Светлана Оплачко

(Sиничка)

Тридцать один день октября

Посвящение: Замечательной группе!

Визуалы от sindromdyshi:

Очень

1-й день. Безмолвие. Гет, ангст, сложные отношения[1]

Тишина коридора поселковой больницы давила. Лия Лазарева, откинувшись на спинку жёсткого сиденья, смотрела смазанным взглядом на стены с облупившейся краской, на белёный потолок с разводами от воды, на лимонное дерево в кадке возле регистратуры, на тьму за окном. Мир выглядел нечётким: очки сломались, когда она, скользя резиновыми сапогами по склону лога, спускалась к лежавшему у самой воды Вадиму Борисовичу Ильинскому.

Когда она уходила от него, то надеялась, что едва слышные шаги принадлежат ему. Но она ошибалась: какой-то студент побежал в сортир. Лия плакала, уткнувшись лицом в подушку, и исступлённо прокручивала в голове строчки из «Скифской колыбельной».

«Спи, Смерть подушками глуша».

Лия рыдала, сотрясаясь всем телом, но это было не так страшно, как то, что год назад она не могла плакать.

Ничего, думала Лия, икая. Утром она всё равно сходит на обход по сетям за птицами.

Лия вздрогнула, обхватив себя руками. Если бы она не пошла на обход… Тогда у Ильинского не было бы ни единого шанса.

Его укусила гюрза. Непонятно как, откуда и зачем взявшаяся змея из Средней Азии лениво грелась на деревянном мостике через речушку Тайгинку. А Вадим Борисович лежал, уткнувшись лицом в траву.

В голове у Лии как будто вспыхнул свет. Она резко схватила гюрзу за хвост и с силой встряхнула рукой. Гюрза обмякла и повисла плетью: Лия сломала ей позвоночник. Она понимала, что рискует, что не каждый опытный змеелов справится с вёрткой змеёй. Но ей повезло.

Что было дальше, Лия помнила смутно: собственное бледное лицо в окружении лохматых тёмных волос, отражавшееся в зеркале заднего вида, пыльный салон УАЗика и безвольно лежавший Ильинский. Тот, кого она любила и кого не сумела простить, умирал у неё на руках.

Лия не знала, как и зачем осталась в больнице. Просто сидела в коридоре, привалившись к стене, и смотрела в пространство. Тишина, абсолютная тишина, обволакивала. Даже кровь в ушах не шумела, а сердце билось так тихо, что Лия сомневалась, жива ли она вообще. И жив ли Ильинский.

Она немного знала про змей: лишь то, что яд гюрзы смертельно опасен. Счёт шёл на секунды, а сколько Ильинский пролежал вот так, неизвестно. Лия могла бы поискать информацию в интернете, как-то отвлечься, но смартфон ещё на стационаре выскользнул из рук и упал в речку. А очки слетели и треснули.

Коридор плыл перед глазами, смазанные очертания угнетали, голова раскалывалась. Лия не находила в себе сил встать и пойти. Куда угодно. Лишь бы не сидеть вот так. И не ждать. Если Ильинский умрёт… Лия не хотела об этом думать.

Хлопнула дверь, и у Лии остановилось сердце. К ней приближался врач в белом халате. Она не слышала, что он говорил, сумела только прочитать по губам одно лишь слово:

― … очень…

Лия проснулась в слезах и холодном поту. Она лежала, тяжело дыша, и беспорядочно шарила мокрой ладонью рядом с собой. Когда пальцы наткнулись на горячий бок Ильинского, она едва не рассмеялась ― тихо и нервно. Всего лишь сон. Как тот, который она видела на стационаре летом, когда Вадим Борисович распался в её руках серым пеплом.

«У Ала Хэнли были лиловые кошмары[2], ― подумала Лия, опустившись обратно на влажную от слёз подушку. ― А у меня будут пепельные».

Молитва

2-й день. Пламя свечей. Гет, религиозные темы и мотивы, заболевания

Ольга молилась. Постоянно. В храме, когда стояла службу, несмотря на ломоту в спине, и дома, когда оставалась одна. Стены большой квартиры давили.

Ольга, прожившая с Антоном практически всю жизнь, в какой-то момент осознала, что мужу совершенно нет до неё дела. Антон пропадал на работе, оборудовал себе в кабинете небольшую ювелирную мастерскую, погряз в золоте, камнях и восковых формах.[3]

Из-под его чутких длинных пальцев выходили настоящие произведения искусства. Кольца, броши, кулоны и подвески ― Антон посвящал им всего себя. И как всякий ювелир, заработал себе профессиональное заболевание ― артрит. С осложнениями.

Пламя свечей подрагивало, жёлто-оранжевый свет выхватывал из темноты очертания мебели: дивана, шкафа, пуфика. Ольга держала в руках молитвенник и читала, зажигая одну свечу за другой.

Святой Пантелеймон, моли Бога о нас.

Антон болел. Давно и долго. Она видела покрасневшие костяшки его пальцев, слышала, как муж охает и шёпотом ругается, когда спину простреливало. Иногда ноги отказывались держать его, и Антон чуть ли не валился на диван. Но когда Ольга подбегала к нему, подхватывала и просила поехать в больницу, неизменно вырывался и отказывался. Муж боялся врачей с самого детства и даже то, что их сын был заведующим отделением в частной клинике, не меняло его отношения к медицине.

Ольга много раз находила на одежде Антона, пахнувшей духами и больницей, светлые волосы. Она могла бы подумать, что у мужа есть любовница, но слишком хорошо его знала. Антон бы не смог. Он боялся всего, и изменить жизнь был не в силах. Не то, что чужую, даже свою.

Она видела девочку-блондинку, несколько раз привозившую Антона домой. Провизор из аптеки возле их дома: Ольга молилась и за неё.

Святой Лука, моли Бога о нас.

У девочки было доброе сердце, и она всеми силами старалась смягчить сердце Антона. Ольга была уверена, что девочка, как могла, лечила её мужа, и благодарила за это.

Спина болела, горло пересохло, но Ольга продолжала молиться. Пламя свечей колыхалось от её дыхания, воск стекал вниз и застывал на столешнице. Кислород сгорал, дышать становилось трудно. Огонь танцевал перед глазами, и Ольге казалось, что она растворяется в тяжёлом плотном дыму, становится частью чего-то большего.

Она просила за Антона, отмаливала его много лет. Она не думала, что он жив, из-за неё. Просто благодарила Господа каждый раз, когда мужу становилось чуточку легче.

Она дочитала молитву и закрыла глаза. Тишина вокруг звенела, лишь только фитили в лужицах расплавленного воска едва слышно потрескивали.

Скрипнула входная дверь.

― Оля, я пришёл. Я думал, что у нас опять гости. ― По голосу стало понятно, что Антон принял какое-то обезболивающее. Шорох на лестнице подсказал Ольге, что девочка-провизор снова вытащила его с того света.

Господь слышал Ольгу, действовал руками девочки.

― Гости ушли ещё два часа назад, ― Ольга улыбнулась и поднялась. Боль в спине прошла. ― Разогреть тебе покушать?

― Я сам, ― ответил Антон, неожиданно глядя Ольге в глаза. ― Позвони, пожалуйста, сыну. ― Ольга затаила дыхание. ― Мне сегодня не помог даже трамадол.

Зато Бог ― да.

Никогда

3-й день. Открытая могила. Селфхарм, ангст, горе/утрата

Середина 90-х

Стояло бабье лето, но Дима Лазарев[4] никак не мог согреться. Осеннее кладбище замораживало, а лучи солнца, прошивавшие облака, казались лезвиями бритвы. Дима попытался вдохнуть, но вместо вдоха получился сухой всхлип. Все слёзы он выплакал в больнице, когда у него на руках умирала жена.

Он находился посреди толпы родственников и друзей, но не слышал ничего из того, что они говорили. Все звуки слились, казались не громче жужжания комара. Луч солнца скользнул по шее, пригрел, а затем отразился в ярко-рыжих волосах Серафимы.

Дима опустил руку в карман и сжал в кулаке лезвие «Нива». Ладонь пронзило острой болью, но Дима продолжал сжимать пальцы. Боль он, по крайней мере, чувствовал. Пока ещё.

Родители Серафимы потратили кучу денег на то, чтобы она даже в смерти выглядела красиво. После химиотерапии у неё выпали почти все волосы, поэтому сейчас солнце отражалось в ярких, но безжизненно-искусственных локонах парика.

Он снова посмотрел на Серафиму. Лежавшая в гробу женщина была одновременно похожа и не похожа на его жену. При жизни Сима улыбалась: тихонько, по-доброму, так, что лучики ранних морщинок разбегались от уголков губ. Сейчас её лицо походило на серую маску: даже белила не смогли скрыть странного цвета кожи.

Послышался детский плач. Дима дёрнулся и обернулся: его двухлетняя дочка плакала и вертелась на руках у его мамы, не понимая, что происходит. После смерти Симы маленькую Лию отправили пожить к бабушке. Дима сам попросил маму помочь. Его жизнь ― местами сложная и неидеальная ― рухнула в один миг.

Дима хотел было подойти к маме, взять дочку на руки, но передумал: обе его ладони в лохмотья изрезаны бритвой, ни к чему пугать Лию. Да и маму не следует: она бы снова посмотрела пристальным взглядом и сказала, что Диме, наверное, стоит отдохнуть и сходить к психологу.

Хорошо, что не к психиатру.

Могилу для Серафимы выкопали по всем стандартам. Четверо крепких мужиков ― работников кладбища ― спускали на тканевых жгутах в сырую тёмную, ещё не промёрзшую землю, тяжёлый гроб.

«Ей же там будет темно, ― подумал Дима, глядя на то, как осыпается земля. ― А я забыл дать ей фонарик!»

Он вдруг вспомнил, как Серафима, увлёкшись сбором растений, заблудилась в черневой тайге. Дима тогда послал к чёрту руководителя практики биологов и помчался за ней. Он нашёл продрогшую и испуганную Симу, сидевшую под деревом, обняв себя руками. Рядом с ней лежала гербарная папка с целой кипой газет с растениями. У неё были спички, но костёр она не разожгла: не хотела переводить бумагу.

«Глупая, ― сказал Дима тогда Симе, закутывая в свою куртку. ― Заболеешь и помрёшь молодой».

«Это ты глупый, ― улыбнулась Сима. ― Я никогда не умру».

Гроб уже опустили, и белые, заляпанные грязью тряпки бросили рядом с могилой. Надо было подойти, запустить пальцы в холодную рыхлую землю и бросить комок вниз. Дима сдвинулся с места резко, ему показалось, что у него сейчас переломится позвоночник. Он наклонился ― колени подогнулись и треснули ― и взял пригоршню земли. Наверняка в почве бактерии столбняка, а у него ладони, как открытая рана, но Диме сейчас было всё равно. Если столбняк поразит его внезапно, он просто свалится в могилу следом за Серафимой. Там ещё холоднее, чем наверху, но он потерпит. И не нужно будет больше ничего решать.

Ком земли ударился о крышку гроба с глухим стуком и рассыпался на куски. Точно так же чувствовал себя Дима, балансируя на краю могилы и заглядывая внутрь. Не так уж и глубоко. Он даже ничего себе не сломает, если прыгнет туда.

Прыгнуть ему не дали: мама с Лией на руках бесшумно возникла рядом и свободной рукой сжала его плечо. Она ничего не говорила, только смотрела на него чёрными блестящими от слёз ― как и у него ― глазами. Дочка перестала плакать и глядела на него. И у Лии были точно такие же тёмные глаза. Ничего от Симы. Дима как будто смотрел на своё собственное отражение. И видел в этой непохожести жену.

Он не спрыгнет. Не сейчас, не при дочке. Быть может потом, когда у него и лезвия «Нива» будет больше времени. Сима одновременно ошиблась и оказалась права: она умерла, но осталась навсегда жить в его сердце. До конца его дней.

Слёзы

4-й день. Умирающая мать. Горе/утрата, элементы слэша, заболевания

Когда Джейсону позвонили и сообщили, что Джоан попала в больницу, он сначала не поверил в то, что это ― правда.[5]

Джоан ― идеальная и сильная Джоан ― не могла заболеть. Даже когда всё рушилось, и она была на грани нервного срыва, Джоан оставалась верной себе. Она сумела начать жизнь заново, стала частью чего-то большего. Как будто частью семьи.

Иногда Джейсон думал, что она всегда была частью семьи. Что без Джоан Джефферсон не случилось бы всего, что случилось с ним и Дереком. Они бы не выросли вместе, не поняли бы себя. Скорее всего, даже не встретились бы.

За что Джейсон был Джоан благодарен, так это за Дерека. Но не за то, что случилось с ним после.

Джейсону казалось, что он сам заболел чем-то серьёзным, потому что последнее время только и делал, что ходил по больницам. Сначала Кристиан и Кайра попали в ДТП, потом Чарльз угодил в палату с депрессией. Это были страшные дни, но они сумели их пережить. Вместе.

И вот теперь доброжелательный и сочувствующий голос по телефону сказал, что у миссис Джефферсон случился инсульт.

Джейсон почувствовал, что отключается. Мысли путались, а язык, словно сам собой, спрашивал правильные и разумные вещи. Когда? Где? В какой больнице? Что нужно привезти? Какие документы подписать?

В эти долгие, словно годы, минуты Джейсон снова, почти не осознавая этого, старался быть таким, каким хотела бы видеть его Джоан ― собранным, строгим мистером Джефферсоном. Идеальным сыном.

Инсульт и парализация левой стороны тела.

Так сказал врач, когда Джейсон ― взлохмаченный, весь мокрый от прошибившего его пота и совершенно не идеальный ― приехал в больницу.

Джейсон плохо разбирался в медицине, но прозвучало это как приговор. Врач предупредил, что из-за поражения речевого центра в мозге Джоан не может говорить, поэтому Джейсону не стоит сидеть у неё слишком долго. Невозможность говорить всегда расстраивает пациентов.

Джейсон по себе знал, что чувствуешь, когда не можешь сказать того, что хочешь. Поэтому, когда врач пустил его в палату к Джоан, у него ёкнуло сердце, и он захотел зажмуриться.

Джоан лежала на больничной койке в этой нелепой светлой рубашке, такой неподходящей для её привычного образа. Рядом с кроватью стояла подставка с капельницей, по прозрачной трубке медленно стекало лекарство.

Прикроватная тумбочка выглядела пусто и неприглядно.

«Почему никто не принёс ей цветы?» ― подумал Джейсон и вдруг понял, что стоит в наброшенном на плечи халате с пустыми руками. Он так торопился, что не успел купить Джоан букет.

Цветы оживили бы тумбочку, придали бы стерильно-светлой палате ощущение жизни.

Или смерти. Цветы ― как венок на могилу.

Джейсон постарался взять себя в руки. Он должен собраться, не должен подать виду, что он совершенно выбит из колеи. Джоан бы не хотела видеть его таким. Удивительно, но сейчас Джейсон не чувствовал неприязни, холодности или ненависти. Только тянущую боль и пустоту в душе. Снова.

Он глубоко вздохнул и произнёс:

― Здравствуй, Джоан. Это я, Джейсон, ― он на секунду замолчал, ― твой сын.

Не в силах больше изучать стены, Джейсон посмотрел на Джоан. И увидел в её глазах слёзы. Джоан плакала, глядя на него.

«Наверное, — подумал Джейсон, — он первый за много лет, кто видит слёзы Джоан Джефферсон».

Он присел на стул возле её кровати, да так и застыл, не зная, как себя вести. Джейсон мог говорить с Кристианом, который медленно, но верно шёл на поправку и уже мог шевелить пальцами ног, мог шутить с выздоравливающим после нервного срыва Чарльзом. Но совершенно не представлял, что делать с этой новой Джоан.

Он знал её идеальной и утончённой, знал, что скрывается под невозмутимой оболочкой. Помнил её любящей и ненавидящей. Но такой, как сейчас, он видел её впервые.

Бледная, осунувшаяся, немолодая уже женщина с густыми седеющими волосами, Джоан как будто стала меньше.

Плохо соображая, что делает, Джейсон наклонился к ней и взял за руку. В тыльную сторону её ладони воткнули катетер для очередной капельницы: Джейсон даже не представлял, как это больно.

Он держал Джоан за руку, а она плакала, глядя на него. Джоан попыталась улыбнуться, но улыбка получилась странной и жутковатой: только правый уголок поднялся.

Джоан на секунду закрыла глаза, смаргивая слёзы, а затем, выпустив руку Джейсона, указала слабым пальцем на сумку, которую он положил на тумбочку.

Джейсон нахмурился, соображая, и понял: в сумке он обычно хранил блокнот для записей и ручку.

Чувствуя дрожь в руках, Джейсон на негнущихся, как будто деревянных ногах прошёл к тумбочке и, вытащив из сумки блокнот и ручку, протянул Джоан.

Аккуратно помог ей взять ручку и придержал блокнот, пока Джоан медленно выводила на бумаге неровные буквы.

«КЕРЕД».

Вот, что Джоан написала в блокноте.

Джейсон, сжимая в пальцах бумагу, вглядывался в буквы и силился понять, что же Джоан имела в виду. Почему написала непонятное слово? И тут его осенило: врач предупредил, что из-за инсульта работа мозга сбилась, и некоторые вещи Джоан может воспринимать не так, как раньше. Например, писать в зеркальном отображении.

С гулко бьющимся сердцем Джейсон понял, что Джоан хотела сказать, что она написала.

Дерек.

― Я понял тебя, ― слова раздирали горло, глаза жгло. Джейсон осторожно поцеловал Джоан в лоб. ― Я приведу Дерека. Я позабочусь о нём.

Джейсон не представлял, как рассказать Дереку о том, что случилось. Как он это воспримет? В их жизни и так случилось много плохого, как они переживут ещё и эту боль?

― До свидания, Джоан. ― Джейсон поднялся. ― Я скоро вернусь. С Дереком. ― Он быстро вышел из палаты, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

В коридоре Джейсона ждал врач. Его сочувствующий взгляд морозом по коже резанул Джейсона.

― Она поправится? ― резко спросил Джейсон. Он не хотел метаться в неизвестности. Лучше узнать сразу.

― Прогноз неблагоприятный, ― покачал головой врач. ― Велика опасность повторного инсульта. Даже в лучшем случае миссис Джефферсон не сможет восстановиться полностью.

Джейсон не стал спрашивать, что будет, если случится повторный удар. Он это знал. Догадывался.

Джоан умрёт.

А, может быть, всё-таки мама?

Щука

5-й день. Голодное животное. Попаданчество, магический реализм, домашние животные

Склизкая щучья голова соскользнула с разделочной доски и сочно шмякнулась о деревянный пол. Ами Рибс[6] бросила нож на стол и, выругавшись, наклонилась за головой. Из неё получится отличный суп, а пыль можно и отряхнуть.

В следующий миг она отгоняла от щуки подскочивших собак.

― Шель! ― прикрикнула она на рыжего кобеля, уже тянувшегося к голове. ― Не твоё! ― Ами успела подхватить щуку, но зубы Шеля зацепили руку. ― Меркантильный! ― Она шлёпнула пса по морде и, бросив измаравшуюся в пыли голову на доску, посмотрела на руку. Надо бы промыть рану.

Ами шагнула к железной бадье с водой и, зачерпнув ковшиком воды, подошла к раковине.

Она постоянно запоминала новые слова и названия невиданных предметов. Вот и ругательство Горского ― «меркантильный» пришлось ей по душе. Ами промывала ледяной водой руку, слушая, как капли стекают в подставленное под раковину ведро, и думала, что ей и волкодавам повезло.

Сказочно повезло. Волшебно повезло, что Павел Горский[7] ― Дядька ― нашёл её в своём подвале. Без него Ами и собаки давно были бы мертвы.

Ами помнила, как шаманка в своём душном доме рассказывала, что иногда, когда человеку или зверю особенно плохо, он может перенестись в другой мир, где его ждёт такой же одинокий друг. Ами в свои шестнадцать не особо верила в эти легенды, но когда прошло две недели, а морозы не отступали, и еды не было.

Ами лежала, обессилевшая, с пересохшими губами, слабыми рукам и пустым желудком в подвале, чувствуя рядом тепло собачьих тел. Шель, Звеза, Тана, Эй, Дозор ― пятеро близких, кого она подвела. Не сумела добыть логда и теперь погибала от голода вместе с ними.

― Светлые боги, ― пробормотала Ами, запуская пальцы в седую шерсть Дозора, пристроившегося рядом и уткнувшегося мокрым носом ей в щёку. ― Где же твой другой мир, шаманка? ― Старуха давно спятила и явно говорила тогда о смерти.

И тут она услышала шаги. Кто-то ходил по полу, и на голову Ами сыпались опилки. Она попыталась сесть, собаки завозились и, несмотря на слабость, поднялись. Крышка подпола распахнулась, и на Ами уставился… человек.

― Кто такие? ― Человек смотрел настороженно и сжимал в руке топор. На вид ему было лет сорок, может, больше. Невысокий, крепкий, в странной полосатой рубахе и грубых штанах, он выглядел как тот, кто привык сам стоять за себя.

― Л-люди, ― выдавила Ами, заслоняясь рукой от странного света, бьющего в глаза. ― Я и собаки.

― Не дачники и хорошо. ― Человек опустил топор. ― Как звать тебя?

― Ами. Ами Рибс. ― Ами плохо понимала происходящее. Если она умерла, то смерть какая-то странная. ― А тебя?

― Павел Горский. ― Горский начал спускаться в подвал. ― Зови меня Дядька.

Ами почувствовала, как Дядька подхватил её, словно пушинку, и понёс наверх. А потом долго ругал за худобу, растирал спину остро пахнувшей водой, которую назвал «водка» и дал хлебнуть маленькую стеклянную «соточку» спирта. Стеклянных стаканов Ами в жизни не видела, такие водились только у богачей, но никак не в её родной горной деревушке Олехве.

А потом Горский долго рассказывал о себе. Он был стражем на «стационаре» под названием «Тайга» ― особом месте, где учились, как поняла Ами, какие-то странные шаманы, которых Дядька называл «биологи». Они бродили по лесам, собирали растения и животных, в общем, занимались, как и все шаманы, малопонятной, но временами полезной ерундой.

Ами не понимала много из рассказа Дядьки, но решила, что прожить здесь зиму можно. У Горского была еда, вода, большая река, где он мог удить рыбу даже зимой, и целый огромный лес, полный дичи. Даже охотился он иначе: вместе с ножом он брал с собой ружьё ― невиданное оружие, стрелявшее крохотными камешками-дробинками. Ами с жадным интересом рассматривала новое оружие и жалела, что дома у неё такого не было.

Когда она немного окрепла, то стала ходить вместе с Горским на охоту. Ей нравилось идти по снегу на прочных широких лыжах, слушать перестуки дятлов и не бояться солдат или логдов. Если это был тот самый лучший мир, то возвращаться в прежний не стоило.

Пока она заматывала руку и готовила уху, дверь единственной комнаты дома Горского отворилась, и сам Дядька, сбросив валенки, зашёл внутрь. Он тут же заметил ошмётки рыбьей чешуи на полу, которые она не успела убрать, виноватую морду Шеля и покусанную руку Ами.

― Зацепил? ― Дядька решительно взял в мозолистые шершавые ладони руку Ами и, осторожно размотав тряпицу, посмотрел. От него пахло снегом, а в заплечном мешке угадывались очертания подстреленного зайца, которым тут же заинтересовалась собака. ― У, курва! ― Горский схватил за шкирку свою чёрную суку Стрелку и отправил её в угол к остальным собакам. Волкодавы Ами поначалу настороженно отнеслись к чужой собаке, но потом привыкли.

Ами усмехнулась: в лютые морозы Горский запускал собаку в дом. Делал так же, как поступила бы Ами.

Дядька нравился ей. Грубоватый, прямой, он никогда не скупился на выражения и рассказывал истории, от которых у Ами дух захватывало. Странный мир, в который она попала, удивлял. Здесь не было логдов, шаманов почитали за сумасшедших, а короли и лорды давно перевелись, заменённые на министров и президентов.

Ами считала, что как их ни назови, суть останется та же.

А ещё здесь можно было сразу же узнать, что происходит в той или другой части страны. «Телевизор» ― ящик из необычного дерева, пластика, который показывал людей и события, часто вымышленные, но интересные.

У Горского были и книги, язык которых Ами к своему удивлению, отлично понимала. Да и разгадывать загадки-кроссворды ей понравилось. Она читала, Горский говорил правильное слово, а она писала. В этом мире чернила не экономили. А наравне с дровами для большой печи использовали резко пахнувшую жидкость ― бензин ― для получения того странного немигающего света, которым по вечерам заполнялся дом Горского.

― Дядька, уха готова, ― произнесла Ами, выключая печку. Ничего сложного, она быстро научилась крутить вентиль газового баллона. ― Садись. ― Она поставила на стол две полные тарелки.

― Собак надо покормить, ― заметил Горский, садясь за стол и отрезая кусок хлеба, который пёк сам. ― И пусть канают на улицу ― там потеплело.

― Сейчас, ― кивнула Ами. Подхватив полотенцем кастрюлю с горячей похлёбкой, в которую пошло всё: чёрствый хлеб, остатки супа, рыбьи потроха и одна из куропаток, она ногой открыла дверь и вышла в сени. Прошла по скрипучему полу на крыльцо и, разлив по мискам похлёбку, позвала собак.

Свора, ставшая больше похожей на кучу-малу, уже извелась. Исходя слюной, повизгивая и толкая друг другу, собаки ринулись к своим мискам и сунули морды в них чуть ли не по самые глаза.

Ами улыбнулась и, поёжившись от холода в тёплой овчинной безрукавке, вернулась в дом и села за стол. Горский наблюдал за ней. В его чёрных глазах плясало веселье. Он уже успел выпить стопку и налил ещё по одной: себе и Ами. Она не была против: водка отлично согревала.

― Ты хоть этикет соблюдай, ― усмехнулся в усы Дядька, когда Ами вцепилась зубами в мягкий рыбий бок. ― Брось, а то уронишь!

― Во дворце с няньками не училась, ― засмеялась она.

С Дядькой было удивительно легко. Не как с отцом или братом, а как… с другом. Ами не особо жаловала парней, у которых на уме было только залезть ей под юбку, но с Горским она чувствовала себя защищённой. Он не сделает ничего плохого и непотребного, если она сама не захочет.

Ами пообещала себе подумать над этим и продолжила есть уху. Во дворе возились собаки.

За окном светило яркое зимнее солнце. День удлинялся, дело шло к весне.

Яичница

6-й день. Незванный гость. Нецензурная лексика

Дочка, наплакавшись, уснула, и Дима Лазарев[8] отправился приготовить себе ужин. Он стоял возле плиты и жарил яичницу с беконом и помидорами. В портативной колонке тихо играла «Умка». Дима курил в вытяжку и, глядя на сковороду, перебирал пальцами по столу в такт музыке. Он уже собирался проверить, приготовилась ли еда, как вдруг в дверь позвонили.

Дима тряхнул головой, отбрасывая с лица густые чёрные с сединой волосы, и посмотрел на часы: половина одиннадцатого вечера.

― Кого это там чёрт принёс? ― Он затушил сигарету и отправился открывать.

На пороге стоял Вадим Ильинский[9].

― Дима, здравствуй, ― глядя на него сквозь лохматые седые волосы, упавшие на глаза, произнёс Ильинский. ― Я…

― Пошёл в жопу! ― К облитой бензином куче Диминого спокойствия поднесли горящую спичку. Видеть на пороге человека, из-за которого час назад задыхалась от слёз дочка, он не мог.

― Дима, послушай, ― Ильинский ссутулился и втянул голову в плечи. ― Я хотел…

― Иди в жопу отсюда! ― Дима собирался захлопнуть дверь, но Ильинский с какой-то сверхъестественной для его возраста быстротой шагнул в квартиру. Дима хотел прихлопнуть его дверью, но решил, что с полицией будет много шума.

― Дима, пожалуйста, давай поговорим. ― Ильинский мялся, как девчонка. Дима скривился. И этого трусливого старика любила его дочка? Дима отлично знал Ильинского и понимал, что ничего хорошего от него ждать не приходится. ― Я могу увидеть Лию?

― Когда моя дочь приехала ко мне вся в слезах и сказала, что ты не хочешь ребёнка, которым она беременна, я решил, что поеду и раскрошу тебе ебало, ― мрачно произнёс Дима, выключая музыку. ― А ты сам пришёл. За что хвалю перед смертью, так это за храбрость! ― Он прохрустел костяшками пальцев.

― Может быть, ты попробуешь выслушать меня, а не бить, как обычно? ― резко произнёс Ильинский, выпрямляясь. Он вдруг показался не таким уж старым и жалким.

― И что интересного ты мне скажешь? ― усмехнулся Дима. ― Что не хочешь ломать моей дочери жизнь рождением ребёнка перед защитой кандидатской диссертации? Обламывать Лазаревым защиту входит у тебя в привычку.

― Я действительно виноват перед тобой. ― Дима видел, что Ильинский буквально давится этими словами. Он знал Вадима Борисовича больше двадцати лет, и на его памяти тот ни разу ни перед кем не извинился. ― И перед Лией. Но она говорила, что пьёт таблетки, и я…

― Твою мать, Вадим Борисыч, тебе шестьдесят лет! ― Дима уставился на Ильинского, не веря своим ушам. ― От этого бывают дети, знаешь ли. Так, чего ты там хотел? ― Он почувствовал запах горелого. ― Покушал, блядь, называется! ― Дима с отвращением сдвинул сковороду в сторону.

― Я могу поговорить с Лией? ― Ильинский достал из кармана пачку сигарет.

― В вытяжку кури, ― буркнул Дима. ― А с Лией поговоришь утром и то, если она вообще захочет тебя видеть. Моя дочка два часа плакала у меня на руках, едва до больницы не дошло. Если Лия потеряет моего внука, ты живым из этого тоже не выйдешь.

― Тебе так дорог ребёнок, отец которого ― я? ― с горечью усмехнулся Ильинский, затягиваясь сигаретой. ― Я думал, ты первым начнёшь кричать о том, что этот ребёнок ей ни к чему.

― Я всегда был на стороне дочери, ― отрезал Дима. ― И буду там вечно.

― Ты хотел разрушить нашу семью.

― Будь моя воля, её бы и не было. ― Дима тоже закурил. Зажигалка закончилась, но Ильинский неожиданно подал ему свою. Дима удивился, но взял, поблагодарив кивком. ― Но пора прекращать этот спектакль. Тогда Ритка нас остановила, но больше такое, боюсь, не прокатит. А я не хочу в тюрьму, мне внука растить. ― Дима выжидающе посмотрел на Ильинского. Ему было интересно, что зятёк ему скажет.

― А мне ― сына. ― Ильинский затушил сигарету и посмотрел на Диму. ― Где Лия?

― В комнате у себя спит. Имей в виду, если ей станет из-за тебя плохо…

― Перестаньте говорить так, будто меня здесь нет!

Дима и Ильинский одновременно обернулись. В дверях кухни стояла бледная Лия с заплаканными глазами.

― Я стою и слушаю вас минут пять-семь уже. ― Лия налила себе воды. ― У тебя, Вадим Борисович, такой вид, будто ты пришёл незванным в гости, а у папы ― как будто он тебя сейчас из окна выбросит. Маргарита Алексеевна права: вы оба ― актёры.

― Ты у нас королева драмы, ― мягко произнёс Дима. Он не мог злиться на свою беременную дочку. ― Переночуешь у меня или поедешь… домой?

― Я уже дома, ― ответила Лия. ― Если ты разрешишь Вадиму Борисовичу остаться…

― Пусть спит на диване. ― Дима не мог допустить, чтобы Ильинский обнимал его дочку в его доме.

― Спасибо, что не на полу, ― криво усмехнулся Ильинский. А затем добавил, обратившись к Лие: ― Ты злишься?

― Да, ― бросила Лия. ― Ты сказал, что не хочешь этого ребёнка…

― Нет, ― Ильинский отвернулся. ― Я такого не говорил.

― Давайте вы поговорите утром. ― Дима включил «Умку» на полную громкость. ― А сейчас Вадим Борисович идёт копаться в шкафу и искать постельное бельё, а Лия выпивает прописанные успокоительные таблетки и отправляется спать. ― А папа, наконец, поест!

Яичницу предстояло жарить заново. Теперь уже на три персоны.

Кенотаф

7-й день. Полуночное видение. Мистика, призраки, алкоголь

Мавис чуть ли не ногами долбила в железные створки ворот заповедника. Она махала руками перед камерой видеонаблюдения, вдавливала до предела кнопку звонка, прыгала, стараясь заглянуть за забор, кричала и просила. Мавис устала, проголодалась и проехала автостопом три штата не ради того, чтобы развернуться и уйти. Поэтому когда послышался металлический лязг и к ней вышел смотритель заповедника, она кинулась к нему.

Смотритель явно не разделял её рвения, о чём говорили мрачный взгляд чёрных глаз под насупленными бровями и винчестер на плече.

― Вход в заповедник строго по пропускам, ― отчеканил смотритель. Когда он заговорил, на Мавис пахнуло перегаром. Это обнадёживало: в её потрёпанном походном рюкзаке лежали две бутылки портвейна. ― Кто вы такая, мисс, и что вам надо? ― Смотритель не выглядел злым, Мавис показалось, что он очень уставший.

― Меня зовут Мавис Марш, ― выпалила она, нервно дёргая за тесёмку вязаной шапки. ― Я дочь профессора Риты Марш, у её исследовательского центра контракт с вашим заповедником, мистер… ― Она скосила глаза, но не заметила на смотрителе бейджика. На сайте заповедника было написано его имя, но Мавис тогда интересовала только маршрутная карта.

― Просто Пауль, ― буркнул смотритель, но Мавис заметила, что его взгляд потеплел. ― Чего вы хотите, мисс Марш?

― Просто Мавис. ― Она терпеть не могла официоз, которым мама пичкала её с самого детства, когда маленькая Мавис только обнаружила талант певицы. ― Я приехала, чтобы… ― Мавис замолчала. Когда она сорвалась сюда, покидав в рюкзак только самое необходимое, то не думала, что облечь свои мысли в слова будет так трудно. В мыслях всё звучало легко и просто, но сказать… ― Я хочу увидеть кенотаф[10] профессора Дрейка Салливана[11].

― Он и тебе успел сломать жизнь? ― усмехнулся Пауль. ― Дрейк уж два года как умер. Он, конечно, любил студентов, причём обоего пола, но ты мелковата будешь даже для него. Сколько тебе лет, Мавис Марш?

― Восемнадцать, ― опешила Мавис. ― И Дрейк не сломал мне жизнь. Он… мой отец.

― Тогда понятно, ― по обветренным губам Пауля скользнула улыбка. ― Я знаю, что Рита родила от него дочь, даже имя называла, необычное. Вот уж не думал, что увижу единственного ребёнка Дрейка собственными глазами. Зачем тебе его памятник?

― Я хочу увидеть место, которому отец отдал себя. ― Мавис почувствовала, как на глаза накатывают слёзы. ― Ради которого он бросил мою маму и меня.

― Твой отец покидал всех, кто его любил, ― усмехнулся Пауль. ― Вот только из заповедника уйти не смог. Пойдём со мной, Мавис Марш. Сегодня полнолуние, а значит, ты сможешь его увидеть. Не мне же одному смотреть, как он бродит между кустов бузины. У тебя выпить не найдётся?

― Почему вы сказали, что в полнолуние я смогу увидеть Дрейка? ― В уютном доме Пауля было жарко. В печи потрескивали берёзовые поленья, под потолком сушились лекарственные травы. Мавис сидела с ногами в кресле и пила привезённый с собой портвейн. Она не боялась Пауля: смотритель каким-то образом вызывал доверие. Да и мама говорила о нём исключительно хорошие вещи.

― А ты пей портвейн и узнаешь. ― Пауль с усмешкой смотрел на растрёпанные, выкрашенные в красный цвет, волосы Мавис. ― Ты ведь в курсе, как умер Дрейк?

― Его укусила бешеная лиса, но он не обратился за помощью. ― Мавис помнила, как мама, узнав о смерти профессора Салливана, усмехнулась и отбросила планшет. А потом рыдала в ванной, думая, что дочь не слышит.

― Да, ― кивнул Пауль. ― А знаешь, что было потом?

― Его похоронили на мемориальном кладбище, а в заповеднике поставили кенотаф. ― Мавис следила за новостями о трагической смерти заслуженного профессора Салливана.

― Я вёз его в больницу, когда он умирал. ― Голос Пауля стал глухим. Казалось, смотритель хотел бы никогда не вспомнить то, что рассказывал сейчас. ― Вот в этих руках, ― он вытянул вперёд мощные загорелые руки, ― нёс его в пикап. Он уже никого не узнавал и бросался на меня, словно зомби. Знаешь, что Дрейк мне сказал? Я не уйду из заповедника, Пауль. Вот что он мне казал. И вот это своё слово Дрейк Салливан сдержал.

― Что вы имеете в виду? ― прошептала Мавис, покрываясь гусиной кожей. Ей вдруг стало холодно в тёплом доме смотрителя.

― Он остался здесь. ― Пауль одним глотком осушил полный стакан портвейна. ― Когда я много выпью, то вижу его. Ты выпей ещё, Мавис, и тоже увидишь.

Мавис понимала, что с ней пьяной и слабой Пауль может сделать всё, что угодно. Но желание узнать правду об отце было сильней. Она налила себе ещё портвейн.

Полная луна заливала заповедник холодными бледными лучами. В её свете голые ― на дворе стоял октябрь ― кусты бузины с кроваво-красными и чернильно-чёрными ягодами казались демонами, чьи тени причудливо искажались и протягивали скрюченные непропорционально длинные пальцы к Мавис. Она шла, как была ― в свитере, потёртых штанах и ковбойских сапогах ― и покачивалась при каждом шаге. Её портвейн закончился, но у Пауля оказался целый погребок с алкоголем. Мавис сжимала в непослушных ватных, будто и не её вовсе пальцах полупустую бутылку и брела к крутому берегу реки, на котором стоял кенотаф.

Опавшие бурые и жёлтые листья шуршали под ногами, а лунный свет придавал всему вокруг таинственные и странные очертания. На деревьях не кричали птицы, заповедник безмолвствовал.

Когда Мавис, наконец, выбрела на берег, луна поднялась уже высоко и заливала всё вокруг мертвенным сиянием.

Чёрный гранитный кенотаф стоял у кустов бузины. Мавис подошла ближе и в этот момент ноги отказались её держать. Она упала на колени, ухватившись за памятник, и ободрала колени и ладони о камни. Мавис посмотрела на руки, чтобы оценить ущерб, но те плыли перед глазами. Напрягая мутное зрение, она силилась прочитать, что написано на граните. Лунный свет чётко высвечивал слова:

― Спи сладким сном, не помни о прошлом, ― прочитала вслух Мавис и усмехнулась, делая глоток портвейна. ― Что бы это значило?.. ― К горлу подкатила тошнота и Мавис поморщилась.

― То, что я засыпаю и ничего не помню.

Её бросило в жар, хотя она понимала, что на самом деле ночью в октябре холодно. Звук этого голоса заставил Мавис подняться. Она услышала эти слова ― чёткие и горькие ― на грани восприятия человеческим ухом. И было в этих словах нечто, от чего сердце билось птицей в силке.

Человек, которому принадлежал этот голос, был мёртв. В кустах бузины в разрывах чёрных теней лунный свет выхватил крупную мужскую фигуру. Покачиваясь, Мавис сделала шаг. Фигура не шелохнулась.

― Дрейк Салливан? ― Она не узнала собственный голос. ― Я ― Мавис Марш. Твоя дочь.

― Ты похожа на Риту. ― Глухой голос, казалось, доносился до неё с лунным светом.

― Что ты не помнишь? ― Мир покачивался, Мавис тошнило. С трудом удерживая равновесие, она сделала шаг к фигуре. Ветки с ягодами покачивались и, погружаясь в фигуру, оставляли на плотной тьме разрывы, которые тут же сшивал лунный свет.

― Что умер. ― Ей показалось, что Дрейк вздохнул. Но разве мёртвые могут дышать?

Мавис сдавленно усмехнулась, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она говорит с призраком или со своим пьяным воображением. Если она упадёт, он её не подхватит.

― Почему ты бросил меня? ― С шести лет Мавис хотела задать этот вопрос отцу.

― Испугался. Я всегда сбегал от ответственности. Но от лисы не ушёл.

― Ты помнишь, как умер? Ты же говорил, что всё забываешь.

― Когда я не сплю, то помню.

― Разве мёртвые могут спать?

― Если не знают, что мертвы, да. Я всю жизнь был учёным. Должно быть, моё теперешнее существование не более, чем электрическая аномалия.

― А может, это твой личный ад за всё, что ты сделал?

― Возможно. Холодно. Иди в дом. Я тоже скоро приду.

Мавис невесело усмехнулась. Не так она представляла себе встречу с отцом. Ни тогда, ни сейчас. Она просто пьяна, а Дрейк ― не более, чем игра теней и лунного света.

Луна начала медленно падать за тёмные деревья. Мавис стояла посреди поляны между кенотафом и кустами бузины. Среди их призрачных ветвей больше никого не было.

Мавис устало опустилась на землю и отхлебнула из горлышка портвейн. Сейчас ей хотелось одного: лечь и забыться сладким сном. Чтобы не помнить об этой встрече.

Дрейк Салливан снова бросил ту, что его любила.

Аффект

9-й день. Смертоносное влечение. Убийство, полицейские, детектив[12]

За время работы в отделе особо тяжких преступлений капитан Вика Белая[13] насмотрелась всякого. Ей вообще «везло» на изощрённые зверства. Поэтому, когда её и капитана Стёпу Дёмина командировали расследовать убийство в глухой тайге, она даже не спросила, почему послали именно их. Удивилась только, что отдел вообще привлекли.

― Стёпа, ты не знаешь, зачем нас вообще вызвали? ― Вика изо всех сил вцепилась в потолочный поручень полицейского УАЗика. Машину трясло и подбрасывало, колёса расшвыривали вокруг комья грязи. ― Что, местные сами не справятся?

― Убили заслуженного профессора областного НИИ Вениамина Дружинина.

― Очередной учёный с мировым именем? ― усмехнулась Вика. Она только сегодня вышла из отпуска и ещё не успела заглянуть в дело. ― Кто убил-то? Враги, конкуренты?

― Студентка, ― мрачно ответил Стёпа.

― Я спросила просто так, ― Вика удивилась. ― Думала, что опять придётся ловить убийцу по тайге с собаками, а до этого мотаться по городу и собирать по крупицам улики.

― Насколько я понял, здесь вообще дело, о котором полицейский может только мечтать: жертвы и убийца с паспортами и прочими документами.

Что-то в голосе Стёпы заставило Вику замолчать и провести остаток пути, глядя на мелькавшие за пыльными стёклами УАЗика деревья. Наконец, они выехали на открытый участок и вскоре оказались возле невысоких железных ворот со знаком «Научно-исследовательский стационар «Тайга». И ниже: «Посторонним вход запрещён».

Вика вылезла из УАЗика и, прихватив с собой фотоаппарат, ждала, пока Стёпа соберёт лабораторный чемоданчик. Пока Дёмин копался, Вика осмотрелась, выцепляя привычным взглядом самое необходимое.

Аккуратные бревенчатые домики, выкошенная поляна, угловатая летняя кухня, добротный, но какой-то кривой дом сторожа, спуск к причалу. Даже городской Вике место показалось идеалистическим: живи да радуйся, слушай птичек, дыши чистым воздухом.

― И кому могло прийти в голову кого-то здесь убить? ― вслух произнесла Вика, когда Стёпа подошёл к ней.

― Вот сейчас и узнаем. Пошли.

Вика и Стёпа пересекли поляну и подошли к огороженному красно-белой лентой домику, выглядевшему побольше и поновее остальных. Рядом уже припарковали машину «скорой» и два заляпанных грязью УАЗика местных полицейских. На веранде стоял старлей и что-то записывал в протокол.

― Старший лейтенант Исаев, ― отдал честь старлей. ― Спасибо, что приехали, капитан Белая, капитан Дёмин. А то у нас здесь… ― Исаев на секунду замялся. ― Впрочем, сами увидите.

― Что, всё так плохо? ― Вика внимательно посмотрела на старлея снизу вверх. Видно, что не первый год работает, тем более в сельской местности. Должен был насмотреться всего и сполна. Вика почувствовала, как странное любопытство и нехорошее предчувствие прошелестело холодком по спине.

«Это всего лишь пот, ― попыталась успокоить себя Вика, перехватывая длинные чёрные волосы и заплетая их в косу. ― На улице жарища, а я парюсь в форме. Что я, трупов не видела?»

Что-то в лице старлея, во всём этом месте было такое, что заставляло Вику нервничать.

― Тройное убийство, ― рапортовал старлей. ― Четыре трупа.

― Почему трупа четыре, если убийство тройное? ― Вика деловито надевала медицинские перчатки. Чтобы встряхнуться, надо начать работать. Она просто долго просидела в отпуске.

― Стрелок тоже мёртв, ― старлей покосился на дверь домика и вздохнул как-то особенно тяжко. ― Точнее, мертва.

Вика нахмурилась. Стёпа говорил, что убила профессора студентка. Про то, что есть и другие жертвы, а сама убийца мертва, ей никто не сказал.

― Нас с капитаном сюда вызвали из-за жестокого убийства заслуженного профессора НИИ Дружинина Вениамина Григорьевича, ― заметила Вика. ― Кто две другие жертвы?

― Преподаватель столичного университета Ильинский Вадим Борисович, ― прочитал в бумагах старлей. ― Попал под сокращение штата и был уволен весной этого года.

― Тогда что он делал на стационаре? ― нахмурилась Вика. Ох уж это панибратство между студентами и преподавателями.

― Пустили по старой дружбе, как говорит начальник стационара Малиновский Александр Владимирович.

― Как обычно. Хотели как лучше, и получилось как всегда. Будет наука начальнику: не пускать на стационар чужих. Такие поблажки обычно заканчиваются… ― Вика чувствовала себя неуютно. Давно такого с ней не случалось. ― Вот так. Пойдёмте, Исаев, осмотрим место преступления. Тела не перемещали?

― Никак нет, капитан, ждали вашего приезда.

― Молодцы, ― похвалила Вика, переступая порог домика, дверь которого старлей предупредительно распахнул. ― А то обычно точпут всё… О, чёрт! ― Вика застыла на пороге. Натренированный взгляд выхватывал мельчайшие подробности открывшейся картины.

Лучше бы она была новичком, подумала Вика, беря себя в руки и делая шаг вперёд. Тогда было бы нестыдно выбежать и проблеваться. А ещё лучше заплакать.

― Меня чуть не стошнило, когда увидел. ― В голосе старлея слышалось пережитое отвращение, смешанное с жалостью.

― Какая кошмарная жестокая бойня, ― вырвалось у Вики, пока она склонялась над первым трупом, лежавшим у стола.

В домике явно что-то отмечали. Должно быть, встречу. На столе была расставлена разнообразная закуска, наполовину съеденная, и несколько бутылок водки, а также разведённый спирт. Четыре кровати стояли по углам, постельное бельё на одной было смято. Вика посветила ультрафиолетом: на простыне чётко виднелись следы биологической жидкости. Вика не сомневалась, что это ― смазка и сперма.

Профессор Дружинин ― невысокий широкоплечий мужчина лет пятидесяти ― лежал на животе, вытянув руку, как будто выставил её, защищаясь. Под ним натекла приличная лужа крови, которая успела просочиться между досок пола. Очки в роговой оправе слетели с его лица и лежали раздавленные рядом. Должно быть, он сам же на них и наступил.

Вика присела на корточки и перевернула труп. Ей пришлось глубоко вздохнуть и сосчитать мысленно до пяти: грудь и живот профессора превратились в кровавое месиво, в луже крови валялись дробинки. Взяв пробы для анализа, Вика перешла к следующему трупу.

Блондинка среднего роста ― совсем ещё девочка ― лежала на смятых, пропитанных кровью простынях, совершенно обнажённая. Её большие серо-зелёные глаза были широко распахнуты.

― У кого только рука поднялась?.. ― пробормотала Вика, переходя на середину комнаты, где лежали бок о бок сразу два тела. При виде их в голову полезли странные, совершенно неуместные ассоциации, Вика вдруг вспомнила Ромео и Джульетту.

Седой, когда-то бывший блондином или рыжим, мужчина лет шестидесяти, видимо, тот самый уволенный Ильинский, лежал на боку. В его груди и плече застряло изрядное количество дроби, но именно его труп выглядел аккуратнее двух других. Вике это не понравилось. Восторженные подростки назвали бы это эстетикой смерти, но Вика не видела в этом ничего прекрасного. Скорее жуткое.

«Она пыталась остановиться. Но не смогла и пошла до конца».

Стрелок так и застыла навечно с карабином в руке и кухонным ножом в сердце. Маленькая растрёпанная брюнетка, бывшая едва ли старше блондинки. Как такая маленькая девочка смогла застрелить троих?

Чего не сделаешь ради любви. Вика вспомнила фразу из популярного сериала «Игра престолов». Вот только здесь у неё четыре трупа, и это ― не игра.

― Кто эта девушка? ― Она указала на брюнетку.

― Лазарева Лия Дмитриевна, ― ответил старлей. ― Студентка пятого курса естественно-научного факультета, двадцать два года.

― Они так странно лежат… ― Вика вытащила из груди Лазаревой нож. ― Так близко. Как будто, ― в голове вспыхнула предполагаемая модель убийства, ― она выстрелила в него, потом встала перед телом на колени, хотела закрыть глаза, ― Вика указала на руку Лазаревой, испачканную в крови, и смазанный красный след на лице Ильинского. ― Но он был ещё жив и ударил её упавшим со стола кухонным ножом. Чьи на ноже отпечатки, Стёп?

― На ноже несколько групп отпечатков, ― сообщил Стёпа, посветив фонариком. ― Точнее скажут в лаборатории. Как мне кажется, им пользовались все. На карабине наследили двое: держу пари, что это пальчики Лазаревой и Горского. Это сторож, карабин принадлежит ему.

― Что же с тобой случилось, Лия Лазарева? ― пробормотала Вика, ещё раз глядя на брюнетку и Ильинского. ― Зачем ты это сделала?

Не расчленёнка, не жертвоприношение, не извращённое творчество маньяка, но простота этого убийства драла морозом по коже. Чистые эмоции, полнейший аффект проглядывали в каждом патроне, в каждой капле крови, в позах Лазаревой и Ильинского. Он воткнул в неё нож, а она упала на пол, он подполз к ней… Бог мой, пронеслось в голове у Вики. Да ведь он же сжимал её в объятиях!.. Подполз и из последних сил прижал к себе. Вика быстро взяла пробы слюны с губ Ильинского и Лазаревой. Она не сомневалась, что эксперты там обнаружат.

― Свидетели есть? ― отрывисто спросила Вика. Ей вдруг захотелось выйти на улицу. Подальше от жуткой картины убийства возлюбленными друг друга. ― Кто нашёл тела?

― Двое студентов того же курса, что Лазарева, ― старлей, кажется, знал всё. ― Борисов Андрей и Кандаков Эдуард. Они сейчас дают показания нашим сотрудникам. Будете с ними говорить?

― Буду. С Борисовым. ― Вика назвала первого студента, который прозвучал. Лишь бы уйти. Лишь бы подальше отсюда.

Андрей Борисов оказался худощавым рыжеволосым парнем в очках. Он сидел на летней кухне и молча смотрел в кружку с чаем. Вика, перебросившись парой слов со следователем районного отделения полиции, подошла к Борисову. Тот вздрогнул и поднял на неё взгляд ярко-зелёных покрасневших глаз.

― Андрей, я понимаю, вам тяжело об этом говорить, но мне необходимо задать вам несколько вопросов. ― Вика произносила эту форму десятки, если не сотни раз, но сейчас всё было иначе. Казалось, она попала в чей-то маленький мир, в котором взорвалась бомба.

― Все нормально. ― Голос у Борисова оказался глухой и спокойный. ― Спрашивайте.

― Вы были знакомы с потерпевшими? ― Стандартная фраза, но от этого не легче. Вика инстинктивно ощущала, что сейчас услышит историю, уходящую корнями в прошлое, которое лучше не трогать. Как обычно.

― Конечно, ― ответил Борисов, глядя прямо Вике в глаза. ― Вадим Борисыч, то есть Вадим Ильинский, был моим преподавателем, профессор Дружинин ― тоже. Лизу ― Елизавету Бакланову ― я знал мало, а Лию Лазареву… ― он запнулся.

― Вы хорошо знали Лию Лазареву? ― Вика видела, что Борисов говорит только самое важное. Но явно хочет рассказать большее. ― Как вы думаете, почему она это сделала?

― Потому что любила. ― Губы Борисова тронула горькая усмешка.

― А почему Ильинский её заколол? ― Вика чувствовала, как холод бежит по спине.

― Потому что тоже любил. ― Вика обернулась. В кухню вошёл, пошатываясь, крепкий мужик.

― Я ― Павел Горский, ― представился он. ― Борисыч говорил, что не сможет без неё, без Лильки. И вот не смог даже умереть. Они были одиноки, но умерли вместе.

― Ромео и Джульетта, ― произнесла Вика, скрывая за усмешкой первобытный ужас. Хотелось бежать со стационара прямо сейчас. И как биологи проводят здесь месяцы?

― Скорее Отелло и Дездемона.

Вика представила, что напишут об этом. Какой-нибудь вычурный заголовок, типа «Смертоносное влечение», который ни на йоту не передаст того, что здесь произошло на самом деле.

Сердце билось, кажется, по всему телу, а перед глазами вырисовывался потолок спальни. Окно было занавешено плотными шторами, но едва заметная полоска рассвета проникала в комнату. Сегодня Лия спала одна и легла только под утро: отец вернулся из ночного клуба пьяный вусмерть, и Лия его укладывала. Вторая молодость, в которой становились снова ягодкой в сорок пять, проходила у Дмитрия Лазарева хорошо.

Лия сходила, проверила отца, чтобы успокоиться.

«Так вот что было бы, если бы я нажала на спусковой крючок, ― подумала Лия. ― И не развлекался бы папа в клубе».

Если

8-й день. Паучья сеть. Гет, ангст, сновидения[14]

Лия Лазарева никогда раньше не падала в обморок. Даже когда у неё брали кровь на анализ, она справлялась с тошнотой и головокружением. Сейчас же силы покинули. Она поняла только, что врач подхватил её под руки, и повёл, ослепшую и оглохшую, куда-то по коридору. Ватные ноги не слушались, Лия не чувствовала тела, только гудевшую в голове кровь.

Её осторожно уложили, лицо обдало прохладой с запахом деревьев и деревни: должно быть, открыли окно. Расстегнули воротник рубашки и поднесли к носу нашатырь.

Мир медленно выплывал из темноты. В горле стоял ком, виски давило. Звуки начали прорезаться, а перед глазами возникли врач и медсестра, склонившиеся над ней.

― Девушка, лапочка, что ж вы так! ― обеспокоенно произнесла медсестра. ― Совсем сердечко не бережёте!

― Что вы сказали? ― Лия слышала себя как через подушку. ― Я услышала только слово «очень»…

Мне очень жаль.

― Я сказал, что вашему научному руководителю очень повезло, ― произнёс врач. ― Сыворотка подействовала, помощь оказана вовремя. Вы молодец. ― Он улыбнулся.

Лия лежала, оглушённая этими словами. Ильинский жив. Но ведь она слышала, отчётливо слышала, проваливаясь в забытье, что врач сказал совсем другое слово к злосчастному «очень». Лия уже прожила испуг неверия в той, другой реальности, где Ильинский не выжил.

Лия чувствовала, как нити параллельных вселенных сплетаются вокруг неё, серебрятся, словно паутина. Она видела, как тянулись в разные стороны волокна, перекрещивались и разветвлялись. Создались новые развилки жизненного выбора. Каждый её шаг, каждое слово или поступок давали начало новой параллели событий.

Где-то в параллельной вселенной Лие и правда сказали, что очень жаль.

― Я могу его увидеть? ― Лия села на кушетке. Слабость отступала, мокрые ладони оставляли влажные следы на клеёнке. ― Пожалуйста!

― Он сейчас под капельницей, ― сурово произнесла медсестра. ― Но если не будете шуметь и тревожить пациента, то можно.

Ильинский лежал на койке, укрытый колючим верблюжьим одеялом. Нестриженные пепельные волосы прилипли к покрытому испариной лбу, рубашка липла к телу, на ткани обозначились тёмные пятна. Температура явно спала, но выглядел он плохо, а руки и голую грудь покрывали пятнышки подкожных кровоизлияний: яд гюрзы хорошо погулял по телу.

― Я посплю на соседней койке, ― пробормотала Лия, борясь с желанием кинуться к Ильинскому прямо при всех. ― А утром позвоню на стационар.

Когда за врачом и медсестрой закрылась дверь, Лия невольно вспомнила слова подруги ― Наташи Нехлюдовой. Единственной, кому доверила свой секрет Полишинеля.

― Ты любишь Вадима Борисовича. И только попробуй сказать, что это не так. Ты видишь его во снах, твоё подсознание пихает его везде. Прими уже свои чувства и поделись ими с ним. Меня ты можешь обмануть, себя ― нет.

Когда Лия не видела Вадима Борисовича, то ещё как-то могла бороться со своими чувствами, но при одном только взгляде возводимая стена рушилась. Лию было уже не остановить.

Она стянула заляпанные засохшей грязью резиновые сапоги и сняла камуфляжные штаны, оставшись в одной длинной рубашке. Пол палаты холодил голые ступни, и Лия поспешила подойти к койке Ильинского. Глубоко вздохнув и сжав руки в попытке унять дрожь, Лия откинула край одеяла и легла рядом с Вадимом Борисовичем.

Она смогла только слабо выдохнуть и не оглохнуть от стука сердца и какой-то странной радости от того, что она рядом с ним. Лия положила голову на плечо Ильинского и провела рукой по его лбу, отводя волосы с глаз.

― Простите меня, Вадим Борисович, ― прошептала Лия, целуя его в висок. ― Я люблю вас. И прощаю. ― Лия беззвучно заплакала, стараясь не всхлипывать и не содрогаться.

― Ты мне снилась. ― Слабый голос Ильинского прорезал тишину. ― Я лежал в зарослях эхиноцистиса и умирал. Ты пришла за мной с серебряным ключом, который я подарил тебе. И я боялся проснуться, потому что был уверен, что не переживу рассвет. ― Ильинский приподнялся и смотрел в глаза Лие. Пустота и боль в его взгляде прожигали.

― Верните мне прежнего Вадима Борисовича! ― Лию трясло, слёзы градом катились по лицу. Она закусила руку, чтобы не завыть в голос. ― Того, кто не дал бы мне уплыть!

― Я не могу, ― отозвался Ильинский. ― Ты знаешь теорию о параллельных вселенных?

― Да, ― кивнула Лия. ― Я думала об этом. Мы, как пауки, ткём сеть параллельных вселенных. Я сама себе и ткач, и палач. Если бы я тогда сказала вам о том, что люблю, то сейчас ждала бы вашего ребёнка. Если бы я прошлым летом нажала на спусковой крючок, мы оба были бы мертвы. Если бы магия существовала на самом деле, ваш сон был бы правдой. Если бы вас не укусила змея, я бы уехала с Малиновским и постаралась забыть вас. А если бы вы, когда я уплывала из «Тайги», остановили меня… Столько вариантов и исходов: на тысячу параллельных вселенных хватит. Иногда мне кажется, что то, что есть сейчас ― это не настоящее, а то, что могло бы быть. Хочется верить, что на самом деле вы побежали за мной.

Она собиралась встать и пойти спать на другую койку. Лия вообще чувствовала, что зря она всё это наговорила. Рассвет разрушит чары и всё снова станет как прежде. Бессмысленно и беспощадно.

Свободная от катетера рука Вадима Борисовича легла на её талию, и он притянул Лию к себе.

― Останься до утра. А потом можешь идти, куда захочешь. Пожалуйста. Мне больше ничего не надо.

Лия опустилась обратно и прижалась к Ильинскому. До утра всего несколько часов и не случится ничего плохого, если она останется. А потом, как в песне «Сектора газа», уйдёт, как настанет рассвет. Это будет честно.

Она засыпала, не подозревая, насколько она права. Что она сама и всё, что с ней случилось ― одна большая невоплощённая реальность.

Паук Если ткал свою паутину.

«Сериала «За чертой» насмотрелась. Опять, ― мрачно подумала Лия, глядя в стену. Пепельные кошмары стали уже привычным делом. Не приходили они только, когда Лия уставала. Даже Вадим Борисович не спасал от них. ― Параллельные вселенные, двойники… Где же моя Страна Снов? Почему мне не снится «Тайга?»

Марионетка

10-й день. Чары колдуна. Убийство, колдуны/ведьмы, психологические расстройства

Малвайн лежала на каменном полу мастерской. Мёртвая. Жёсткая ткань пышного платья смялась так, что Олларду казалось, будто она сейчас треснет и рассыплется, точно восковая форма. Густые светлые волосы жены в неверном пламени свечей отливали золотом, а сквозь бледную кожу лица и рук просвечивали кости.

Наверное, подумал Оллард, склоняясь над Малвайн и зачем-то проверяя её дыхание, кости у неё такие же тонкие, как она сама. И ломкие. Малвайн была больна давно, но этой проклятой тяжёлой осенью сломалась окончательно. Он сам сломал её.[15]

Оллард не хотел убивать жену. Но она пришла так не вовремя и кричала так громко, что ему хотелось только одного: чтобы она замолчала. Он набросился на Малвайн, которая подвывала и царапала дверь, и несколько раз ударил её. Но она не унималась, только кричала ещё громче, а в её глазах Оллард увидел страх.

Он бил, пока она не затихла, а когда огляделся, понял, что разгромил мастерскую. Костяные заготовки и шестерёнки валялись на полу, часть свечей потухла, несколько упало на раскрытые книги по механике. Оллард быстро потушил их. Только пожара ему сейчас не хватало.

Руки подрагивали, в голову словно залили свинец. Оллард прищурился и посмотрел на Малвайн. На белой восковой коже расплывались уродливые пятна синяков. Нечего было и думать о том, чтобы выдать всё за несчастный случай.

― Ты убил свою жену, ― вдруг раздался за спиной Олларда холодный тяжёлый голос.

Оллард вздрогнул. Некромант всегда появлялся бесшумно. Вот и сейчас он возник на пороге мастерской так, словно стоял тут с момента закладки фундамента замка.

― Я не хотел. ― Оллард повернулся. В чёрных, похожих на обсидиан, глазах Дорохова[16] отражались огоньки оставшихся свечей. Иногда Олларду казалось, что некромант не живее, чем те, кого он поднимает. ― Она так громко кричала…

― Все мы не хотели убивать. ― Дорохов подошёл ближе и присел на корточки рядом с Малвайн. Его смуглые пальцы коснулись её спутанных, перепачканных кровью волос. Олларду не понравилось это прикосновение. Ему часто казалось, что Дорохов видел в его жене какую-то другую женщину. ― Но эта кровь навсегда остаётся на наших руках. ― Он усмехнулся, а Оллард посмотрел на кисти рук Дорохова. Создавалось впечатление, что с них когда-то содрали тонкими полосками кожу.

― Я не хочу, чтобы кто-то знал, что Малвайн мертва. ― Оллард постарался произнести это как можно суровее. Странная робость, одолевавшая его в присутствии некроманта Дорохова, всегда раздражала.

Дорохов был странным. Высокий и мускулистый, он был настоящим силачом: убивал быка одним ударом мощного кулака. В смуглом лице явно проглядывало что-то восточное, навевающее мысли о специях и ярких красках, которые позволяла себе имперская знать.

Малвайн боялась Дорохова и умоляла Олларда не знаться с ним, но он не мог отказать себе в общении с этим человеком. Человеком ли? Порой он сомневался в этом.

Оллард отмахивался от глупых сказок Катерины и не верил в призраков. Но когда Дорохов поднимал в лесу мёртвых оленей или полуразложившиеся скелеты на кладбище, Оллард невольно замолкал и напряжённо следил, как бредут по указке некроманта послушные марионетки.

В такие моменты обсидиановые глаза Дорохова казались совсем неживыми, словно на самом деле из камня. Черты красивого лица заострялись, а чёрные волосы, которые Дорохов носил ниже плеч, слипались от пота. Иногда Оллард думал, какие же у Дорохова должны быть кости? Наверняка такие же твёрдые и чёрные, как мёртвые глаза.

― И как ты планируешь скрыть её смерть? ― Уголки губ Дорохова дёрнулись и исчезли в аккуратной короткой бороде. ― Зальёшь её скелет воском?

― Я сделаю куклу. ― Оллард поразился сам себе, как легко нашёл выход из положения. ― Не скелет. Я не смогу прикоснуться к Малвайн.

― Хочешь, чтобы она всегда была с тобой, ― понимающе усмехался Дорохов. ― Твоя Малвайн похожа на одну женщину… а, впрочем, неважно. Сколько ты будешь делать куклу?

― До зимы должен управиться. ― Оллард облизнул пересохшие губы. Малвайн белела на полу немым укором. Он старался на неё не смотреть, но взгляд то и дело соскальзывал. Не поднимется ли. ― Надо заказать некоторые детали.

― А тем временем по замку пойдут слухи. Не надейся на слуг: они первые начнут распространять нелепицы.

― И что же делать? ― Оллард с вызовом посмотрел на Дорохова. И вдруг всё понял. ― Ты хочешь…

― Я могу поднять Малвайн. ― В голосе Дорохова послышались жёсткие нотки. ― На то время, пока ты не управишься.

― А ты не мог бы, ― Оллард запнулся, ― поднять её навсегда?

― Магия не даётся даром, маркграф, ― усмехнулся Дорохов. ― Тогда мне придётся жить у тебя вечно. Да и сохранять тело в подобающем состоянии трудно. До зимы можно, но дальше станет сложней. Ты не захочешь смотреть на то, во что превращается твоя жена.

― Подними её. ― Оллард постарался произнести это повелительно, скрыв горькую усмешку: он, маркграф Оллард, приказывал смерти. ― Сейчас.

Дорохов лишь смерил его долгим взглядом, а затем повёл рукой, чуть пощёлкивая пальцами. Оллард, не отрываясь, смотрел, как передвигаются под кожей костяшки некроманта.

С пальцев Дорохова слетели бледно-зелёные и золотистые искры. Поблёскивая, они осели на неподвижной Малвайн, растворились в её волосах, просочились сквозь кожу.

Малвайн дёрнулась и поднялась. Разом встала на ноги, словно Дорохов потянул за невидимые верёвки марионетки.

Не успел Оллард и слова сказать, как Малвайн шагнула к нему, подняла выпрямленную руку и положила ладонь ему на плечо. Её тонкие, словно кости, пальцы особенно выделялись на его чёрном камзоле.

― Она может говорить? ― Оллард всматривался в светлые и совершенно пустые глаза, тускло светившиеся на бледном лице. Левую скулу Малвайн обезобразил кровоподтёк. На прикрытых разорванным кружевом ключицах тоже расцвели синяки.

― Нет, ― покачал головой Дорохов. ― Но может многое другое. ― Он пошевелил пальцами, как будто перебирал по клавесину или дёргал за ниточки ярморочных марионеток.

Малвайн, повинуясь его воле и движению пальцев, отошла от Олларда и присела в реверансе. Движения её были несколько скованными, но, если не приглядываться, если заглушить свет, можно представить, что маркграфиня Оллард жива. Просто немного нездорова.

― Твоя Малвайн и танцевать может. ― Олларду показалось, что в голосе Дорохова проскользнула зависть. Но как можно завидовать тому, кто убил свою жену? Оллард бы себе только посочувствовал. ― Показать?

― Не надо. ― Оллард не отводил взгляд от Малвайн, которая застыла, опустив голову в ожидании приказа. ― Какую женщину ты видишь в Малвайн? ― Это вырвалось у него внезапно. Но видеть, каким взглядом Дорохов смотрел на его жену, стало невыносимо.

― На твоём языке её зовут Тайге. ― Олларду показалось, что в голосе Дорохова проскользнуло нечто, похожее на нежность.

― И что с ней произошло? ― Оллард подозревал, что ничем хорошим для неизвестной женщины с необычным лесным именем нежность Дорохова не закончилась.

― Она предпочла другого. Духи леса вообще непостоянные: видят лешего и норовят сбежать с ним. Но теперь она никуда не уйдёт.

Оллард тряхнул головой, как будто это могло помочь избавится от истории о сердечной одержимости Дорохова. Он снова посмотрел на Малвайн. Кем бы ни была Тайге, сейчас она далеко, а его жена ― здесь.

― Останешься жить в замке, пока я не закончу куклу, ― отрывисто произнёс Оллард. ― Я прикажу слугам приготовить гостевые покои.

Он уже протянул руку, чтобы открыть дверь, как вдруг сзади прошуршало платье, и ладонь Малвайн легла на его спину. Вздохнув, Оллард подал ей согнутую в локте руку.

Маркграф и маркграфиня прогуливаются по замку вместе с гостем: что в этом может быть дурного?

Верещатник

12-й день. Вересковая пустошь. Дружба, магический реализм, будущее[17]

Вереск хрустел под ногами, над розово-сиреневыми цветками жужжали пчёлы и шмели, а полуденное солнце нещадно палило. Серый шёл, упорно переставляя ноги, обутые в тяжёлые сапоги, и сверялся по голографической карте, далеко ли им ещё до цели. Временами он посматривал на своих спутников: Еву и Вениаминыча.

Серый обладал самой бесполезной, по его собственному мнению, способностью: он был сновидцем. Мог странствовать по Стране Снов, заглядывая в разные уголки. Даже дважды пересекал зловещее плато Лэнг, и оставался живым.

Способности Евы были куда интересней. Она умела путешествовать по времени. Видела другие геологические эпохи, шагала по призрачной реальности, как по твёрдой земле. И могла брать с собой других колдунов, да и забирать из прошлого предметы ― тоже. Ева говорила, что её способность похожа на ту, которой обладал герой Саймака в повести «Кто там, в толще скал?»[18], но Серый считал, что Ева куда сильней и талантливей персонажа истории.

Вениаминыч тоже не отставал. И хоть он и был старше всего на пять лет, и откликался на Лёху, но Серому казалось привычней звать его Вениаминычем. Как будто от этого Лёха Дружинин становился умней и мог вытащить из любой передряги. Невысокий, массивный, он стригся на лысо и носил кучу амулетов ― наудачу и для работы. Вениаминыч был химерологом, мог сотворить с геномом любой твари что угодно.

После чёртовой магнитной бури в две тысячи двадцать четвёртом всё изменилось. Многие дети обрели магические способности, обусловленные родом деятельности своих родителей.

Дочь геолога и палеонтолога Ева путешествовала по прошлому, сын генетиков Вениаминыч получил возможность создавать химер, а он, Серый, не стал ни лешим, ни повелителем зверей, аки суровая Белоснежка. Его мать верила в Страну Снов и, как оказалось, не напрасно.

При воспоминании о матери Серый вздохнул. Её забрала Дикая Охота три года назад, и теперь мама мчалась с кавалькадой духов и болотными огнями по вересковым пустошам лунными ночами. И встречаться с ней не стоило. Серый горько усмехнулся, чувствуя, как теплеет на сердце.

Его мать умерла во сне, он нашёл её на утро уже холодной. Вглядывался в осунувшиеся черты посеревшего лица, гладил каштановые вьющиеся волосы с проблесками ранней седины, а уже потом сообщил о том, что мать скончалась.

Полевой жаворонок выпорхнул из-под ног и, просвистев пару трелей, улетел за холм.

Alauda arvensis.

Он до сих пор помнил всех птиц этого края, даже научные названия. Всё, чему научил его отец. Серый мрачно сплюнул. Мать была для него святой, а вот отец… Серый вспомнить о нём не хотел. Даже сменил фамилию на девичью матери, когда стал совершеннолетним.

Он не понимал, за что мать любила отца: эгоиста, вечно убегавшего от ответственности. Всегда уходил или ругался, когда кто-то вечером у костра после тяжёлого перехода начинал петь дурацкую балладу об их любви. В «Камнях в холодной воде» он не находил ничего прекрасного.

«Хозяйка Серебряного Ключа»[19] ― песня только о его матери, нравилась Серому гораздо больше. Особенно, когда её пела Ева. Она обладала прекрасным сильным голосом, на её песни слетались крохотные вересковые феи и даже мёртвые огни на вершинах холмов казались теплей.

Серый повернул голову и украдкой посмотрел на Еву. Она шагала быстро, в её движениях чувствовалась уверенность. Лучи солнца играли в выгоревших за жаркое лето светлых волосах, заплетённых в косу, и тонули в карих глазах. Странное сочетание генов, которое Серый видел только у Евы.

Серый провёл пятернёй по выбившимся из-под банданы тёмно-рыжим волосам. Лохматая шевелюра досталась ему от отца, и Серый, глядя на себя в зеркало, понимал, что похож на него внешне намного больше, чем на мать.

Жёсткий вереск покрывал холмы гористой местности насколько хватало глаз. Этот разноцветный верещатник был одной из многих буйно разросшихся пустошей. Вереск с давних пор считался магическим растением, и после того, как магия двадцать шесть лет назад просочилась в мир и затопила его, пустошей становилось всё больше.

Старый колдун Альфред[20] называл это Проклятием пиктов и говорил, щуря глаз, которым видел призрачное мерцание, что скоро все сполна напьются красно-бурым вересковым мёдом. Именно к Альфреду троица и направлялась, преодолевая бескрайние верещатники.

За магию приходилось платить ответственностью: спасать обычных людей от переставших скрываться оборотней и вампиров, разнообразных существ, наконец, просто от колдунов, решивших, что теперь им всё по плечу.

Солнце перевалило зенит и неуклонно двигалось к закату. На темнеющем синем небе в дымке облаков отчётливо белела полная луна. Серый понимал, что до темноты они не доберутся до цели, а, значит, придётся ночевать в вереске.

Сердце кольнуло тоской. В полнолуние по пустошам носится Дикая Охота, а, значит, у него есть возможность увидеться с матерью. Разум и здравый смысл твердили, что не стоит разговаривать с всадниками Дикой Охоты, а душа требовала встречи.

Но Серый отлично помнил ― ему тогда было тринадцать ― что произошло с его непутёвым папашей, когда тот вздумал вылезти в лунную ночь покурить на пустоши. Теперь его серо-голубые глаза вечно горели среди болотных огней эльфийской свиты.

Он вздохнул, запустил руку за воротник рубашки и перебрал пальцами цепочку.

Всё, что осталось ему от матери ― потускневшая золотая цепочка и Серебряный Ключ, покоившейся сейчас в шкатулке с жуткими арабесками.

А ещё старый снимок, который он всегда носил с собой, помня о тех временах, когда ещё был не опытным сновидцем Серым, а Серёжей Ильинским.

Лисица

13-й день. Магическая шкура. Дружба, магический реализм, фэнтези[21]

Ильинский всегда говорил, что Лана Морозова[22] слишком много болтает и слишком много на себя берёт. Откровенно недолюбливал и ярился всякий раз, когда она приезжала в «Тайгу».

Лия Лазарева же, как ни старалась, не могла найти в Лане ничего плохого. Скорее наоборот. Вот и сейчас, стоя с бокалом коктейля в руке на вечеринке в честь Хэллоуина, Лия смотрела на то, как Лана, пританцовывая, поёт караоке:

― Маленькая девочка со взглядом волчицы… Я тоже когда-то был самоубийцей…

Лана пела не то что бы хорошо, но с душой, и было видно, что песня ей нравится. Тёмные волосы Ланы с выкрашенными в красный цвет концами, рассыпались по плечам, а раскрытая пасть наброшенной на плечи волчьей шкуры белела острыми клыками.

Чёрное платье с кожаным поясом облегало стройную фигурку, которой Лия всегда завидовала: она с её острыми ключицами и маленькой грудью не могла похвастаться женственностью. Лана же ею прямо дышала.

Было в её облике что-то звериное, тёмное, но не злое, и Лия, не отрываясь, слушала, как Лана поёт. Она бы не удивилась, если бы узнала, что Лана ― тоже колдунья.

После встречи с призраком мамы Лия уже не удивлялась ничему. Серафима и супруги Дрелихи словно вдохнули в неё жизнь.

Проблемы с Вадимом Борисовичем никуда не делись: он всё так же отмалчивался и пропадал на работе, а вот с отцом всё более-менее наладилось. И в какой-то момент Лия почувствовала, что готова выйти из четырёх стен, из горной железной тьмы, из древней тюрьмы и снова попытаться общаться с людьми.

Конечно, её свадьбу с Ильинским обсуждали, пару раз даже подходили и что-то спрашивали, но Лия пережила и это. Сейчас, на этой костюмированной вечеринке, её интересовала только Лана, бывшая в некотором роде товарищем по несчастью: её отношения с энтомологом Орловым обсуждали не менее охотно, чем брак Лии.

Хотя разница в семнадцать лет и рядом не валялась с тридцатью шестью годами, разделявших Лию и Вадима Борисовича.

Песня закончилась. Лана легко соскочила с помоста и отдала микрофон кому-то другому. Прихватив свой сок в высоком стакане, она направилась к Лие. В приглушённом свете серо-бурый мех шкуры отливал каким-то нездешним цветом, и казалось, что шерстинки шевелятся в такт движениям Ланы.

― Привет, Ли. ― Лана раскинула руки для объятий. Лия с забытым чувством дружеской близости, обняла Морозову. Та стиснула руки и, вскинув голову, чмокнула Лию лёгким скользящим поцелуем в губы.

― Привет, Лан. ― Морозова была очень тактильной, и Лия иногда смущалась её широких жестов.

― Ты сегодня вампиресса? А как же образы Маэстро Лавкрафта? Щупальца Ктулху нынче дороги? ― Лана улыбнулась и посмотрела на Лию сверху вниз. Её карие глаза были густо подведены, а накладные ресницы придавали взгляду драматический озорной блеск.

― Костюм вампира проще сделать, ― пожала плечами Лия, стараясь говорить внятнее: вампирские клыки мешали. ― Да и я, как всегда, бледная, как поганка. А ты-то тогда кто?

― Одичалая из «Игры престолов», ― ухмыльнулась Лана. ― Всё равно какая. ― И, наклонившись к самому уху Лии, добавила: ― А маленькая девочка со взглядом лисицы не хочет побегать в лисьей шкуре?

― Что?.. ― У Лии перехватило дыхание, сердце учащённо забилось. ― Так ты что, тоже… ― Она не договорила. Альфред Дрелих предупреждал, что в повседневной жизни колдуны и ведьмы не очень расположены к откровениям.

― Ага, ― кивнула Лана, отпивая сок. ― Успокойся. Сегодня Хэллоуин, а на таких праздниках магии в мире становится намного больше. Ты же знаешь, кто я по профессии?

― Препод в колледже? ― неуверенно предположила Лия.

С того самого мгновения, как она увидела призрак мамы, привычный мир перестал существовать. Страна Снов, привидения и колдуны стали реальностью, к которой она пока не могла привыкнуть.

― А ещё я таксидермистка ― неофициально. ― Лана щедро глотнула сок, запрокинув голову, отчего Лие показалось, что волчья пасть на её голове воет на луну. ― И некоторые шкуры у меня не простые, а волшебные. Пойдём, покажу. Моя мастерская в нашем университетском музее.

― Лисица из «Тайги». ― Лана развернула перед изнывающей от любопытства и лёгкого испуга Лией рыжую лисью шкуру. Жёсткие шерстинки густым мехом ложились под руку. ― Пропитанная местной магией духов леса. Если набросить такую шкуру на плечи и выйти под полную луну, то перенесёшься в то место, где напитался силой зверь. ― Лана подхватила шкуру и протянула её Лие.

― Вадим Борисович сейчас в «Тайге», ― произнесла Лия, принимая дрожавшими пальцами шкуру.

― Мониторинг позднеосенней птичьей фауны? ― деловито усмехнулась Лана. ― Ни разу не оставалась на стационаре на осень. Твой муж меня не жалует.

― Тебя это расстраивает? ― Лия набросила на плечи лисью шкуру. Спину тут же начало пригревать, а тяжёлый запах пропитки ударил в нос. Лия поморщилась.

― Мне всё равно. А теперь ― на улицу! Не бойся, в этой шкуре не замёрзнешь!

Мир не стал плоским, цвета в угоду зрению псовых, не исчезли совсем, да и запахов стало ненамного больше. Лана объяснила, что Лия сейчас просто надела маску лисицы, а не переродилась полностью, подобно оборотню. Но Лии с лихвой хватило и этого.

Она брела по опавшим прелым листьям, чувствовала, как лесной ночной холод кусает щёки. Лисья шкура грела, словно Лия сама была лисицей.

Она беспрепятственно ступила на стационар и, пробравшись мимо пустых, закрытых на зиму домиков, заглянула в единственное освещённое окно. Лана строго-настрого запретила ей показываться Ильинскому, и Лия с сожалением отступила обратно в тень.

Она до сих пор не могла осознать, что всё это происходит на самом деле. Поверила-то она давно, с самого первого мгновения, когда увидела маму и осознала наполняющую мир магию. А вот привыкнуть к тому, что и она теперь ― часть этой силы, пока не могла.

Лия подняла руки и распустила тесёмки, закреплявшие шкуру на плечах. Рыжий мех опал ей на руки, и Лия тут же оказалась в мастерской Ланы, которая смотрела на неё и довольно щурилась.

― Ну как? ― Лана забрала у Лии шкуру и стряхнула с неё листья.

― Как ты живёшь с этим? ― Лия побоялась задать этот вопрос Альфреду Дрелиху.

― Легко и непринуждённо, ― ответила Лана. ― Это только часть многогранного мира. Ты привыкнешь. Привыкла же ты к Ильинскому.

Привыкла, подумала Лия, отпивая коктейль. Наверное, позже она попробует ещё раз походить в лисьей шкуре. Чтобы привыкнуть и к этому.

Некромант

14-й день. Глубокое озеро. Магический реализм, колдуны/ведьмы, вымышленные существа

Начало 90-х

Впервые Павел Дорохов увидел её, когда она купалась с русалками в Чёрном Озере. Глубокое, оно, казалось, не имело дна. По заболоченному берегу росли пятнистые говорящие грибы, зазывавшие проходивших в лунные ночи лесорубов и студентов заманчивыми предложениями.[23]

В ту Вальпургиеву ночь шабаш устраивали в ложе будущего Тайгинского водохранилища, и Паша вызвался сходить за волшебными грибами для всей компании. Он шёл через наполненный шорохами и огнями фей-светляков лес и уже почти приблизился к озеру, как вдруг увидел три женских фигуры, плескавшихся в озере.

Павел замер в тени кустарников и подкрался ближе.

Две русалки с водяными цветами в волосах тихо хихикали, напевая что-то грудными голосами, и расчёсывали костяными гребешками волосы третьей.

Павел потянул носом воздух и ощутил покалывание силы на кончиках пальцев и в позвоночнике. От русалок пахло илом, тёплой весенней водой и смертью. Паша хорошо знал этот запах: он сопровождал его повсюду. Паша видел и чувствовал смерть с пяти лет и с каждым прожитым годом его способности усиливались.

Отец-некромант гордился им, а мать-предсказательница ласково улыбалась, трепала по волосам унизанными перстнями пальцами и говорила, что он вырастет великим.

Паша не родился райской счастьем-птицей Алконостом, как мечтал отец, но ему нравилось и так.

Две русалки закончили с причёской третьей и теперь, усадив товарку на трон из листьев кувшинок, принялись растирать её стройное красивое тело озёрной водой, смешанной с остро пахнувшими растениями.

И тут Паша понял, что третья не была русалкой. В ней не чувствовался дух смерти, но била жизнь. Горячая и солёная, как кровь, эта жизнь закручивалась двойными спиралями и пронизывала всё существо третьей. Она отбросила на спину густые медового цвета волосы, и до Паши долетел аромат свежей хвои, чернозёма и звериного меха.

Он облизнул пересохшие губы и почувствовал на языке вкус берёзового сока и первых лесных ягод.

― Тайга, ― негромко произнёс он, словно пробуя имя. ― Матушка-Хозяйка.

Это был тот самый дух леса, олицетворявший старую деревню и всё, что её окружало. И скоро эта местность окажется под водой.

Когда он увидел Тайгу в следующий раз, она прогуливалась по берегу большой реки. Галька перекатывалась под её босыми ногами, а зелёные глаза с отблесками золота, смотрели отрешённо. Она перебирала в пальцах венок горицветов.

― Тайга, ― Паша окликнул её, когда она прошла мимо него. Он сидел на коряге и наблюдал за тем, как распускаются вербы. ― Подойди.

― Некромант. ― Тайга обернулась к нему. Её загорелое лицо ото лба до подбородка пересекали тёмные линии золы, проходившие точно по глазам. ― Зачем вам с отцом водохранилище?

― Такой госзаказ, ― пожал плечами Паша. Ему не хотелось говорить о водохранилище. Его интересовала Тайга. ― В воде будет сила.

― Ты затопишь всё, что мне дорого, ― по губам Тайги скользнула горькая усмешка. ― Нам с тобой не о чем говорить. ― Она развернулась и пошла дальше.

Кровь ударила Паше в голову, а сила закипела в крови. Быстрым змеем он пересёк разделявшее их расстояние и стал перед Тайгой.

Он мог бы схватить её за плечи, привлечь в себе. Почувствовать, как по нечеловеческим жилам течёт, словно сок деревьев, подобие крови, но не смог и пальцем дотронуться до Тайги. Паша знал смерть, убивал безжалостно и не жалел никого, но одна мысль о том, чтобы прикоснуться к Тайге вызывала в нём приступ странного трепета.

Павел Дорохов не останавливался не перед чем, но глаза Тайги лишали сил.

Он хотел сделать её своей, но не собирался делать этого силой. Единственный раз в жизни Паша желал, чтобы та, которую он любит, пришла к нему добровольно.

― Я дам тебе тысячу лесов, где не ступала нога человека. ― Обсидиановые глаза смотрели в изумрудно-золотые. Обоюдное пламя жгло обоих. ― Пойдём со мной, Тайга.

― Это мой дом, ― ответила Тайга, обходя Пашу. ― А ты здесь ― незваный гость. И если на то пошло, во мне больше человеческого, чем в тебе и твоём отце вместе взятых!

Она пошла дальше, бросив в воду венок горицветов, тут же утонувший, а Паша только смотрел на то, как Тайга удаляется и растворяется в ветвях молодых ив. От осознания собственной слабости в груди поднялась тёмная, обволакивающая чернотой сила. Паша взмахнул рукой, и из кустов, подрагивая на полусгнивших ногах, вышла косуля. Паша посмотрел на пустые глаза мёртвого зверя и сжал кулак. Зомби разлетелся на куски.

Паша знал, кто его враг, претендент на сердце Тайги. Леший. Вездесущий рыжий Леший с точно такими же светлыми глазами, как у Тайги. Все духи леса имели такие глаза. Смерть же смотрела чернотой.

Паша не заметил в тяжёлых раздумьях, как оказался на берегу озера. Сидевшие в зарослях, неподвижные, словно коряги, русалки тут же оживились и подплыли к нему. Хвостов, как в мультиках, у них не было. Обычные человеческие ноги.

― Ты наш, некромант, ― произнесла русалка с кувшинками в русых волосах. ― Намного больше, чем мальчики-лешие или студенты, забредающие сюда в поисках редких растений. Оставайся с нами. ― Она плавно повела рукой, указывая на глубокие воды Чёрного Озера. ― Будешь нашим королём! ― русалка засмеялась, обнажая острые мелкие зубки.

― Я собираюсь стать королём водохранилища, ― усмехнулся Паша. ― А не вашего озерца, которое всё равно скроется под большой водой.

― Ну хоть искупайся с нами, ― надула полные губы вторая шутовка, чьи густые волосы ниспадали на сочную грудь. ― Обещаем не топить и не щекотать! Правда, подружка? ― Она плеснула водой в товарку, и обе залились смехом, в котором явственно слышалось журчание родников.

― Искупаюсь, ― усмехнулся Паша, стаскивая рубаху.

Вид полногрудых русалок, которые были не прочь поразвлечься, отгонял мрачные мысли о Тайге. Матушка-Хозяйка оставалась холодной, как жизнь за полярным кругом. Так пусть хоть русалки согреют его.

Паша нырнул, услышав, как рядом с ним пронзили воду две стремительные тени. Его чёрные волосы облаком окружили голову, а русалки продолжали скользить вокруг. Паша погружался всё глубже во тьму озёрной воды.

Русалки обнимали и ублажали его, а Паша, почти поднимая сам себя без доступа воздуха, смотрел на далёкое, размытое озёрной водой небо. Когда-нибудь он заглянет в глаза Тайги и увидит в них то, о чём давно мечтает. Любовь.

Паша не знал, что через несколько лет увидит в глазах Тайги только ненависть.

Лучше

15-й день. Пряничный домик. Фемслэш, романтика, флафф

― Дорогая, ты просто прелесть! ― воскликнула Лоретта и совершенно по-детски захлопала в ладоши.

― Ну что ты, ― откликнулась Милдред[24], стараясь за улыбкой скрыть накатившее смущение. ― Не так уж он и хорош. Обычный пряничный домик.

― Это замечательный пряничный домик! ― В зелёных глазах Лоретты блеснул лукавый огонёк. ― Как ты угадала, что моей любимой сказкой в детстве была «Гензель и Гретель»? ― Лоретта с восхищением посмотрела на подарок. ― Я, наверное, раз сто просила маму почитать её!

― Я ничего не угадала. Просто испекла. ― Милдред почувствовала, как щёки вспыхнули. Похвала Лоретты была приятна, но ей всё равно казалось, что пряничный домик мог бы получиться и лучше.

Небольшой, пряник был украшен белой и розовой глазурью, застывшие струйки которой образовывали подобие кружева на «стенках» и «крыше» домика. Окошки Милдред сделала из карамели, кристаллизовавшейся тягучими потёками и образовавшей маленькие светло-коричневые окошки. Рамки для них она выложила крохотными сахарными шариками, так же, как и маленькую дверь, у которой вместо ручки был леденец.

Помня о том, что Лоретта обожает шоколад, Милдред специально для неё добавила в тесто какао. Пряник испёкся и подрумянился, как надо, да так, что Милдред сама не ожидала подобного результата.

Она всю ночь украшала домик, чтобы на утро подарить его забежавшей к ней в кондитерскую Лоретте. Но как только та переступила порог, улыбнулась и прильнула в объятиях, как Милдред почувствовала, что пряник не настолько хорош.

В сравнении с Лореттой, с её восхитительными зелёными, как прозрачная летняя вода, глазами, светлыми волосами и милой улыбкой, меркло абсолютно всё.

Милдред чуть закусила губу и вновь перевела взгляд с порозовевшей от радости Лоретты на пряничный домик.

Для её Лоретты печь пряники и конфеты должны королевские кондитеры, а не она.

― Ты чего? ― Лоретта подошла совсем близко и обеспокоенно заглянула в лицо Милдред, смутившейся от этого ещё больше.

Не стоило вообще печь этот пряник. Их отношения с Лореттой только-только начали налаживаться, а пряник мог всё испортить. Вернее, Милдред своим смущением и некстати нахлынувшей самокритичностью могла всё испортить. Снова.

― Всё хорошо. ― Милдред постаралась улыбнуться. ― Просто мне кажется, ― она глубоко вздохнула: говорить о своих чувствах и мыслях ей до сих пор бывало сложно, ― что я могла бы испечь пряник лучше.

― Тебе кажется, ― уверенно заявила Лоретта. Она обворожительно улыбнулась и, порывисто обвила талию Милдред нежными руками, прижав к себе. ― Главное, что ты сделала это для меня. От чистого сердца. ― Лоретта легко поцеловала Милдред в щёку.

Милдред вспыхнула и опустила лицо, буквально горевшее румянцем. Она бы с радостью прижала Лоретту к себе и покрыла поцелуями её лицо, губы, руки, но они были в кондитерской, а, значит, следовало хоть немного соблюдать правила приличия.

Лоретта, словно почувствовав мысли Милдред, легко выпустила её из объятий и, поправив платье, произнесла:

― А ведь мы можем съесть этот прекрасный пряник, пока никто другой не положил на него глаз! Присядь, ― она по-хозяйски похлопала рукой по спинке стула. ― А я поставлю чайник.

Милдред с благодарностью присела ― она провела на ногах всю ночь ― и с улыбкой проследила, как Лоретта скрылась в подсобном помещении.

«В конце концов, — подумала Милдред, — могут же две близкие подруги выпить чашку чая с кусочком пряничного домика?»

Охота

16-й день. Оружие охотника. Гет, магический реализм, songfic[25]

От края до края вересковую пустошь заливал лунный свет. Серебристые лучи мягко и холодно ложились на сиреневые и розовые цветки, заставляли резные тонкие листья отбрасывать ломаные тени. Переходя друг в друга, они сплетали из света и тьмы ещё одну пустошь ― теневую.

Ту, по которой мчалась в ночи Дикая Охота.

Кавалькада духов, болотных огней и призрачных гончих под предводительством статной эльфийской королевы выезжала на пустоши каждое полнолуние.

Дикая Охота милосердно подбирала всех, кто умирал во сне. И Лия Ильинская, в девичестве Лазарева, не стала исключением.

Лия путешествовала по мраморным садам города Селефаиса в Стране Снов, когда у неё остановилось сердце. Вспоминая прошедшие годы, она вообще удивлялась, что прожила так долго, успела вырастить сына, похоронить мужа и увидеть, как магия заполняет мир.

Лия слушала рассказ царя Серефаиса Куранеса, бывшего когда-то давно таким же сновидцем, как и она, и вдруг мёртвые огни подхватили её, и в следующее мгновение она оказалась одна на бескрайней вересковой пустоши.

Королева эльфов ― суровая и прекрасная ― сама подошла к ней и молча протянула тяжёлый арбалет.

Отныне Лия стала Королевской Охотой. Одной из всадниц, что летят вслед за загоняемой дичью.

Полная луна равнодушно сияла в чёрно-сером небе, а полоса Млечного Пути охватывала верещатник куполом. Ночь гнала чёрных коней Дикой Охоты на запад от луны, а голодные боги, ожившие после прорыва магии в мир, следили за кавалькадой беспокойными зелёными глазами.

Лия ехала верхом, пустив свою лошадь шагом. В темпе медленного аллюра она, подняв голову, смотрела вдаль. Длинные волосы, так и оставшиеся с серебряными прядями даже после смерти, стлались за ней тёмным облаком. Лия опустила глаза и посмотрела на свои руки, белевшие в свете луны.

Она уже и забыла, скольких безымянных духов пустоши отправила на ту сторону милосердным нажатием спускового крючка арбалета. Заблудшие души несчастных, сгинувших в бескрайних верещатниках, выходили в лунные ночи, словно чувствовали приближение Дикой Охоты.

Мёртвые огни на холмах сияли тускло, но манили, и души, а иногда и живые люди, тянулись к ним, словно бабочки на свет. Лия не любила забирать живых, это было делом вереска.

Сунулся ночью на пустошь ― сам дурак. Когда луна высоко, умный человек носа на верещатники не кажет.

Лия улыбнулась сама себе и в следующее мгновение уловила что-то странное на границе зрения и осязания. Она привстала в стременах и вгляделась: на самом краю пустоши двигалась крохотная точка.

Призрачные псы взвизгнули ― она чувствовала их, слышать было не обязательно ― и серыми молниями бросились в погоню.

Гончие Королевской Охоты ― Лии ― взяли след.

Вереск едва заметно колыхался, и по этому следу Лия пустила свою лошадь галопом. Она мчалась по верещатнику, проскальзывала сквозь лунные лучи и не нуждалась ни в чём.

Сегодня она поймает своего духа.

Жёсткие стены вереска смыкались перед бегущим, а тёмная грива лошади Лии чернела в серебристо-розовой тьме. Гончие почти настигли бегущего, но не спешили нападать. Только загнать, остановить, дать хозяйке подойти и выстрелить.

Бегущий явно выбился из сил, но сдаваться не спешил. Они все убегали ― и духи, и живые. Только для духов это было что-то вроде ритуала, а для живых ― спасение от смерти.

Мир рассыпался на осколки из дней под копытами лошади Лии. К своре гончих присоединились болотные огни. Мелькая в вереске, они подсвечивали дорогу, бросали отблески на бегущего впереди.

Он был совсем близко, Лия чувствовала отголоски его дыхания.

Уж не живой ли?

Нет, дух. Бежит по вереску и не отбрасывает тени, а жёсткие растения под ним не колышутся.

Она вскинула арбалет и, оставаясь верхом, прицелилась. Бегущий дух был совсем близко, Лия отчётливо видела его высокую крепкую фигуру и белеющие в лунном свете пепельные волосы с огоньками рыжины.

Лия прицелилась, приноравливаясь к бегу лошади, летевшей по вереску тише ветра. Взяла на мушку бегущего, навела острие болта на сердце и вдруг ощутила странное беспокойство. Что-то знакомое, промелькнуло в фигуре бегущего, что-то горячее и близкое пробивалось к Королевской Охоте из ушедшей жизни.

Рука Лии дрогнула. Болт ушёл ниже и попал в ногу духа. Послышался сдавленный крик, и бегущий рухнул в вереск.

Свора гончих и огней закружилась, не давая духу подняться. Как только Лия, подъехав, спешилась, её спутники отступили в лунные лучи. Неслышно шагая, Лия, вскинув арбалет, приблизилась к раненному духу. Шлейф её платья-амазонки едва слышно шуршал по вереску.

Дух полулежал, обхватив раненную ногу руками. Лия сделала ещё шаг. Она не могла дышать, и сердце у неё не билось, но в это мгновение ей показалось, что она снова жива.

― Твои гончие взяли мой след… ― прохрипел Вадим Ильинский, приподнимаясь. В его правой голени застрял арбалетный болт, оперённый ястребом. ― Ты будешь гнаться за мною до конца. И не знать мне ни сна, ни покоя. ― Он усмехнулся, и его лицо исказилось от боли.

Хотя… какую боль могла чувствовать душа, забранная вереском?

― Вадим Борисович?.. ― Лия с трудом выудила из памяти имя.

С того самого момента, за тринадцать лет до её смерти, как Ильинский сгинул на пустоши, Лия думала о Вадиме Борисовиче только хорошее. Она простила ему всё и постаралась забыть плохое. С годами его образ смазался, поселился в сердце теплотой, да так и остался там.

Став Королевской Охотой, Лия почти забыла привязанности, бывшие у неё при жизни.

Она помнила только сына, Серёжу. Сновидца, часто пересекавшего пустоши. В такие дни Лия старалась уводить кавалькаду как можно дальше, только чтобы не наткнуться на сына. Она не хотела, чтобы и его забрал вереск так рано.

― Да, это я. ― Ильинский смотрел на неё, а Лия вспоминала, как когда-то сравнивала его серо-голубые глаза с камнями в холодной воде. ― Ты ― Королевская Охота?

― Да, ― прошептала Лия. ― Ты готов навсегда уйти на ту сторону?

Одна стрела в сердце, и Ильинский обретёт покой.

― Я бы и рад, ― с горечью улыбнулся Вадим Борисович. ― Но ведь ты не выстрелишь. Как тогда, в «Тайге». Лучше бы ты меня пристрелила тогда.

― Не выстрелю, ― подтвердила Лия. ― И я видела тот вариант будущего, в котором стреляю. Я тоже не выжила. Пойдёшь со мной?

― Я не нужен Дикой Охоте. Только храбрые сердцем становятся Королевскими Охотниками. Я не такой.

― Тогда до следующего полнолуния, ― произнесла Лия, присаживаясь и вытаскивая болт из ноги Вадима Борисовича. ― Быть может, однажды я выстрелю, и ты найдёшь свой потерянный рай.

Тысячелетие

17-й день. Одна жизнь на двоих. Гет, фэнтези, songfic[26]

Кая не чувствовала холода, только боль.

Тупая ноющая боль разливалась тяжёлым жаром под левой лопаткой: стрела не достала до сердца на два пальца. Анре ― её генерал ― тащил на себе свою принцессу, а она только и могла, что еле передвигать ноги.

Они спотыкались средь дымящихся серой луж горячих источников, пробирались через осколки зачарованного льда. Острые зеркальные края рвали даже плотную ткань серебристо-серого платья Каи, в котором она вышла на поле боя с Оловянной Армией.

Кая задыхалась от боли, ледяной ветер резал лёгкие не хуже кинжала, но всё равно шла, как могла, по снегу. Один раз она обернулась и увидела, как за ней и Анре тянется цепочка следов и алых капель крови.

Кая на миг прикрыла глаза и тут же снова их распахнула. Нельзя засыпать, иначе она не проснётся.

Королевство Полярной Звезды ― гордость народов северного мира у самой границы ледяных гор ― пало под натиском злобных низкорослых врагов, пришедших с Запада. В народе говорили, что всё это ― происки древних богов, но Кая знала, что враги её Королевства ― люди. Суровые смелые люди, искушённые в магии. Иначе было не объяснить того, что наконечник стрелы, поразившей Каю, изготовлен из хладного железа[27].

Кая, глотая горячие слёзы, обжигавшие заледеневшие щёки, вспомнила, как Анре говорил ей о том, что их Оловянная Армия будет биться за них до конца. Вместе они создали воинов ― личная гвардия принцессы и генерала и ещё тысячи солдат с радостью согласились стать последней надеждой Королевства.

Кая помнила, как, раскрыв древние манускрипты, читала заклинания, а с кончиков её пальцев срывались витки обличённой в форму силы. Анре же вырезал на доспехах Армии руны, даровавшие воинам нечеловеческую силу.

Бессмертие дала им Кая. Вязь рун легла поверх знаков Анре.

Спи, пока пройдут на свете двадцать шесть тысячелетий.

С этим заветом Армия, Кая и Анре пошли в бой. И проиграли.

Кая не помнила, как они выбрались. Помнила только семь знамён врага внутри столицы и белое дыхание непобедимых воинов, потерпевших поражение. Кая видела, как из их ран лилась алая, человеческая кровь, и понимала, что она ошиблась. Заклинание не сработало или же она оказалась слабей чародеев врага.

Сейчас это всё было неважно. Принцесса Кая умирала, а вместе с ней и надежда Королевства на возрождение.

Кая почти ничего не видела в поднявшемся буране. Высокие сосны обступили её и Анре со всех сторон, тёмный в зелёно-синих зимних северных сумерках лес казался бесконечной стеной. Только когда Анре остановился и осторожно опустил её на мягкий снег, Кая смогла прошептать:

― Мой генерал, где мы?

― Мы почти дома, моя госпожа. ― С этими словами Анре приложил белую обмороженную ладонь к сплошной каменной стене.

Кладка бесшумно разъехалась, и Кая уловила запах дыма и брусники: они пришли к одному из пяти старых замков Королей Полярной Звезды.

В заброшенных, покрытых паутиной покоях было холодно. Анре немного повозился, и вскоре в камине горел, потрескивая, колдовской огонь. Кая полулежала в старом кресле и уже не чувствовала ног и кончиков пальцев.

Колдовать она не могла.

За закрытыми окнами выл ветер, милосердная вьюга, заметшая следы беглецов.

― Льется кровь неизменно алая, ― прошептала Кая, пытаясь пошевелить рукой. Пальцы не слушались. ― Нашей армии, армии. Где мы ошиблись? ― Она посмотрела на Анре, но взгляд смазывался и расплывался.

Кая чувствовала, как из неё утекает жизнь. Анре вытащил стрелу, но она успела сделать своё дело: забрала магию и жизнь последней принцессы северных народов.

― Наши воины готовы были умереть за нас. ― В тёмно-синих, как небо, глазах Анре отразились печаль и огонь. ― Тот, кто верит и любит, колдовству зачарованной смерти не подвластен. Мы забыли о преданности наших воинов. Но она одна и помогла нам уйти. Мы бы всё равно проиграли, моя госпожа. ― Анре опустился на одно колено и взял Каю за руку, растирая потрескавшимися от мороза пальцами её ладонь.

Кая ощутила, как он пытается своим колдовством излечить её. Анре всегда шёл до конца, даже когда становилось очевидно, что победы и пощады не будет.

― Я умираю, мой генерал, ― произнесла Кая. Говорить было трудно, мысли путались, а бледное лицо Анре как будто накрыло пеленой тумана.

Древние боги, подумала, цепляясь за воспоминания, Кая, как же красив её генерал!

― Я знаю. ― Анре никогда не отрицал очевидного. Он поднял руку и нежно провёл по белым спутанным волосам Каи. ― Но я не дам вам умереть. Не здесь и не сейчас. Этот конец не станет для вас последним.

― Что ты хочешь сделать? ― Несмотря на слабость, Кая приподнялась в кресле, опираясь на немеющую руку. ― Как ты хочешь обмануть Того-Кто-Гасит-Свечи[28]?

― Никак, ― просто ответил Анре. ― Ваша свеча в пещере погаснет. И тут же вспыхнет вновь. Помните заклинание про двадцать шесть тысячелетий, что вы вывели на доспехах Армии? Это только начало древнего заклятия.

Спи, пока пройдут на свете

Двадцать шесть тысячелетий,

И тогда вернусь туда,

Где сияла я, звезда.

А меж тем оси земной

Звёзд иных коснётся строй,

Чей безмолвный сонный взгляд

Льёт забвенья сладкий яд.

И когда свершу свой круг,

Прошлое припомнишь вдруг.[29]

― Ты хочешь замкнуть цикл возрождения? ― прошептала Кая. ― Такое не проделывал ещё никто.

― Значит, я буду первым. ― Анре поднялся и, подхватив на руки Каю, осторожно понёс её вниз по каменной винтовой лестнице.

Саркофаг из небесного метеоритного железа холодил и без того ледяные руки и спину. Кая лежала внутри и смотрела на то, как её гробница наполняется светло-алой драконьей кровью.

― Наша армия, ― прошептала Кая, соскальзывая в темноту. ― Армия, армия, армия… До последнего, до единого…

* * *

― До встречи в другой жизни, Кая, ― прошептал Анре, глядя на то, как тело его возлюбленной погрузилось в кровь, а последние пузырьки воздуха растаяли на поверхности.

С тяжёлым сердцем он задвинул крышку саркофага и прошептал слова, прочитал заклинание полностью.

Его госпожа останется здесь. И он сам тоже скоро умрёт. Анре был в этом уверен. Он вздохнул, надел исцарапанные покорёженные доспехи и, выйдя из старого замка, направился на поле боя, где его ждала Армия. Анре не смотрел на небо, потому как точно знал, что увидит там огромную крылатую тень, проносившуюся над полчищами врагов с запада. Тень с семью головами. Искусные колдуны врага обхитрили Принцессу Каю.

Они полегли все, но последние воины успели прочитать над саркофагом своего генерала те же слова, что он ― над своей принцессой.

Перья

18-й день. Тёмное начало. Самоубийство, упоминание наркотиков, нецензурная лексика, мистика[30]

Середина 90-х

Поселять в квартире трёх арендаторов, определенно, было не лучшей идеей. Рита Громова[31] поняла это, как только поднялась на лестничный пролет второго этажа и увидела открытую дверь своей квартиры. Шло третье января, в подъезде пахло перегаром и петардами. Наверняка большой вклад в это амбре внесли её квартиранты.

― Что это у нас двери открыты? ― медленно и громко произнесла Рита, заходя в квартиру. На полу были раскиданы пустые бутылки из-под шампанского, пива и водки. На тумбочке в беспорядке валялась обувь. ― Здра-асте!

Из гостиной вышел, пошатываясь, помятый и растрёпанный Виталик. Его тёмные волосы были взлохмачены, и он явно недавно блевал. Рита скривилась от отвращения. В туалете, судя по звукам, тошнило кого-то ещё, а в ванной комнате лилась вода.

― Ой, Ритка, привет! ― Виталик смущённо почесал за ухом. ― А что ты здесь делаешь, ты же должна быть на горнолыжном курорте?

― Правда? ― ошалело и зло усмехнулась Рита. Она поставила сумку на тумбочку и скрестила на груди руки. ― Ничего я не должна. У меня путёвка вчера закончилась.

― Там была марихуана? ― попытался улыбнуться и задобрить Риту Виталик.

― Нет, ― отрезала Рита. ― Что вы здесь устроили?

― У нас вчера маленький пикничок был, ― пробормотал Виталик. ― Выпивка, закуска, девчонки приходили…

― И принесли с собой дурь. ― Рита подняла с пола пустой пакетик и помахала им перед носом Виталика. ― Что это за дрянь? Марихуана? Конопля? Вы понимаете, что если вас примут за это дерьмо, то меня тоже загребут, как хозяйку квартиры? В общем, так: ещё один косяк и можете выметаться к чёртовой матери!

― Кто-то сказал «косяк»? ― Из дальней комнаты показалась Ленка в ставшей уже привычной замызганной рокерской одежде и шипастыми браслетами. ― Рита?.. ― В светлых глазах Ленки, покрасневших от дыма и пьянки, промелькнуло смущение.

― Рита, ― кивнула Рита, расстегнув тёплую куртку, в которой уже успела запариться. ― Я уже наслышана о ваших художествах. Где Ваня?

― В туалете, ― промямлила Ленка, отводя взгляд и ковыряя прожжённую в ковре дыру. Рита выдохнула. Хотелось набить морду всем троим.

Троим?.. Рита прислушалась: вода в ванной литься не перестала.

― Так, стоп. ― Она размотала шарф и вытащила из кармана куртки пачку сигарет. ― Вы двое здесь, Ваня зовёт Ихтиандра. Кто тогда в ванной?

― Диман, ― с готовностью ответил Виталик.

― Какой Диман? ― Рита едва сдерживалась. У её квартирантов была куча знакомых, и любой из них мог оказаться Диманом. Рита не запоминала имён тех, кого выгоняла из квартиры, когда возвращалась с работы или учёбы под ночь и обнаруживала очередную компанию.

― Лазарев.

Рита почувствовала, что её сердце ухнуло куда-то вниз. Она думала, что разгромленная квартира и пакет конопли ― это самое страшное, что могло произойти, но ошиблась. Закрывшийся в ванной Дима Лазарев оказался куда ужаснее. Он похоронил в октябре жену да так и не оправился. Отправил двухлетнюю дочку к матери, а сам шатался по друзьям и знакомым, пил и прожигал жизнь.

Рита вспомнила изрезанные руки Димы, и тошнота тут же подкатила к горлу.

― Сколько он уже там? ― отрывисто спросила она.

― Минут десять.

― Вот же блядь! ― Рита, как была в обуви, кинулась к запертой ванной. ― Там же лезвия! Скорую вызывайте! ― Она прижалась ухом к щели, из которой отчётливо слышался плеск воды. ― Дима, открой! ― прокричала Рита и забарабанила по двери. ― Открой, я тебе сказала!

― Рита, нет. ― От звука Диминого голоса у Риты всё внутри похолодело. Казалось, он говорил уже из могилы. ― Ты даже сейчас меня не останавливай. ― Короткий истеричный смешок выбил из Риты дух.

― Нужно отжать чем-то дверь! ― крикнула Рита, безуспешно дёргая старую прочную дверь. ― Торчок ебаный! ― Рита со злостью и отвращением посмотрела на трясущегося Виталика. ― Тащи свой зад на балкон, там лом есть! ― Сердце скакало в груди, руки тряслись, но Рита понимала, что если впадёт в ступор, Дима умрёт в её ванной.

― Но ведь дверь сломается, ― начал Виталик. ― Ты же ругаться будешь…

― Это моя дверь, захочу — сломаю! ― огрызнулась Рита. ― Ленка, блядь, ноги в руки и встречать во дворе скорую! ― крикнула она Ленке, которая уже объяснял что-то диспетчеру по телефону. ― Ваня, сюда иди, помогать будешь!

― Что случилось? ― Тощий долговязый Ваня вышел из туалета зелёный и испуганный.

― Дима Лазарев вскрыться хочет! ― С этими словами Рита отобрала у Виталика лом и, вставив один конец в щель, налегла, как на рычаг. Виталик и Ваня поспешили присоединиться.

Старая советская дверь была сделана на совесть. Дерево трещало, косяк ходил ходуном, но не поддавался. Рита зарычала от бессилия и навалилась всем весом. Рядом с ней пыхтели парни.

Раздался оглушительный треск: щеколда вырвалась, и дверь распахнулась. Отбросив лом, Рита заскочила в ванную.

― Дима!

Лазарев был там. Он лежал в промокшей насквозь одежде, завалившись на борт ванны. Чёрные густые волосы завивались от влаги, щетина покрывала заострившееся лицо. Из его распоротых предплечий лилась кровь. Вода окрасилась в алый, комната заполнилась паром и удушливым дымом марихуаны. Капли крови стекали по белой эмали, на полу образовалась лужа, в которой лежало лезвие «Нива».

С криком викинга Рита кинулась к Диме и, обхватив его поперёк туловища, рывком вытащила из ванны.

«Боже, как он похудел: кожа да кости!» ― лихорадочно подумала Рита, приподнимая руки Димы. Брызги остывающей воды залили её куртку и волосы. Края порезов расходились в стороны, металлический запах жёг ноздри. Глаза Димы были закрыты и едва подрагивали под веками.

― Дима?! ― Она ударила его по щеке и начала рвать рубашку, висевшую на змеевике.

Рита замотала порезанные руки Димы, затянула скрученные жгутами полосы выше порезов, чтобы остановить кровь. Если она ещё осталась в его теле. Где же чёртова скорая?

Рита смотрела на Диму, распростёртого на мокром полу, белого, окровавленного и… бездыханного. Не веря себе, она наклонилась над ним. Дима не дышал. Рита приложила пальцы к его шее, нащупывая пульс на сонной артерии. Бесполезно.

Дима Лазарев был мёртв.

«Но смерть может быть клинической!» ― Рита вздохнула и, запрокинув голову Димы и набрав в лёгкие побольше воздуха, прижалась ртом к его рту. Сложила ладони, как учили, и надавила на грудную клетку.

Рита потеряла счёт времени, сколько делала искусственное дыхание и массаж сердца. Она и сама начала задыхаться, когда упала, мокрая, обессиленная рядом с Димой в лужу крови. Рита запустила пальцы в рыжие волосы. Грудь сдавило рыданиями, и она заплакала. Всхлипывая, она приподнялась и взяла лицо Димы в ладони. Горячие слёзы катились по щекам и падали на приоткрытые губы Димы.

Не соображая, что делает, Рита прильнула к губам Лазарева в поцелуе.

Мир расслоился. Рита отчётливо увидела себя, целовавшую Диму, и Громову, соскальзывавшую в темноту. Миг ― и Рита провалилась во мрак.

Она лежала, зажмурившись, только чувствовала под руками шероховатый камень. Рита провела по камню ладонью: что-то ей подсказывало, что это ― базальт. Перед закрытыми веками засиял неясный свет, и Рита, усилием воли заставив себя сесть, открыла глаза. У неё перехватило дыхание: она сидела посреди огромной пещеры, заполненной миллионами свечей. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались целые поля горевших огоньков. Чёрные стены пещеры уходили вверх, потолка и вовсе не было видно.

Опираясь руками о пол, Рита встала. Что-то щекотало плечи, но она не обратила на это внимания. Свечи горели ровно, будто её здесь и не было.

В следующее мгновение одна свеча погасла, а на другом конце пещеры вспыхнула новая. Свечи гасли и вновь загорались, сияли, словно новогодняя гирлянда. Рита смотрела на огоньки и не могла оторвать взгляд.

― Пещера Гасящего! ― прошептала Рита. Она не могла сказать, откуда к ней пришла эта мысль. Она просто знала. ― Охренеть!

Что-то прошуршало по каменному полу. Рита вздрогнула и отдёрнула руку. Да так и застыла. Её прежняя одежда исчезла, тело покрывал тёмный балахон, полы которого сливались с тенями пещеры.

― Ты пришла просить за Лазарева? ― Звук этого голоса заставил Риту вздрогнуть. Потому что это был её собственный голос.

Из темноты пещеры, мягко ступая, вышла… Маргарита Громова. Невысокая, рыжеволосая и кареглазая с большой грудью. Рита на миг подумала, что выглядит она неплохо. И тут же судорожно вздохнула: от запястья и выше руки Другой покрывали перья. Гладкие и чёрные, они поглощали отсветы огня, искажённая тень, ложившаяся на пол, была тенью гигантской птицы с загнутым хохолком на голове.

― Ты ― Гасящий? ― выдохнула Рита. Хотя уже знала, какую птицу можно встретить здесь.

― Я ― это ты, ― ответила другая. ― Твоё второе я, то тёмное начало, которое ты глушишь песнями и спиртом. Я то, с чем ты остаёшься, когда уходишь покурить, с кем засыпаешь одинокими ночами и кого слышишь в поле. Я то, что скрыто в тебе. Я ― Сирин.

― Дима умер, ― произнесла Рита. ― Я хочу увидеть его свечу. ― Откуда-то пришла уверенность, что ей дозволено не просить, а приказывать.

― Вот она. ― Рыжие волосы Сирин завивались наподобие перьев. ― Смотри.

Рита посмотрела туда, куда указала Сирин. Погасшая свеча стояла в луже не успевшего застыть воска, а над фитилем вился едва заметный дымок. Рита наклонилась ближе и увидела, что едва заметный огонёк догорает на кончике фитиля.

Сирин не говорила ей ничего, но Рита поняла, что надо делать. Она провела пальцами по лицу, собирая слёзы, и поднесла руку в свече. Солёная капля сорвалась и упала на фитиль. Миг, и свеча вспыхнула, взметнув пламя вверх.

Птица Сирин плачет на яблоки, вспомнила Рита, снова проваливаясь во тьму. И они становятся целебными.

― Как вы себя чувствуете? ― Раздавшийся над ухом женский голос заставил Риту вздрогнуть и открыть глаза. Она сидела, прислонённая к стене, в расстёгнутой кофте, а в носу ощущался резкий запах аммиака. Рита моргнула и сфокусировалась на медсестре скорой помощи ― черноволосой девушке, которая склонилась над ней со склянкой нашатыря.

― В-всё н-нормально, ― произнесла Рита. Её трясло. Она валялась в обмороке и всё пропустила. ― Где Дима? Он жив?

― Да, ― кивнула медсестра. «Алиса Константиновна Князева» ― прочитала Рита, скосив глаза в тетрадь с записями. ― Хотите поехать с ним?

― Я ему не родственница, но я поеду. ― Рита поднялась. ― Я, чёрт возьми, за него отвечаю! ― Перед кем, Рита не хотела думать. Она ещё раз вдохнула нашатыря и, держась за стену, но с каждым шагом ступая всё уверенней, нагнала санитаров, которые несли на носилках Лазарева.

― Сима? ― Дима чуть приоткрыл мутные глаза, кажется, почти ничего не видя. ― Сима, это ты? ― Его бледные губы почти не шевелились. Он попытался приподнять наскоро забинтованную руку, но силы оставили его.

― Нет, Дима, ― Рита не собиралась ему врать, ― это я ― Маргарита. Ритка-Два-Стакана.

― А я думал ― Серафима. ― В голосе Димы проскользнула обречённая усталость. ― Но я рад тебя видеть, Рита.

― Послушай, Дима, ― быстро заговорила Рита, беря его холодные пальцы в ладонь. ― Серафимы больше нет. И убивая себя, ты её не вернёшь. У тебя есть дочь ― Лия. Живи ради неё. Серафима бы этого хотела. В память о Серафиме. И о себе не забывай. Женись, роди ещё детей.

― Спасибо, ― прошептал Дима. ― Щекотно. Перья твои щекочут.

― Какие перья? ― Рита недоумённо посмотрела на него. Холодок пополз по рёбрам: она в отключке видела… себя? Сирин? Сирин её считал только один человек. Женя. Евгений Лащенко. Тот, кому она не позвонила. Дура.

― Бредит, ― пожал плечами санитар.

― Да, ― согласилась Рита. ― Бред какой-то.

Эволюция

20-й день. Вечная молодость. Фэнтези, леса, вымышленные существа

Иногда она желала стать человеком. Обычным человеком, с радостями и горестями, присущими этой форме жизни: рождение, смерть, ощущение мимолётности жизни, когда за малое время нужно успеть так много. Но то было давно.

Тайга вздохнула и продолжила прясть. Большая деревянная прялка тихонько поскрипывала, нить вилась в ловких пальцах Тайги, а педаль под её босой ногой поскрипывала. Надо бы попросить Лешего[32] достать немного масла на стационаре, чтобы смазать железные шестерёнки.

Она пряла, глядя на то, как за окном древесного дома осыпаются с деревьев сухие листья. Осень в этом году пришла рано, и, когда Тайга выходила утром в лес, то шагала по скованной инеем земле. Всё в лесу начинало медленно засыпать, готовясь к зиме.

Так было, так есть, и так будет.

Нить мелькала в руках Тайги, а в зеркале на стене она видела своё отражение. Высокая женщина с густыми волосами цвета мёда, полосами от золы на лице и зелёными глазами смотрела на неё, когда Тайга поднимала голову.

Она не всегда была такой. Лишь с появлением первых людей она стала оформляться в нечто, им подобное. Люди молились лесам, воздавали хвалу солнцу и небу, их вера и души наполнили Тайгу новой, неизведанной раннее силой. Она принимала их дары, не замечая, как всё больше становится подобием человека.

Первым изменилось тело, затем мысли и, наконец, чувства. Она становилась похожей на человека, обретая силу любви и ненависти, обернувшиеся в определённый момент слабостью. Раньше бы постройка водохранилища на месте леса, деревни и стационара не затронули бы Тайгу: она пережила и не такое.

Глядя на колесо прялки и не видя его, Тайга уносилась в шелесте и вращении спиц в далёкое прошлое.

Раньше её звали Море. Бескрайнее и величественное море покрывало молодую планету, а она уже была.

Растворённая в солёной тёплой воде, она видела, как зарождаются в океане первые бактерии. Смотрела, как животные обретают скелет.

Следила за тем, как первые растения тянули к солнцу тонкие стебли. Чувствовала, как воздух насыщается живительным кислородом, и вышла на сушу вместе с первыми хвостатыми амфибиями.

Видела зарю и закат эпохи динозавров, наблюдала за тем, как крохотные млекопитающие осваивали доставшийся им в наследство мир, а настоящие птицы взмывали в небо.

Дышала ароматами заполонивших всё цветковых растений, но как-то пропустила момент, когда первобытные обезьяны слезли с деревьев и начали строить цивилизации.

Тайга видела разные цивилизации, многие из которых зародились, достигли расцвета и умерли задолго до тех дат, которые ставили им учёные.

Тайга знала могучих атлантов, оставивших ей вечно горевшие свечи.

Беседовала с почтительными жителями нынешнего острова Пасхи: настоящими, с образа которых были высечены в камне маои.

Видела жителей Пацифиды, наивно утверждавших, что на их континенте зародилось человечество.

Щедро делилась знаниями о жизни и смерти с высокими беловолосыми и белоглазыми обитателями Гипербореи, живших у самых краёв ледяных гор.

Тайга не говорила им, что все их города и королевства не более, чем временные победы над силой, господствовавшей на планете, частью которой была и она сама.

Смерть следовала за жизнью, но люди всех цивилизация старались обратить жизнь в вечность. Тайга только усмехалась таинственно и печально на просьбы научить секрету вечной молодости. Секрета никакого не было, просто она не была живой. В том смысле, в каком были живы другие организмы. Да и организмом она не была.

Дух леса, дух природы ― так её стали называть Homo sapiens. Потом они придумали ей и другое имя, но Тайга предпочитала то, каким она называлась сейчас.

Теперешние люди ― обычные и колдуны ― не подстраивались под мир, а старались подстроить мир под себя. Тайга считала это стремление похвальным. Она была бы не против снова стать водой, скрыться под толщей и почувствовать себя в начале зарождения мира. Но она уже во многом переняла человеческую сущность, и это обернулось для неё бедой.

Любовь и ненависть.

Тайга полюбила рыжего Лешего, его друга-колдуна Альфреда Дрелиха, пугливого биолога Вадима Ильинского и предсказательницу Ирину Дорохову. И возненавидела некромантов Дороховых ― отца и сына.

Тайга хотела стать человеком и почти им стала. Но не полностью: человек волен выбирать, уйти ему или остаться. Тайга же была прикована к своему лесу. Раньше только происхождением, а теперь ещё и цепями. Жёсткие стебли эхиноцистиса кололись под кожей, а листья просвечивали и насыщались кровью. Некромант, любивший её жестоко и странно, оставил о себе вечную память.

Дверь дома бесшумно отворилась, и на пороге возник Леший. Тайга улыбнулась и остановила колесо прялки. Рука дрогнула, и палец соскользнул на иглу веретена.

― Ай! ― стиснув зубы, пробормотала Тайга. ― С чем пожаловал, Леший?

― Пришёл сказать, что остаюсь навсегда. ― Леший уселся напротив неё и взял за руку. ― Твой лес больше не отпускает меня.

― Наш лес, ― поправила его Тайга. Ей нравилось смотреть на Лешего. С годами он изменился, всё же изначально он был человеком. Рыжие волосы чуть потускнели, но густая борода так и горела, словно поляна купальниц. А светлые глаза, такие же, как и у неё, светили золотистыми и зелёными огоньками. ― Ты тоже отдал ему свою жизнь. Ты становишься человеком всё меньше, а я ― всё больше. ― Тайга провела ладонью по щеке Лешего, замечая в бороде крохотные цветки.

Леший перехватил её руку и молча прижался губами к пальцам. Тайга увидела, как по её ладони стекает кровь. Что ж, Леший, становясь частью леса, передал и ей немного своей прежней людской сущности.

Всё меняется. Тайга запомнила и приняла это уже давно. Другие духи полей и лесов, такие, как она, тоже смирились.

Ведь у всех них, как и у неё, есть и другое имя, придуманное людьми, ― Эволюция.

Имя

21-й день[33]

Мия Джойс[34] открывает глаза. Она видит серое небо, рваные облака и тусклый свет пробивающегося солнца. Мия садится, и от резкого движения у неё кружится голова. Она не может быть здесь. Её глаза заполнились чернотой. Она умерла в той пустыне, а Нейт остался в прекрасном саду.

Мия оглядывается, и сердце замирает: со всех сторон её обступают демоны. Тянут к ней руки, хотят утащить за собой. Мия не понимает, что происходит: она забрала силу демонов, спасла Орден, Нейта, свою реальность. Почему тогда она до сих пор здесь?

Мия оглядывается и видит всё тот же унылый пейзаж: бескрайнее каменистое плато и далёкие горные вершины, припорошенные снегом. Ей холодно в открытом чёрном платье, но согреться негде, а демоны всё ближе. Чёрные, похожие на искривлённых безликих людей тени обступают её со всех сторон.

Мия бежит, не оглядываясь, спотыкается и растягивается на холодных камнях. Она обдирает ладони и колени, ткань платья с оглушительным в безмолвной тишине плато треском рвётся. Мия пытается встать и в этот момент замечает свой кулон. Ловец снов, подаренный, кажется, много лет назад Нейтом.

Кулон застрял в расселине между камней. В сознании вспыхивают слова Нейта:

«Никогда его не снимай, Мия!»

Ловец снов спасёт её. Мия тянется к кулону, но в этот момент холодные пальцы демона смыкаются на её лодыжке. Мия бьёт ногой назад, но хватка не ослабевает. Она тянется к кулону, демоны оттаскивают её назад. Мия задыхается от слёз и отчаяния. Надежды нет. Она погибла зря.

В следующее мгновение серую мглу прорезает яркая алая вспышка. Мия слышит звон, и хватка неожиданно ослабевает: демоны отпускают её. Она дотягивается до ловца снов, стискивает кулон в руке и, наконец, оборачивается.

Демоны скалятся и кривятся в тенях, а между ними и распростертой на камнях Мией стоит… девушка! Алые шелка трепещут вокруг неё, а серебряные цепи, обвивающие её талию и руки, мелодично звенят.

Девушка улыбается, покручивая в руках серебряную цепь.

— Не ждали меня? — Она усмехается и начинает вращать цепь. Алые шелка мелькают, серебро сверкает и кажется сплошной полосой. — А я пришла!

Волна прокатывается по толпе демонов, тени начинают отступать. В недовольном и злобном рокоте Мие слышатся слова «хозяйка» и «ключ». Девушка продолжает крутить цепь, звенья ловят отблески тусклого солнца, разбрызгивая их по демонам. Они отходит, сжимаются и, наконец, совсем пропадают. Мие на миг кажется, что они исчезают в некоем подобие двери.

Девушка опускает цепи, проводит пальцами по густым каштановым волосам и оборачивается к Мие. У неё красивое остроскулое лицо и большие карие глаза. Девушка подходит ближе, и Мие становится понятно, что её цепи состоят не из простых звеньев, а из скреплённых друг с другом ключей.

― Кто ты? ― выпаливает Мия. Она по-прежнему сидит на камнях, сжимая в пальцах заветный кулон. ― Она понимает, что не сказала «спасибо» за спасение, но сейчас её больше распирают любопытство и страх.

― Сновидица, ― отвечает девушка. ― Как и ты. Пойдём, ― она протягивает Мие руку, ― я покажу тебе кое-что.

Мия, пересиливая страх, хватается за руку девушки и встаёт.

― Как тебя зовут? ― Мия не отрывает взгляда от незнакомки-спасительницы. ― Почему ты спасла меня? И где мы?

― Зови меня Сильвер, ― отвечает с лёгкой улыбкой девушка. ― Я спасла тебя, потому что не могла просто стоять в стороне и смотреть, как тебя утаскивают демоны плато Лэнг. Мы в Стране Снов, Мия. Это огромное пространство вне реального мира, доступное только сновидцам.

― Кто такие сновидцы? ― Мия запускает пальцы в растрёпанные светлые волосы. Нейт помог ей свыкнуться с тем, что она «чистая душа» и что в мире существую демоны, но про Страну Снов он ничего не говорил.

― Сновидцы умеют путешествовать по Стране Снов и даже преобразовывать её. ― Сильвер не отпускает её руку, и Мия следует за ней.

― Почему демоны не исчезли? ― Мия с интересом смотрит на Сильвер. ― Я ведь забрала их силу.

― Эти существа жили до тех пор, как на сушу выбралась первая амфибия, ― пожала плечами Сильвер. ― Но какую-то их часть ты всё равно уничтожила. Не расстраивайся.

Сновидица вытаскивает из складок алого платья большой ключ из тусклого серебра и, выставив руку вперёд, как будто поворачивает его в невидимой замочной скважине. На миг мир вокруг смешивается, краски мелькают, как стёклышки в калейдоскопе, и вот они уже стоят посреди огромного поля.

Нет, понимает Мия, оглядываясь. Не поля, а кладбища.

Она в ужасе отшатывается, нога подворачивается, и Мия падает рядом с одним из надгробий. С удивлением она понимает, что оно пустое. На камне не высечено ни строчки.

― Это кладбище сновидцев, ― произносит Сильвер, опускаясь на мягкую тёплую землю рядом с Мией. ― Эти надгробия для нас. Когда-нибудь здесь будут выбиты наши имена. В Стране Снов легче пропасть насовсем или застрять сознанием, чем умереть телом. Поэтому кладбище почти пусто. Не бойся, Мия, ― Сильвер осторожно касается её плеча. ― Я сумею отправить тебя назад. Это не воскрешение, потому что ты не умирала. Я просто проведу тебя через Врата Глубокого Сна. Поднимешься по ступеням и будешь дома. Не бойся, ― Сильвер улыбается, ― я спускалась и поднималась по этим ступеням тысячи раз. А теперь пойдём.

Мия и Сильвер идут по лесу, который кажется сказочным. Ведь невозможно, чтобы в реальном мире существовали такие раскидистые кроны, где поют сладкими голосами диковинные птицы. Мие кажется, что если здесь и есть люди, то они совершенно другие. Не такие, как там, куда ей предстоит вернуться.

Они останавливаются у входа в гигантскую пещеру, в темноте которой исчезают ступени. Сильвер ободряюще подталкивает Мию в спину. Мия делает шаг, затем другой, и вот она уже поднимается по огромным каменным ступеням. Сильвер идёт рядом, и серебряные цепи тихонько позвякивают.

Мие почти не страшно, только теперь она думает о том, что же будет, когда она вернётся. Обрадуется ли ей Нейт. И что теперь будет с Орденом? Сумеют ли наблюдатели остановить вторжение демонов. Мия чуть оборачивается и смотрит на Сильвер. Если все они такие, как Нейт и её новая знакомая, то да.

Мие кажется, что Сильвер о чём-то грустит. Её карие глаза как будто не видят ничего вокруг, а ноги просто помнят путь. Мие хочется как-то помочь ей, приободрить, поэтому она спрашивает:

― Что случилось, Сильвер? Ты какая-то грустная.

― Реальность зла, ― пожимает плечами Сильвер и улыбается, но Мия видит, что эта улыбка вымученная, и мысли сновидицы далеко. ― Когда-нибудь я останусь здесь, в Стране Снов, навсегда. Выстрою себе прекрасный город и буду в нём царицей. Суждено мне, видимо, подбирать сирых и убогих, ― говорит Сильвер больше своим мыслям. ― Это я сейчас не про тебя. ― Она улыбается, и вот эта улыбка искренняя. ― Мы пришли.

Они останавливаются перед выходом из другой пещеры. Мия видит, как переливается тонкая грань пространства и времени. Сильвер достаёт свой ключ и поворачивает его.

― Постой! ― Мия понимает, что хочет найти Сильвер там, по ту сторону сна. ― Как твоё имя? Как мне найти тебя в реальном мире?

Сильвер наклоняется к самому её уху и шепчет, а Мия уже летит сквозь пространство огромных ворот.

― Сердцебиение есть! ― Голос врача «скорой помощи» прорезает тишину.

Мия открывает глаза и видит перед собой врача и Нейта, который плачет и улыбается, держа руку Мии в своей.

Первыми словами Мии в новой жизни стало имя той, кто показал ей безымянное кладбище сновидцев:

― Лия Лазарева.

Портрет

22-й день. Проклятый. Магический реализм, селфхарм

Обожжённые ступни пронзало болью при каждом шаге, но Павел Дорохов упрямо шёл вперёд, не останавливаясь и не сбавляя шаг. Раскалённые докрасна угли, рассыпанные на полу особняка, вели Пашу путём покаяния, который он сам себе назначил.

Угли дышали жаром, пахло палёными волосами и горелым мясом, но Паша, обливаясь потом и кровью, продолжал идти. Тени обступали со всех сторон, льнули к ногам и груди, но Паша отгонял их пощёлкиванием пальцев. Золотистые сполохи то и дело слетали с пальцев и возвращались в тело.

Некромант раз за разом поднимал сам себя.

Сердце гулко билось в груди, боль горячими иглами колола ноги, взбиралась по позвоночнику и отдавалась в голове. Стены коридора мерцали в горячем воздухе, лёгкие словно забились пеплом.

Он уже висел на крючьях и лежал на гвоздях. Остались только угли. Он сильный. Он должен вытерпеть, чтобы показать, что достоин, несмотря ни на что, называться сыном Ирины Дороховой.[35]

Паша ступал по углям, стиснув зубы, и смотрел только вперёд. Длинные чёрные волосы взмокли и липли к голым окровавленным плечам, но он не обращал на это внимания. Он приведёт себя в порядок позже. Ляжет в ванну с густой пеной и благовониями и позовёт к себе в постель какую-нибудь интердевочку, которая не откажется от благосклонности родившегося в золоте сына депутата. Но сейчас он должен дойти.

Шаг. Ещё один.

Паше начало казаться, что и без того большой особняк раздался в стороны, коридор вытянулся и сделался бесконечным. Изорванная остриями крюков мускулистая спина горела болью, и будь Паша послабей, давно бы свалился без чувств.

Но он обязан пройти свой позорный путь проклятого.

Паша сделал шаг, и угли неожиданно закончились. Изуродованные ступни коснулись холодного пола, и он едва не закричал от дикой боли, пронзившей точно кинжал. Глубоко вдохнув несколько раз, Паша постарался сосредоточиться. Тени отступили.

Перед ним на стене висел большой ― во всю стену ― портрет матери в полный рост. Это был подарок отца на юбилей: один из тех пафосных знаков внимания, которые Дорохов-старший презрительно называл «подачками твоей дорогой матушке».

Портрет был прекрасен. Мать на нём стояла, опираясь рукой на увитую лозами чёрного винограда тумбу, и смотрела открыто и прямо. Тяжёлые складки парчового алого с золотым платья ниспадали с её округлых плеч и высокой груди. Чёрные волосы с осветлёнными прядями были забраны наверх в пышной причёске.

Ирина Дорохова стояла, как живая, и смотрела на сына.

Ноги отказались держать его, и Паша безмолвно опустился на колени перед портретом матери.

― Больше всего на свете я хотел быть достойным тебя, ― произнёс он срывающимся голосом. В груди, смешиваясь с болью, клокотала горечь. ― Прошу тебя: я не хотел тебя убивать! Кинжал сам соскользнул, сам!

Он смотрел с тёмно-ореховые глаза матери, густо подведённые, будто очерченные углём. Художнику удалось невозможное: запечатлеть ту самую теплоту во взгляде, которой пленяла Ирина Дорохова. В её глазах горели мягкие огни, а когда Паша улавливал в них отрешённость, то понимал, что в этот самый миг она видела будущее.

Мать говорила, что будущее видеть просто. Ты замечаешь событие, и разум сам собой выстраивает цепочки возможностей.

Это увлекательно, говорила она. У тебя получится.

И маленький Паша до слёз в сухих глазах смотрел, не моргая, в зеркало или пламя свечи, но не видел там ничего. Только тёмные тени на самой границе зрения. У этих теней, как сказал потом отец, было имя ― смерть.

После смерти матери отец ― Константин Дорохов ― хотел снять портрет Ирины. Даже отдал приказ слугам и с очередным бокалом виски наблюдал за тем, как отвинчивают от стены тяжёлую раму.

Тогда хватило одного взгляда Паши, чтобы слуги в испуге убрались с дороги.

― Я хотел снять портрет твоей дорогой матушки, ― скривился тогда отец. ― Паша, я тебя не узнаю. Неужели ты хочешь всю жизнь смотреть на её красивое надменное лицо?

― Если ты хоть пальцем тронешь портрет матушки, я забуду тот факт, что ты ― мой отец, ― произнёс Паша. Его накрыла злость. Лютая чёрная ненависть поднялась из самых глубин души и захлестнула сердце. ― Я убил её. И не тебе снимать её портрет.

― За что вы все её так любите?! ― ощетинился отец. Он покачивался и, судя по всему, выпил уже немало. ― Ты, этот щенок Альфред, немытый Леший, дурачок Ильинский! Объясни мне, что такого скрыто в твоей покойной матушке, что ты не хочешь снимать со стены эту бездарную мазню?

― Ты прекрасно знаешь, что скрыто в маме, ― произнёс Паша, глядя на отца сверху вниз. ― Потому что сам её любишь. И слово её было твёрже камня. Твоё же не более, чем песок. Иди спать, папа.

Отец в ответ только грязно выругался и, размахнувшись, бросил бокал с недопитым виски в портрет. Стекло со звоном раскололось, а виски оставил на холсте и красках тёмные потёки.

Паша точно знал, где на портрете следы от пролитого алкоголя. Отец часто кидал в изображение Ирины бокалы и фужеры, когда бывал пьян. Но всегда делал это, когда матери не оказывалось рядом. При ней отец мог только говорить на первый взгляд мудрые речи и изводить ценными советами.

Паша уважал отца, считал себя его приемником, боготворил, но мать оставалась недосягаемой высотой, до которой невозможно было дотянуться.

Он помнил, как она умерла. Стоило Паше закрыть глаза, как память возвращала его на берег полноводной реки, где мать встала на защиту духов леса. Паша тогда хотел убить Лешего ― заклятого соперника за сердце прекрасной Тайги, ― но мать встала между ними. Она отвела кинжал в руке Паши, но лезвие соскользнуло с её массивного золотого браслета и вошло в грудь до рукояти.

Паша помнил взгляд матери, её отчаянную полуулыбку и какое-то странное обречённое смирение в глазах. И в тот миг он понял, что она знала. Предвидела такой исход давным-давно.

Он не успел забрать тело матери: отец утянул его в портал, стоивший обоим последний сил: взбунтовавшийся Альфред Дрелих, который, наконец, понял, что к чему, призвал на их головы заклинание кровавой спирали.

Паша посмотрел на свои руки. Изодранные в лохмотья острыми гранями капель крови его матери. Ладони снова кровоточили, раны открывались, раз за разом, и не желали заживать.

Он снова посмотрел на портрет, с которого улыбалась мать.

Проклятие сработало: её кровь останется на его руках вечно.

(Не)судьба

23-й день. Тропинка в лесу. Гет, мистика, вымышленные существа[36]

Вадим Ильин поднялся, чтобы закрыть распахнувшуюся при полном штиле дверь домика научно-исследовательского стационара «Тайга». Причём Рита, сглатывая комок, точно помнила, что запирала её. На стационаре вообще происходило слишком много странного. Даже для такого места на грани реальности в глухой тайге, где срывались покровы с людских душ.

Она пыталась объяснить Ильину, что натерпелась всякого ужаса, пока ходила в сортир, но он только отговаривался. А жуткую Белую Женщину, привидевшуюся Рите в ночном густом тумане, вообще назвал преломлением света в каплях воды на ветвях ив.

— Здесь раньше была деревня, — произнёс Вадим, застыв в дверном проёме. — Так что мы, по сути, ходим по костям.

Внутри Риты всё похолодело, а когда Вадим, закрыв дверь, повернулся к ней, то она поняла, что её смущало в нём — ни разу за время знакомства она не видела его спину.

― Да, ты угадала, ― улыбнулся краем рта Вадим. Он повернулся боком, и странная, пугавшая иллюзия смазанности пропала. ― Я действительно Леший. Как ты поняла? ― Ильин распахнул дверь. Пахнуло прелыми листьями и рекой. В полутьме, рассекаемой только светом фонарика, вспыхнул кончик сигареты: Вадим закурил.

― Спину нельзя увидеть только у одного существа — у лешего. ― Риту Громову била крупная холодная дрожь. Она инстинктивно отодвинулась подальше от Ильина. В голову лезла всякая чепуха. Невидимый мир, духи лесов и полей, шабаши. Рита резко провела рукой по рыжим волосам. ― Я совсем недавно прочитала «Сибирскую жуть» Бушкова. Впечатляет.

― Что интересно, то в этой книженции всё правда: от первого до последнего слова. ― Ильин, нет, Леший, курил. Тяжёлый запах «Балканской звезды» заполнил маленькую комнату преподавательского домика.

― Но как! ― воскликнула Рита. Она, не отрываясь, смотрела на Лешего. Всё тот же Ильин: высокий, плотный, немного полноватый, косая сажень в плечах, огненные волосы лихо зачёсаны налево, борода лопатой. И глаза. Рите вдруг мучительно захотелось заглянуть в его светлые глаза, на дне которых плавились золото и изумруды. ― Как ты можешь быть лешим? Ты же живёшь в городе, работаешь в университете, кандидат наук, в конце концов! Да и говоришь, что был женат… ― Рита замолчала. Вопросы теснили друг друга.

― Отвечаю по порядку, ― снова улыбнулся Леший. Сигарета прогорела, и он щелчком выбросил окурок в урну. Затворил дверь и вернулся в постель. Рита всё ещё сидела в углу: так ей казалось безопаснее. Панцирная сетка просела и протяжно скрипнула под весом Лешего. ― Лешими не рождаются, лешими становятся. Мой отчим ― дядя Ваня, ты про него читала в книжке ― вот он настоящий леший. Лешие ищут подходящих детей, а затем постепенно приобщают их к «семейному» делу. Как ты помнишь, в лешие берут только мальчиков: дядя Ваня всё время женился на разведённых женщинах с пацанами от первого брака. И дети от леших у обычных женщин не рождаются. Так что не беспокойся, с ребёнком на руках не останешься.

― Я предохраняюсь, мне не о чем беспокоится, ― усмехнулась Рита. От Лешего пахло табаком и лесом. Захотелось прикоснуться к нему, убедится, что он настоящий. Рита протянула руку и коснулось голой могучей груди Лешего. Очертила пальцами рельеф пресса, коснулась ключиц. Настоящий. Живой. Даже сердце билось.

― Если хочешь выслушать мой ответ до конца, не дразни. ― Леший перехватил её руку. Пальцы Риты утонули в его широкой мозолистой ладони. ― Я становлюсь лешим постепенно. Сначала просто чувствовал силы природы, учился охотиться и жить в лесу, затем научился пользоваться потоками энергии ― магией. Поэтому и выбрал этологию: поведение животных для меня открытая книга. Я люблю студентов, была бы моя и их воля, все бы они стали лешими и жили бы себе в лесах на воле. Но не судьба. Что до того, что я был женат: я немного наврал. Та… женщина, которую я мог бы назвать своей женой таковой никогда не станет. Потому что ЗАГС не регистрирует браки леших и духов леса.

― Дух леса?! ― У Риты перехватило дыхание. Она поняла. ― Так твои слова о том, что ты повенчан с «Тайгой», не просто фигура речи? Тайга… ― Она умолкла.

Пальцы дрожали, по спине катился холодный пот. Рита чувствовала, как встают на место куски паззла, и заполняются белые пятна. Все ночные шорохи, первобытный страх в пойме речушки Тайгинки, наконец, жуткая Белая Женщина ― всё это оказалось правдой.

Рита откинула голову на стену и несколько раз несильно ударилась затылком. Биться головой о стену оказалось единственным верным решением.

В какой-то момент разум вдруг перестал искать рациональное объяснение.

― Я знала, ― усмехнулась Рита, запуская пальцы в растрёпанные волосы. ― Чувствовала с того самого момента, как заглянула тебе в глаза. Перед тем, как мы в первый раз переспали.

― Если хочешь, я пойду в другую комнату. ― Леший внимательно посмотрел на Риту. В темноте она не видела его лица, но чувствовала всей кожей взгляд.

― Ага, и будешь спать на коврике возле двери, как собака. ― Рита отодвинулась от стены. ― Кто я такая, чтобы прогонять на пол хозяина леса?

― У этого леса нет хозяина, только единственная Матушка-Хозяйка, ― усмехнулся Леший, но по его голосу Рита поняла, что у него отлегло от сердца. Ведь есть же у леших сердце? ― А себя не принижай: у кого есть полное право послать меня к чертям, так это у тебя. ― На миг Рите показалось, что в его тоне проскользнуло чуть ли не восхищение. Только чем восхищаться-то? Легковерностью, склонностью к мистицизму или докторской по геологии в тридцать три года?

― И чем я такая особенная? ― Рита пододвинулась ближе.

― Поёшь просто чудесно, ― улыбнулся Леший. ― Если в компании геологов и биологов на выезде нет гитариста-певца, такую экспедицию можно сворачивать.

― Ты мне льстишь. ― Рита ухмылялась, но где-то в дальнем уголке сознания засела мысль, что Леший съехал с какой-то важной темы, едва не проговорившись.

Рита решила, что подумает об этом после. Сейчас ей хотелось лечь, прижаться к Ильину и уснуть. Завтра ждали очередные шурфы, пробы горных пород и сплав вниз по течению.

Ну и что, что леший!

Время командировки подходило к концу, а уезжать Рите не хотелось. Её команда завершила все плановые мероприятия, образцы были проэтикетированы и упакованы, вещи собраны. Завтра хтонический монстр ― лесовоз ЗИЛ-157 ― должен бы отвезти их к заказанному Институтом автобусу.

Рита, оставив команду: готовится к прощальному застолью, отправилась прогуляться. Стояла августовская жара, майка помокла насквозь и липла к спине, спортивный бюстгальтер пропитался потом, лямки немилосердно натирали. В такие моменты Рита проклинала наследственность и грудь четвёртого размера.

Рита шла, рассеянно срывая росшие по обочинам тропинки злаки разнотравного луга, и вдруг увидела Лешего. Тот стоял на краю обрыва и смотрел вниз на обмелевшую реку. Рубашку он снял, и его крепкая фигура казалась монументальной частью молодых черёмух и осин.

― Завершим командировочный роман или продолжим в городе? ― Рита почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, а грудь внезапно сдавило.

Она уже проходила через это пятнадцать лет назад. Стояла в пыли и жаре и смотрела в синие глаза Евгения Лащенко ― тогда простого палеонтолога, а сейчас, а две тысячи одиннадцатом, учёного с мировым именем. Рита редко вспоминала его: каждый виток прошлого отдавался в груди тупой ноющей болью, а приступы ностальгии оглушали. Она не позвонила ему: засунула фотографию в альбом и потеряла.

Она не страдала, но иногда казалось, что в той степи конца девяностых она оставила своё сердце. И свою судьбу.

После с ней случалось много разного: переезд от родителей, квартиранты, попытка суицида друга, который надумал под Новый Год вскрыться в её ванне, защита двух диссертаций, многочисленные романы и командировки. Иногда Рите казалось, что она потерялась в суете будней и никак не может остановиться.

Единственным, что спасало, была музыка. Рита любила и умела петь, а товарищи всегда оказывались готовы продать душу, чтобы послушать её. Рита не знала, что они слышать в исполняемых ею песнях, но никогда не отказывала.

И опять же она не страдала и не загоняла себя в депрессию: просто жила, даря странным образом счастье тем, что окружал её.

Леший как будто почувствовал её настроение. Он повернулся к Рите:

― Я не тот, кто тебе нужен. ― В его светлых глазах плескались золотистые и зеленоватые искорки. ― И тайга тебе не нужна. Твоё место в степи. ― И снова устремил взгляд на реку.

― Что там, в степи? ― Холодок острыми коготками пробежал по позвоночнику. Откуда он знал? Рита не говорила. Никому. ― Ковыль и курганы?

― А так же любовь и кости. ― Крепкая полноватая фигура Лешего плыла в полуденном мареве, а его спина ― перед глазами, которые слезились и не желали фокусировать. ― И тот, кто найдёт тебя. Лети, Сирин. Пой людям песни. И ты найдёшь свой потерянный рай.[37]

Рита коротко вздохнула. Только один человек называл её Сирин.

Её синеглазый Гамаюн. Евгений Лащенко.

Но, видимо, подумала Рита, не судьба нам петь вместе песни. Не судьба.

Феи

24-й день. Гниение. Магический реализм, подростки, мистика[38]

Серёжа Ильинский шёл, мрачно глядя себе под ноги, и с раздражением думал, за что ему всё это. Почему именно он один из тех «счастливчиков», которые после идиотской магнитной бури получили способности? Почему он не может быть простым тринадцатилетним подростком: гонять на скутере, втихаря курить и пить пиво, часами сидеть за компьютером или смартфоном?

Серёжа не знал ответ на этот вопрос. Те его сверстники, которым не досталось «крутости», завистливо вздыхали и приставали с вопросами: каково это ― быть особенным?

Серёжа даже фыркнул от это мысли. Скажут тоже, особенный! Управлять своими снами и удирать от монстров в Стране Снов ― удовольствие так себе. И если со способностью Серёжа более-менее уживался, то родители расстраивали всё сильней.

Конечно, они и раньше его огорчали, но никогда не вели себя так глупо, как в тот вечер. Отец, как обычно, незаметно напился разведённого водой спирта: Серёжа как-то попробовал и ему не понравилось. А мама не стала молчать. И это было необычно. Потому что мама никогда прежде не ругалась с отцом в открытую, при Серёже.

Она стояла посреди гостиной: маленькая, худенькая, что казалась почти девочкой. Серёжа сидел на диване в наушниках и с планшетом, и старался не слушать того, что говорила мама, но не мог абстрагироваться. В этот раз он даже не смог заступиться, и это нагоняло ещё большую тоску.

Мама была красивой: тёмные волосы, тронутые ранней сединой ― а ведь ей было всего тридцать девять ― заплетены в длинную косу, большие карие глаза сверкают. Голос её прыгал на высоких нотах, с хрипотцой. Серёжа видел старые фотографии мамы, когда он была ещё студенткой. И иногда ему казалось, что время не властно над Лией Лазаревой. Или же сделало круг и вернуло её в кошмар лета две тысячи семнадцатого года.

Родители никогда не обсуждали с ним, как так вышло, что они сошлись. Отец был старше мамы на тридцать шесть лет. Их, казалось, это не особо волновало, но Серёжа натерпелся в детстве всякого. А подробности их университетского романа узнал от болтливых коллег отца.

Серёжа шагал по пыльной степной дороге, едва поспевая за широким шагом Алексея Орлова ― давнего друга семьи, который согласился взять с собой «хлопца» в поход за феями-светляками. Дядя Лёша, как называл его Серёжа, был энтомологом, а после магнитной бури так же, как и многие взрослые, связанные с природой, обзавёлся способностью.

Невысокий, широкоплечий, светлоглазый и весёлый, дядя Лёша умел находить и укрощать странных, порой жутких существ, отдалённо похожих на насекомых. Современная наука после глобальной перестройки концепций отнесла их к членистоногим.

Феи-светляки, обитавшие на вересковых пустошах, были одними из них. И людей они интересовали главным образом тем, что могли позволить беспрепятственно передвигаться по пустошам ночью. Их свет каким-то образом, в который Серёжа не вникал, отгонял всадников Дикой Охоты.

Серёжа до одури боялся Дикой Охоты, а дядя Лёша подкалывал его, хотя по его напряжённой спине Серёжа видел, что он не расслабляется.

Лямки рюкзака натирали плечи: предстояло провести в походе целый день, хотелось пить. Но больше тяжести и жажды Серёжу мучили мысли о родителях. Он видел, что мама не всегда счастлива так, как хотела бы показать. В такие моменты он безумно ненавидел отца. Даже заступался за маму, когда подслушивал ссоры. Врывался в комнату, обнимал её и уводил на кухню пить чай.

― Чего такой грустный? ― Громкий резкий голос дяди Лёши[39] вывел Серёжу из раздумий. ― Я же вижу, идёшь, нос повесил, молчишь.

― А я не особо много разговариваю, ― буркнул Серёжа. ― И у меня всё дома нормально. ― Он прикусил язык. Дебил, проговорился!

― Когда дома всё нормально, не отправляют с дядькой Лёшкой на полной автономке жить, ― усмехнулся дядя Лёша. ― Рассказывай.

― Мама с отцом поссорились. ― Серёже вдруг захотелось поделиться своими мыслями. Дедушка Дима всегда говорил, что надо общаться и искать корень проблемы. В такие моменты он обычно имел в виду Серёжиных родителей.

― Не в первый раз. Я видел их отношения с самого начала, когда тебя ещё даже в проекте не было. Знаешь, сколько человек говорили Лие, что Вадим Борисыч ей совсем не нужен? Чтобы думала сама: Ильинский через пять-десять лет окончательно спятит. А ведь она не знала его в лучшие годы. Даже я не знал.

― А были ли эти лучшие годы, дядь Лёш? ― криво улыбнулся Серёжа. Всё это он уже слышал, и слова Орлова были лайт-версией.

― Это не у меня надо спрашивать, я тогда был юн и глуп. Ты знаешь Лешего? Который тёзка твоего отца, не который Старый? ― Дядя Лёша закурил. ― Тебе не предлагаю, ты мелкий.

― Знаю. А курить не прошу. ― В кармане куртки Серёжи лежала пачка, позаимствованная у тёти Риты. ― И Тайгу тоже знаю. Я, по-моему, знаю всех старпёров. Это не про тебя, дядя Лёша.

― Ещё бы про меня, ― дядя Лёша весело засмеялся. ― Так что случилось дома? Я в душу не лезу, если что.

― Да хуйня дома! ― воскликнул Серёжа. Материться при Орлове было можно. ― Отец достаёт мать придирками, сидит за компом, ничего по дому не делает, на работу ходит, хотя пенсия вот она, на карточке. Отец, который тебе в прадеды годится, это так стрёмно. И мама с ним постоянно. Я-то в школу хожу, на занятия в Доме Природы, на выходных вообще с дядей Алеком магией занимаюсь или с тёть Ланой шкуры выделываю. Давно хотел сказать, что у вас клёвая жена. ― Серёжа просто обожал Лану ― жену Орлова, которая смеялась, учила всему и ни о чём не спрашивала.

― Глаз положишь ― уши оборву! ― беззлобно хлопнул по плечу Серёжу дядя Лёша.

― Она старше моей мамы! ― воскликнул Серёжа. ― Но всё равно клёвая. А на отношения с разницей в возрасте я насмотрелся. Уже поел говна, спасибо. И после всех этих ссор и кривляний отца я пиздец в зле.

― Не дрался с ним, я надеюсь? ― Дядя Лёша строго посмотрел на Серёжу.

― Старика бить ― последнее дело, у меня рука не поднимется. Наверное, мало его в детстве били.

― Или много, ― пожал плечами Орлов. ― А ты, Серый, на отца не сердись. Он у тебя один. И родителей не выбирают. Люби их, потому что в определённый момент можешь пожалеть, что многое не сделал и не сказал. Я не люблю читать мораль, но этого не сказать не мог. Ты правильный парень, знаешь, что такое хорошо, а что такое плохо.

― Без вас с тётей Ланой, тёти Риты и дедушки я бы сдох, ― признался Серёжа. ― Потому что у меня такое ощущение, что вокруг меня дома всё гниёт. Всё становится только хуже, а я вижу тени своих родителей, какими они были когда-то. И это грустно. ― Он замолчал. Говорить такое оказалось сложно, Серёжа не был уверен, что подобрал нужные слова.

Но Орлов его понял.

― Решай проблемы по мере их поступления. И не взваливай на себя то, что не вывезешь. Ты зашиваешься: учёба, способности, кружок, да ещё и дома пытаешься быть главным. Отпусти хотя бы часть и станет легче. А теперь можешь покурить, но так, чтобы я не видел. ― Дядя Лёша взъерошил широкой ладонью лохматые тёмно-рыжие волосы Серёжи и ушёл вперёд. Смеркалось, а надо было ещё поставить световую ловушку на фей.

Серёжа клевал носом: он встал в четыре утра и весь день шёл пешком. Они с Орловым расположились рядом с редким кустарником и натянули на шесты белую простыню «экран» для ловли насекомых. Дядя Лёша зажёг заряженную дома портативную лампу и теперь сидел на раскладном стуле, пил из термоса кофе и, казалось, наслаждался каждым мгновением ночи.

На простыню летели и обычные насекомые: мохнатые ночные бабочки, водяные жуки, ручейники и прочие. Феи обычно не улетали далеко от верещатников, а если и появлялись, то ближе к полуночи.

Серёжа сидел, закутавшись в куртку, и уплывал в сон. Он никогда не видел обычные сны: подобные ему лишались этой роскоши раз и навсегда.

Он видел болота: бескрайние, чёрно-изумрудные, они тянулись до самого горизонта и исчезали вдали. Серёжа шёл по самому краю топи, волочил по земле сачок и смотрел, как вдалеке то и дело вспыхивают болотные огни: то ли души путников, то ли ночники русалок.

Сладковатый запах гнили заполнял ноздри. Серёжа почти видел толстые пласты торфа, скрытые под мутной водой. Никаких дурацких камней, только ил, вязкая грязь и… огоньки! Серёжа остановился, как вкопанный. Огни слабо трепыхались совсем рядом.

Феи!

Серёжа взмахнул сачком и поймал одну. Затем вторую, третью. Конца феям не было, а Серёжа всё ловил. В какой-то момент он почувствовал, как твёрдая почва уходит у него из-под ног. Дурацкая Страна Снов! Он ведь может утонуть. Усилием воли Серёжа заставил себя сосредоточиться. Кончики пальцев приятно закололо.

Соберись, Серый! ― это прозвучало в голове голосом дяди Лёши.

Серёжа дёрнулся и открыл глаза. Он лежал на спальнике, над ним в вышине горели звёзды. Как в старой песне: звёзды пьяные смотрят вниз. Серёжа вдруг понял, что слышит эти слова взаправду. Он повернул голову. Дядя Лёша ловил фей и напевал себе под нос:

― …и в сердце сказочной тайги падают они!

Серёжа закутался в спальник и улыбнулся: если и есть в мире что-то вечное, так это дядя Лёша с его насекомыми. Засыпая, он решил, что непременно скажет отцу о том, что любит его. Стоило сказать.

Он распаковывал в своей комнате вещи из рюкзака, когда увидел то, чего боялся больше всего: полная луна над вересковой пустошью, чистое небо и фигура отца за окном. Тот вылез на улицу покурить.

Серёжа застыл, а затем опрометью бросился на улицу, прихватив со стола банку с феями. Он выскочил на улицу, как был, босиком. Вереск колол голые ступни.

― Отец! ― крикнул он. Голос дрожал. ― Иди сюда! У меня феи!

― Отстань, ― буркнул отец, стоя вполоборота и глядя исподлобья. Седые волосы закрывали ему глаза. ― Ничего от твоих мёртвых огней не будет. Дикая Охота ― ерунда. ― Он вскинул брови и прикрыл глаза, как бы говоря, что разговор окончен.

― Да ты достал! ― взвился Серёжа. Он почувствовал себя оплёванным дураком с банкой фей в руках. ― Магии нет, феи ― ненаучно, дядьки и тётеньки ― дураки. Ты хоть во что-нибудь веришь?

― В том, что нервы твоей матери были бы целей, если бы она не связалась со мной. ― В глазах отца была пустота, а в голосе ― горечь. Серёжа как будто впервые посмотрел на него. Боги, да он же совсем старик!

― Меня бы тогда тоже не было, ― бросил Серёжа.

― Не было бы, ― подтвердил отец. ― Иди домой, сын, твоя мама плачет.

― Мог бы и сам её успокоить, ― буркнул Серёжа, разворачиваясь. Подумав немного, он всё же засунул банку в карман широкой камуфляжной куртки отца. Тот только посмотрел на него, но ничего не сказал. ― Не из-за меня она плачет.

― Если бы ты только знал, как я боюсь её слёз, ― тихо произнёс отец. А затем добавил: ― Спасибо.

Серёжа без слов понял, что это было сказано про банку с феями. Он кивнул и пошёл в сторону дома. На этот раз он спас отца от Дикой Охоты. Но в другой раз мог и не успеть. Уже дома Серёжа понял, что не сказал отцу о том, что любит его. Но быстро выкинул эту мысль из головы, когда увидел на кухне маму.

Он скажет. В другой раз.

Серёжа Ильинский не знал, что забудет о своём обещании самому себе. В следующее полнолуние Вадима Борисовича Ильинского поймали на пустоши всадники Дикой Охоты. Банку с феями он забыл дома.

Восьмой

25-й день. Земляная яма. Мистика, нецензурная лексика, армия

Начало 80-х

Женя Лащенко[40] резко открыл глаза и… ничего не увидел. Первые секунды он не понимал, где находится, но блаженное неведение ушло. Он вспомнил.

Сердце скакануло в груди и учащённо забилось. Женя хотел сесть и вдохнуть, выбраться, но со всех сторон его давили, тянули к земле тела боевых товарищей.

Его взвод, все, кто был с ним, все тридцать два человека лежали в уродливой земляной яме. Пойманные в засаду и расстрелянные отрядом врагов.

Задыхаясь от тяжёлого запаха грязи, пота, крови и мочи, Женя с тихим ужасом вспомнил, как стоял плечом к плечу, обезоруженный, и смотрел, как в замедленной съёмке, как падают, сгибаются и харкают кровью его друзья.

А ведь они почти дембельнулись…

Женя пошевелился, высвобождая руки. Прижал их к груди, попытался подышать. Вдох-выдох. Голова раскалывалось, в горле пересохло, висок, щека и шея чесались, придавленные телами ноги отзывались тупой болью на грани онемения.

Он понимал, что надо выбираться, но что-то помимо тел товарищей прижимало его к земле. Странное, пугавшее чувство заползло змеёй в сознание.

Он должен был сдохнуть. Пули чуть ли не горстями летели в них. Все падали, поймав свинец, и Женя тоже упал, когда рядом с ним повалился в яму теперь уже мёртвый товарищ. Он не мог выжить, не мог отделаться оцарапанным виском и лёгкой контузией. Ранение в плечо, руку, ногу: куда угодно, но не простая царапина.

Словно смерть по каким-то одной ей ведомым причинам обошла его стороной.

Сердце колотилось как бешенное, Жене казалось, что ещё миг, и он сдастся. Ляжет спокойно и уснёт вечным сном в братской могиле. Это было бы честно: все вместе, все до конца.

― Да идите же вы нахуй! ― возглас вырвался из сдавленной груди. Женя испугался собственного голоса: будто закаркала ворона, прилетевшая на смерть.

Вот и он такая же смерть-птица, которая лежит себе и жалеет о том, что не умер.

Женя не желал. В это самое мгновение ему остро захотелось жить. Понимая, что если не поторопится, то задохнётся, Женя неимоверным усилием вытащил затёкшие ноги из-под тяжёлых тел и быстро задвигался. Работая руками, всем телом, он прокладывал себе путь наверх.

Пробирался вслепую, точно крот в земле.

В один миг рука оказалась на свободе. Женя пошарил кругом, подтянулся и высунулся наружу. Стояла глубокая ночь. Вдалеке чернели хребты гор, на небе сияли звёзды и растущая луна. Прохлада восточной полупустыни с редкими кустарниками тут же вцепилась во взмокшего Женю клещами.

Ободрённый успехом, Женя вылез из ямы, хватаясь за толстые корни, торчавшие из краёв. Яма оказалась не такой уж глубокой, их тела даже не присыпали землёй.

Женя лежал, глубоко вдыхая холодный ночной воздух, и смотрел мутным взглядом на небо. В голове билось осознание того, что он живой. Как и почему ― непонятно, но главное, что живой.

Теперь оставалось дойти до базы. Если повезёт, его подберёт разведотряд на подступах.

Женя поднялся и уже собирался идти, как вдруг что-то странно выбивающееся из общего пейзажа привлекло его внимание. Он обернулся, рука сама собой метнулась к отсутствующему ножу. Ничего не обычного, до самого горизонта одна только полупустыня.

Стараясь унять биение сердца, и справится с обострившимися ощущениями, Женя уже хотел продолжить путь, как вдруг заметил то, что смутило его. Тень. Его собственная тень, причудливо исказилась в лунном свете и теперь на кустарники ложились очертания жуткой бескрылой птицы.

«Нужно уходить, ― подумал Женя, облизнув пересохшие губы. ― Иначе от жажды я сойду с ума и тогда точно сдохну».

* * *

Когда через шестнадцать лет студенты-геологи окрестили его смерть-птицей Гамаюном, Женя сначала не понял, отчего ему стало так тоскливо. Он сидел на земляном валу за палаточным лагерем, слушал вечерние песни и разговоры у костра и думал о том, что, по-хорошему, его здесь быть не должно.

Какая-то случайность, вероятность которой один на миллионы, помогла ему не поймать пулю и просто упасть в кучу тел товарищей. Вражеские солдаты даже не проверяли, жив ли кто-нибудь: обездвижены и ладно.

Обессиленного, изнывающего от жажды Женю разведка обнаружила под утро, буквально за час до наступления пекла. Как оказалось, все думали, что он погиб. Из тридцати двух человек отбиться сумели семеро. Женя был восьмым.

Женя редко проваливался в эти тяжёлые воспоминания, запретил себе об этом думать давным-давно. Вернулся домой, попьянствовал беспробудно с полгода и вернулся к жизни. По крайней мере, постарался. Но с тех пор что-то неумолимо тянуло его вон из города, подальше в просторные степи к запахам разнотравья и мягкой земле, скрывавшей в себе кости животных ледникового периода.

Он уже хотел встать и вернуться в лагерь, как вдруг услышал за спиной шаги.

― Евгений Николаевич, возле костра идёт раздача слонов. ― Голос маленькой рыжей Риты Громовой сейчас не казался неприятным. Девчонки стало в последнее время слишком много, но в это мгновение Женя почувствовал, что именно она должна быть здесь. ― Сергею Сергеевичу привезли из деревни медовуху.

Громова смотрела на него, и в её карих глазах тонул синий вечер.

Может, не такая уж он и дерзкая, подумал Женя.

― Опять без начальника распиваете спиртные напитки в неположенном месте, ― усмехнулся Женя, поднимаясь. Рядом с ним Рита казалась удивительно хрупкой и юной. ― Так и быть, всем сегодня можно выпить медовухи. Но только напёрсток!

― Размером с тазик? ― ухмыльнулась Рита. Тени от костра, электричества в лагере и звёзд перекрещивались, и на секунду Жене показалось, что за Громовой тянутся по сухой земле росчерки от кончиков крыльев.

Гамаюн и Сирин летят за медовым хмелем, усмехнулся про себя Женя. Ради этого стоило вылезти из земляной ямы.

Гербарий

26-й день. Ядовитая любовь. Слэш, воспоминания, слоуберн[41]

Альберт Мейер[42] устало вытер пот со лба и с сомнением посмотрел на кучу коробок с гербарными листами, которые ещё предстояло разобрать. За прошедший год гербарные фонды кафедры переезжали уже в третий раз, и хаос в них царил невообразимый. Альберт с помощью коллег и студентов перетаскивал в просторный и светлый кабинет сотню забитых до отказа пудовых коробок. Сами коробки предстояло ещё перебрать, потому что во время двух других переездов этим просто никто не занимался, и теперь листы с образцами лежали вперемешку.

Он решил начать с орхидных. «Orchidáceae» ― значилось на первой коробке семейства, за которое решил взяться Альберт. Он аккуратно внял с коробки крышку и вынул лежавшие сверху несколько гербарных листов: стоило проверить, не отвалились ли этикетки.

Cypripedium calceolus. Венерин башмачок встретил его на первом листе. Альберт усмехнулся. На своей первой полевой практике в далёкое студенческое время он всё лето занимался краснокнижными орхидными. А потом и вовсе связал с ними дипломную работу.

Альберт аккуратно отложил башмачки и раскрыл следующий лист. Пальчатокоренник. Красивый экземпляр, пришитый к картону ровными стежками, высушенный почти идеально. Современные студенты так не умеют. Альберт глянул на дату сбора: конец семидесятых годов прошлого века. Ну конечно, собирал явно кто-то из старой гвардии. Возможно, даже его однокурсники. Он пробежался взглядом по имени сборщика: Черёмухин Н.Д.

Черёмухин Николай Дмитриевич. Николай. Коленька.

Альберт крепко зажмурился. Сердце гулко колотилось в груди, а воспоминания, засушенные и похороненные, рвались наружу. Он увидел внутренним взором Колю, стоявшего перед ним, словно живой. Заглянул в его демонические разноцветные глаза: один насыщенно-синий, почти чёрный, а другой ― изумрудно-зелёный. Вспомнил, как не мог оторвать любопытного взгляда от однокурсника, когда только увидел его на одной из первых лекций.

Широкоплечий, невысокого роста, с густой русой шевелюрой, чёлка которой то и дело падала ему на глаза, Коля ворвался в его жизнь подобно урагану. Альберт никогда не страдал отсутствием друзей и всегда был душой компании, но никто из его товарищей не мог сравниться с Колей. Тот просто подошёл к Альберту на одной из перемен, хлопнул по плечу и позвал выпить вечером пива:

― Пошли, выпьем за встречу. ― Вечернее солнце сентября играло в его волосах. ― Меня, кстати, Колей зовут.

Альберт был очарован. Что-то кольнуло его в самое сердце, да так и засело там, едва ладонь Коли коснулась его плеча. С Колей было весело и легко. Он шутил глупые, но до слёз смешные шутки, играл на гитаре известные песни и при всей своей взбалмошности неплохо учился, даже помогал Альберту с физикой, с которой у него всегда было туго.

― Ты ― Эйнштейн со знаком минус, ― усмехался Коля, когда Альберт снова ничего не понимал из его простых объяснений. ― Кстати, о минусах: почему здесь получилось вот так? ― И тыкал пальцем в исписанную тетрадь.

А вот на практике на берегу реки уже Альберт помогал Коле с гербарием. Они работали в паре и выбрали своим объектом орхидные. Коля чесал в затылке, улыбался и заявлял, что цветочки ― это для девочек, а вот мыши и землеройки ― для настоящих мужчин. Альберт не стал с ним спорить, только засмеялся и шутливо взъерошил густые волосы приятеля.

Альберт стиснул зубы и глубоко вздохнул. Руки мелко тряслись, пока он откладывал лист гербария и пытался взяться за новый образец.

Волосы Коли: густые и мягкие, тёплые на ощупь, они проходили между пальцев как… Альберт даже не знал, с чем это можно сравнить. Ни шёлк, ни лён, ничто в мире не могло сравниться с волосами Коли. Альберту они нравились всегда, а когда он, наконец, решился их потрогать, то чуть не оглох от стука крови в ушах.

Это было неправильно. До того неправильно, что Альберт испугался и несколько дней старался не пересекаться с другом, который удивлённо смотрел на него и звал выпить по соточке кафедрального спирта. Альберт отказывался, старался не говорить много, потому что каждый раз, когда смотрел на Колю, в груди вспыхивал пожар, а щёки алели предательским румянцем.

Альберт чувствовал, что любит Колю не так, как надо любить друзей. Такой любовью стоило любить девушек: однокурсниц, комсомолок-активисток, милых спортсменок с факультета физической культуры, бегавших на стадионе каждый вечер и бросавших на сероглазого блондина Альберта игривые взгляды.

Вернувшись в город, Альберт старался больше общаться с товарищами по факультету, даже пробовал встречаться с девушками, но ни одна ― даже первая красавица курса Нина Виноградова ― не смогла заронить в нём даже крохотную искру того пламени, что разжигал Коля одним только взглядом.

Когда Нина ушла, он даже вздохнул свободно. Она была ветреной красавицей, склонной к капризам, а Альберт просто не мог никому во всём потакать. Каждый раз, когда он обнимал Нину, перед его внутренним взором вставал Коля. Альберт зажмуривался и глубоко дышал, стараясь успокоиться, а Нина считала, что это он её настолько любит.

Альберт не любил её и не мог любить. Его сердце давно уже было занято. Первое время после расставания он старался выглядеть грустным, и в этот момент рядом снова появился Коля.

― Не горюй. ― Николай возник за его спиной, как тень. Его широкие ладони легли на плечи Алберта, заставляя держаться из последних сил. ― Сегодня одна, завтра ― другая. Глядишь, с Нинкой помиришься.

― Если бы, ― вздохнул Альберт. Коля всё никак не убирал руки с его плеч, да Альберту этого и не хотелось. Они стояли с пустом коридоре естественнонаучного корпуса университета, и никто помешать им не мог. ― Не нужна мне Нинка. Никто мне не нужен!

Он едва не добавил «никто, кроме тебя», но вовремя одумался. Кто знает, как отреагирует на его неожиданное признание Коля? Просто ударит или плюнет под ноги, развернётся и уйдёт? Альберт боялся самой мысли, что может потерять Колю. Что угодно, лишь бы он был рядом. Слушать его громкий голос, вдыхать запах чистых густых волос, смотреть, как на загорелой шее бьётся жилка. Альберт порой останавливал себя неимоверным усилием воли, лишь бы не припасть губами к этой предательской жилке, которая так и просила поцелуй.

С каждым прожитым и проведённым вместе днём Альберт всё больше влюблялся в Колю. Он слышал, что на западе много таких людей, что за их права борются, но не представлял, чтобы он сам когда-нибудь открыто признался кому-нибудь, что ему нравятся парни. Он скорее спрыгнул бы с обрыва в реку, чем раскрыл свои чувства. И в первую очередь, Коле.

Звёзды и карты сошлись, когда их с Колей забросили на лодке на несколько дней на один из островов посреди широкой реки, да так и забыли там: лодочник встретил знакомого в деревне и ушёл в запой на две недели. Практика ещё не началась, поэтому о Мейере и Черемухине не вспоминали до самого заезда.

Эти две недели один на один изменили всё. Поняв, что за ними в ближайшее время никто не приедет, Коля немного побегал по берегу, ругаясь, на чём свет стоит, затем плюнул в воду и повернулся к сидевшему на вещмешках Альберту:

― Выше нос, дружище! ― Коля скинул сапоги и, закатав штаны, полез в воду. ― Я удочку прихватил, будем рыбу жрать. Ты пока разбивай лагерь, а я наловлю нам пескарей на уху. Гербарий соберём потом.

Вечером они сидели возле палатки и ели уху из окуней, глядя на крупные таёжные звёзды. Альберт смотрел на них, уплывая мыслями куда-то далеко. Он уже и забыл о еде, когда рука Коли легла ему на щёку. Альберт воздрогнул и выронил миску с остатками супа. В глазах Коли плясали черти.

― Так нельзя, ― пробормотал Альберт, делая слабые попытки отодвинуться. Тело не слушалось, в груди и животе разливался жар.

― Можно и нужно. ― С этими словами Коля подался вперёд и поцеловал его.

В ту ночь они не спали. И вместе встретили рассвет, сидя бок о бок на каменистом пляже безымянного островка. Альберт держал Колю за руку и то и дело поглядывал: не исчезнет ли. Синий глаз Коли затягивал в бездну, а зелёный возносил на седьмое небо.

Так у них и было всё время: оба то падали на самое дно, но взлетали выше облаков. Скрывать свои чувства оказалось очень сложно. Если Коля перебивал тягу шутками, то Альберт всякий раз оказывался на грани. Хотелось подойти и просто обнять Колю при всех, поцеловать и назвать своим. С завистью смотрел на влюблённые парочки, гулявшие в парках. Им с Колей такого было не дано. Только в экспедициях и на практике они могли чувствовать себя свободно.

Они встречались три года, и в конце Альберт уже не выдерживал. Он не мог без Коли, но и с ним становилось сложно. Коля заполнил собой всё время Альберта, даже переехал в его комнату в общежитии, объяснив это тем, что кататься в университет с двумя пересадками невыносимо. Трёх соседей Альберта к тому времени отчислили, и их место занял Коля.

Альберт чувствовал, что больше не может так жить. Коли было слишком много, с ним становилось временами особенно сложно. Коля-друг и Коля-любовник казались совершенно разными людьми. Иногда Альберту казалось, что всё дело в глазах. Зелёный принадлежал товарищу, а синий ― любимому.

Глоток свежего воздуха ― во всех смыслах ― принесло им окончание специалитета. По распределению они попали в егеря на хутор в средней полосе. Добротный дом лесного хозяйства, банька из лиственницы, бескрайнее море тайги вокруг, кедрачи с мешками орехов, двустволки, мохнатые восточноевропейские овчарки и никого вокруг.

Они прожили так несколько лет, наполненных разным: ссорами и бурными примирениями, долгими прогулками по лесу и поцелуями в горячей бане. В какой-то момент Альберт понял, что ему всё осточертело. Ежедневное общение с Колей тяготило, а в любовнике его стало раздражать буквально всё: то, как Коля ел, как мылся раз в месяц, спал с открытым ртом или же грубо прижимал Альберта лицом к стене, оттягивая за волосы и закрывая губы поцелуем.

И когда во время очередной поездки за продуктами и на почту им обоим пришли письма из университета о том, что есть одно место в аспирантуре, Альберт понял, что это его шанс на новую жизнь. Он разорвал в клочья письмо для Коли, а остатки остервенело сжёг. Отправил письмо в ректорат и купил на железнодорожной станции билет в один конец до города. Сел на поезд и уехал, даже не попрощавшись. И старался не оборачиваться, сидя в вагоне, потому что боялся увидеть заляпанную грязью «буханку» и лицо Коли за лобовым стеклом. Против магии разноцветных глаз он был бы бессилен. После бегства он слышал, что Коля подался на север в оленеводы, а потом его след затерялся. Альберт решил, что это к лучшему.

Альберт глубоко вздохнул и бросил гербарные листы в коробку. Всё равно сейчас дело не пойдёт. Он окунулся в воспоминания, хотя запретил себе так делать. После мыслей о Коле обычно наступало запоздалое раскаяние, а чувство вины вгрызалось в сердце. Он должен был поступить по-другому. Не должен был бросать того, кто стал для него больше, чем другом. Вспомнились две бывшие жены и трое внебрачных детей, за которых он исправно платил алименты, а ещё Наташа Нехлюдова ― его студентка, бывшая одно время любовницей.

Альберт усмехнулся. Наташа была так похожа на Колю: почти одного роста, глаза почти такие же зелёные, как один глаз Коли, волосы чуть светлей, но в целом, если не присматриваться, можно было попробовать обмануться. Многое в ней было, как в Коле, но всё равно не то.

― Альберт, ― в гербарную неожиданно заглянула коллега ― Регина Роговцева. ― Тебя какой-то мужчина спрашивает. Говорит, что с тобой учился. Зовут Николай. Пусть зайдёт?

Альберту хватило сил ровно на то, чтобы кивнуть. А в следующее мгновение на пороге гербарной возник Коля. Он ничуть не изменился, разве что волосы поседели, а лицо покрывал бронзовый тундровый загар. Разноцветные глаза сверкали, Коля ухмылялся:

― Ну, привет, профессор Мейер. ― Коля положил на стол вещмешок. ― В гробу я видал тундру и всех их оленей. Ни пожрать, ни водки выпить. Но поднялся хорошо. А тебя придётся хорошенько наказать за то, что ты меня тогда бросил.

Гербарные листы ворохом разлетелись по кабинету.

Дрозд

28-й день. Одиночество. Гет, ангст, курение

Начало 80-х

Вадим Ильинский нервно топтался возле ЗАГСа, сжимая в замёрзших руках букет хризантем. Нина опаздывала на два часа.

Он уже несколько раз обошёл здание в попытке согреться, а прохожие всё чаще стали бросать на него сочувствующие взгляды. Вадим усмехнулся этим мыслям: по-дурацки он, должно быть, выглядит: молодой парень в новой шапке из ханорика, из-под которой выбиваются рыжие, местами заледеневшие волосы, с букетом цветов. Расстроенный и несчастный.

Вадим перебросил завёрнутый в газету букет из одной руки в другую и засунул негнущиеся покрасневшие пальцы в карман. Слабое тепло больно укололо. Не согревали даже сигареты: за это время Вадим выкурил почти целую пачку и теперь его тошнило. Он посмотрел на часы: ещё час, и ЗАГС закроется. Они не успеют подать заявление, придётся ждать до завтра, а мать опять скажет, что он никчёмный дурачок, который даже девушку дождаться не может.

Вадим вздохнул и плотнее запахнулся в пальто. Перчаток с собой он, конечно же, не взял. За два часа ожидания Вадим прошёл все круги ада от любви до ненависти.

Когда до закрытия ЗАГСа оставалось всего полчаса, из-за угла, наконец, показалась Нина. Она шла мелкими шажками, стараясь не поскользнуться в новеньких чешских сапожках. Из-под пальто выглядывали стройные ноги в полосатых колготках. Кудрявые тёмные волосы выбивались из вязаной «трубы». Ярко подведённые карие глаза тускло блестели.

Рядом с модной яркой Ниной Виноградовой Вадим часто чувствовал себя убогим. Её родители часто ездили в заграничные командировки и привозили единственной дочери дорогие подарки. Нина не упускала случая похвастаться обновкой в университете, а с Вадимом ходила с видом королевы, снизошедшей до простого смертного.

Но Вадим был очарован ею. Маленькая, хрупкая, неизменно в ярких летящих платьях, Нина поражала воображение. И когда она согласилась с ним встречаться, Вадим едва не задохнулся от радости.

Он водил её в кино, театр, в рестораны, покупал милые безделушки и добывал через знакомых дефицитные вещи. Когда Нина приходила к нему в гости, мать рассыпалась в комплиментах. Она радовалась, что непутёвый Вадим сумел расположить к себе такую красавицу.

Нина подошла к нему, и у Вадима из головы тут же вылетели все слова, которые он хотел ей сказать. Он всегда хотел укорить её за опоздания, за капризы, но каждый раз останавливался. Одно неверное слово, и Нина могла обидеться, уйти, а Вадим не хотел быть очередным поклонником, которому дали отставку.

Но, насколько он знал, ни с одним парнем до этого Нина не соглашалась пойти в ЗАГС.

― Здравствуй. ― Вадим поспешно вытащил руку из кармана и выпрямился. ― Не замёрзла? Пойдём скорей, а то ЗАГС скоро закроется. ― Он не мог не указать ей на опоздание, но высказать претензию открыто всегда оказывалось выше его сил.

― Нет, ― произнесла Нина. ― Не замёрзла. А в ЗАГС мы сегодня не пойдём.

― Тогда можем сходить в кино. ― Досада и обида терзали душу. ― Это тебе. ― Он протянул Нине букет.

― Ты не понял, Вадя, ― покачала головой Нина. ― Мы вообще не пойдём с тобой в ЗАГС. Никогда. ― Нина не отводила взгляда от протянутого букета, но не брала цветы.

Вадим потерял дар речи. Руки щипало холодом, сердце неистово билось, а Нина тем временем продолжала:

― Ты милый, хороший, добрый. ― Нина никогда ни перед чем не отчитывалась и не извинялась. У Вадима мелькнула горькая мысль, что хоть чего-то он всё же добился. ― Мне жалко тебя, но я люблю другого мужчину и не хочу жить с тобой во лжи. Вадя, прости, если сможешь.

Он никогда не видел красавицу Нину расстроенной. Сейчас она явно готова была заплакать, но держалась твёрдо.

― Почему? ― вырвалось у Вадима. Рука с букетом безвольно повисла. ― Кто он? ― Ему хотелось знать, кто оказался лучше него. Сердце рвалось на части, руки подрагивали.

― Твой брат ― Лёня.

Вот и всё. Три слова и всё рухнуло. А ведь он ожидал чего-то подобного. Проклятая мысль зудела и не давала покоя. Он считал себя параноиком, но на этот раз оказался прав. Зачем-то.

― Что ж, ― произнёс Вадим, отворачиваясь. В горле стоял ком воздуха, но Вадиму казалось, что он задыхается. ― Видимо, это метафорический гвоздь в крышку моего гроба. Иди, я тебя не держу.

― Мне с тобой было хорошо, ― произнесла Нина, касаясь его плеча. Вадим отдёрнул руку. ― Но я полюбила Лёню. Ты ещё найдёшь себе девушку, которая оценит тебя по достоинству. ― Она развернулась и пошла на автобусную остановку.

Начался снегопад. Хлопья снега бесшумно опускались с потемневшего неба, а Вадим стоял с букетом, глядя Нине вслед. Она подошла к остановке, и тут же подъехал автобус. Нина залезла в него, и Вадиму на миг показалось, что в салоне стоит Лёня. Его старший и лучший брат.

Лёгкие обожгло огнём, Вадим потянулся за пачкой сигарет, и увидел, что всё ещё сжимал в руке злосчастные хризантемы. Он отшвырнул от себя цветы. Букет ударился о стену ЗАГСа и упал в снег.

Закурив, Вадим побрёл в зимних сумерках домой. Он не представлял, что сказать матери. Хотелось лишь прийти домой, напиться ацидофилина, если отец выпил всю водку, и лечь спать. И лучше бы не просыпаться.

― Бестолочь! ― Мать в сердцах швырнула полотенце на стол. ― Даже Нину не смог удержать: она предпочла твоего брата. И она права. ― В глазах матери не было ни капли участия, одно только разочарование. ― Любая предпочла бы Лёню, а не тебя. Посмотри на себя, Вадим: рыхлый, толстый, с тобой же просто неприятно девушке рядом находиться. Даже сказать ничего не можешь в своё оправдание, только молчишь. Так и простоишь всю жизнь в уголке, и никто тебя не полюбит.

― Не родилась ещё та, кто меня полюбит, ― дрожащим голосом ответил Вадим. Он забился в угол кухонного дивана. ― А Нина ― предательница.

― Нина ― умная девочка, ― строго произнесла мать. ― Что там тебе в ней нравилась, что ты в стишках воспевал? Осанка и гордо поднятая голова? Запомни, Вадим: если у женщины есть голова, то у неё есть любовник! А Лёня заслуживает умную девушку. А вот что в конце концов достанется тебе: большой вопрос. Вряд ли красавица, которая пойдёт за тобой в огонь и воду. Нет, вряд ли. ― Мать отвернулась и принялась яростно прокручивать фарш в мясорубке. ― Вытри сопли, Вадим, и будь мужчиной. Хоть иногда будь мужчиной. Даже в армию не пошёл, ― донеслось до него бормотание матери. ― В университет решил поступить, образованный наш. ― И всё в таком духе.

Не желая больше слушать уничижительные слова матери, Вадим вышел из квартиры и, спустившись по лестнице, вышел во двор. Цветочные клумбы с засохшими останцами припорошило снегом, а белые хлопья молча падали с тёмного неба.

Смахнув снег с лавочки, Вадим уселся и закурил. Крепкий дым «Беломора» заполнил лёгкие, добавляя едкой горечи в растерзанную душу.

Нина сейчас сидит в комнате общежития училища радиомехаников и целуется с его братом. Широкоплечим русым Лёней, любимцем отца и матери, лучшим на курсе и всё такое прочее. Старший брат вернулся из армии сержантом, и мать смотрела на него влажными голубыми глазами, подкладывая в тарелку румяные телячьи котлеты.

― Мой сын! ― с гордостью произнёс тогда пьяный отец, опрокидывая в себя стопку водки и закусывая хрустящим огурцом. ― Не то, что Вадька… Надька, ― он сурово, но в тоже время нежно, посмотрел на раскрасневшуюся жену, ― не соседский ли он?

― Лучше бы я был приёмным, ― прошептал Вадим, вздрагивая от холода. ― Или умер в детстве от энцефалита.

Вадим смутно помнил, как в десять лет его в лесу укусил клещ, и ему не повезло. Температура под сорок, жуткие головные боли, ломота во всём теле. Он даже не мог плакать, а только тихонько скулил, пока мать сидела рядом с ним и говорила:

― Не реви, сынок. Только не реви…

Он помнил, что мать плакала, когда его увезли в больницу, а после, взяв отпуск, целыми днями просиживала у него в палате. Потом она, конечно, заявила, что из-за Вадима её чуть не уволили, но для него было важно лишь то, что в эти страшные дни мама находилась рядом.

Сигарета прогорела, а Вадим всё сидел, сжимая в пальцах окурок. Мутное небо города затянули чёрные облака, и шёл снег. Крупные белые хлопья, кружась, ложились на лавочку, путались в тёмно-рыжих волосах Вадима, холодили щёки и собирались в сугробы на плечах. Откинув окурок, Вадим встал с лавочки. Он уже хотел пойти домой, но в этот момент поскользнулся на обледеневшей дорожке и, неловко взмахнув руками, повалился в сугроб.

Он лежал на спине, чувствуя, как покалывает снегом руки, и горит подвёрнутая лодыжка. Определённо ничего серьёзного, но это тянущее тепло ― даже не боль ― странно выделялись среди тенета холода и тьмы.

Вадим всё лежал, чувствуя, как снег набивается за шиворот куртки и пропитывает лучший пиджак, и думал о том, что всего несколько часов назад он был счастлив. У него были Нина и Лёня, а теперь не осталось никого. Матери он не нужен, отцу просто всё равно.

Он запрокинул голову и посмотрел на покрытые корочкой льда раскидистые ветви рябины, росшей под окнами дома. Сухие листья опали не везде, а гроздья красных ягод тускло светились в темноте зимнего вечера. Под деревом лежала россыпь рябины, а снег был истоптан птицами. Одинокий нахохлившийся дрозд до сих пор ходил вокруг ягод. Поглядывая на Вадима то одним глазом, то другим, дрозд ловко подхватывал ягоды и, смешно дёргая горлом, глотал их целиком.

― Приятель, ― горько усмехнулся Вадим, глядя на птицу. ― Ты тоже один.

Ему вспомнились слова матери о том, что ему никогда не достанется верная красивая царевна, как в сказке.

― Я уеду в «Тайгу» весной, ― сказал Вадим сам себе. ― Уеду месяца на два. Буду ловить птиц на весенней миграции. Да, ― громко произнёс он. ― Так и сделаю.

Если где ещё возможны чудеса, так это в «Тайге».

Кембрий

29-й день. Скалы и утёс. Магический реализм, будущее[43]

Ева сидела на самом краю скалистого утёса и смотрела на то, как меняется вокруг неё мир. Очертания гор смазывались, подёргивались дымкой, мерцали и уступали место пустынным безжизненным пейзажам кембрия.

Пятьсот миллионов лет в прошлое. Ева усмехнулась и легко спустилась с невысокого холма, которому только предстояло стать горой.

Об это мечтали фантасты и учёные, а воплотила колдунья по имени Ева: дочь палеонтолога и геолога. В две тысячи двадцать четвёртом году, когда из-за магнитной бури магия прорвалась в мир и тысячи детей получили способности, обусловленные профессиями их родителей, Еве было пять лет.

Ева хорошо помнила, как переместилась в прошлое в первый раз. Она тогда играла с отцом в прятки и выбрала себе укромное местечко за вишнёвыми деревьями. Спряталась, закрыла глаза ладошкой, чтобы папа точно не нашёл, а когда открыла, испугалась. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался бескрайний зелёный лес. Сильно парило, дышалось тяжело. Ева сидела возле толстого ствола древовидного папоротника и не могла шелохнуться. Только протянула руку и подняла с тёмной влажной земли узкие резные листья. А потом лес замерцал, и Ева снова оказалась в вишнёвом саду. С плачем она кинулась к изменившемуся в лице папе и путанно рассказала, что с ней случилось. Папа выслушал её внимательно, пнул лейку, тихо выругался и забрал у Евы листья папоротника для анализа.

Палеоботаники в Институте сказали, что это растение вымерло триста миллионов лет назад.

Папа тогда долго переваривал услышанное, а мама перебирала непослушные светлые кудряшки Евы и смотрела на папу спокойными карими глазами. Наконец, папа подошёл, присел перед Евой на корточки и спросил:

― А на мамонтов посмотреть не хочешь?

Ева спокойно принимала свою способность. Серый всё ворчал, что его собственный дар сновидца ― ерунда, а Еве нравилось. Жалко только, что Серый не мог водить других по заповедной Стране Снов.

Перед Евой подобной проблемы не стояло. Она могла брать в прошлое кого угодно. Чаще всего своих мальчиков: Лёшу Дружинина и Серёжу Ильинского. Ева знала их, сколько себя помнила: с того самого первого путешествия по геологическим эпохам.

Её способность напоминала ей ту, которой обладал герой Клиффорда Саймака из повести «Кто там, в толще скал?». Ева хорошо понимала этого человека: сначала всегда страшно, а потом привыкаешь и просто начинаешь получать удовольствие. Воспринимать, как часть повседневной жизни.

Она часто уходила сюда, в этот период, когда вид заполнявшего всё вереска становился невыносим. Здесь, на берегу кембрийского моря, она чувствовала себя настоящей Евой ― первой женщиной на планете. И у неё, как у той, настоящей Евы, был свой Адам.

Лёша только в кембрии расставался со своими амулетами и тяжёлой кожаной курткой, на подкладке которой сам вышил защитные руны. Низкорослый, мускулистый, бритоголовый и зеленоглазый, Лёша как никто понимал Еву.

С ним было хорошо. Особенно на берегах мелководных морей среднего юрского периода, когда помешать им могли разве что черепахи, да выползавшие из воды длинношеие эласмозавры. С Серым тоже было хорошо. Особенно на бескрайних просторах вересковых пустошей, медленно, но верно захватывавших всё новые и новые уголки суши.

Сейчас Ева переместилась в прошлое одна. Лёша приручал очередную химеру, а у Серого началась обычная для лета и осени депрессия. В полнолуние на верещатники выходила Дикая Охота, забравшая его мать. А иногда Серый на ночных вылазках за артефактами натыкался на неприкаянный дух своего отца. Встречи их обычно заканчивались руганью, Серый запихивал в рюкзак банку с феями-светляками и ложился спать. Ева знала, что на самом деле он не спал до рассвета. Просто брала спальник и ложилась рядом, зарываясь пальцами в его густые тёмно-рыжие кудри.

У Евы проблем с родителями никогда не было. Вот только оба три года назад окончательно переродились в райских птиц, которыми и были всю жизнь.

На вересковых пустошах все теряли тех, кого любили. И ирония часто заключалась в том, что не окончательно.

Ева подставила лицо солёному ветру кембрийского океана. Кислорода в воздухе было меньше, и от его нехватки гулко стучало сердце, и кружилась голова. Ева улеглась на мелкую гальку и посмотрела на небо: необъятное, бесконечное. Суша безжизненна, бояться нечего, разве что солнечных ожогов.

Глаза слезились, а Ева всё смотрела на небо. Она могла свободно путешествовать по призрачной реальности прошедших эпох, но вот возвращалась иногда помимо своей воли.

Океан заволокло серебристым мерцанием, и в спину Евы врезались острые камни. Она лежала на скале в две тысячи пятидесятом году. Солнце пригревало, кислорода стало вдоволь, но Ева по-прежнему ощущала духоту.

Серые скалы и альпийские луга радовали глаз, а внизу простиралась бескрайняя вересковая пустошь. Ева вздохнула и села.

Их путешествие продолжалось. До старого колдуна Альфреда было ещё идти и идти. Быть может, Ева сходит в прошлое ещё несколько раз. Пожалуй, на этот раз стоит посмотреть на так любимых её папой мамонтов.

Ева провела пальцами по волосам: светлые, почти белые, она унаследовала их от отца. А также кучу монографий и милую дурацкую фамилию ― Лащенко.

Предсказательница

31-й день. Обряд. Гет, магический реализм, колдуны/ведьмы

Начало 60-х

Смоляные кудри мягкими тяжёлыми завитками ложились на плечи. Ирина Петрова сидела в маленькой душной комнате и смотрела, капли воска падают в воду. Обрывки будущего — смазанные и нечёткие — мелькали на границе сознания, но Ирина давно научилась задвигать их подальше. И всё же лёгкий туман вероятностей и разнообразных исходов постоянно застилал всё кругом.

Ирина ещё маленькой девочкой умела не путать настоящее с будущим, а сейчас, в восемнадцать лет, только улыбалась на вопросы обычных колдунов о том, как она живёт со своим даром.

Воск застывал на поверхности воды, образовывал волнистые корочки, но для предсказаний они не были нужны. Сейчас она просто отвлекалась, вдыхая аромат дыма. Через два часа она должна была выйти замуж за Константина Дорохова[44] — молодого некроманта.

Семья Дорохова была известной и уважаемой, так что выбора у Ирины особо не оставалось. Да и не хотелось ей оспаривать мнение отца. Она видела дальше и больше, вот только рассказывала родителям далеко не всю правду.

А видела она последствия брака с Дороховым. Разные. И разобрать в водовороте мелькающих образов истинный исход было невозможно. Потому что его не существовало.

Ирина только улыбалась на просьбы людей предсказать их судьбу. Она может дать им набор вероятностей, исходов, зависящих от того, какой выбор они сделают. Одно решение повлечёт за собой другое, и вот уже целая паутина охватывала Ирину. Она видела несколько вариантов, и каждый из них мог воплотиться. Оставшиеся же становились жутковатой вещью — невоплощёнными реальностями, существовавшими за пределами пространства.

Мистики называли их тонким миром, физики — параллельными вселенными.

Ирина жила среди вероятностей и привыкла к ним. Отсроченное стихийное предсказание стало для неё открытием. Подобные видения являлись не из переплетений параллельных реальностей. И всегда сбывались. Как объясняли учителя, подобные видения были константами, которые должны были случиться независимо от того, какая развилка событий воплотится в жизнь и станет окончательной реальностью здесь и сейчас.

Ирине приходилась по душе математика, объяснявшая многое. Но только не отсроченные предсказания, которые, словно приказы, спускались откуда-то… свыше? Никто не знал точно, откуда они приходит. Ирина считала, что от богов, имевших свои планы на этот счёт.

До свадьбы ни одна прорицательница не получает стихийных предсказаний. И Ирина в этом убедилась.

Костя был красив. Прямые чёрные волосы до плеч, ониксовые глаза, смуглая кожа, навевающая мысли о далёкой восточной родине, прямая спина, широкие плечи и… увечная с рождения нога.

Дорохову, как и ей, едва исполнилось восемнадцать. Сильный некромант, он подарил ей в день знакомства стеклянный купол с вечным летом. Поднятые и замороженные заклинаниями бабочки летали над мёртвыми цветами. Ирина смотрела на подарок со смесью ужаса и благоговения: она сама, если не считать предвидения, не владела магией.

Они расписывались ЗАГСе: колдуны жили в реальном мире, где действовали обычные законы. Ирина стояла ― юная и цветущая, с вплетёнными в волосы душистыми розами, и, кажется, впервые улыбалась не для того, чтобы отогнать видения.

Костя аккуратно и нежно развернул Ирину к себе, откинул с её лица тонкую кружевную фату, и коснулся поцелуем губ. От него пахло специями, красным вином и бальзамическими травами, навевавшими мысль о далёком пыльном востоке с его яркими красками и горячей кровью.

А кровь у Дорохова и правда была горячей. Когда они с Ириной остались одни в приготовленной для молодожёнов спальне, он не стал медлить, но делал всё так нежно и бережно, что Ирина трепетала в его руках. Она и подумать не могла, что молодой некромант может быть с ней так нежен.

Он взял её быстро и почти безболезненно, не переставая ни на мгновение покрывать шею и грудь поцелуями. Сильные юношеские руки скользили по телу, и Ирина даже не замечала, что Дорохов чуть заваливается на бок из-за больной ноги.

И в тот момент, когда Костя достиг пика, а Ирина перестала сдерживать стоны, в позвоночник словно вогнали стилет из хладного железа, прошивший спину и воткнувшийся в мозг.

Ирина почувствовала, как теряет контроль. Всё тело словно свело судорогой, выворачивающей кости, ослепляющая боль затопила гаснувшее сознание. И тут, на самой грани жизни и смерти, Ирина услышала голос.

Голос не имел интонаций, он просто произносил слова. Снова и снова, пока Ирина не запомнила. Она слушала, цепляясь за голос, и вдруг поняла, что этот пришедший из-за грани мира, говорит за неё.

В то же мгновение боль исчезла. Не видя ничего, Ирина выпалила на одном дыхании пророчество, повторяя слово в слово то, что пришло ей оттуда:

― В костях и песке свила гнездо бескрылая птица Гамаюн с синими глазами. Пестрокрылая птица Сирин поёт дивные песни и плачет по своим должникам. От крови венчанного смертью родится птица-счастье Алконост!

― Ира, Ира! Что с тобой? ― Костя держал её в объятиях, на его смуглом лице читалась тревога. Ирина цеплялась дрожавшими пальцами за шёлковое покрывало, которым Дорохов быстро накрыл её. Между ног саднило, по бедру текла кровь, смешанная с семенем.

― Отсроченное пророчество, ― выдохнула Ирина, вцепляясь в предплечья Кости и глядя в его расширенные от страха, возбуждения и темноты глаза. ― То, что наверняка случится!

― Венчанный смертью, ― повторил Костя, садясь на край кровати и наливая себе вина. ― Речь же о некроманте, да?

― Не знаю. ― Ирина постаралась говорить уверенно. ― Отсроченные пророчества воплощаются непременно, но всегда странным образом.

― Кто ещё, кроме некроманта, может быть венчанным смертью? ― довольно улыбнулся Дорохов. На его губах блестели капли вина. ― За Алконоста, нашего сына! ― произнёс он тост и пригубил ещё.

Ирина знала, что Дорохов произнесёт эти слова, и боялась этого. Она знала, во что начнёт превращаться муж, когда родится сын, в котором не будет ни капли магии райских птиц. Но не сказать слова пророчества не могла. Они шли извне, говорили сами себя. Ирина была всего лишь посредником.

Она положила голову на плечо Кости. Девять месяцев у них, по крайней мере, есть. Потому что Ирина знала, что в эту ночь они зачали сына ― будущего великого некроманта Павла Дорохова.

Её убийцу.

Примечания

1

Своеобразное продолжение работы «Скифская колыбельная».

2

Ал Хэнли ― главный герой рассказа Фредерика Брауна «Важная персона». Был запойным алкоголиком и в отсутствие спиртного страдал лиловыми кошмарами, которых боялся как огня.

3

Антон ― герой зарисовки «30. Дороже денег» из сборника «Мгновения любви». Ольга упоминается в работе «Дом с привидениями» в главе «Серафима: Колокол».

4

Дмитрий Лазарев ― герой зарисовок «27. Стрекоза» и «27. Преисподняя» сборника «Мгновения любви».

5

Джейсон и Джоан Джефферсоны ― герои работ «Понять себя» и «Принять себя настоящего» прекрасного автора Langsuir. Вдохновлено отчасти сериалом «Секретные материалы» (3 сезон, 24 серия «Девочка, встань»).

6

Ами Рибс ― героиня работы «Сказка про принца» великолепного автора Admi.

7

Павел Горский ― второстепенный герой работы «Камни в холодной воде».

8

Дмитрий Лазарев ― герой зарисовок «27. Стрекоза» и «27. Преисподняя» сборника «Мгновения любви».

9

Вадим Ильинский и Лия Лазарева — герои работы «Камни в холодной воде».

10

Кенотаф ― надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила.

11

Дрейк и Пауль ― герои работы «Заповедник призраков».

12

Альтернативный финал работы «Камни в холодной воде».

13

Вика Белая ― героиня моего древнего ориджинала «Белая победа».

14

Музыка: «Сектор Газа» ― «Лирика».

Продолжение зарисовки «Очень». Аллюзия на сериал «За гранью» режиссёра Дж. Дж. Абрамса.

15

Маркграф Оллард и Малвайн ― герои работы «Лук для дочери маркграфа» замечательного автора Окно на восток.

16

Павел Дорохов ― герой работы «Дом с привидениями» (арка «Демоны»).

17

Музыка: «Мельница» ― «Вересковый мёд», «Мельница» ― «Королевская охота».

18

«Кто там, в толще скал?» ― повесть Клиффорда Саймака. Вдохновлено отчасти «Циклом снов» Г.Ф. Лавкрафта.

19

Благодаря дорогой и талантливой Таня Гусёна песня «Хозяйка Серебряного Ключа», о которой думал Серый, теперь существует:

ОГРАДИ!

От растраченных чувств, от мучительных дней,

От безрадостных слез и цепей на груди,

От ружейных затворов, закрытых дверей

Огради ее, ключ, огради, огради!

Зароди в ней мечту, что сияет на дне,

Точно в серых глазах запоздалый рассвет —

Птичьей трелью и нежностью тысячи дней,

Сердца стоном и яростью тысячи лет.

Ситец платья таит неизбежную боль.

Уходя, отправляет мечты на костер

Тайных снов и сомнений. Земная юдоль

Никогда не растила подобных сестер.

Ни в «Тайге», ни у сирина в песнях лесных

Не приметить такой же, и ввек не найти,

От чудачеств моей запоздалой весны

Огради ее ключ, огради, огради…

20

Альфред ― герой работы «Дом с привидениями».

21

События зарисовки происходят после арки «Серафима» работы «Дом с привидениями».

22

Лана Морозова ― героиня зарисовки «17. Жуки и бабочки» сборника «Мгновения любви».

23

Павел Дорохов и Тайга ― герои работы «Дом с привидениями» (арка «Демоны»).

24

Милдред Пирс и Лоретта Эйбл ― героини работы «Дорогая Милдред» прелестного автора Пожилая Гиена.

25

Своеобразное продолжение зарисовки «Верещатник».

Музыка: «Мельница» ― «Королевская охота».

26

Зарисовка-отсылка к главе «Ледниковая принцесса» работы «Дом с привидениями».

Музыка: «Мельница» ― «Кракатук».

27

Во многих фэнтези-сеттингах железо отрицательно влияет на магию.

28

По мотивам рассказа Алексея Ремизова «Исполнение желаний».

29

Стихотворение из рассказа Г.Ф. Лавкрафта «Полярная звезда» («Полярис»).

30

Своеобразное продолжение зарисовки «Никогда».

31

Маргарита Громова ― героиня работы «Маргарита».

32

Тайга и Леший ― герои работы «Дом с привидениями».

33

Вдохновлено «Циклом снов» Г.Ф. Лавкрафта.

34

Мия Джойс ― героиня работы «В оковах сна» моей хорошей VitaFetisova.

35

Павел, Константин и Ирина Дороховы ― герои работы «Дом с привидениями» (арка «Демоны»).

36

Нечто вроде продолжения работы «Тайга, спирт и сигареты».

37

Диалог Риты и Лешего в конце главы приводится с сокращённом виде в зарисовке «18. Фотография» сборника «Мгновения любви».

38

Некая предыстория зарисовок «Веращатник» и «Охота».

39

Алексей Орлов ― герой зарисовки «17. Жуки и бабочки» сборника «Мгновения любви».

40

Евгений Лащенко ― герой работы «Маргарита».

41

Посвящается моей дорогой Langsuir и всем её мальчикам: Дереку, Джейсону, Маркусу и Саймону!

42

Альберт Мейер ― герой зарисовки «38. Наташа» сборника «Мгновения любви» и работы «Дом с привидениями» (арка «Череп»).

43

Вдохновлено повестью Клиффорда Саймака «Кто там, в толще скал?». События происходят одновременно с зарисовкой «Верещатник».

44

Ирина и Константин Дороховы ― герои работы «Дом с привидениями» (арка «Демоны»).

Content

Светлана Оплачко
(Sиничка)
Тридцать один день октября

Очень

Молитва

Никогда

Слёзы

Щука

Яичница

Кенотаф

Аффект

Если

Марионетка

Верещатник

Лисица

Некромант

Лучше

Охота

Тысячелетие

Перья

Эволюция

Имя

Портрет

(Не)судьба

Феи

Восьмой

Гербарий

Дрозд

Кембрий

Предсказательница

Примечания