

Есения и Елисей. Косуля и ветер. Вот теперь все в сборе.

От авторов

Вот и финал! Даже не верится! Это круто и хочется сказать огромное спасибо тем читателям, кто поддерживал нас на этом пути и дошёл с нами до финала: Марфа В., Linette, Casablanca_01, Zarja2strike, Белый лев, Серебряная Лиса 13, Matilda_Fire, Окно на восток, маленькое лето, Nevelin, Лерси Маршал, Zoooey, Донна Вита, Shepard_Ev!

И! Если вы хотите узнать больше о проклятии Столетовых, вам сюда — «Ведунья».

Если хотите почитать о подиях, Тайге и Дорохове — «Дом с привидениями».

Если хотите почитать о бесстрашном Валере Берзарине — «Ветрогон».

И если вас интересует судьба Ильи Айвазова — «Чернобог».

Сноски

1

Музыка: «Мельница» ― «Колесо».

2

Музыка: «Мельница» ― «Радость моя».

3

Обиходное название зоологов, изучающих позвоночных животных.

4

Полимеразная цепная реакция (ПЦР).

5

Балясненский государственный университет.

6

Песня группы «Мельница» «Радость моя».

7

Горы высотой три тысячи метров.

8

Осыпь — скопление на склонах гор и скал камней разного размера.

9

От слова «мерещится».

10

Самоназвание археологов.

11

Злой дух в шорской мифологии.

12

Духи-помощники шамана.

13

Волшебная изгородь вокруг горы, откуда к шаману приходят духи-помощники.

14

Народное название черневой тайги.

15

Специалист по насекомым.

16

Народное название «ГАЗ-66».

17

Лог с протекающей в нём рекой.

18

Благоустроенная вахтовка с печкой и койко-местами.

19

Народное название «ЗИЛ-157».

20

За основу взята глава «Остров Сергушкина. Июль 1978» из книги «Сибирская жуть».

21

Шаман на якутском языке.

22

Ведьма, ведунья на якутском языке.

23

Музыка: «Мельница» ― «Голубая трава».

24

Наружный, менее плотный слой древесины, лежащий непосредственно под корой.

25

Народное название «ЗИЛ-157».

26

Простейший мегалит в виде установленного человеком грубо обработанного дикого камня или каменной глыбы.

27

Традиционное жилище алтайцев.

28

Фраза-паразит из книги «Сибирская жуть».

29

Сверхпрочный и лёгкий мифологический материал.

30

Обычай был придуман от чукотского праздника Килвэй, а само понятие «вэйвет» — «делиться едой» у чукчей и правда существует.

31

Вымышленный коренной народ, населяющий Крайний Север ― Качурку, соединяющий в себе черты чукчи и манси.

32

Музыка: «Гражданская Оборона» ― «Пошли вы все на х#й».

33

Отсылка к цитате из фильму «Гарри Поттер и узник Азкабана».

34

Это обоз, состоящий из нескольких оленьих упряжек, идущих друг за другом, используется во время перекочёвок.

35

Это упрощённый способ записи нот для гитары.

36

За основу взята глава «Профессиональный фольклор. Что за ним?» из книги «Сибирская жуть».

37

Высокая категория научного журнала.

38

Степной мамонт.

39

Переход между лесом и лугом.

40

Верхняя одежда в виде лёгкого кафтана.

41

Музыка: «Мельница» — «Как ветра осенние».

42

Эрлик — хозяин нижнего мира в шорской мифологии.

43

Шаман.

44

Молодой медведь.

45

Духи смерти в славянской мифологии.

46

Отсылка к сказке «Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла.

47

Воздушные девы, которые уберегают людей от злых духов. Берегинями могли стать умершие до свадьбы невесты.

48

Здесь и далее отсылки к книге «Сибирская жуть».

49

Отсылка к книге «Территория» О.М. Куваева.

50

Обиходное название ботаников-бриологов, изучающих мхи.

51

Дух в чукотской мифологии.

52

Земные добрые духи в представлении телеутов.

53

Вместилища для духов у шорцев.

54

Добрые духи у шорцев.

55

Ритуальный инструмент из веток берёзы, заменяющий бубен шорскому шаману. Чаще всего является атрибутом начинающего или слабого шамана.

56

Ведьма, ведунья на эвенкийском языке.

57

В главе использован текст реального обряда очищения шорской шаманки А.О. Куспековой.

58

Специалисты по млекопитающим.

59

Специалисты по поведению животных.

60

Крупная землеройка с ядовитой слюной.

61

Форма геологического рельефа — горы и равнины.

62

Форма геологического рельефа — горы и равнины.

63

За основу взята французская народная сказка «Король-Ворон».

64

Сибирское древковое оружие типа глефы.

65

Музыка: «Мельница» ― «Ночная кобыла».

66

Чужеродных, занесенных извне человеком.

67

Сорные растения.

68

Технология изготовления чёрной косточки взята из книги А.А. Бушкова «Сибирская жуть — 2».

69

Имеется в виду психиатрическая больница.

70

Версия из книги «Сибирская жуть».

71

Отсылка к фильму «Иван Васильевич меняет профессию».

72

В переводе с шорского «золотая земля».

73

Прообразом данной легенды послужила история Тисульской принцессы.

74

Имеется в виду Принцесса Укока — мумия, найденная в Республике Алтай в 1993 году.

75

Пожалуйста, не кидайте в ПБ текст записки Малюты! Он пишет с ошибками, так надо!

76

Обрядовый костюм якутского шамана.

77

Аналог Вия.

78

Отсылка к песне группы «Агата Кристи» «Сказочная тайга».

79

Отсылка к книге А А. Бушкова «Сибирская жуть».

80

Здесь это слово следует понимать в его общем значении «враг».

81

Вор.

82

Строчки из песни «Обряд» группы «Мельница».

83

Близкородственное скрещивание.

84

Должность, аналогичная Вию Балясны.

85

Отсылка к фильму «Иван Васильевич меняет профессию».

86

«Хозяйка» по-шорски.

87

«Буйный ветер» по-шорски.

88

Молодой олень.

89

Отсылка к песне «Мельницы» «Травушка».

90

Отсылка к песне группы «Аквариум» «Камни в холодной воде».

91

Песня группы «Крематорий» «Мусорный ветер».

92

«Ученики» на эвенкийском.

93

Червь, занесённый в Красную книгу страны, эндемик Алтае-Саянского экорегиона.

94

Славянский узор.

95

Псалом Давида 41, стих 8.

96

Отсылка к фильму «Собака Баскервилей» 1981 года.

97

Цветные обрядовые ленточки, которые степные народы повязывают на деревья.

98

Песня группы «Мельница» «Двери Тамерлана».

99

Ви́ра — древнерусская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения.

100

Отсылка к песне «Агата Кристи» «Как на войне».

101

Песня «Всё идёт по плану» группы «Гражданская оборона».

102

Песня «Никогда» группы «Мельница».

103

Военная форма.

104

Отсылка к роману М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

105

Отсылка к песне «Не было такой и не будет» группы «Аквариум».

106

Песня «Как на войне» группы «Агата Кристи».

107

Песня «Лента в волосах» группы «Мельница».

108

Песня «Человек в телогрейке» Ивана Кучина.

109

Вымышленные гастарбайтеры из телепередачи «Наша Russia».

110

Национальный ковёр эвенков из оленьих шкур с чередованием белых и чёрных фрагментов.

111

Отсылка к песне «Мертвец» группы «Мельница».

112

Песня «Мертвец» группы «Мельница».

113

Песня «Лента в волосах» группы «Мельница».

114

Песня «Лента в волосах» группы «Мельница».

115

Песня «Лента в волосах» группы «Мельница».

116

Солистку группы «Мельница» зовут Наталья.

117

Похоронный плач у телеутов.

118

Отсылка к песне «Я свободен» группы «Ария».

119

Отсылка к песне «Далеко» группы «Мельница».

Content

Светлана Оплачко (Sиничка),
Таня Гусарова (Gusarova)
Мельница

Часть I. Колесо

Глава 1. Прибытие

Глава 2. Старые и новые знакомые

Глава 3. Техзадание шаманки

Глава 4. Байка не у костра

Глава 5. Биостанция

Глава 6. Айвазов

Глава 7. Профессиональный фольклор

Глава 8. Тяжёлая шаманская доля

Глава 9. Избушка-на-курьих-ножках

Глава 10. Сказка «Лосиной Курьи»

Глава 11. Сомнения

Глава 12. Фотография на «Полароид»

Глава 13. Предзнаменования

Глава 14. «Яхонтартель»

Глава 15. Череп и «Ведьма»

Глава 16. Истина где-то там

Глава 17. Гороскоп Козерога

Глава 18. Испытание лесом

Глава 19. Три ведуньи

Глава 20. Айу

Глава 21. Последний ветряк

Глава 22. Без населения

Глава 23. Земля и Небо

Глава 24. Легенда о воронах

Глава 25. Ночная кобыла

Глава 26. Время собирать камни

Глава 27. Двери Травы

Глава 28. Ведовские проклятия

Глава 29. Откровения

Глава 30. Полуночные гости

Глава 31. Сирин и свечи

Глава 32. Чёрная косточка

Глава 33. Хозяйка Низкого кряжа

Часть II. Голубая трава

Глава 34. Губернатор

Глава 35. Вий Балясны

Глава 36. Алёна

Глава 37. Гнездо райских птиц

Глава 38. «Поле», спирт и сигареты

Глава 39. Тайга и Леший

Глава 40. Золотая Земля

Глава 41. Общественные курганы и слушания

Глава 42. Ветрогон и ведунья

Глава 43. На взводе

Глава 44. Тайна некроманта

Глава 45. Травы жизни и смерти

Глава 46. Истислав Бабогуров

Глава 47. Полуденница

Глава 48. Солнце

Глава 49. Адамово зеркало

Глава 50. Наказание Морены

Глава 51. Наречённые

Глава 52. Обречённая

Глава 53. Чудь белоглазая

Глава 54. Тиронов

Глава 55. Трапеза и гадания

Глава 56. Воспоминания о былой любви

Глава 57. Родственная встреча

Глава 58. Взгляд в бездну

Глава 59. Озеро Горных Духов

Глава 60. Малахитова

Глава 61. Печаль духа леса

Глава 62. Сады Ирия

Глава 63. Истинная любовь

Глава 64. Мора

Глава 65. «Золотая игла»

Глава 66. Замужем

Глава 67. Родная кровь

Часть III. Лента в волосах

Глава 68. Шабаш в Балясне

Глава 69. Чернобог

Глава 70. Мережка

Глава 71. Мертвец

Глава 72. Домочадцы

Глава 73. Калужница

Глава 74. В небо

От авторов

Сноски