Изольда Лесток

(integral_hellsing)

Предводитель одиннадцатого подразделения

Посвящение: Мане.

Пролог

В окно тихо постучали. Сначала Константин Павлович Зорин подумал, что ему показалось. Но когда постучали во второй раз и в третий, он всё-таки отставил сколотую чашку на стол и, раздражённо пыхтя, приоткрыл форточку.

— Кто здесь?! — Голос Зорина, вразрез с его тучной исполинской фигуре, был высоким и нервным. Визгливым. Проведя пухлой рукой по липким от помады волосам, директор театра повторил вопрос:

— Кто здесь?! Вы изволите отвечать или нет? У меня, между прочим…

— Простите, — послышалось с той стороны окна, — можно войти? Мороз страшный!

— Обождите минуточку.

Вздохнув, Зорин поспешно закрутил головой. Чертыхнулся, потом захлопнул дверь и, наконец, с плохо скрываемой досадой кивнул:

— Ну что ж, заходите, раз уж вы тут.

В ту же секунду форточка распахнулась. Проникший в кабинет ветер, по ноябрьски свежий, полный звёздной пыли, взметнул вверх старенькие тюлевые занавески. Что-то невидимое влетело вместе с ним и закружило вокруг Константина Павловича.

— Я — воздушный купец, — затараторил непрошеный гость, шмыгая носом и зябко постукивая зубами. — Езжу по миру, продаю бисер, имбирь, тмин и звёздную пыль. Торгую патефонными иголками и заморскими тканями. Бываю в Тибете и Индии. А сейчас вот из Ростова летел…

Продолжая парить, воздушный купец опрокинул стопку покоившихся на столе документов. Константин Павлович охнул и бросился собирать их.

— Ну, хорошо, хорошо! — закивал он, ловя разлетевшиеся бумаги. — Только хватит кружиться! Вы же мне все тут перевернули!

— Не могу. — В отличие от Зорина, голос у купца был хриплым и мягким. Такой бы голос хорошо подошёл какому-нибудь молодому священнику из глухой деревушки или учителю географии. — Я долго летал с ветрами с Севера. Их хвосты запутались у меня в волосах и одежде. Но не беспокойтесь, пожалуйста: я ещё покружу полчасика, — самое долгое час, — и перестану. Потом вам все бумаги соберу!

— Ну уж нет, уважаемый! — Схватив воздушного купца за воротник, Зорин, что есть сил встряхнул его. — Такими макарами вы, чего доброго, мне весь кабинет разворотите! Ну-ка, расслабьтесь…

Воздушный купец вздрогнул, передёрнул плечами, замер и постепенно стал становиться видимым. Это был очень высокий, сухопарый мужчина лет сорока — сорока пяти. Его немытые спутанные волосы висели мокрыми патлами, на длинном носу поблёскивали круглые очки. Воздушный купец был ещё совсем прозрачным. Переминаясь с ноги на ногу, то и дело, поправляя спадающий с плеч рюкзак, он испуганно таращился на Зорина. Несчастному Константину Павловичу оставалось лишь снова вздохнуть:

— Пустяки, — махнул рукой он. — Мы тут и не такое видали. Так как вы говорите, вас зовут?

— А я ещё не говорил, — засмеялся купец. На ногах у него красовались потёртые советские кеды, на плечах не по размеру широкий пока неразличимый на цвет пиджак. — Но если вам любопытно, зовут меня Алистером Андреевичем Прокофьевым.

И вежливо улыбаясь, он протянул Зорину свою подрагивающую ладонь.

— Прокофьев? — задумчиво повторил Константин Павлович. Фамилия вызывала из памяти смутный, преграждённый роем других имён, образ. Зорин снова провёл рукою по волосам. — Что-то знакомое. Впрочем, мало ли у нас Прокофьевых? Это, знаете ли, как Ивановы или Петровы — в России их пруд пруди, а как надо — ни одного не вспомнишь. Кажется, ведь композитор такой был?

Теперь в помаде были и документы. Константин Павлович аккуратно переложил их на стол, а затем вновь перевёл взгляд на Алистера. Прокофьев мучительно напоминал Зорину какого-то дурацкого персонажа из детской отечественной литературы. Этакий дядя Стёпа в клешах. Или даже не дядя Стёпа, а Рассеянный с Улицы Бассейнов. Вон, ещё влететь не успел, а уже полстола перевернул.

— Кто вас регистрировал? У вас есть карточка? — строго спросил Зорин, поправляя собранные бумаги.

Прокофьев склонил голову набок и как-то виновато пожал плечами:

— Никто. И карточки у меня тоже нет.

— А паспорт?

— К чему мне он?

— А справка? Квитанция? Хоть какое-нибудь удостоверение у вас должно же иметься?

— А оно нужно?

Сальное лицо Зорина пошло багровыми пятнами.

— Так… значит, вы нелегальный торговец. Этого только нам не хватало! Этого только нам недоставало!

Нелегальные торговцы, колдуны, шаманы, духи и прочие тому подобные были бичом одиннадцатого подразделения. Они не числились в списках, об их передвижениях никто ничего не знал, их невозможно было отслеживать и, что самое страшное, контролировать. Константин Павлович мысленно застонал. Вряд ли, конечно, этот замотанный в шарф чудак наломает много дров, но дело же не в этом! Устав, правила, субординация, шут их побери.

— Ну ладно, нет — так нет.

В это мгновение за кипой виниловых пластинок щёлкнула кнопка чайника. Константин Павлович подскочил точно ужаленный и полез в большой стоящий около стены сервант. Пахнуло пылью и разлившимся по стеклянной полке йодом. Зазвенела передвигаемая посуда. Ещё одна чашка, пакетик мармелада и упаковка чайных пакетиков появились на столе. Увидев последнюю, Алистер протестующе замахал руками:

— Не надо, у меня свой. — И, точно в подтверждение, выудил из внутреннего кармана огромную квадратную банку. Один Бог знал, как она туда поместилась и, наверное, не обошлось без колдовства. — Чёрный, с мятой.

Константин Павлович взял банку и скептически рассмотрел её. Что ж, вполне ожидаемо: железная крышка помята, краска почти вся слезла, но узор яркий. Давненько он таких не встречал.

— Скажите, на милость, — Зорин снял заржавевшую крышку и слегка поморщился, — а давно вы торгуете и, простите за вопрос… вы уже умирали?

— Я не призрак, — просто пожал плечами Прокофьев, — а в торговле я уже лет пятьдесят.

— Не все становятся призраками после смерти да и, — Зорин досадливо покачал головой, — не все умирают. Кстати, а какое ваше настоящее имя, ведь «Алистер», если не ошибаюсь — псевдоним?

— А зачем вам?

— Как зачем? Не могу же я вас без имени в картотеку занести!

Должно быть, на лице Прокофьева отразился такой ужас, что Зорин невольно подумал, что сболтнул что-то очень неприличное.

— В картотеку?! А зачем меня в картотеку?! — Прокофьев резко поднялся и поправил ставший почти видимым шарф. — Я ничем таким не торгую, правил не нарушаю!

— Да что вы испугались, в самом деле?! — Константин Павлович тоже поднялся и сложил руки на груди. — Я ведь не в клетку вас посадить предлагаю! Просто зарегистрирую, выдам удостоверение и всего делов.

Но Прокофьев уже поворачивал оконную ручку.

— А ну, стоять! — Рявкнул Зорин. — Охрана!

Глава I. Андриан Константинович Коромыслов

Тот дом и по сей день стоит на Пречистенке, впрочем, чего удивительного? Прошло ведь каких лет семь или восемь — срок смехотворный, если не сказать, жалкий. Стоит он уже столетие и, даст Бог, простоит ещё не одно. Тогда-то, по прошествии веков эдак трёх, когда с его консолей осыплется вся побелка, а на месте и без того сколотого барельефа останутся лишь уродливые выбоины, когда облезет старая краска и будет снята последняя телевизионная тарелка, когда дом обрастёт буйным вьюнком домыслов и легенд и станет настолько стар, что его обзовут «древнейшим памятником архитектуры», о нём и можно будет написать отдельно. По-настоящему. Сейчас же мы лишь мельком коснёмся его, ибо, каждая история должна где-то начинаться.

Поднявшись по крыльцу подъезда № 1 и отворив тяжёлую железную дверь, в то время ещё не снабжённую домофоном, мы очутимся в довольно-таки узком подъезде. Взгляд наш тут же упрётся в ряд покосившихся, невесть кем помятых почтовых ящиков и лестницу с удивительно красивыми выкрашенными в серый перилами. Когда-то её покрывали коврами — теперь же на ней окурки и следы нечищеных сапог. Напротив лестницы, на первом её пролете, два смежных друг с другом окна. На грязном подоконнике, как это водится, стоит в разрезанной пополам бутылке росток алоэ, пустая коробка из-под сока и опять же полная окурков пепельница.

Дальше — второй этаж. Он ничем не примечателен, и мы пропустим его. Затем третий, — он нам тоже не нужен, но давайте всё-таки совершим небольшую остановку? Из четырёх квартир, расположенных на этом этаже, жилые только три. Последняя уже пятьдесят лет стоит пустой, и, наверное, она единственная легенда, бытовавшая в то время в доме. Рассказывали, в квартире № 11 некогда проживал какой-то учёный, не то ботаник, не то энтомолог. А потом весной 1952 года в квартире случился пожар. Вот только самого учёного так и не нашли. Слухи на этот счёт ходили самые разные: одни поговаривали, будто учёный бежал за границу, иные, как бы невзначай намекали на причастность высших сил, а высшими силами в то время являлся только Кремль. Третьи же, в подтверждение вторым, утверждали, что видели, как за ночь до происшествия, несчастного выводили в сопровождении солдат. Так или иначе, все рождённые за несколько месяцев гипотезы упирались в одно — учёный чем-то провинился перед правительством. И, — кто знает? — быть может, именно потому весь этот расцветший пышным цветом клубок сплетен вскоре забылся. Никто не хотел повторить участь ботаника-энтомолога. После инцидента в квартире № 11 никого не селили. Почему — Бог весть. Но время не ждёт.

Оставим третий этаж и поднимемся на четвёртый. Это последний этаж, ибо дом, как и все строения начала двадцатого века, не очень велик. Квартира № 14 расположена справа. Дверь, ярко-красная, ничего о своём хозяине не говорит. Он переехал сюда неделю назад, и везде ещё пылятся картонные намертво заклеенные коробки. Мебели почти нет: дубовый оставшийся от прежних владельцев сервант, железная кровать, стол с лампой и высокий лакированный шкаф, в котором весят всего два костюма. Остальные лежат в чемодане. Их надо гладить, а у него нет времени. У него никогда и ни на что нет времени. Он мало спит, а потому всегда очень злой. И так уже несколько столетий.

Однако глупо писать о нём в настоящем времени. Этот человек, в сущности, больше несчастный, чем дурной, умер не так давно при обстоятельствах обыденных и непримечательных.

Кем он был? Это уже вопрос иного сорта. Об этом уже можно и рассказать.

А был он, ни дать, ни взять, предводителем первого московского подразделения учёта и перечня аномальных существ, именующимся проще одиннадцатым подразделением. Живой легендой — Андрианом Константиновичем Коромысловым! Работа шла на износ. Андриан Константинович просиживал часы над документами, и все эти расставленные по паркету коробке были битком набиты забытыми, оставленными на потом бумагами. Где-то речь шла о нарушениях, где-то ещё о чём-то, а где-то просто перечислялись все подозрительные, по мнению подразделения граждане. Особенно трудно дела обстояли с покойниками. Если колдунов, купцов и прочих ещё можно было как-то припугнуть, то призраки не подчинялись никому. Вот, не далее, как позавчера вечером, призрак помещика Гусеева с Кузнецкого Моста снял с себя голову и начал вытворять всякие фокусы, пугая прохожих. Чтобы его утихомирить сбежалось всё подразделение. Андриан Константинович прибыл самолично, но поздно: уже следующим утром со всех киосков пестрели крупные заголовки: «Ужас с Кузнецкого Моста». Андриан Константинович не терпел призраков. «Да разве от них много требуется? — кричал он, расхаживая по своему кабинету днём позже. — Не показываться на людях и не выходить после рассвета! Лишь бы назло сделать!» Впрочем, далеко не все беды исходили только от призраков. Порой попадались и такие личности, о которых и упоминать было тошно. И точно по иронии именно с одного из них началась эта история.

В то утро Андриан Константинович проснулся рано. Он открыл глаза, посмотрел в потолок и понял, что ни за что не выйдет раньше двенадцати. В комнате ещё царила зыбкая синеватая темень. Свет фонаря, отражаясь в оконном стекле, бил в глаза, со стола негромко тикали маленькие часики. Вероятно, было около семи. Андриан Константинович повернул голову, прищурился, но так и не смог ничего разглядеть. Блик на стекле загораживал циферблат. Телефон, конечно же, тоже оказался на столе. Его округлый лакированный бок тускло поблёскивал со стопки старых газет. Где-то там же висел и забытый предводителем галстук. Этот галстук был у Коромыслова единственным, и завязывал он его всего в двух случаях: когда приезжало начальство, и когда на шее открывался шрам. И то, и другое, благо, случались не очень часто. Но шут с ними. И со временем, и с галстуком. Работу Коромыслов, в конце концов, ещё ни разу не просыпал. В этом столетии точно. Даже сейчас, несмотря на двухдневный недосып, несмотря на распитую накануне бутылку, он всё равно опередил будильник. Что ж, выходит, придётся вставать.

По стене, у которой стояла постель, быстро заскользили голубоватые лучи — мимо дома молнией пронеслась машина, а за ней ещё одна и ещё. Противно заскрипели рассекающие лужи шины.

Андриан Константинович поморщился. Он всё также лежал на кровати и глядел в высокий безупречно выбеленный потолок За последнее время предводитель одиннадцатого подразделения очень сильно вымотался. Устал так, что двоилось в глазах. Но усталость эта была вполне себе привычной. В каком-то смысле, даже удобной. Она прочно вросла в кости и мышечные ткани. Прочно засела в мозгу. А это, верно, и было самым страшным. Когда усталость, становится привычной — пиши пропало. Человек сначала работает до потери пульса, а в минуты свободные чувствует себя аферистом. Коромыслов аферистом себя никогда не считал, но свободных минут у него просто-напросто, не было.

Как человека замкнутого и необщительного, подобное положение вполне устраивало предводителя. Как человека угрюмого и одинокого — устраивало вдвойне. По крайней мере, Коромыслов редко задумывался об этом по-настоящему. Он вообще не был склонен к подобному роду философии, и только сейчас, дождавшись, когда эта самая усталость спазмами разошлась по плечам, вдруг осознал, что с последнего отпуска прошло почти полтора года. На мгновение предводителем завладело смутное желание послать всё к чёрту. Взять отгул дней эдак на десять и вытащить из серванта заначенную с субботы бутылку. Но тотчас же было отменено жёсткой и бескомпромиссной рукой разума. Нет, он всё-таки пойдёт сегодня на работу и даже побреется перед этим. А ещё, скорее всего, выпьет полчашки кофе, который терпеть не может. Главное никого не встретить. Андриан Константинович хмыкнул. В его внешности не было ничего примечательного, и всё же он внушал страх даже Зорину. Смуглый, худой и не очень высокий, Коромыслов напоминал не то галку, не то ворону. Непропорционально длинный нос Андриана Константиновича походил на клюв. Щёки были впалыми, губы тонкими, глаза — вечно красными и опухшими. Из-под тяжёлых отёкших век мрачно поблёскивали чёрные радужки. Чем-то, — даже больше, чем с птицей, — Андриан Константинович был схож сильно исхудавшим Калиостро. И так же, как о Бальзамо, о нём ходили самые разные сплетни. По крайней мере, уважением соседей предводитель не пользовался.

Ополоснув лицо холодной, коричневой от ржавчины водой, Коромыслов включил плиту. Над чёрными створками слабо затрепетал синеватый огонёк. Поставленный сверху чайник рассерженно задребезжал. Верно, дно было кривое. Андриан Константинович знал — прежде, чем вода нагреется, пройдёт минут двадцать — не меньше. Конечно, проще было бы купить кофеварку, но время… Время! Где его взять, когда всякие помещики с Кузнецкого паясничают, а Дурак — Зорин умудрился перепутать два архива? По этой причине Коромыслов и не брал отпусков. Вся его жизнь, долгая и никчёмная, состояла в основном из заполнения бумажек и периодически случающихся запоев. Дописывая очередной отчёт, Коромыслов думал о коньяке. Разливая коньяк, он думал о недописанном отчёте. В конечном счете, отчёт так и оставался недописанным, а бутылка — ополовиненной. От этого Коромыслов испытывал острое неудовлетворение. Предводителю то и дело что-нибудь мешало. Отвлекало от основных его обязанностей, не давая, в конце концов, заняться хоть каким-нибудь делом. Помимо всего прочего, в театре постоянно требовалась помощь Коромыслова. Не компетентнее и расхлябанней подразделения трудно было себе представить. Вот и сейчас вновь что-то пошло не так. Влив в себя полчашки крепкого недоваренного кофе и привычно заменив завтрак сигаретами, Андриан Константинович собирался уже выходить, но в эту самою минуту громко затрещал телефон. Предводитель выругался. Если Коромыслову звонили утром, то дело действительно было не шуточным. А потому, бросив только-только снятое пальто на тумбу, он взял трубку.

— Слушаю.

Не удивительно, если от этого железного «слушаю» у звонившего отпало всякое желание говорить. Но нет — уже через мгновение с того конца провода послышались визгливые причитания Зорина. Коромыслов не перебивал его, но чем дальше он слушал, тем сильнее мрачнело его лицо. Наконец, стиснув в увенчанных перстнями пальцах трубку, предводитель холодно отчеканил:

— Хорошо. Буду через пятнадцать минут.

* * *

В Театре имени Ив. Ив. Шувалова с самого утра творилось бог весть что. Давали «Щелкунчика». Актёры, балерины и костюмеры точно оголевшие летали по зале. Мало того, что все костюмы пришлось перешивать в самый последний момент, так ещё выяснилось, что половина декораций закреплена из рук вон плохо: огромный весящий под потолком барабан рухнул и едва не раскурочил добрую часть сцены. Обошлось без жертв, но падая, барабан зацепил ёлку и две картонных бутафорных стены. Ворох искрящихся амальгамой гирлянд разлетелся в разные стороны, половина красивых пузатых шаров побилось, половина — попадала в оркестровую яму. Что уж говорить о хлипком пластмассовом дереве… Константин Павлович догадывался, чьи это были происки. И он бы даже взмылил спину виновнику, если бы не целая дивизия воздушных купцов, прилетевшая накануне. Всего их было человек двадцать, и каждого надо было проверить самолично. Несчастный Константин Павлович не знал куда бежать! С одной стороны, он не мог отменить спектакль, так, как уже было слишком поздно что-то делать, а с другой — оставить купцов. Они галдели, шумели и вели себя в высшей степени неприлично. Одни даже начали летать по театру, задевая люстру и кидая окурки в зал. Переполнила чашу терпения выходка некого Птицына. Став невидимым, он сорвал со стены портрет Гофмана и, задержав его на несколько мгновений в воздухе, так, чтобы все убедились в мистицизме происходящего, уронил на пол. Кода же манёвр не возымел желаемого эффекта, остряк раскачал взорвал несколько бог весть откуда взявшихся петард и включил пожарную тревогу. Господи, помилуй, что за тогда бедлам начался в театре!

Осветители, актёры, билетёры, гардеробщики — все бросилась прочь. Волны фантомного пламени разлетелись по холлу. Несколько прохожих, отношения к театру не имеющих, столпились у входа. Кто-то уже достал телефоны.

Это был последний удар для Зорина. Константин Павлович, было, кинулся разгонять толпу, но в эту самое минуту, точно раскат грома, прозвучала бессмертная композиция Уэббера[1]. И Константин Павлович понял — либо он пресекает беспорядок, либо оплачивает новую люстру[2]. Проталкиваясь через кружащую в коридоре разношёрстную толпу, Зорин всё-таки да сумел добраться до кулис. На удачу, разогнать бессовестных вандалов оказалось нетрудно. Кто-то из них нашёл ящики с шампанским, и теперь ни что другое уже не беспокоило купцов. Вот только, надолго ли хватит шампанского? А что будет, когда они напьются?

Эх, незадача… О последнем было лучше и вовсе не думать. Обессиленно плюхнувшись на зрительское кресло в первом ряду, Зорин промокнул лоб носовым платком. В опустевшей зале царила давящая тишина. Сквозь стелившийся под потолком полумрак призраками выступали профили нимф и позолоченных херувимов. Тускло переливались подвески едва не угробленной люстры, бархатные кулисы крупными складками ниспадали на надраенную сцену. И только сама сцена была залита светом. Глядя то на увешенную оставшимися шарами ёлку, то переводя глаза на картонные облака, Зорин всё пытался сообразить, как скоро можно поправить ситуация. Ну, хорошо, насчёт картины, допустим, можно сказать, что это шутка, персонал успокоить и пообещать всем премию, а что делать с купцами? Константин Павлович страдальчески вздохнул. Он посмотрел на часы и едва не взвыл в голос — было уже без двадцати девять.

— Приду через пятнадцать минут, Константин Павлович! Приду через пятнадцать минут! — Шмыгая носом, передразнил Зорин. — Вот если ему что надо, он среди ночи поднимет! А вы что скажите, Анна Дмитриевна?

Анна лениво повернула голову. Отложив тощую папку себе на колени, она равнодушно пожала плечами:

— Ждать? А что нам ещё остаётся?

Зорин лишь раздражённо отмахнулся. Он не любил Анну и мысленно прозвал её «задрыгой». Анна Дмитриевна Понятовская была тоща, длинна, очень красива и красилась всегда так, как бы выразился Филд[3], точно боялась, что кто-то может накраситься ярче неё.

«Вот ведь вредная девка, — косясь на чёрную, заколотую кружевной брошью блузу, подумал Константин Павлович, — наверное, считает, что она Моцарт или Мария-Антуанетта, а шмотки-то все, вон, с Черкизовского[4], поди».

В эту секунду сзади негромко хлопнула дверь. Зорин обернулся и увидел Коромыслова. Волосы и лицо предводителя одиннадцатого подразделения были мокрыми, плечи — припорошены снегом.

«Странно, что не растаял», — Зорин поднялся и, пыхтя, протянул Андриану Константиновичу руку. Коромыслов проигнорировал рукопожатие, и отпихнул директора:

— Где они?

— В подвале. Пьют.

— Пойдёмте.

И всё-таки, как бы сильно Коромыслов не был в ладах с обещаниями, некоторым его словам можно было доверять. Развернувшись, он вновь направился к входной двери. Константин Павлович, охая, засеменил за ним. Анна тоже вскочила и побежала следом.

— А что, сами с этой мошкарой разобраться не могли? — Уже проходя мимо гардеробной, спросил Коромыслов. Поправив ворот серого знавшего виды бадлона, он вытащил сигареты. Коромыслову позволялось курить даже в театре. Зорин покраснел и испуганно всплеснул руками:

— А что же я мог один поделать? Вот у Августа хорошо получается с ними разбираться, а я…

— Тогда почему не позвали Августа? — По-прежнему сжимая в зубах сигарету, предводитель покосился на Константина Павловича.

— Так нет его! Опять по Красной Площади шляется, котяра!

— Уволю.

— Помилуйте, Андриан Константинович, как же без него?

— Эх, дилетанты… — Забрав у Понятовской папку, Коромыслов сам спустился в подвал. Ни Анна, ни Зорин не осмелились идти следом. В темноте, точно бутафорный дым клубящийся по ступеням, трудно было что-либо разглядеть. Но по вдруг оборвавшемуся смеху Константин Павлович понял — сейчас полетят искры. Не было ни криков, ни ругани. Гулко отдавался в тишине стук башмаков Андриана Константиновича. Где-то вдалеке из-под плохо завёрнутой трубы капала вода.

— Что он им говорит? — Теребя кончик тёмно-рыжего пережжённого краской локона, Понятовская спустилась на ступеньку. Зорин пожал плечами:

— А чёрт его знает. Ругается, наверное. Сейчас всех сертификатов лишит. Запретит торговлю…

— И правильно.

— А ничего правильного. Они ж всё равно торговать будут, а нам расхлёбывай потом.

Сухо кашлянув, Константин Павлович тоже заглянул в подвал. Коромыслов уже поднимался в сопровождение покорно ковыляющих за ним купцов. Не то чтобы они приуныли, но явно успокоились, а некоторые даже затушили сигареты. Зорин не удержался от усмешки. Верно, Андриан Константинович был из той породы людей, что взглядом останавливали армии и заставляли замолчать целые толпы. Впрочем, замолчать купцов до конца ему всё-таки не удалось. Галдели они заметно тише, но всё равно галдели. Их широкие, забрызганные грязью штанины волочились по паркету театра. На тощих запястьях позвякивали вплетённые в нитки ракушки. Помимо всего прочего, от воздушных купцов страшно несло. Запах перегара, дешёвого табака и хозяйственного мыла смешивался с запахом пота и немытых волос. Зорину купцы напоминали стайку бродячих цыган. В какой-то степени они и были цыганами. Редкий купец имел собственный дом и задерживался где-нибудь надолго.

Купцы путешествовали вместе с ветром, продавали всякую всячину на подобии звёздной пыли, ночевали, где придётся и все, как один, умели гадать.

«Чтобы летать вместе с ветром, надо, чтобы тебя ничего не держало на земле». Константин Павлович не помнил, кто сказал ему эти слова, но именно они сейчас пришли ему в голову. Все эти отчисленные из институтов студенты, несостоявшиеся актёры и списанные со служб старики, однажды обидевшиеся на жизнь, собирались в стайки и постепенно обрастали бусами и цветными платками. Они отрывались от земли. А земля отрывалась от них. Цыгане снова становились птицами.

А вот Прокофьев, о котором ещё нужно было доложить Андриану Константиновичу, вызывал отчего-то совсем иной образ. Ни то трудяга-инженер советского пошива, ни то активист с плакатом.

— …Повалили барабан… — послышался совсем рядом голос Коромыслова. Константин Павлович опомнился и, поправив галстук-бабочку, вышел вперёд:

— Так это не они, это… а в общем неважно.

— Что, опять ваш Копперфильд местного разлива безобразничает? — Константин Павлович явственно расслышал, как скрипнули зубы Коромыслова. Попятившись к стене, Зорин как-то по-гусиному вытянул шею, открыл рот, а потом закрыл его. Чёрт его дёрнул вспомнить Станислава. Станислав Дмитриевич Понятовский был в своём роде плохой приметой театра. В сущности безобидный, он распоясывался, когда что-то шло не так, как ему нужно, и выкидывал всякие мелкие пакости. Однако до сегодняшнего утра особых хлопот не доставлял. На помощь неожиданно пришла Анна.

— Андриан Константинович, — хрипло произнесла она, поправляя расстегнувшуюся брошь, — с братом я сама поговорю. Тут один похуже объявился. Константин Павлович, — она бросила ехидный взгляд на Зорина, — расскажет.

Ну, ещё бы она помогла! Только масла в огонь подмешала. Зорин поджал губы. Он думал рассказать Коромыслову об Алистере позже, дня через два — три, когда шумиха с купцами уляжется, но видно была не судьба. Опять посмотрев на наручные часы, Константин Павлович подавил десятый за это утро вздох.

— Это… ну, в общем, ещё один купец. Неделю назад прибыл. В окно мне влетел.

— Что, тоже что-нибудь повалил по дороге?

— Да если бы. Дело не в этом. Дело в том, — Константин Павлович снова тяжело вздохнул, а Коромыслов во второй раз сердито щёлкнул зубами, — он отказывается называть своё имя. Только фамилию. А имя — наотрез.

— Так ищите по фамилии. Что за фамилия, кстати?

— Прокофьев. Так я по фамилии и начал искать. Открыл дело, получил папки, а там только семь Прокофьевых, и ни один не числится ни на учёте, ни в розыске. Трое ещё до революции убиты, другие на войне, если ничего не путаю.

— Убиты? — Коромыслов заинтересовано взглянул на Зорина. — Слушайте, а он часом не…

— Нет. Не призрак, сам проверял. Сперва подумал, с фамилией наврал, но это бы я сразу почувствовал. А вот с именем два раза обмануть пытался, зараза. Хотя…

— Что?

— Он сказал, что торгует около пятидесяти лет, а на вид ему не больше вашего. Колдовать умеет, но плохо. Под шарфом православный крестик…

— А шрамы есть?

— Шрамы? — Зорин почесал нос и удивлённо посмотрел на предводителя. — Вот чего не приметил, того не приметил. — А затем, вдруг спохватившись, выпучил глаза. — Так вы что думаете, что он… Нет, Андриан Константинович! Нет, это исключено. Тогда бы его в два счёта по срочному розыску нашли. Там ведь к каждой папке фотокарточка приложена и…

Андриан Константинович медленно вынул изо рта сигарету. Анна уже увела купцов, и было очень тихо. Тень предводителя, переламываясь о стык пола со стеной, напоминала силуэт огромной птицы. Тень Зорина походила на пивной бочонок.

— Фотокарточка есть только в папках за XX, потолок — за XIX столетия. Раньше — всё, пусто. Константин Павлович, друг мой, а вы с чего, собственно, извиняюсь, взяли, что он из двадцатых? Может, он из XVII или вообще XI?

Зорин покраснел ещё пуще и сжал плечи.

— Видно по нему…

— Видно? — Предводитель одиннадцатого отделения по-волчьи оскалился, — скажите, а по мне тоже видно, что я из XVIII? А я ведь париков с аби не ношу.

— Нет, — промямлил Зорин, — но вы — другое дело. А Прокофьев… Вот увидите его и сами поймёте, о чём я говорил.

Глава II. Арестант

Комната, которую ему выделили, была тесной, пыльной, находилось под самой крышей, и скорее напоминала чердак, нежели жилое помещение.

Даже крысы, и те брезгали сквозящей по всем щелям каморкой. Впрочем, последнее было скорее плюсом.

Отодвинув тощий набитый пухом тюфяк к стене, Прокофьев выудил из рюкзака книгу. Он уже в пятый раз пытался читать её, но не ушел дальше седьмой главы.

Взгляд, бессознательно скользящий по косым стенам, цеплялся то за сваленные грудой декорации, то за протянутый через весь чердак удлинитель. Заменяющий простыню пододеяльник то и дело скатывался. Алистер порядком замучился поправлять его и, в конце концов, просто снял. Дешёвая светло-сиреневая ткань пахла табаком и однажды пролитым чаем. Так пах и сам Алистер. Так пахли все его вещи.

Этот запах стал чем-то вроде ауры Прокофьева, и всё, к чему бы ни прикасался воздушный купец, непременно вбирало его. Вот, к примеру, тот же отвар. Тёмные разбухшие листья на дне чашки приобрели совсем иную не свойственную мяте кислинку. Лимон и вовсе сделался сладким. А что поделать?

Алистер кашлянул и плеснул себе ещё кипятка. Очередная попытка сосредоточиться не увенчалась успехом. Книга была омерзительна. Какой-то очень старый любовный роман с элементами вестерна.

Особенно раздражал герой-любовник. Джон Картрайт, так его звали, представлял собой нечто среднее между вечно угрюмым Эдвардом Рочестером и чрезмерно активным Леонсио Алмейда[5]. Не надо было иметь три пяди во лбу, чтобы догадаться, что Дороти Митчелл, главная героиня, выйдет именно за него. Помимо прочих достоинств, парнишка был мечтой всех местных девиц.

Добравшись до момента, где Картрайт похищает будущую супругу, Прокофьев понял, что давно уже не улавливает смысл прочитанного. Ему очень хотелось спать, но заснуть он не мог — болело горло. А ещё температура. Ох, и много бы он отдал за пакетик обыкновенного жаропонижающего! Но где там… Предводитель одиннадцатого подразделения так и не явился к нему, а Зорин, — этот упёртый тупоголовый свинопас, — должно быть, и вовсе забыл про своего узника. Носиться всю неделю как угорелый, только и слышишь заученное: «не привередничайте, Алистер Андреевич! Не капризничайте! Сами виноваты. Вот ответите на все вопросы, и ступайте, куда хотите».

Он улетел бы отсюда. Улетел бы в первый же день, но его не выпускали. Константин Павлович наложил на театр какое-то мощное неизвестное заклинание, и Прокофьев едва мог спуститься до гардеробной. Всё это не могло не раздражать.

Не меньше раздражало и то, что Алистер понимал — сбежать у него не получится даже обманом.

Им было нужно имя. Без вариантов и отговорок. А если они узнают имя, то точно никуда его не отпустят. Оставалось лишь сидеть, листать ненавистное чтиво и надеяться на лучшее, чем собственно Алистер и занимался, как вдруг…

Дверь отворилась без стука и так резко, что воздушный купец разом вскочил на ноги.

Прокофьев ожидал увидеть заявившегося с очередным допросом Зорина, но к огромному его удивлению в дверном проёме стоял совсем другой незнакомый ему человек. Это был невысокий мужчина, лет сорока семи — пятидесяти, тощий, сутулый и черноволысый.

— Вы Прокофьев? — сухо спросил он, проходя на чердак и с некоторым презрением оглядывая Алистера.

Воздушный купец насупился. Он был выше незнакомца на целую голову, но сейчас казалось, что наоборот.

— А вы, собственно, кто? И зачем я вам нужен?

Незнакомец поднял чёрные спокойные, как у удава глаза. Алистер невольно отступил на шаг.

— Я тот, кому не стоит грубить. Я Андриан — для вас Константинович — Коромыслов. Предводитель одиннадцатого подразделения. И…

Коромыслову даже не дали договорить. Слова «предводитель одиннадцатого подразделения» подействовали на Алистера, как красная тряпка на быка. Вся робость в мгновение исчезла. Хлопнув в ладони, Прокофьев в неожиданном для самого себя запале вдруг воскликнул:

— Ах, вот оно как! Отлично! Вы-то мне и нужны! Вас-то я и ждал!.. Ответьте на милость, а по какому, чёрт побери, праву меня никуда не выпускают, держат в этой развалюхе, да ещё в подобных условиях?

— Ну, условия, судя по вашему виду, вы знавали и хуже, — всё так же спокойно глядя на купца, пожал плечами Коромыслов. — А что касается правил, то не обессудьте, тут впору возмущаться нам.

— Вам?!

— Да, нам.

Прокофьев вспыхнул до самых корней сухих русо-рыжих волос. Взмахом отведя с лица чёлку, он шагнул было к Коромыслову, открыл рот, чтобы что-нибудь возразить, но внезапно морщины на его лбу разгладились. Рассеянно взглянув из-под круглых, сползших на самый кончик носа очков, он вымученно вздохнул:

— Это из-за имени?

Усталость и температура в который раз взяли вверх. Алистер почувствовал, что совершенно выдохся. Медленно опустившись назад на тюфяк, он сжал голову обеими ладонями.

Коромыслов же безмятежно взмахнул рукой и уселся на возникший прямо из воздуха табурет. Теперь предводитель сверху вниз смотрел на Прокофьева.

— Комплекс Наполеона? — всё-таки не выдержал воздушный купец. Что-то внутри него то вспыхивало, то утихало.

Предводитель со стойкостью спартанца снёс новый удар:

— Ненавижу Наполеона. И к вашему сведению, он был вполне нормального роста для своего времени. — Андриан Константинович поправил ворот тонкого светло-серого бадлона. — Но давайте до поры оставим булавочные уколы? Итак, из какой беллетристической дряни вы выкопали свой псевдоним? Бьюсь об заклад, что-нибудь про рыцарей круглого стола или эльфов с гномами.

— Я давно перерос Толкина.

— Ну да, — взгляд предводителя скользнул к выглядывающей из-под тюфяка книжке, — вижу, вы предпочитаете литературу иного сорта.

Алистер хмыкнул. Перепрятав роман в рюкзак, он сложил руки на груди.

— Что вы от меня хотите?

— Имя.

— Нет.

Последнее было сказал резче, чем это следовало. На до сих пор бесстрастном лице предводителя впервые проступил бледный румянец. Дрогнули широкие чёрные брови, дёрнулись веки.

— Вот значит как? — Андриан Константинович поднялся и опять взмахнул рукой — табурет испарился, — тогда не обессудьте, но останетесь вы здесь надолго.

— Какое право вы имеете?!..

— Полное. Есть правила, есть устав, есть субординация. И нарушать их только ради вас одного я не собираюсь. Тем более, — Коромыслов как-то искоса взглянул на Алистера, — судя по тому упорству, с которым вы отказываетесь называть имя, у вас на то имеются весьма серьёзные причины. Наводит на подозрение.

— Да какие к чёрту, подозрения?! — Прокофьев вскочил, но не удержал равновесия и снова упал обратно, — вы держите меня взаперти, морите голодом, устраиваете всякие допросы. Дали бы хоть нормальное одеяло или обогреватель!

— Ну, от пищи, допустим, вы сами отказываетесь, однако…

— Однако, я объяснял вашему идиоту-директору, почему я отказываюсь от еды. Я не ем мясо с рыбой! Неужели в вашем театральном буфете не найдётся салатов или хотя бы обыкновенного кефира?

— Компот с кислой капустой сойдут? — усмехнулся Коромыслов. — А насчёт имени я бы советовал вам всё-таки подумать, если, конечно, не хотите провести здесь несколько последующих месяцев.

— А что будет, если я его не скажу? — окликнул предводителя Алистер, когда тот уже подходил к двери.

— Если не скажите? Элементарно: вы просто не выйдете отсюда.

* * *

«Что будет, если я не скажу имя?» Андриан Константинович и сам не знал, что будет. Скорее всего, они продержат Алистера до начала весны, а затем всё же отпустят. На такие случаи не предусматривалось никаких специальных инструкций. Такие случаи вообще не предусматривались. Но, Боже мой, для чего столько сложностей? Зачем было заведомо усложнять себе, — да и другим тоже, — жизнь, когда можно было просто поставить галочку в кружочек и лететь на все четыре стороны?

Коромыслов задумался. Если бы у него было время, он бы сам подал запрос, полез в архив и проторчал там всю неделю. Но времени у него никогда не было. История на Кузнецком мосту, как и опасался предводитель, не прошла даром. Она дала корни, и теперь толпы обалдуев с камерами патрулировали улицу.

Сидя с Зориным в его маленьком, пропахшем сыростью кабинете, Коромыслов подпёр подбородок кулаком:

— Константин Павлович, а знаете, сегодня утром я наткнулся на любопытнейший заголовок.

— Какой же? — уже предчувствуя бурю, спросил Зорин.

— Да про ваш театр. «Летающий портрет в театре имени Ив. Ив. Шувалова», «Проклятие герра Гофмана»! Занятно, не правда ли? Кто-то из ваших выболтал.

Обиженно посмотрев на Андриана Константиновича, Зорин покачал головой. К колкостям Коромыслова Зорин был давно привычен, но в этот раз нервы не выдержали даже у него:

— А что я мог поделать? — отрываясь от заваленного отчётами стола, вздохнул он. — Весь театр будто с ума посходил! Никто никого не слушал, все шумели, галдели… Вот, если бы вы раньше приехали…

— Благодарите Господа, что я не приехал позже, — Коромыслов встал и вытащил из кармана сигареты. За зажигалкой пришлось лезть в висевшее на крючке пальто, — а то пади и театра не было бы. Но вам ведь вся эта шумиха на пользу, не так ли? Много билетов продали?

— А…

— Бэ.

На этом диалог был окончен. Коромыслов потёр висок, вновь принимаясь за работу.

На длинных узловатых пальцах тускло поблёскивали тёмные перстни. Драгоценные камни никак не вязались со старым поношенным костюмом, равно как запах дорого парфюма не взялся с запахом дешёвых сигарет.

Снова захотелось спать. Прошлую ночь Андриан Константинович провёл сидя в конторе. Он уже второй день не был дома, и его подбородок весь зарос серой жёсткой щетиной, на левом манжете темнело пятно от вчерашнего кофе. Однако большая ли разница: спать на кушетке, под тонким колючим покрывалом или на кровати под таким же колючим одеялом?

А потому большую часть времени Коромыслов находился на работе. В выходные же, если такие случались, он либо отсыпался, либо напивался в одиночестве. А пил он, как известно, сильно. Зачастую утра Андриана Константиновича начинались не с кофе, а с энергетического коктейля. Естественно, не без алкогольного.

Смятые банки пылись на подоконнике и рядом с мусорным ведром. Навести порядок у Коромыслова вечно не доходили руки, да и не было смысла. Не считая этих самых банок и, разве что пыли, толстым слоем скопившейся картонных коробках, в квартире № 14 нечего было убирать. Пустота была кармой этой квартиры.

Лениво проведя рукой по убранным в хвост волосам, Коромыслов всё-таки заставил себя выпрямиться. Сделать это получилось на удивление трудно.

Заваленный бумагами кабинет Зорина плыл в грязно-жёлтом свете и казался закопчённым. Он походил на старую фотокарточку эпохи НЭПа. С бумажных, травянисто-зеленых обоев хитро щурились чьи-то гротескные профили. А может, это и не профили были вовсе. Узоры, цветы, листья, искривлённые вензеля… Пахло подгорелым кофе.

Прямо на полу, на почерневшем от времени паркете, грудами лежали стопки раритетных книг. В основном труды Павлова и несколько томов военной беллетристики. Их перенесли сюда ещё во время ремонта в квартире Зорина, и они так лежали уже целый год, пыльные, привычные и никому не нужные. Половину из этих книг, верно, не дочитали и до середины, а половину даже не открывали.

Глядя на их скучные добротные обложки, Андриан Константинович вдруг вспомнил совсем иную. Тонкую и выглядывающую из-под драного матраса. Он вспомнил даже увиденное мельком название: «К востоку от переправы» и тоненькие буквы, которыми оно было написано.

— Послушайте, Константин Павлович, — Коромыслов повёл затёкшими плечами и опять потянулся к пачке, — а вы уже придумали, что мы будем делать, если этот ваш хиппи окончательно упрётся?

— Я? — удивлённо моргнул глаза Зорин. — А почему я? — Его кудрявые жёсткие волосы липли к блестящему от пота лбу, на переносице поблёскивали серебряные пенсне, — Это должность…

— А хотя бы потому, что вы директор и, должен вам напомнить, не только театра. Проявите характер, в конце концов, наведите порядок. Кстати о порядке, — Андриан Павлович щёлкнул зажигалкой, и россыпь огненно-рыжих брызг на мгновение осветила его подбородок, — что там с купцами? Уехали?

— Да. Все, кроме одной.

— Что такое?

— Документы просрочены. Девочка лет девятнадцати, но вы не волнуйтесь, с ней проблем точно не будет.

— А вы уверены?

— Уверен, — Зорин слабо кивнул и отхлебнул остывшего кофе. Главное, чтобы Коромыслов снова не вспомнил про Прокофьева, а там…

Плеснув в ту самую треснутую сбоку чашку коньяка, Константин Павлович пододвинул её предводителю. Тот презрительно фыркнул, но всё-таки сделал глоток.

— Хороший коньяк. Где брали?

— Август откуда-то приволок.

— А, котяра-то? Ну, хоть какая-то от него польза. А вообще неплохо бы вам приобрести рюмки: коньяк напиток благородный, его из чашек не пьют.

Зорин крякнул и неопределённо усмехнулся. Коромыслов сделал ещё глоток. Будь он человеком практичным, он бы сейчас отложил все бумаги и пошёл спать. Но Андриан Константинович уже твёрдо решил, что позволит себе отдохнуть только тогда, когда окончательно со всем разберётся. Таково было его жизненное кредо: загонять себя, так загонять. И оно один раз уже стоило ему головы. Почти.

За спиной предводителя одиннадцатого подразделения противно заскрипели несмазанные петли. Что-то чёрное юркнуло под кресло, а затем запрыгнуло на стол. Кот не без удовольствия потянулся и стряхнул с шёлково-чёрной шёрстки не успевший растаять снег. Константин Павлович поспешно отодвинул папки с бумагами. Коромыслов выругался сквозь зубы.

— Ну не топчись!.. Не топчись грязными лапами! Принесла нелёгкая! Где ты был? Неделю бы тебя не видел.

Кот только сонно моргнул и, изогнувшись дугой, вытянул хвост. Его золотистые, медно-карие глаза хитро поблёскивали, усы топорщились в разные стороны.

— Опять галок в подворотнях ловил, паскуда?

— Не галок, а мышей. И не в подворотнях, а в подвале.

— В каком подвале?

— Исторического музея на Красной Площади.

— И что, много наловил?

— Нет, — голос у кота был мягкий и надтреснутый, на груди белело неровное, похожее на кляксу пятно. — Они хитрые, так просто не выходят.

— Ну ещё бы! А ты что хотел, чтобы они сами тебе в пасть шли?

Кот совсем по-человечески пожал плечами. Грациозно перескочив на тщательно оберегаемую Зориным папку, он повёл узкой, вытянутой, как у волка, мордой.

— Август! — Константин Павлович тотчас вытянул папку из-под кота и убрал в стол. — Что ты сюда пришёл? Где твоя хозяйка?

— Анна в бухгалтерии, и следи за тоном, пожалуйста, бурдюк жирный. Я наперсником императора был.

Зорин страдальчески застонал, Андриан Константинович закатил глаза.

Эту историю слышали уже все и по нескольку раз. Если верить Августу, а верить ему крайне не советовалось, в бытности человеком он являлся никем иным, а сподвижником Петра Великого. Плавал с ним в Турцию и даже состоял в тайном Нептуновом обществе. Не обошлось и без чародейства. Он либо произнёс какое-то не то заклинание, либо неправильно намешал зелье. В конечном итоге вместе с бессмертием Август приобрёл кошачью шкуру.

Брезгливо поморщив блестящий нос, кот снова заходил по столу. Если он и был когда-то человеком, то, должно быть, давно забыл, что это такое.

Коромыслов спихнул Августа на пол и отряхнул слетевшую на брюки шерсть.

— Линяешь круглый год! Одна грязь от тебя… А это что такое?

Пальцы ловко подцепили затесавшийся в груде смятых квитанций листок. На шероховатой, точно зашкурившейся бумаге было выведено всего три имени, и к каждому была сделана небольшая приписка.

Андриан Константинович помрачнел. Поднеся листок на свет, он прочитал вслух:

— «Николай Андреевич Прокофьев — 1890 года рождения. Расстрелян 8 июня 1935 года по обвинению в шпионаже», «Эрнест Андреевич Прокофьев — 1888 года рождения. Пропал без вести примерно в 1931–1932 годах», «Геннадий Андреевич Прокофьев — 1885 года рождения. Расстрелян в 1930 году по 58 статье».

— А это что такое? — Коромыслов с силой хлопнул ладонью по столу, вжимая листок в скатерть, — Это, я вас спрашиваю, что такое?

Зорин судорожно сглотнул только что отпитый кофе. С перепуга несчастный Константин Павлович лишился дара речи. Безмолвно, точно попавшийся на крючок сом, хлопая ртом, он поднялся, попятился было назад, но врезался в кресло и послушно, как до этого Алистер, опустился обратно.

— Клянусь, Андриан Константинович. Клянусь, — Зорин опять поднялся и опять упал. Его широкое, лоснящаяся от пота лицо стало сначала пунцово-красным, а затем землисто-серым. Дрожа и прижимая похолодевшие руки к груди, Константин Павлович запричитал:

— Сам не знаю, как вышло. Вылетел, наверно, листок, а я и не заметил. Ох, чёртова близорукость…

Коромыслов надвигался на него, как волк на кролика.

— А что, если бы я его не нашёл? Что, если бы этот листок потерялся? Вы уже и так устав нарушили, когда окно открыли! Сколько раз повторять!.. — голос предводителя сорвался. Коромыслов сделал глубокий вдох и продолжил уже совсем тихо:

— Сколько раз повторять — каждая бумажка, каждый драный листок тут, что на вес золота. А что был, если бы этот ваш Прокофьев оказался уголовником, и не простым, а по нашей части? Что, если бы он натворил что-нибудь? Радуйтесь, что я до сих пор вас покрываю. Давно всех поувольнять пора…

Коромыслов замолк и неожиданно успокоился. Помятый листок всё ещё лежал под его ладонью, в хрустальной пепельнице дотлевала брошенная сигарета.

Андриан Константинович перевёл на неё глаза и подивился её присутствию. «Пепельница хрустальная, а коньяк из чашек пьём». А потом посмотрел на Зорина. Тот, оказывается, всё это время что-то говорил, тараторил, тряс руками…

— Да замолчите вы уже, наконец, — Коромыслов опять потянулся к сигаретам. В последнее время курение после ужина стало чем-то вроде неотъемлемого церемониала. А вот про сам ужин Андриан Константинович в который раз позабыл.

Быть может, от этого его так знобило? Вот только простуды ему не хватало. Андриану Константиновичу по должности не положено было болеть, и именно по этой причине в его квартире не было градусника.

— Нам надо проверить все три имени, — Коромыслов потёр ладонью переносицу, зябко передёрнув плечами, — подайте запрос в городской архив, выясните, насколько это возможно, кто кем был, где кто работал, с кем имел знакомства и так далее. Особенно советую обратить внимание на Эрнеста Прокофьева. С пропавшими без вести всегда мороки много. Надо будет узнать, не примелькался ли он где-нибудь после своего, так сказать, исчезновения. И да. Пришлите всё-таки тот архив, про который вы говорили. А ты, — Андриан Константинович повернулся к коту, — беги к своей хозяйке и скажи ей, чтобы принесла перечень всех купцов, начиная с тысяча девятьсот двадцать восьмого и заканчивая тысяча девятьсот пятидесятым годами — их тоже надо проверить. Прокофьев ведь обмолвился, что в торговле уже пятьдесят лет? От этого и будет отталкиваться.

Август спрыгнул на пол и, потянувшись, напоказ медленно направился к выходу. Коромыслов захлопнул за ним дверь.

— Послушайте, Адриан Константинович, — предводитель одиннадцатого подразделения обернулся. Зорин стоял у окна и мял в руках носовой платок. — Мне тут про тот камень кое-что стало известно.

Глава III. Свои и чужие тайны

Что-то мягкое коснулось его щеки. А затем сладкий, щекочущий ноздри запах вытеснил из головы все мысли.

Прокофьев поморщился. Не открывая глаз, он натянул на себя одеяло и, задевая чьи-то пушистые волосы, потёр переносицу.

— Алечка? — Голос тонкий, почти детский, звучал как будто бы со дна колодца. — Алечка, тебе плохо, да? У тебя температура? — И тут же лёгкая прохладная ладонь опустилась на его лоб. — Ой, да ты же горячий весь!

Этот визгливый полный тревоги вопль заставил Алистера окончательно проснуться. Он пробормотал что-то невнятное, открыл глаза и увидел девочку. Спросонок Прокофьев не сразу сообразил, кто она. Но едва затуманенный температурой взгляд скользнул к нечёсаным неестественно рыжим кудрям, имя само сорвалось с губ:

— Маша! Соболева! Неужто ли ты?

Девочка заулыбалась. Смущённо и лукаво одновременно. Стоя на коленях, запутавшись в полах своей лоскутной юбки, она склоняла над Прокофьевым усеянное веснушками лицо. Тот самый фруктово-синтетический запах исходил именно от неё. И Алистер вспомнил его. Да-да, это был какой-то дурацкий детский парфюм. Соболева вечно покупала его, потому что он дёшево стоил и продавался в каждом ларьке.

Поправив сбившуюся сбоку простынку, Маша осторожно присела на краешек тюфяка:

— Ты вообще себя как чувствуешь? У тебя лоб — батарейка. Носки сушить можно.

Прокофьев неопределённо махнул рукой.

— Сойдёт. Но ты-то тут, какими судьбами? Вот кого не ожидал увидеть, так это тебя.

— А я из-за документов, — Соболева грустно улыбнулась и развела руками. — Они у меня просроченные все, представляешь?! Вот теперь сижу, жду, когда продлят. А мои все улетели давно.

— А про меня, как узнала?

— Подслушала. — В ясных светло-голубых глазах снова заиграл лукавый огонёк. Обхватив колени руками, Маша прижалась макушкой к стене.

Прокофьев снисходительно рассмеялся. Всё-таки, что не говори, Соболева ни капли не поменялась. Они познакомились четыре года назад, когда Маше было, кажется, четырнадцать или пятнадцать лет. Она отбилась от купцов и плакала, на крыше часовни, а Алистер, как полагается, помог ей. Потом они вместе летали в Тибет, торговали яшмой и янтарём в Ростове, путешествовали по ближнему востоку, а там судьба снова развела их.

— Я как про тебя узнала — сразу сюда, — раскачиваясь в разные стороны, Соболева подавила деланно грустный вздох. — Аличка, милый, а они тебя совсем-совсем выпускать не хотят?

— Совсем, — покачал головой Алистер, — Из-за имени упёрлись, а имя…

— А-а. — Соболева понимающе кивнула. Она никогда не спрашивала Алистера о его имени, а он никогда не спрашивал её об её прошлом. Это было чем-то вроде негласного правила среди воздушных купцов, табу, ибо каждому из них было, о чём молчать.

— Слушай, а хочешь, я тебе за таблетками сбегаю? А то ещё подохнешь тут у меня. Вон горячий какой!

Маленькая ладошка вновь прижалась ко лбу Прокофьева. Алистер аккуратно убрал её и поднялся на ноги:

— Не стоит. Мне Зорин на днях целый мешок приволок. Там, в общем-то, просрочено половина, но не суть дела. Давай-ка лучше я тебя чаем угощу. Для профилактики, так сказать, чтобы от меня не заразилась.

Маша бодро кивнула. Алистер заулыбался и потянулся к давно не стиранному тёмно-серому рюкзаку.

Вжикнула молния. Прямо на пол брякнулись синяя жестяная банка, две деревянных чашки и остаток сахарного песка в завязанном на узел целлофановом пакете. Сердито забурлил заранее поставленный чайник.

Алистер снял его и не спеша залил кипятком разложенную по чашкам заварку. Ароматный, белый, как молоко пар поднялся к потолку.

— Иван-чай. Со звёздной пылью. Сам на алтайских горах собирал.

— Неужто прям сам? — Тоненькие пальцы с кое-как накрашенными ноготками цепко сжали чашку. Сделав осторожный глоток, Маша оттерла рот ладонью. — Мы же тогда с тобой так на Алтай и не полетели?

Прокофьев покачал головой:

— Это ещё до тебя было. В шестьдесят первом. Я тогда много где летал. И летал бы дальше, если бы сюда не залетел. Я ведь, — он вынул из кармана сигареты, — не знал, что они паспорт потребуют. Думал отогреться чуть-чуть, чаю выпить. Теперь вот хлебаю этот чай целыми днями.

Протянув Маше сигарету, Алистер полез за зажигалкой. Зажигалка была железной, бензиновый и украшенной старой стёртой наклейкой, рисунок, который уже невозможно было разглядеть. Повернув колёсико, Прокофьев с наслаждением затянулся. Если он не пил чай, он курил.

А за окном, между тем, кружила вьюга. Величавая, беззвучная и различимая лишь в свете тускло желтеющих фонарей.

Мелкие снежинки парили над ещё не уснувшим городом и, повинуясь ветру, летели то влево, то вправо. То вниз, то вверх. А вдалеке, за рядами переплетающихся между собою улиц, возвышался силуэт Спасской Башни.

Алистер всегда пролетал над ней, когда возвращался назад. Он часто бывал в Москве, но никогда не задерживался в ней надолго. Что-то гнало его из города. Что-то не давало задержаться на лишнюю минуту и, в то же время, тянуло вернуться. В конце концов, все мы уходим лишь ради возвращения. Это как непроизнесённое обещание. Клятва, которую не все исполняют, но до конца верят, что исполнят.

— А где ты ещё летал? — Маша отставила чашку и сложила локти на подоконнике. Взгляд Соболевой был устремлён куда-то далеко. За Спасскую Башню, к горизонту, которого уже совсем было и не различить за пеленой сыплющего и сыплющего снега.

— Где ты был, до того, как к нам прибился?

Алистер пожал плечами:

— Много где. Вот в том же Алтае, в Сибири, даже в Париже. В Пекине был, в Берлине, в Лос-Анджелесе, на Северный Полюс летал. Знаешь, — Прокофьев ещё раз затянулся, — знаешь, там красиво так. Вот, представь, летишь ты себе, а под тобой бесконечное белое полотно. И всё сверкает, искрится. Снежинки от звёздной пыли серебрятся. Они летят, а на небе ни одного облачка. И ты думаешь: откуда им взяться тогда, раз облаков нет? А они всё равно идут, идут вопреки всем законам физики…

— А северное сияние видел?

— Видел. Оно, знаешь ли, совсем не такое, как на фотографиях. Оно ярче и, в то же время, прозрачнее. Как кисейная ткань. А может, мне показалось…

— А Белых медведей?

— А вот медведей не видел. Не удосужился. Я ведь только по воздуху летал, на землю не спускался и… впрочем, ладно.

Прокофьев затушил сигарету и стряхнул с колен осыпавшийся пепел.

— Там сейчас спектакль идёт. Хочешь, на краешек люстры сядем и посмотрим немного?

* * *

Он вернулся домой, лёг спать и проспал до следующего вечера. Что и говорить — перед законами физики бессильны даже волшебники.

Адриан Константинович не жалел себя. Не будучи по натуре трудоголиком, он старался как можно скорее разобраться с работой, но будучи педантом делал всё, что называется, по линеечке. А возможно, он просто не хотел возвращаться домой.

Чувствовал ли предводитель себя одиноким в пустой насквозь пропахшей табаком и подгоревшим кофе квартире? В квартире, где кроме тиканья часов, тишину нарушал разве что свист чайника на плите? Об этом никто так и не узнал.

Проспав почти целые сутки, Коромыслов, как водится, не выспался.

Он проснулся, посмотрел в окно, за котором уже совсем стемнело, и опять откинулся на подушку.

Если он встанет сейчас — то не заснёт ночью, и утром будет ходить весь разбитый. А пытаться заснуть снова — глупо.

Адриан Константинович ещё немного посмотрел в потолок, — потолок был высоким, белым и незанимательным, — и всё-таки встал.

От яркого света, вспыхнувшего над головой, захотелось зажмуриться. Коромыслов лениво поковылял на кухню. Каким же вымотанным он себя чувствовал. Восемнадцать часов сна не пошли на пользу. Он даже не сразу заметил, три тощие папки, покоящиеся на его столе.

Так… Значит, Зорин, всё-таки не забыл про архивы. Интересно, сам приходил или кота прислал? Должно быть, всё-таки Августа — тому проще в квартиру попасть… Но отчего так столько бумаг?

Коромыслов взял верхнюю папку и мельком пролистнул её. На долю секунды зрачки предводителя одиннадцатого подразделения расширились и почти слились с тёмными, чуть менее чёрными радужками. Коромыслов схватил другие две папки. Категорически, только в одной из них были записи из архивов. В остальных же двух…

Что-то внутри Коромыслова дрогнуло. Предводителем овладело невыносимое желание отложить «архивную» папку. Засунуть её куда-нибудь, чтобы она не мозолила глаза и чтобы открыть её только через дня два — три. И всё-таки…

И всё-таки он отложил первые две. Беспокойное возбуждение, нахлынувшее на Коромыслова в первую минуту, утихло. Он перевёл дыхание, налил воды в стакан и сделал два глубоких глотка.

Всё тот же извечный жёлтый свет, сгущающий тьму за окном и искажающий, уродующий краски в комнате, слепил глаза.

Андриан Константинович ещё раз перелистал папку.

Всего листков оказалось четыре или пять. Коромыслов честно перечитал каждый из них, но не вник ни в один.

Все эти имена, даты, безликие и ни о чём не говорящие, рябили в глазах. От них начинала болеть голова. Быть может, бумаги и заслуживали внимания, но Адриан Константинович никак не мог сосредоточиться на них. Навязчивая мысль не давала ему покоя.

Голова Андриана Константиновича, всё его существо, включая мозг и то, что оставалось от души, были заняты другими двумя папками. Мысленно, он уже разглядывал их. Что ни говори, Коромыслов был человеком.

И вот смуглые пальцы дотронулись до шершавой обложки. Коромыслов выдохнул. Им вновь овладело то, казалось, спавшее беспокойство. Головная боль вмиг исчезла, взгляд стал внимательным и острым. В такие минуты Адриан Константинович напоминал стервятника — для орла ему вечно не хватало благородства. Но к чёрту благородство. К чёрту всё, если это то, что он думает.

Нужные строки нашлись, едва предводитель перелистнул страницу. Глаза сами наткнулись на них — ровные аккуратно переписанные Зориным буквы синели поверх белого листка.

Коромыслов вздрогнул. Вот они — письма Бертолучи. Разноязычные, но повествующие, в сущности, об одном и томе же, сложенное вдвое и неудобно скреплённые скрепкой в левом верхнем углу. Оригинал одного из них, того, что было написано по-французски, предводитель уже видел. Да что там видел? Держал в руках! Но тогда, в далёком 1790 году, ему было не до письма. Он толком и не вник в него, закинув, должно быть, куда-нибудь в ящик секретера или стола. Сейчас же ситуация поменялась. Сейчас его интересовала лишь собственная жизнь, и не было уже той, за которую бы Коромыслов пренебрёг камнем.

Вновь зашелестела мятая бумага. Предводитель по два раза перечитал все три письма. Он читал их, и не верил в то, что было написано на русском, французском и итальянских языках. Он боялся обмануться.

Рождающиеся сами собой, вспыхивающие в голове предводителя химеры затуманивали разум, но извечный скептицизм вновь и вновь вытеснял их. Это был страх, — унизительный и несознательный, — страх человека, слишком много раз ошибавшегося.

Нет — нет, Коромыслову надо было убедиться во всём окончательно и безапелляционно. Не подделали это? Не обман ли?

Внизу каждого из вариантов Зорин догадался поставить даты. Они, в некоторой степени, обнадёживали, но кто поручится за достоверность? Их тоже надо следовало проверить.

— А как это сделать? — Вопрос был задан в воздух, но ответ всё-таки прозвучал:

— Никак.

От собственных слов у Коромыслова скривились губы. А потом предводитель неожиданно для самого себя усмехнулся:

— Что, разучился рисковать на склоне лет? Стареешь, шевалье, стареешь… А впрочем, не весь порох ещё отсырел. Спасибо, тебе, Господи.

* * *

Украшенная позолотой зала была ещё скрыта полумраком. Блёкло переливались подвешенные под высокими потолками люстры, из-под опущенных кулис выбивался тусклый свет.

По утрам в театре имени Ив. Ив. Шувалова бывало очень тихо. Репетиции начинали не раньше девяти, а стрелки тикающих во втором подъезде часов между тем, указывали на семь. И всё-таки в коридорах уже горел свет. Слышался шум: скрип чьих-то старых, плохо прошитых башмаков, ровные удары каблуков, цокот шпилек… Слышался приглушённый шёпот. Быстрый и отрывистый. И не одной живой души.

— Это неспроста. — Спрятавшись меж париков и хрустально-белых пачек, Анна воткнула чайник в розетку. Несколько рыжих прядей упали на её лоб, и Понятовская быстро и как-то нервно отвела их. Потом так же нервно поправила слишком узкую, чтобы быть удобной юбку и, наконец, села.

— Что-то происходит. Я видела Зорина час назад. Весь взмыленный, руки трясутся… Жуть! Чуть с ног меня не сшиб.

— А что такое? — Маша уселась прямо на пол и принялась расчёсывать немытые растрёпанные волосы. — Ой, вода вскипела! Я разолью?

Понятовская махнула рукой. Соболева ей откровенно не нравилось.

Не понравилась с первого взгляда, когда Зорин, будь он неладен, вошёл в её кабинет и, торжественно улыбаясь, сообщил, что она, — главный смотритель архивных записей! — будет «приглядывать за ребёнком».

Взяв протянутый стакан Машей, Анна почти сразу отставила его.

Мария ей не нравилась, но рассказать кому-нибудь об услышанных сплетнях уж очень не терпелось.

— Коромыслова, говорят, ночью на скорой увезли.

— На скорой? — это затаённое беспокойство в голосе разозлило Понятовскую. Маша поддалась чуть ближе, упираясь ладонями в пол:

— А с ним всё в порядке?

— Да что с ним станется-то? Я вообще удивляюсь, что он согласился. Он же, — Понятовская всё-таки сделала глоток, — мертвец уже. Ну… не мертвец, — сердце, пульс — всё в порядке, — но по врачам не особо любит ходить. Я бы тоже на его месте не стала, мало ли… А ещё, как назло, делегация верховников обещала нагрянуть. То-то я смотрю, Зорин так кипятится. Ведь, если они приедут, а Коромыслова на месте не будет, тут такой переполох начнётся!

Анна громко и зло засмеялась. Маша тоже заулыбалась, хотя вообще ничего не поняла — ей очень хотелось понравиться Понятовской.

— Так что с ним произошло? — осторожно спросила она, когда Анна снова потянулась к чаю.

— Шрам на шее открылся.

— А у него есть шрам?

— Да. Но его почти невидно, только когда подбородок поднимает. Это даже не шрам, а скорее след. Я одни раз видела: как будто кожу резинкой пережали. Коромысло раньше, вроде, какие-то заклинания накладывал, чтобы он не расходился, но, как видишь…

Анна зябко передёрнула плечами. Разговор повернул в опасное русло — Коромыслов не любил, когда распространялись о его прошлом. Впрочем, чего такого страшного могла рассказать Понятовская? Что Андриану Константиновичу двести с хвостиком лет или что он некогда состоял в тайном, давно выродившемся ордене, из магистра которого позже стал директором, а затем и предводителем одиннадцатого отделения? Об этом и так все знали. Правда было ещё кое-что, о чём, наверное, кроме неё, Зорина и Августа не догадывался никто, но…

— А откуда у него шрам?

Анна поверх очков взглянула на Соболеву. Из-за осыпавшихся теней Понятовская чем-то напоминала Коромыслов. И от её взгляда так же становилось неуютно.

— Откуда у него шрам, спрашиваешь? — прозвучало строго и почти зло.

Поняв, что спросила что-то лишнее, Маша густо покраснела.

— Слушай, я ведь…

— Шрам у него уже очень давно и никто не знает, откуда — аккуратный, выкрашенный красным лаком ноготь три раза стукнул по столешнице. Губы, тоже красные, но куда темнее, сжались в ниточку. Либо Анна не умела врать, либо давала понять, что тема закрыта. — Но сегодня он у него снова открылся. Все точно ошалели. Носятся туда-сюда, кричат, и никто не знает, что делать. Он, Коромыслов, ведь умереть может. А если это случится до конца квартала…

— А ну-ка тихо! — Тучная фигура Зорина выплыла из-за передвижных вешалок. Сжимая в одной руке блокнот, а другой пытаясь застегнуть пуговицу измятой рубашки, Константин Павлович неуклюже протиснулся за ширму. — Что вы тут расселись? Анна, вы почему не в архивах? А ты? — Он посмотрел на Соболеву. — Тебе вообще тут сидеть нельзя. Зачем вчера ходила к Прокофьеву? Зачем вы с ним по театру шлялись?

— А что вы, собственно, разорались? — Анна напоказ медленно поднялась и сложила руки на груди. — Вы — директор театра, заведующий одиннадцатым подразделением, а к архивам, насколько я помню, отношения не имеете.

— А что, архивы теперь к одиннадцатому отделению не относятся?! — Переходя на визг, Константин Павлович с силой топнул по лакированному паркету. На одутловатом лице Зорина выступил пот, крохотные пенсне сползло на мясистый нос. — Или вы уже отдельная организация? А? Отвечайте, Анна Дмитриевна! Отвечайте, когда вас спрашивают!

— Да замолчите вы уже! — Забившейся в уголок Марии показалось, что Анна взлетела над полом, её и без того бледное лицо стало совсем белым. — Вы мне не начальник! Мой начальник — Адриан Константинович Коромыслов! И пока он отсутствует…

— И пока он отсутствует, ваш начальник — я! Что вы тут разгалделись? Болтаете, что не попадя! Да перед кем? — Константин Павлович вновь красноречиво взглянул на Соболеву. — Вы хоть понимаете, что есть такие вещи, которые говорить нельзя и, тем более, здесь?

— И что же я такого сказала? — в голосе Понятовской зазвенел металл. Подбоченившись она вплотную подступила к Зорину. Тот что-то возмущённо забормотал, подобрался, но всё же отступил к стене. — Что Коромыслова в больницу забрали или то, что он помереть может? Да об этом и так всё подразделение перешёптывается!

— Так зачем повторять сплетни?! — Константин Павлович попытался обойти Анну, осторожно продвигаясь к столу. — Занимались бы своим делом! Где перечень всех купцов, которые я просил у вас вчера вечером?!

— У вас на столе!

— А где отчёт за этот месяц? Опять забыли?

— В бухгалтерии!

— А должен быть у меня в кабинете!

На этот раз испарина выступила на лбу Анны. Оттолкнув Зорина, да с такой силой, что тот, охая, завалился на вешалки, Понятовская вылетела за дверь. Мария поспешила следом.

Придерживая полы своей длинной, ставшей уже очень грязной юбки, она нагнала Анну только в коридоре.

— Он не уволит тебя за это?

Анна резко обернулась. Соболева попятилась — на мгновение Маше показалось, что сейчас ей влепят затрещину. Но Понятовскую неожиданно мирно сказала:

— Не имеют прав. Тем более, сейчас все на взводе изо Коромыслова. Ведь если с ним что-то случится, повторяю, будет оч-чень много мороки.

— А если умрёт, то ещё больше, — это произнёс уже другой голос. Худощавый, не очень высокий молодой человек возник прямо из воздуха. Деланно раскланявшись, он так же деланно улыбнулся. И Соболева моргнуть и не успела, как он уже подносил её запястье к своим губам. Мария испуганно выпялилась на Анну. Та же лишь равнодушно развела руками:

— Это мой младший брат, и он как Казанова — принадлежит всем, а я не из ревнивых.

— Станислав Понятовский. Для вас — просто Стас, — молодой человек снова раскланялся в разные стороны. Они с Анной и в правду были поразительно похожи, только доходящие до ключиц волосы Станислава были каштановыми, а вовсе не рыжими, а хитро сощуренные, слегка раскосые глаза — светло-голубыми.

Склонив голову набок, Станислав дёрнул себя за ворот бадлона:

— Я асценарист, а вы, я так понимаю, из купцов? Позволю себе похвастаться: именно я устроил тот переполох с барабаном в день вашего приезда — Зорин выбросил мою пьесу в ведро.

Понятовский засмеялся. Он мучительно напоминал Маше какого-то короля, но она никак не могла ухватиться за ускользающий образ. В лице Станислава было что-то неживое, что-то средневековое, чеканное. Он бы мог быть схожим мраморным Дионисом, если бы ни его движения. Казалось, у Понятовского шарниры вместо суставов. Станислав не мог устоять на месте больше нескольких секунд. Он то взлетал, то испарялся, то появлялся снова. Его тонкие, точно нарисованные карандашом губы то и дело растягивались в улыбке.

— Послушайте, прелестница, а сколько вам лет?

— Девятнадцать. — Маша густо покраснела и потупила взгляд. Соболеву очень смущали подобные разговоры. Хорошо, что Алистер никогда не называл её «прелестницей» и «очаровательницей».

— Как жаль! — Станислав напоказ деланно упал на колени. Его рука, уже совсем по-шекспировски взметнулась вверх и закрыла искажённое такой же деланной мукой лицо. — У нас с вами ничего не получится — я старше на одиннадцать лет.

Соболева тихо засмеялась. Понятовский тоже улыбнулся.

— А я, собственно, вот что хотел сказать. — Станислав взлетел к потолку и, продолжая парить, слегка приобнял Анну, та довольно грубо отпихнула его. — Зорин вчера по случайности запер Августа у себя в кабинете. Его, конечно же, потом хватились, но пока Август там сидел, успел наткнуться на кое-что любопытное. Верховники, Анна.

— Что «верховники»? — Понятовская слегка подалась вперёд. Её лицо по-прежнему оставалось равнодушным, но было видно, что ей интересно.

Станислав заулыбался ещё шире.

— Они приезжают не из-за инцидента на Кузнецком мосту. Нет, Гусеев тут не причём. Тут напортачил сам Коромыслов.

— Коромыслов?!

— Именно! Там ничего особо не ясно, но походу дело серьёзное.

— Увольнение? — Впервые за всё время разговора голос Анны дрогнул.

Станислав покачал головой:

— Хуже. Арест.

Глава IV. Шрамы

Коромыслов явился только ко второй половине дня и сразу же засел у себя в кабинете.

Было тихо. В свете мигающей с улицы вывески блёкло поблёскивали капли растаявшего на окне снега, в забытой пепельнице ещё лежали окурки.

Андриан Константинович опустился за стол и молча уставился перед собой. Вот, мимо театра молнией пронеслась сигнальная сирена, вот — отколовшаяся льдинка ударила о карниз. Что-то капнуло, заскрипело и…

— А вы почему не в больнице?

И опять всё тот жёлтый свет заполнил пустоту.

Коромыслов поморщился. Застывшая в дверном проёме Анна напоминала вырезанную из тонкой бумаги фигурку. Глядя на Андриана Константиновича поверх своих пластмассовых, соскользнувших на кончик носа очков, она осторожно перешагнула через порог и вновь застыла на месте.

— А вы, почему не на рабочем месте? И с чего вообще взяли, что я должен быть в больницы?

— Так ведь… — Понятовская было открыла рот, но только вздохнула. Её большие наглые глаза скользнули к шее предводителя, должно быть, невольно. Но горло Коромыслова скрывал ворот тёмно-серого, дорогого и, что самое удивительного, нового свитера.

— Ну, вы глаза-то… глаза не пучьте, — Коромыслов сложил руки на груди и слегка передёрнул плечами. От колючей шерсти кожа нещадно чесалось. — Если кровь разглядеть пытаетесь, то не выйдет — ещё утром прекратилась.

— Андриан Константинович! — Отталкивая Понятовскую, теперь в кабинет влетел и запыхавшийся Зорин. Анна споткнулась, и выронила стопку только-только отпечатанных бумаг. Белые листы, шурша, разлетелись по всему кабинету. Зорин заохал. Коромыслов вздохнул и потянулся к пепельнице.

— Андриан Константинович… Андриан Константинович! — Вновь затараторил Зорин, пытаясь отдышаться. — Как хорошо, что вы всё-таки пришли. А то я уж и куда звонить не знаю — дома у вас трубку никто не берёт, мобильный — отключен. Тут такое… Верховники едут!

Коромыслов впился ногтями в ладонь. Его лицо, до того бесстрастное и усталое, вытянулось.

Тонкие губы сжались в ниточку.

— Значит, всё-таки Гусеев! Чёртов помещик! Ну, а вы, Константин Павлович, тоже хороши! Позвони вы мне раньше…

— Да я ведь и сам не сразу узнал, и… — Зорин недоверчиво покосился в сторону замершей у порога Понятовской, — Они не изо Гусеева едут.

Коромыслов в два шага пересёк кабинет и распахнул перед Анной дверь:

— Идите.

— А документы разобрать? — Понятовская обернулась, но Андриан Константинович уже подталкивал её в спину:

— Потом разберёте. Идите, идите! Сейчас лучше проверьте всё ещё раз. Не хватало только, чтобы опять к чему-нибудь привязались.

Убедившись, что Анна не решила подслушивать, Коромыслов запер дверь. Жестом, велев молчать уже открывшему рот Зорину, он достал из серванта вскрытую бутыль коньяка и прямо из горла сделал жадных два глотка.

— Камень?

— Камень, — выдохнул Константин Павлович.

Андриан Константинович закусил губу.

— Да, плохо дело, ничего не скажешь. Уж лучше бы пусть Гусеев… Послушайте, Константин Павлович, а вы там хоть подчистили что-нибудь?

— Как узнал только!

— Точно?

— Точно. Половину домой забрал, половину, та, что без надобности была, сжёг.

— Ну хоть на этом спасибо… Эх, чертовы верховники! — Андриан Константинович выдохнул сквозь сжатые зубы. Мерзкий свитер по-прежнему колол шею, чесался ненавистный шрам. — Интересно, как только пронюхали. Впрочем, ладно, чтобы ни сказали, будем всё отрицать, всё равно делать нечего. Дай-ка две мне рюмочки.

— А может, ну его, этот камень? — Зорин поспешно полез в сервант и два замусоленных стакана, — может, лучше ему какую-нибудь замену найти?

— А в том-то и дело, что замены ему никакой нет. Да и если бы даже и была! Думаете, они бы отстали? Столько бы же суматохи вышло.

— Ну, а если совсем без камня?

— А без камня, уважаемый мой Константин Павлович, я умру. Вот, взгляните, что у меня с шеей творится. — И Коромыслов откинул голову, обнажая уже не кровоточащий, но ещё алеющий над горлом шрам. — В последний раз такое ещё в августе было, а до этого, в сентябре или в октябре.

К слову, явление это не временное, если вы подумали. Я ведь уже двести с лишним лет живу: в 1792 арестовали, в 1793 — казнили, вот и считайте. Ни одна магия не живёт дольше положенного ей срока. Всё, в конце концов, начинает рушиться, гнить, а камень замедлил бы тление. Только фиг его теперь отыщешь. Спасибо Феораванти!

Заметив вопросительный взгляд Зорина, Коромыслов нехотя пояснил:

— Предшественник Бенвенуто Бертолуччи. Десятый или одиннадцатый магистр ордена Фэба. Он, собственно, и создал эти камни. Первый, жёлтый, расколол на две части и раздал своим ученикам. Одним из них как раз оказался Бертолуччи. От второго, уже красного, был отколот совсем крохотный кусочек, его Феораванти оставил себе.

— И что же в итоге стало с этим камнем? — осторожно спросил Зорин.

— Феораванти его спрятал, да так хорошо, что Бертолуччи потом чуть ли не двадцать лет искал его по всей Европе. И затем тоже спрятал. Правда, на кой ему это понадобилось — я не знаю. Испугался, наверное. Слишком много силы — тоже ответственность. А может, решил пошутить, старый плут. Выбросил камень куда-нибудь в Тибр, а мы тут горбатимся до сих пор.

С этим камнем, — Андриан Константинович потёр ладонью глаз и посмотрел на Зорина, — ещё при жизни Феораванти была связана какая-то очень нехорошая история. Да и вообще со всеми этими магистрами. У всех у них за душой нечисто было.

— И у вас? — Порядком захмелевший и внезапно осмелевший Константин Павлович чуть подался вперёд.

— Не без того. К восемнадцатому веку их… наш орден почти распался, каждый корчил из себя всё, что только мог. Один вот этот камень сделал, другой искал его полжизни. Вот и я теперь ищу.

Коромыслов залпом осушил в третий раз наполненный стакан и брезгливо шмыгнул носом.

— Так. Ладно, что там с верховниками? Когда их ждать?

— Завтра-послезавтра, — тихо пробормотал Зорин, опять теребя накрахмаленный воротник.

— Завтра-послезавтра… — задумчиво глядя в золотистое дно, повторил предводитель. — Хорошо, если вы говорите, что все бумаги в камине, можно не беспокоиться. Будем отпираться до конца, и хрен они что докажут. Только… Твою же мать! Артемис…

— Кто? — выпучил глаза Зорин.

— Тьфу, черт, Алистер. Надо чтоб он не высовывался, пока верховники не уедут, а то ещё за него отчитывайся. Он, кстати, ничего насчёт имени не говорил?

Константин Павлович отрицательно покачал головой. Коромыслов вздохнул. Он снова подумал об Алистере, и неожиданно для себя сдался. Ну, на чёрт здесь этот Прокофьев? Пускай посидит на чердаке ещё с недельку, и будет. Сейчас не до него.

Отпустив Зорина, Коромыслов убрал коньяк в сервант и запер стеклянные дверцы. Его очень подмывало напиться, но не хватало времени даже на это. И от чего у него никогда ни на что нет времени? Вроде и не занят ничем…

Предводитель одиннадцатого подразделения чуть слышно чертыхнулся — у него по-прежнему чесалась вся шея. Долбанный свитер. Надо не забыть закинуть его в стиральную машину с каким-нибудь кондиционером. Да и вообще стоило надеть старую водолазку.

Вот только водолазка слишком светлая и тонкая. На ней сильно будет видна кровь, если та пойдёт. А кто знает, когда это случится?

Вчера она пошла в первый раз за три месяца. Довольно короткий, если не сказать ничтожный отрезок.

Коромыслов уже засыпал, когда вдруг почувствовал металлический привкус во рту. Сначала он решил, что ему показалось, но затем по губам потекла кровь. Рана, казалось бы, затянувшейся и почти невидимый шрам, снова открылась.

Кровь шла сильно, и Коромыслов в первый раз подумал о том, чтобы вызвать скорую. Однако всё же не стал. Что, в конце концов, может сделать врач, когда дело касается магии?

Даже сам предводитель не мог ничего поделать. Он никому не рассказывал, но временами ему бывало очень больно.

Боль приходила одинокого: сначала просто начинало стучать в висках, а затем голову будто сдавливал стальной обруч.

Андриан Константинович догадывался, что это означает. Заклятие рушилось, а разрушение вызывало боль. Так бывает, когда отмирает печень. Так бывает, когда крошится зуб. Да только вот зуб можно запломбировать или, в крайнем случае, вырвать. Здесь же не помогал даже коньяк.

* * *

Небо было чистым, голубым и бескрайним. Таким, каким его часто изображали в идеалистических книжках, и каким на самом деле оно бывало очень редко.

Алистер полулежал, подперев голову кулаком и вытянув разутые ноги. Озарённый осенним солнцем лазоревый лоскут в форточке напоминал ему о тёплых берегах, а на чердаке, между тем, было нечеловечески холодно: обогреватель сломался два дня назад, окна никто так и не заклеил. Прокофьев заклеил бы их сам, но для этого требовался скотч. Соболеву же, которая могла его принести, теперь тоже не выпускали из театра. Алистер почти не виделся с Машей, и не без основания догадывался, что ей просто-напросто запретили подниматься к нему.

Понемногу чердак превращался в одиночную камеру.

Однако всё это были пустяки — подумаешь температура и изоляция! Подумаешь нечеловеческий холод. Последней каплей стало то, что у Алистера закончились сигареты.

Одиночество в этой узкой пропахшей пылью и нафталином комнатёнке ощущалось как будто острее. Каждая вещь, будь то бутафорская изгородь или фанерное солнце, внушало уныние. Сломанный стол походил на разбитый корабль. Наскоро постиранная и повешенная сушиться сверху рубашка напоминала спущенный флаг. Там же болтался и тёмно-малиновый шарф Алистера.

Из шарфа торчали вылезшие нитки. У рубашки отсутствовало две пуговицы. Алистер встал и снял последнюю. А затем, стянув свою грязную растянутую футболку, накинул на узкие плечи. Гирлянда вышитых лент, бус и нанизанных на шёлковые нити раковин рассыпалась по груди воздушного купца. Это подобие ожерелья Алистер почти не снимал. И переливаясь на солнце, оно загораживало округлые шрамы.

— Не ожидал у вас пулевые отметины увидеть. — Коромыслов появился, как всегда, неоткуда. Оперившись одной рукой о дверной проём, он скептически окинул застывшего перед ним Алистера. — А я-то думал все, что кто носит клёш — пацифисты. Это где ж вас угораздило?

Во взгляде предводителя одиннадцатого подразделения сквозило что-то острое. Так смотрит кот, загнавший мышь в угол. Так смотрит волк, знающий, что кролик уже никуда от него не денется.

— Впрочем, не моё дело. — Коромыслов вздохнул и деланно поёжился. — Ну и холодина же тут у вас. Как же вы сильнее не разболелись?

— Да вот… — Прокофьев рассеянно кивнул в сторону электрического чайника. Нарочито доброжелательный тон предводителя сбивал его с толка. Алистеру не хотелось затевать ссору, ему вообще больше не хотелось ссориться с Коромысловым, но он никак не мог понять чего от него хотят.

А между тем предводитель уже успел перешагнуть порог.

— Да, дует нещадно. А как вы, кстати, себя чувствуете? Жар, наверное? Вот у меня тоже вчера температура поднялась.

— Послушайте, — Прокофьев поправил очки и попытался как можно доброжелательнее улыбнуться, — мне, конечно, очень приятна ваша забота, но, может, вы чего конкретно хотели?

Воцарилась недолгая пауза. Коромыслов вздохнул и, наконец, отвернулся от не проклеенного окна.

— Вы же прекрасно знаете, чего я хочу и что именно из-за этого не могу вас отпустить, в особенности теперь. — При слове «теперь» глаза Андриана Константиновича вновь скользнули к переплетшихся между собой бусам. Алистер невольно запахнул рубашку. — У вас есть полное право не называть своего имени, но зато у меня нет права вас отпускать.

— И что же вы предлагаете? — Теперь уже холодно глядя на Андриана, Прокофьев сложил руки на груди.

— Я предлагаю временно переехать ко мне.

Глава V. Дружба

Алистер не успел даже оглядеться — его сразу впихнули в машину. Чёрный припаркованный у театра бьюик казался странно вычурным и с гротескным среди современных автомобилей.

Должно порой таким казался и сам предводитель. Но Прокофьеву не дали додумать эту мысль.

Коромыслов заблокировал двери. Алистер растянулся на задних сидениях.

— У меня от кислорода даже голова закружилась. Господи, я на улице, наверное, недели две не был. А нам далеко ехать?

— Нет, минут шесть. Можно и пешком, да боюсь, удерёшь … — Андриан Константинович, сам того не замечая, перешёл на «ты». Впрочем, давно пора — невелика птица этот Прокофьев.

Алистер отчего-то сильно раздражал Коромыслова. Было ли это связано с отказом называть имя или со всей потянувшейся в след тому кутерьмой — предводитель не знал. Но стоило лишь взглянуть на широкую глуповатую улыбку, в затылке начинало неприятно жечь.

— Так что сиди тихо.

Андриан Константинович поморщил нос. В кожаном салоне пахло сигаретами и каким-то дорогим очень терпким одеколоном.

— «Опиум»[6]? — Догадался Прокофьев.

— Не перестаёшь удивлять. Пули — ещё куда не шло, но парфюм…

От самого Алистера тоже пахло чем-то приятным, но отнюдь не парфюмерным. Запах пряностей. Запах благовоний. Чего-то, что ненавязчиво навивало мысли об Индии. И вот уже сквозь лиловый туман вспыхивали яркие сари, и белые стены Тадж-Махала поднимались над зелёными садами.

Коромыслов, вразрез занимаемой должности, мало разбирался в индийской мифологии. Разбирался мало, но почему-то представил Алистера, как какую-то помесь пантеона её богов. С флейтой, третьим глазом на лбу и множеством разукрашенных рыжей и золотой хной рук. Вышедший образ оказался на удивление естественным.

Остановив машину у магазина, предводитель обернулся к Прокофьеву.

— Если дяденька милиционер спросит, почему не пристёгнут, скажешь, что тебе есть двенадцать[7] и что взрослые сейчас подойдут. Только не бей по гудку, пока меня нет.

Алистер захихикал. Коромыслов заблокировал двери.

Решение забрать воздушного купца из театра было глупым, бестолковым и необдуманным. Решение забрать Алистера было идиотским с самого начала, но куда хуже было бы, если про Прокофьева узнали верховники.

Сначала Андриан Константинович надеялся продержать у себя Алистера лишь с неделю, но теперь сомневался, что вообще избавится от него до нового года.

Шрамы от пуль. Они всё никак не выходили у Коромыслова из головы — их было слишком много.

«Николай Андреевич Прокофьев — 1890 года рождения. Расстрелян 8 июня 1935 года по обвинению в шпионаже.

Геннадий Андреевич Прокофьев 1885 года рождения. Расстрелян в 1930 году по 58 статье».

Коромыслов перечитывал эту бумагу столько раз, что уже выучил наизусть. Теперь оставалось только узнать, какой из них Алистер. А то, что один из них был Прокофьевым, Коромыслов уже не сомневался.

— Поправь, а то там сейчас выпадет… ага. — Оставив сдачу на кассе, Коромыслов швырнул продукты на задние сидения.

Через зеркало заднего вида он видел, как Алистер поднимает выкатившиеся на пол апельсины. Светлые, рыже-русые волосы купца цеплялись за очки, потёртые налокотники на ярко-зелёном пиджаке были белыми от мела. И где он только умудряется…

— Слушай, а у тебя что, даже куртки никакой нет?

— Да я как-то… — и снова всё тот же однообразный ответ: «да я как-то», «да вот…», «просто, наверное…». Понемногу у Коромыслова складывалось впечатление, что Прокофьев боится полных предложений. Странное он всё-таки существо.

А между тем в панораме лобового стекла просыпающийся город походил на залитый кофе рисунок. Все эти старинные невысокие дома, сверкающие маковки церквей, балюстрады, окна и солнце, солнце, солнце… как его было много и каким весенним оно казалось.

Оно отражалось на стёклах и золотило стволы голых лип, оно слепило глаза Коромыслову и жёлтым бликом дрожало на щеке Алистера. У Прокофьева была поразительно тонкая, почти прозрачная кожа, и сейчас было видно каждую морщинку, обрамляющую его глаза. Добрые и усталые. Коромыслов уже во второй раз подумал, что такие глаза очень подошли бы католическому пастору.

«Почему именно пастору? — прозвучал в голове немой вопрос. — И почему именно католическому?» А ведь ещё пару минут назад предводитель сравнивал Алистера с Шивой и Кришну.

Дело было в лице Прокофьева. В его чертах, тонких и мягких, сквозило едва уловимая отрешённость. Воздушный купец прятал её за напускной весёлостью, но, видно, он был плохим актёром. И на это тоже надо было обратить внимание.

— Выходи. Приехали, — Коромыслов припарковал машину и снял двери с блокировки.

— А это и есть твой дом?

Андриан Константинович усмехнулся:

— А ты хотел номер «люкс» с видом на Александровский сад? Уж извини.

— Да нет. Просто я жил здесь, — Алистер на мгновение замялся, но всё же продолжил: — в шестидесятых. В восьмом подъезде.

* * *

— Проводите свой спектакль, как планировали, но после одиннадцати все двери на засов. — Коромыслов встал и оправил полы задравшегося пиджака. Он ненавидел этот пиджак, но все остальные оказались конечно же не глажены — И да. Ко мне никого не впускать. Если что-то срочное, то пусть обращаются к вам. Всё ясно, Константин Павлович?

— Да. — Зорин рассеянно дёрнул головой и почесал затылок. На самом деле ему ничего было неясно, но спорить с предводителем он не решался. — А если, всё-таки…

— Разберётесь.

Захлопнув за Зориным дверь, Коромыслов зажёг сигарету.

Верховники были уже в театре. Андриан Константинович знал, что сначала они проверят архивы, обыщут кабинет Зорина, а уж потом спустятся к нему. Только бы ничего не ляпнуть.

Андриан Константинович два раза затянулся. Он курил у окна и, проникающий из форточки ветер, раздувал его не застёгнутые манжеты. На шее предводителя ещё краснела сыпь от свитера.

Андриан Константинович нервничал. Впрочем, к чему волноваться? Формально, верховники ничего не смогут ему предъявить, даже если всплывёт какая-нибудь бумажка или кто-нибудь, будь он неладен, откроет рот. Для ареста нужны доказательства, а доказательства — это камень. Нету тела — нету дела. Но, Боже мой…

Верховники. Так, кажется, их прозвал кто-то из приближённых к Павлу I. Тогда они ещё имели настоящую власть, и только после восемнадцатого века всё полетело в тартарары.

Именно верховники назначали новых глав учёта и перечини аномальных существ и снимали их с должностей. Именно они выносили приговор.

Всего в тайном верховном совете состояло человек семеро. Но с проверкой, как правило, приезжали только трое: Михаил Андреевич Юсупов, Дмитрий Андреевич Потёмкин и Елизар Лукич Долгоруков. Последний был самым несговорчивым, и как раз с ним Коромыслову предстоял долгий и, должно быть, бессмысленный разговор.

При мысли о Елизаре Коромыслов невольно поморщился.

С Долгоруковым Андриана Константиновича связывали довольно сложные и неоднозначные отношения. Когда-то они были друзьями, а потом Елизара выбрали в тайный совет. Можно сказать второй раз в жизни.

Не то что бы власть испортила его, но что-то изменилось.

Первым предал Коромыслов. Долгоруков остался верен себе — он бы никогда не простил его. И дело было совсем ни в том, что шрам на шее Коромыслова кровоточил всё сильнее. Дело было в том, что под тонким шейным платком Елизара тянулся точно такой же шрам.

«Я тоже не вечен, но в отличие от тебя не гоняюсь за химерами». Это Долгоруков ответил, когда Коромыслов в первый раз заговорил о камне. И был прав.

Дружба чем-то напоминает бетонную стену: если долго бить по ней молотком — она даст трещину. Трещина между Коромысловым и Долгоруковым давно превратилась в пробоину. Одно время Андриан Константинович даже ждал, когда у его дома, — тогда Лубянке, — притормозит чёрный мерседес, и его, как несчастного соседа энтомолога, увезут чёрт знает куда.

— Всё ещё курите? — Андриан Константинович даже не вздрогнул. Он слышал, как заскрипели дверные петли, но обернулся только сейчас.

За те пять лет, что они не виделись, Елизар мало чем изменился. Он был как прежде осанист, моложав и строен. Его узкое загорелое лицо со спокойными, как у удава глазами, обрамляли смолистые кудри. Бежевый костюм был чист и отглажен.

— Здравствуйте, Елизар Лукич, — Коромыслов затушил сигарету и как можно доброжелательнее улыбнулся. — Садитесь, пожалуйста. Давненько же у нас вас не было. Что-нибудь серьёзное?

— А вы не догадываетесь что? — Долгоруков опустился в предложенное кресло и сложил пальцы замком.

Предводитель мысленно чертыхнулся. Он знал, что верховник будет долго ходить вокруг да около. Эту привычку в Елизаре Коромыслов ненавидел больше всего.

— Вы о Гусееве? Так что тут поделаешь? Сами понимаете…

— Понимаю. Но это не первый случай у вас. А Синицын с Малой Басмановки? А Малинин? Про незарегистрированных купцов я даже упоминать не буду. В этом месяце о вас уже два раза писали в газете. И, если не ошибаюсь, всего за одну неделю.

— Ну, это не совсем о нас…

— Хорошо, пусть не «о вас», а «из-за вас». Предлог дело не меняет. И да, — Долгоруков щёлкнул пальцами. Теперь, когда Елизар сидел напротив, Коромыслов видел, что его длинные зачёсанные назад волосы напомажены, а округлые ногти — отполированы, — я здесь совсем не из-за Гусеева. Вам передали моё последнее извещение?

Коромыслов в упор посмотрел на верховника:

— Мне нет дела до камня Феораванти.

— Прямо таки и нет? Помнится, вы были больны этим камнем.

— Так когда это было? И, если не запамятовали, дальше размышлений это дело не пошло.

— То-то и удивительно. — Долгоруков подпёр подбородок кулаком. По-кошачьи сощурил глаза, он потёр нижнюю губу. — Уж больно скоро сдались. А в последнее время ещё в канцелярию зачистили. Что ищите, а, Андриан Константинович?

Тут Коромыслова аж передёрнуло. Глядя на гадко лыбящегося Елизара, он устало вздохнул:

— Ну, может, хватит уже, Зарь? Знаешь же, что на меня ничего нет. Что без толку языком мелить?

— А то, что я уже устал за тобой дыры затыкать! — Долгоруков хлопнул рукой. Его до этого спокойное лицо вдруг пошло багровыми пятнами, холёные руки сжались в кулаки, — Тридцать процентов!.. Тридцать процентов всех жалоб именно на твоё подразделение! Как что ни случится, так сразу Москва! Ты хоть дальше центра выезжал когда-нибудь? Знаешь, что у тебя в Подмосковье творится?

— На это есть филиалы…

— Филиалы! Да если бы не я, тебя бы выперли давно! Меня самого уволить пора за то, что я почти каждые два года твоё дело подчищаю!

— И поэтому ты решил менять уволить сейчас?

Долгоруков вскочил с места.

— Предупредить! Предупредить, дурья твоя башка!

Взяв протянутую Коромысловым сигарету, он тяжело выдохнул и провёл рукой по взмокшему лбу:

— Думаешь, если бы я с арестом пришёл, стал бы какие-то там уведомления присылать да ещё писать, зачем и когда приедем? Плохо ты меня знаешь… Да если бы мне надо было, я бы давно без всяких бумажек приехал, и фиг бы ты тогда следы замёл. Ох, Андриан-Андриаша, надо было тебе фамилию «Бестужев» взять.

— Бестужев у нас — это ты, — просто пожал плечами Андриан Константинович. — Канцлер! А я так, шевалье….

— А ты хоть знаешь, как это на русский проводится?

— «Рыцарь»? — поднял глаза Коромыслов.

— Да какой ты к чёрту рыцарь? Ты плут.

— За заговор голову не мне отрубили. — Коромыслов снова посмотрел на руки Елизара. «Быть можно дельным человеком, и думать о красе ногтей»[8]. — Или ты духовную тоже на пользу отчизне подделал?

— Я за своё наказание понёс, но вот ты…

— Наказание понёс! Хорошо же наказание: сбросил двадцать лет да ещё не стареешь. — Предводитель одиннадцатого подразделение выпустил изо рта дым. — Фат ты, а не верховник.

— А ты, скажешь, в заговорах против власти не участвовал?

— Тогда власти никакой не было.

— Власть всегда есть.

— Скопище мразей, а не власть. «Мир, равенство, братство», «Власть народа»… Ебал я этот народ.

— А кого ты не ебал? — Тоненькие, как две ниточки губы Елизара дрогнули в улыбке. — Тебе же на всех пофиг, думаешь только о себе. Ты эгоист, Коромыслов. Я ради тебя документы перекраиваю, а ты не то, что спасибо не скажешь, ещё сильнее в пламя лезешь. Брось эту затею. Мы всё равно всё узнаем, как бы ты там не прятался.

— Следишь за мной? — Коромыслов поднял брови. Если бы он выпил чуть больше, то давно бы вмазал Елизару в челюсть.

Долгоруков отвёл со лба тонкую прядь.

— Приглядываю.

И снова та гаденькая придворная улыбка.

— Вот поэтому я никогда не улыбаюсь.

— Что?

— Не делаю того, что не умею. Или притворяюсь, — Андриан Константинович покачал головой. — Последнее ты уж точно должен уметь. Не так ли?

— Так. — Верховник неожиданно спокойно кивнул. Его лукаво сверкающие светлые глаза вдруг потухли, лицо стало серьёзным. — И поэтому сейчас, так, между делом, я скажу тебе одну вещь. И ты, если ещё не окончательно идиот, поймёшь и намотаешь, как говорится, на ус. Тебе, наверно, интересно, как мы узнали про камень?

— Я не…

— Не перебивай! Так вот, если бы это были просто разговоры, доносы, если хочешь, мы бы не поехали. Про тебя болтают и, поверь мне, лучше тебе не знать половину из всего того, что говорят.

Я это всё, конечно, не слушаю, но, тем не менее, точно знаю, что у тебя в пальто вшит потайной карман, а дома двадцать ящиков с неразобранными отчётами, скрипучая кровать и идиот в клешах, которого до этого ты так тщательно прятал на чердаке. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю. — Кивнул Коромыслов.

— Вот и замечательно. А теперь мне пора.

— Так весь этот сыр-бор только для того, чтобы о чём-то меня предупредить? — крикнул предводитель в след уходящему Елизару.

Долгоруков даже не обернулся. Дверь хлопнула. Коромыслов остался стоять один в кабинете.

* * *

Квартиру Коромыслова нельзя было назвать уютной, но здесь по крайне мере имелись горячая вода и стиральная машина. Не привыкшему к удобствам Алистеру последнее и вовсе показалось роскошью.

К слову, Прокофьев успел уже вполне обжиться на новом пристанище: по притянутым через кухню верёвках висели постиранные рубашки, на белой столешнице красовались цветные склянки и пакетики с пёстрой высушенной на солнце травой. В чашке Алистера тоже плавили сушеные соцветия. Душистый дым лениво клубился к потолку. Пряный, чуть сладковатый запах щекотал нос, но изо простуды Прокофьев мало чего различал. Каплей от насморка, естественно, не было.

Все имеющиеся в доме лекарства, Коромыслов хранил в холодильнике в пластмассовом невесть чем залитым контейнере. Не стоит и говорить, что половина этих таблеток оказались давно просрочены, так же как и у Зорина. Только в пакете Константина Павловича были хотя бы средства от простуды. Коромыслов же, похоже, не болел в принципе. А вот зато похмельем страдал частенько.

Алистер нашёл две полупустых коробки алкозельцера и наверное пять упаковок аспирина. Не удивился. Андриан Константинович не был похож на человека, следящего за здоровьем. От него не несло перегаром, но неровная щетина на подбородке и вечно опухшие, покрасневшие глаза говорили сами за себя.

И всё-таки, — Прокофьев не мог этого не подметить, — предводитель держался. Из последних сил, но держался. Что самое удивительное, держаться Коромыслову помогал, по-видимому, именно алкоголь. Он не давал ему утонуть, равно так же, как когда-то утащил Алистера на дно. Хорошо, что это было давно.

— Ну, Бог с ним. Кто прошлое помянёт… — Купец пробормотал что-то невнятное и зачем-то отвернулся к окну.

Чернильная темень за хлипкой деревянной рамой постепенно сгущалась, фонари походили на подвешенные в воздух бумажные лампочки. Странно — Алистер летал над Альпами, парил над поднимающими гребни волнами, но почти двадцать лет не видел фонарей так близко. С неба они казались ему похожими на сверкающие в траве бусины, с земли они выглядели иначе. С земли всё выглядело иначе, и Алистер в который раз признал — вид сверху нравился ему куда больше.

Сзади послышался короткий щелчок. Прокофьев вздрогнул и обернулся. Это скрежещущий быстрый звук показался ему странно громким. Как хлопок или выстрел.

А потом застонали старые петли. Дверь отворилась и как будто впустила чёрную дымку из тамбура. Коромыслов молча переступил через порог.

От пальто предводителя веяло морозной свежестью, лицо было осунувшимся и усталым.

— А, вы пришли уже? — Алистер тотчас поднялся и шагнул навстречу. — Ваш свитер я постирал, но повесил в ванную на батарейку, ничего? Это чтобы быстрее высох. А вы…

— Подожди. — На стол грузно опустился белый пакет. Сквозь тонкий просвечивающий целлофан явственно прорисовывался силуэт бутылки. — Давай выпьем.

Они сидели над самыми курантами, и прозрачная темень, простирающаяся впереди, исчезала в выцветшем горизонте.

— Завтра звёзд не видно будет, — делая глоток из обманчиво хлипкого стакана, кивнул предводитель.

— Почему? — Алистер поудобнее уселся на бортике. Он порядочно захмелел и сильно боялся упасть.

— Просто знаю. Снег пойдёт, всё облаками затянет.

— Читаете по небесным телам?

— Немного.

Алистер усмехнулся. Коромыслов взглянул вниз.

Город распростёртый под ними был ослепительно красив. Всё-таки сверху, в миниатюре, всё казалось лучше, недосягаемей, тоньше. Москва была отделена от Коромыслова с Алистером, а они были недосягаемы для Москвы. Невидимая черта удаляла их от целого мира.

И все эти ряды стройных припорошённых снегом ёлок, их густая и тёмная хвоя, поблёскивающая в темноте площадь, мерцающий свет и цветные купола Собора Василия Блаженного оставались там, внизу. Существуя одновременно, но, отдельно от них.

— Послушайте, этот ваш твой друг… — Прокофьев осторожно взглянул на Коромыслова.

Андриан Константинович поёжился и налил себе ещё водки. Бутылка стояла между ним и Алистером.

— Ты так опасливо говоришь слово «друг». Что, думаешь, у меня друзей быть не может?

— Почему? Может, но не думал, что есть лучшие.

— А ты уже уверен, что он лучший?

— Если бы не был, то вы бы не водку купили, а коньяк.

Коромыслов сухо засмеялся в ответ. Опять отгадал, зараза.

Получше поставив угрожающе накренившуюся бутылку, он достал из кармана мобильник. Синеватый свет экрана слабо задрожал на подбородке предводителя: ровно восемь, зарядка почти на нуле, две непрочитанных смс и два не принятых вызова. А, шут с ними… Наверняка, ничего хорошего. А раз дело настолько плохо, что ему решись сообщить об этом самолично, час промедления ничего не решит.

— Ты там с именем ничего не надумал? Может, скажешь всё-таки?

— Не скажу. — Алистер залпом осушил стакан и налил ещё. — Хотели меня водкой подкупить или думали, что у меня от неё язык развяжется?

— Вроде того…

Снова воцарилась тишина. Отчего-то неловкая и раздражающая. Настороженная. Да-да, это была даже не тишина, а именно насторожённость. Такая, какая непременно возникает между животными разных видов, обычно не встречающихся в естественной среде.

«Почему он не хочет назвать имя?» — Коромыслов хорошо опьянел и мысленно опять вернулся к мучившему его вопросу. Глядя на Прокофьева и, тем более, поговорив с ним, трудно было заподозрить, то он что-то скрывает.

— Послушай, — Андриан Константинович провёл ладонью по лбу. Он решил говорить напрямую, по крайней мере, кроме честности ему уже ничего не оставалось. — Если с тобой случилось что-то плохое и после этого ещё что-то необычное, тебе за это ничего не будет.

— О чём вы? — Прокофьев удивлённо поднял брови.

Предводитель одиннадцатого подразделения раздражённо вздохнул:

— О твоих шрамах. И ещё я заметил, что почти на всех твоих рубашках застиранная кровь. Скажи мне, Алистер, а тебе не страшно, когда шрамы открываются? Ведь две пули задели лёгкие, не так ли? Трудно дышать, к горлу подступает кровь…

— Нет. — В упавших на переносицу очках тускло дрожали искорки расцвечивающих Красную Площадь огоньков, но сами глаза казались матовыми и неподвижными. — Если вы уже поняли, кто я, то зачем спрашиваете? Или по уставу моё подтверждение нужно?

— Я знаю, кто ты, но не знаю, кем ты был.

— Тогда это ваши проблемы. Ну что, за мир и любовь?

— За мир и любовь, — подавил новый вздох Андриан Константинович, ударяя бутылкой о стакан Прокофьева.

Глава VI. Цикута, сельдерей, planta genista

Утром Коромыслов проснулся на кушетке, а Алистер — в коридоре. Рядом стояла ополовиненная бутылка сока. Один ботинок Коромыслова валялся под столом, другой был всё ещё на ноге. В изголовье лежало вывернутое подкладкой пальто.

Приподнявшись, Андриан Константинович крикнул Прокофьеву:

— Там на кухни в ящике, который ближе к окну, коньяк. Иди, разлей.

— Ага. — Алистер слабо кивнул и, стоная, принял попытку подняться.

Предводитель одиннадцатого подразделения снова откинулся на подушку. Господи, ну почему сегодня не суббота и почему Зорин такой идиот, что на него ничего нельзя оставить?

— А можно я в душ быстренько? — донеслось из кухни и эхом повторилось в полупустой комнате.

Предводитель лишь что-то пробубнил в ответ. Солнечный свет жёлтыми полосами дрожал на обклеенной белыми обоями стене и задевал его смуглое запястье. Сквозь не занавешенные шторами окна глядело по утрени блёклое небо, и в лучах всё того же морозного солнца золотились мелкие, как былинки, снежинки. Как будто с облаков осыпалась налетевшая за ночь звёздная пыль. А может, так оно и было.

Полежав ещё немного, Коромыслов всё-таки заставил себя встать. Выпавший пару часов назад снег наполнял комнату розовато-жемчужным сиянием. По вздувшемуся, паркету серебрились разбросанные пайетки — работа Прокофьева.

Убедившись, что из ванной ещё доносится шум, Андриан Константинович схватил брошенный в кресле рюкзак и без всяких зазрений совести вытряхнул его. Сотня переливающихся пайеток разлетелось по потёртой обивки, зазвенели цветные склянки, застучали металлические коробки. Одна из них упала на пол и рассыпалась по всей комнате. Не обращая внимания на разлетевшиеся чаинки, Андриан Константинович ещё раз встряхнул выпотрошенный рюкзак. Ничего. Ни паспорта, ни квитанции, ни справки. Вдруг нечто пёстрое привлекло внимания предводителя.

Небольшая округлая коробка покаялась меж спутанных бус. На металлической крышке была наклейка, а на наклейке женщина. Не узнать её Андриан Константинович не мог — с потёртой, выцветшей за много лет бумаги на предводителя смотрела последняя российская императрица.

Так запросто, без допросов и прочей волокиты, решился затянувшийся на две недели вопрос.

Андриан Константинович усмехнулся, доставая телефон из кармана.

— Алло. Константин Павлович? Готовьте бумаги, я выяснил имя… Что? Хорошо, буду через тридцать минут.

* * *

Пригвоздив ладонью коробку к столу, Коромыслов навис над воздушным купцом.

— Геннадий. Андреевич. Прокофьев. 1885 года рождения. Расстрелян в 1930 году по 58 статье. Контрреволюционер.

— Но как же вы… — Алистер робко попытался забрать коробочку, но Андриан Константинович лишь сильнее надавил на неё рукой.

Сверля несчастного взглядом, предводитель выдохнул сквозь сжатые зубы:

— Коробка от шоколада и шрамы, Аля. Только два из трёх были расстреляны, и только один из двух мог хранить подобную вещь.

— В смысле?

— Неважно! — Коромыслова передёрнуло. От глупости Алистера захотелось с силой шибануть по чему-нибудь ногой, но предводитель пересилил это желание.

Плеснув в стакан остатки коньяка, он из угла в угол зашагал по кухни:

— Скажи на милость, Алистер, ты вот дурак или как? Чего такого страшного ты наломал, что изо тебя вся подотчётность в тартарары полетела? Ведь месяц, — целый месяц! — мне мозги ебал, а теперь ещё после тебя пол мыть придётся. Что у тебя в той банке было?

— В какой? — Уже окончательно ничего не понимая, Алистер выпучил глаза и на всякий случай прижался к стенке.

— В зелёной, с синим узором. Цикута, небось?

— Да чтоб я сельдерей от веха не отличил! — Тут уж вскочил Прокофьев. — Это, наверное, дрок. Planta genista! Знаете, цветок такой жёлтенький, весной в полях расцветает. Как раз имя Плантагенетов от его названия происходит…

— Да ебал я твой цветок и Плантагенетов иже с ним! Почему ты мне сразу имя не назвал?

Алистер помрачнел. Забрав из рук Коромыслова ещё прохладную рюмку, Он залпом осушил её. Жест этот показался Коромыслову отвратительно деланным. Предводитель поморщился. Алистер поставил пустую рюмку на стол.

— Мой отец был белогвардейцем. Его расстреляли вместе с Колчаком.

— Да у вас это семейное, я погляжу!

— А через десять лет кто-то донёс на меня. После расстрела я очнулся. От пуль остались только дыры в рубашке…

— И? — Предводитель нетерпеливо подался вперёд.

— Что «И»? Я же сказал: я очнулся после расстрела. Вам что и этого недостаточно?!

Последнее уже было чересчур. Шумно выдохнув, Коромыслов опустился на освободившийся стул.

То, что Алистер врал, было очевидно даже без Зорина. Но ложь, как таковая, заключалась совсем не в том, что говорил Прокофьев. Она заключалась в том, чего он не сказал.

— То, что ты сейчас по всем статьям должен лежать в гробу, — по-прежнему не сводя глаз с воздушного купца, начал предводитель, — это ясно. Меня интересует, почему ты скрывался всё это время. Ведь не может же быть…

— Поэтому и скрывался, — быстро перебил Прокофьев. — Я же не знал тогда об этих всех ваших организациях, колдунах, ведьмах.

— Тогда, может, и не знал, а сейчас? Чего ты мне сразу имя не назвал?

Вопрос пришёлся не в бровь, а в глаз. Алистер сразу как-то сжался и закусил губу.

Предводитель мысленно застонал: «Сейчас опять соврёт».

И действительно, исподтишка взглянув на насупившуюся фигуру Коромыслова, Алистер вдруг выдал полную, видимо наскоро сочинённую ахинею:

— Я в семидесятых нелегальными препаратами фарцевал. Там иногда запрещённые вещи попадались. Пару раз поймали с ними. Вот и не стал имени называть, чтобы не всплыло ничего, мало ли.

— И это всё? — выдохнул предводитель.

— Всё, — кивнул Алистер.

«Нет, не всё. Нет, ты опять врёшь», — но добивать Прокофьева Коромыслов не захотел. Он взглянул на часы, и понял, что уже, как десять минут должен быть в театре.

Не то что бы предводитель страдал пунктуальностью, но уж очень хотелось закончить затянувшийся допрос. То же желание читалось в умоляюще распахнутых глазах воздушного купца.

— Ведь недоговариваешь же чего-то, зараза… А, чёрт с тобой. — Андриан Константинович затянул болтающийся петлёй галстук и отнял у Прокофьева только зажжённую сигарету.

— Где моё пальто?

— Вон, на стуле весит.

Пальто тотчас вспорхнуло в воздух и упало на плечи Коромыслову.

— Хорошо. Радуйся, что я сегодня добрый. Сейчас подам на тебя запрос и дня через два отпущу, если никаких проблем не возникнет.

— Вот так просто? — поправил галстук предводителя Алистер.

— Вот так просто, — вздохнул Коромыслов, убирая от шеи руки Прокофьева. — Но вечером я с тобой ещё поговорю.

С этими словами он выскочил за порог.

Сбегая по ступеням лестничной клетки, Коромыслов невольно задержал взгляд на двери Ботаника-Энтомолога. В ней не было ничего примечательного, но была тайна. И эфемерный шлейф этой тайны тянулся от самого порога.

Коромыслов фыркнул — хватит с него на сегодня чужих секретов. Покрайней мере пятнадцать минут, — дорога от дома до театра, если идти пешком, — он мог себе позволить не забивать голову всяческой белибердой.

Но вот уже в двенадцать его мокрое от снега пальто болталось на кресле Зорина.

— Андриан Константинович, может вам чаю? Выглядите что-то неважно.

— Не надо, — Коромыслов брезгливо отстранил протянутую Константином Павловичем чашку и сел за стол, — лучше коньяка, а лучше — вообще ничего. Ну, выкладывайте, что вы там отыскали?

На секунду замерший, Зорин вновь засуетился и, схватив со стола стопку ветхих, исписанных выцветшими чернилами бумаг, положил их перед предводителем.

Коромыслов поморщился:

— Уберите, у меня аллергия на книжную пыль.

— А как же… — Зорин открыл рот и поправил упавшие на переносицу очки. Предводитель одиннадцатого подразделения сдавленно вздохнул:

— Так расскажите. Голова болит.

И вот сидя на стуле, Андриан Константинович теперь вымученно наблюдал, как пухлые неуклюжие руки Зорина убирают назад смятые листки, отставляют едва не опрокинутую чашку и задевает уже другую — забытую с вечера, наполненную остывшем покрывшемся тонкой перламутровой плёнкой чаем, — и тоже успевает перехватить её.

Все эти торопливые, неловкие телодвижения не могли не раздражать. Коромыслов стиснул зубы. В висках опять застучало, мучительно захотелось выпить.

Наконец Зорин уселся, поправил жёлтую бабочку на бульдожьей покрасневшей шее и поспешно размял ладони.

— В общем, вы были правы, — визгливый голос Зорина неприятно резанул по ушам, — камень вовсе не камень, а в некотором роде зерно. Но не это главное. Сегодня утром, вот буквально часа два назад приезжали верховники — опечатали архивы. Теперь любой запрос тщательно проверяется, а на двери замок.

— А ключи, естественно, у охранника. — выдохнул Андриан Константинович. — Мда, весело получается. Ну, а что у нас ещё плохого?

— Плохого, слава Богу, ничего. Но вот что ещё про камень. — Константин Павлович понизил голос и так посмотрел на Коромыслова, будто на дворе был тридцать седьмой, а он собирался говорить о валюте — Им же интересовались уже. Если кратко, камень этот в начале пятидесятых много шума наделал. В определённых кругах …

— Ну, так что в этом хорошего? — перебил Коромыслов.

— В этом — ничего. — Зорин утвердительно кивнул. — Но сохранилось несколько документов и даже писем, по которым можно, так сказать, отследить путь камня.

Оказывается, что камень на самом деле зерно, и его побеги обладают целительными свойствами, вскрылось почти сразу. Там, конечно, собрали целую конфессию, доктора наук, учёные ботаники, прочие… Ростки побегов рассматривали под микроскопом, сам камень едва не раскололи. Стали проводить опыты, пока один умник не выдвинул теорию, что якобы сок листьев чуть ли не панацея от всех болезней. И тогда начинается настоящая фантасмагория.

Первые два подопытных, кажется, это были заключённые, действительно излечились от туберкулёза, но уже через несколько дней умерли от остановки сердца. Следующие умерли через три дня, и так далее.

И тут, уважаемый Андриан Константинович, вы опять оказываетесь правы — проводил опыты никто иной, а ваш ботаник из одиннадцатой квартиры.

Зорин замолк и торжествующе уставился на Коромыслова. Предводитель одиннадцатого подразделения завёл глаза.

— Это я уже знаю. Иначе бы я не переехал сюда. Но как, — Коромыслов закашлялся, — как, чёрт побери, мне это поможет?

— А так, что, судя по всем письмам, в последний раз камень был, как раз, у вашего учёного. Только в том-то и вся загвоздка, что фамилия этого ботаника, наряду с другими работниками, отовсюду стёрта. Он либо упоминается, как товарищ А., либо вообще не упоминается.

— А имя? — Андриан Константинович поднялся, подошёл к окну и вновь вернулся на кресло. Он всегда суетился, когда его что-то беспокоило. — Его записи? Хоть какая-нибудь информация сохранилась?

— В архивах — может быть.

Коромыслов хлопнул в ладони.

— Сказал — как отрезал. И что теперь делать?

Испуганно вытаращив глаза, Зорин опять зашелестел слипшимися листами.

— Тут есть на него немного, но не думаю, чтобы это вам пригодилось… вот, смотрите.

И перед Коромысловым уже во второй раз оказалась ненавистная бумага. Помятая и жёлтая, как жёлтый свет в спальне, который он тоже терпеть не мог.

Андриан Константинович сдавлено вздохнул. Расправив сложенный вдвое листок, он бегло пробежался по нему глазами, поморщился, и вновь отложил в сторону.

— Слишком мало. Что сталось тем ботаником? Кто ему помогал? Когда он исчез? Нет, Константин Павлович решительно надо лезть в архивы, а они на замке. Что делать предлагаете?

— Ломать замок? — робко предложил Зорин.

— Ломать замок, — кивнул Коромыслов. — Ну? Зовите нашего Гудини.

— Но, Андриан Константинович! — вскочив вслед за предводителем, Зорин оторопело затряс головой. Дело принимало серьёзный оборот, и под ударом мог оказаться не только один Коромыслов. — Вы уверены? Там же бумаг на пять сотен! А если в архивах нет того, что нужно? А если мы не успеем?

— Значит, нас посадят за зря. Такой вот расклад, уважаемый Константин Павлович. — Коромыслов обернулся и театрально развёл руками. Зорина от этого жеста передёрнуло. — Зовите Понятовского. Хотя… — Коромыслов потёр висок, — сейчас утро. Подождём до обеда. Вон пока отчёты разберу.

На этом разговор был окончен.

Спустившись в кабинет и перевесив пальто уже на своё кресло, Коромыслов прижался лбом к стеклянному серванту. Гладкая прозрачная дверца приятно холодила пылающую кожу. Интересно, жар от похмелья или волнения?

Волнение. Коромыслов скорчил кислую мину. Какое же это всё-таки дурацкое слово.

Волнение бывает только у старшеклассников и стихоплётов, именующих себя «поэтами», а он уже как несколько веков перерос всю эту чепуху.

Но архивы! Архивы… Почему именно сейчас?

В эту секунду что-то больно кольнуло в висок, и невидимый обруч будто бы сжал голову Андриана Константиновича. Что вызвало мигрень, гадать не приходилось.

Впрочем, подобного рода боли были частыми гостями у Коромыслова. Они приходили внезапно и так же внезапно заканчивались. Коромыслов догадывался, что это означает.

Времени оставалось всё меньше, и новые подробности, найденные Зориным, лишь усугубляли дело.

Да-да, новости, которые принёс Зорин, были вовсе не хорошими — они были отвратительные. Где теперь искать этого ботаника-энтомолога? Как его искать? А если его просто придушили по-тихому и скинули куда-нибудь в реку? А если камень в этот момент был у него в кармане? Знать бы хоть, что на самом деле сталось с этим «Товарищем А»…

Коромыслов сжал голову обеими ладонями и уставился перед собой. Обклеенная светлыми обоями стена была раздражающе голой. Со стола поблёскивала фарфоровая статуэтка Пушкина за работой. Предводитель отвернулся.

Чем больше он думал о треклятом ботанике, тем сильнее ему казалось, что он упускает что-то важное. Какую-то мелкую, но очень значимую деталь.

Картинка складывалась неправильно. Пазл, использую жаргон следователей, перепутался, и в итоге предводитель получил искажённое изображение. Хотя, это больше походило на головоломку, где можно двигать только две спички.

— Первая двигается только влево и вправо, а вторая — только вниз и вверх.

Коромыслов достал из поставки четыре карандаша и положил перед собой.

А если головоломка с самого начала была не тем, что он думал, и потому двигай — не двигай спички, а решения всё равно не выйдет? Нет, тут ошибки быть не может — просто он двигает не те спички. Жаль, что Коромыслов пользуется зажигалкой.

— Итак, ночью пятьдесят второго года из квартиры номер одиннадцать исчез некий учёный, непосредственно участвующий в опытах над камнем.

Был пожар — это факт. Больше ботаника никто уже не видел. Это тоже факт, хотя весьма спорный. А вот, что сталось с ботаником — открытый вопрос. — Коромыслов передвинул два карандаша, но, подумав, вернул их обратно. — Он мог сбежать, его могли расстрелять, могли убить, посадить и… он мог погибнуть при пожаре. Пока ничего из этого проверить нельзя. Так же нельзя проверить и то, что стало с камнем.

В первом случае, ботаник мог оставить камень при себе, уничтожить или передать кому-нибудь из коллег. Во втором, третьем, четвёртом и пятом случаях камень могли забрать или потерять, если конечно, учёный-ботаник не сделал с ним что-нибудь до этого. А ещё мы знаем, — когда предводитель рассуждал вслух, он всегда говорил о себе во множественном лице, — что до этого у ботаника были мелкие стычки с правительством. И это ни фига нам не даёт. Черт побери, этого идиота!

Вытащив измятую пачку сигарет, Андриан Константинович выругался и решил, что лучше всего будет всё-таки заняться отчётами, к которым он, говоря между прочим, так и не притронулся.

Он неохотно пододвинул к себе складированные в угол стола бумаги и просидел с ними без малого два часа.

* * *

— Ну, давай, давай, Копперфильд, в темпе вальса!

— Да подождите же вы! — Зажав в зубах две отмычки, Понятовской отвёл так и лезущие в лицо волосы.

Он сидел на коленях и, упираясь одной рукой в стену, другой чем-то сосредоточенно вертел в замочной скважине. В конце концов, Станислав не выдержал:

— Ань, не могу, дай что-нибудь? Чёлка на глаза падает.

Понятовская молча сняла с головы ободок и протянула брату.

Коромыслов ожидаемо усмехнулся:

— Ну и отрастил ты патлы! Что уже и на парикмахерскую не хватает?

— Да у вас у самого длинные!

— У меня хотя бы на резиночку деньги есть. Ну, ты крути-крути там, не отвлекайся.

С этими словами, Андриан Константинович прогнал задремавшего на кресле Августа и уселся на его место. Кот потянулся, фыркнул, но вступать в перепалку с предводителем не стал.

Достав телефон, Коромыслов взглянул на время:

— Пять часов. Та-а-кс, значит, в распоряжении у нас ещё около двух, и это с учётом того, что ещё надо перебрать львиную долю архивов. Не мешало бы поторопиться… Верно я говорю, Константин Павлович?

— Верно! — живо отозвался Зорин и тут же одёрнул зазевавшегося Понятовского:

— Так что давай, побыстрее там! А то роль в следующем спектакле не дам.

— Да может, хватит уже? — Внутри замка что-то щёлкнуло, но обклеенная старыми плакатами дверь так и не поддалась. Понятовский выплюнул изо рта отмычки. — Что я вам — каторжный? Там на замок печать наложена. Если её ломать, верховники сразу учуют, а если без магии… — он махнул рукой и поправил опять выбившуюся из-под ободка чёлку. — Ну, поймите вы, ради Бога, я не из вредности. Я вправду не могу.

— А Гудини бы смог.

— Я не Гудини.

Снова опустившись на пол и подобрав валяющиеся рядом отмычки, Понятовский посветил фонариком в замочную скважину. Сам замок был простой, Станислав уже несколько раз вскрывал его до этого — дело было в печати. Открыть дверь с помощью колдовства и не сломать при этом печать являлось невозможным. Подручные же средства помогали мало.

— Слушайте, а если ключ звёздной пылью посыпать?

— Звёздная пыль — усилитель, балбес. Хочешь, чтобы мы вообще эту долбаную дверь никогда не открыли?

— Да не скважину, а ключ! Ключ!

— Андриан Константинович, — робко подал голос Зорин, отходя, наконец, от заваленного хламом стола, — а может, это… действительно попробовать?

На Коромыслова устремились сразу три вопрошающих взгляда. Предводитель одиннадцатого подразделения передёрнул плечами.

— Не выйдет, это тоже своего рода колдовство.

— Так не доказано же.

— Всё равно. Слишком большой риск. Открывай так.

Поднявшись, Коромыслов тяжело вздохнул. Уж, не об этом ли предупреждал его Заря? Хорошо, что предводитель не страдал самоедством.

Долгоруков, может быть, что-то там ему и говорил, да не до того было. Только вот теперь придётся мучиться с чёртовой дверью.

А между тем, время шло. Согнувшись в три погибели, Понятовский крючился над замком. Август вернулся на освободившееся место и задремал, вытянув длинные лапы.

Боже мой, какая идиллия, и не скажешь, что за это, по крайней мере, двоим грозит арест, и одному, может быть, даже расстрел.

Мысли о расстреле, заставили Коромыслова вспомнить о Прокофьевом. О его истрёпанных кедах и теперь раскиданных по всей гостиной чаинках.

Цикута, сельдерей, planta genista.

Коромыслова точно пчела ужалила.

— Те бумаги, которые вы мне первыми принесли, когда я про Прокофьева спросил, — затараторил он, хватая Зорина за рукав, — архивы за сороковые и пятидесятые года. Шесть или семь имён, точно не помню. Среди них ведь был какой-то ботаник?!

— Кажется, был, — Зорин покраснел и отступил на шаг, — но вы же сами сказали, что Прокофьев это…

— Нет, — Коромыслов глубоко вдохнул и на секунду примолк. У него закружилась голова, перед глазами запрыгали красные пятна. — Возможно, что нет. Господи, как всё просто-то!

И действительно просто — полдела решилось само собой.

Переведя дыхания, Андриан Константинович обернулся к Августу:

— А ты беги ко мне домой и тащи те архивы. Только Алистеру ни слова. Слишком много совпадений. То-то мне сразу мне в этих бумажках что-то не понравилось.

— А что же вы сразу всё не проверили? — Не выдержала Анна.

Коромыслов проигнорировал её ехидную улыбку.

— Не догадался. Но теперь всё прояснилось. По крайней мере, я на это надеюсь. И если я действительно прав, то архивы вскрывать не придётся, а это решает, как минимум две проблемы.

Впрочем, нет. Это решало куда больше проблем. Это решало все проблемы.

Цикута, сельдерей, planta genista — четыре слова, три названия, которые почти спасли ему жизнь. Однако, почему «почти»?

Задачка решилась поразительно просто, и бумаги, приволочённые Августом, лишь подтверждали правоту Коромыслов. Если вдуматься, он бы уже два раза мог сам обо всём догадаться. Во-первых, фамилия, — сейчас Андриан Константинович вспоминал, что уже встречал её ранее, и не где-нибудь, а в «деле о камне», — потом адрес. Ведь Прокофьев сам, — сам! — проговорился. «Это и есть твой дом? Я жил здесь. В шестидесятых. В восьмом подъезде» — эхом прозвенело в ушах.

— Ну, допустим, не в шестидесятых, и не в восьмом подъезде, — Коромыслов сам не зная, отчего заговорил вслух, — суть от этого не меняется.

Теперь дело оставалось за малым. Добить Прокофьева. Напугать его так, чтобы он выдал всё и сразу. Андриан Константинович распрекрасно знал психологию, таких людей. Надо только заставить поверить, что ты уже всё знаешь, и они сами расскажут, что требуется.

Всё-таки налив себе коньяка, Коромылов кивнул отражению в серванте:

— За planta genista.

Глава VII. Лекарство от всех болезней

Посиделки в одном пиджаке не прошли для Прокофьева даром. Ко второй дня температура ожидаемо подскочила, и Алистер понял — не уйдёт он из треклятого дома никогда.

Итак, о побеге не могло быть и речи. Нацепив выданный Коромысловым свитер, Прокофькв вытянулся на кушетку. Рядом мозолил глаз заваренный утром и давно остывший отвар. Одеяло, так же выданное предводителем, сыпалось скатавшейся ватой. Алистер ещё в театре подметил — Коромыслова окружали исключительно старые, пропахшие пылью и нафталином вещи. Это было что-то вроде… кармы? По сути своей, предводитель, да и чего греха таить, он сам, были этими старыми вещами. И вот старая вещь сломалась.

«Интересно, а где у него тут выключатель?» — Прокофьев поднялся и потёр покрасневший нос. Он слишком много летал ночью, и темнота в доме казалась ему уже какой-то искусственной. Искусственной же тьме он предпочитал искусственный свет.

Щёлкнул засаленный выключатель — под потолком вспыхнул светящийся солнечный круг, и темень за окном превратилась в смолу — такая же прозрачная и густая.

В свете рыжего фонаря, — другого маленького солнца, — было видно сбитую пилястру дома напротив. А сам дом был призрачным и эфемерным. Его мёртвые наглухо закрытые окна ловили неоновые брызги фар, но ни одно не подсвечивалось изнутри, тяжёлая металлическая дверь была заколоченная рассохшимися досками.

Алистер посмотрел на неё и вдруг вспомнил, что и очень много лет назад в этом доме так же не включали свет и не выходили покурить на крыльцо. Кажется, его всё собирались реставрировать, но, дальше бумаги дело никуда не продвинулось.

В это время из прихожей послышался лязг ключей.

— Ты спишь? Чего свет включён?

Нехотя, точно провинившийся кот, Прокофьев вошёл на кухню. Предводитель хмуро доставал из пакетов рассыпавшиеся помидоры.

— На, сумки разбери. Я тут набрал всякого… Только вот хлеб забыл.

— Ничего. Мы проживём и без хлеба.

— Недолго ведь с крыши на небо.[9]

Коромыслов полез за зажигалкой. Он всегда выглядел хмурым, но сегодня был угрюмее обычного. Это Алистер скорее почувствовал, чем заметил.

— Слушайте, — осторожно начал Прокофьев, раскладывая помидоры в широкой вазе, — там у вас в театре девочка такая была, Маша Соболева… Она ещё там? Не могли бы вы ей передать, что я у вас?

— Уже передал. Вчера ко мне сама подошла, про тебя спрашивала. Просто забыл сказать. Кстати, о разговорах, — Адриан Константинович вытащил изо рта сигарету и затушил о подоконник, — нам бы с тобой тоже поговорить не мешало.

— А что такое? — Прокофьев мысленно вздохнул. В тоне Коромыслова было что-то не то, и это «не то» не предвещало ничего хорошего.

— Садись.

Алистер покорно опустился на табуретку. Предводитель одиннадцатого подразделения устроился напротив.

— Итак, сейчас ты выслушаешь меня оч-чень внимательно и даже не вздумаешь перебивать. — В сонном взгляде Адриана Константиновича сквозило что-то плотоядное. Недаром Зорин сравнивал предводителя с волком. — После войны, в году эдак сорок пятом, в отделение полиции была доставленная странная находка. Хотя, почему странная? Неровный тёмно-красный камень, размером голубиное яйцо.

Найден этот камень был ни то в каком-то подвале на Пречистенке, ни то при разборке снесённого снарядом дома, в общем, не суть важно. Примечательнее всего то, что никто из ювелиров так и не смог точно установить, что это был за камень. А потом на него случайно попала вода, и поверхность камня покрылась неровной красноватой коркой, больше напоминающей плёнку. Решили, что он подделка.

Возможно, о камне так до сих пор и не вспомнили бы, не дай он росток. Камень оказался вовсе не камнем, а зерном. В учёном мире это наделало страшного шума. Все будто с ума посходили: камень просвечивали, откалывали от него кусочки, изучали листья побегов. Одним словом, что только не делали, пока, в конце концов, не выяснили, что сок этих самых побегов обладает целительными свойствами. Это, в свою очередь, вызвало новую волну пересудов. Камнем решили заняться в серьёз.

И вот какой-то фанатик или дилетант, — уж не знаю, — выдвигает новую гипотезу: перед ними вовсе не новый вид растений, а своеобразный философский камень, неизвестный науке элемент.

Идею тотчас подхватывают. Она зреет, заражает умы. Одни видят в ней дар свыше, отблески светлого будущего. А другие, как бы сказали сейчас, что-то вроде престижа. Только представить — страна, нашедшая универсальную сыворотку, лекарство от всех болезней!

И те и другие заинтересованы в продолжении опытов. Но как использовать камень? Нужно втирать сок его листьев в кожу или принимать внутрь? Вводить в вену, вдыхать, разбавлять водой? И тогда, уже в тысяча девятьсот сорок восьмом году, собирают, специальный комитет… нет, не комитет, группу учёных-ботаников, работающих целенаправленно с камнем. Главная должность достаётся твоему однофамильцу, Алистер, некоему Прокофьеву.

Но чтобы проводить опыты, нужны испытуемые, причём не мыши и кролики. И вот третьего марта тысяча девятьсот сорок девятого года в лабораторию привозят первых… подопытных. Двое мужчин средних лет с циррозом почек. Конечно, сначала они подписали кучу разных бумаг, прошли массу проверок, обязались молчать, и только тогда были допущены к лечению. Через два дня они уже сидят на больничных койках.

Медсёстры раз в день приносят подопытным какую-то зеленоватую, горькую на вкус жидкость в крохотных стаканчиках. Позже дозу удваивают, а затем устраивают. Эффекта по-прежнему нет и нет. Тогда-то, думаю, Прокофьев и решается ввести сок внутривенно.

Риск, конечно, высок, но делать нечего. Сестра под тщательным надзором протирает протянутые запястья, делает укол, и Прокофьев усмехается. Он не очень-то верит в результат. Вернее сказать, совсем в него не верит, и… неожиданно оказывается не прав. Лекарство помогает, но через два дня оба испытуемых умирают от остановки сердца. Со следующими двумя происходит то же самое, надеяться на совпадение глупо.

Впрочем, не всё так мрачно. Теперь, по крайней мере, понятно, что камень помогает взаправду. На первый взгляд недостижимая мечта становится ближе. Надо только выявить, что именно убило испытуемых, отделить яд от панацеи. И вновь начинаются опыты. Испытуемых теперь доставляют из исправительных учреждений.

Учёные трудятся в поте лица, но вслед за выздоровлением неотступно следует смерть. Кратковременное исцеление окупается жизнью. В конечном счёте, становится ясно, что все это уже никуда не приведёт. Но головы сильных мира сего слишком отравлены надеждами на светлое будущие. «Ведь почти получилось! Получилось!» — чеканит скрипучий голос из трубки, и Прокофьеву остаётся только тяжело вздохнуть. Он уже угробил уйму народа и знает, что угробит ещё столько же.

По натуре своей человеколюбивый, Прокофьев приходит к выводу, что всё это впору заканчивать. Но каким образом? Его никто не послушает, и…

— Он выкрадывает камень и его за это расстреливают, — подперев подбородок кулаком, закончил Алистер. — Очень занимательная история и рассказано в неповторимом стиле, но боюсь, вы допустили, как минимум, две ошибки.

— И какие же? — с готовностью поддался вперед Коромыслов.

Алистер вытащил из его пальцев сигарету и коротко затянулся. Теперь он уже мог позволить себе фамильярность.

— А такие, что расстреляли меня всё-таки в тридцатом, и что никто меня не арестовывал.

На мгновение на лице предводителя отразилось лёгкое удивление. Коромыслов ухмыльнулся и покачал головой.

— Что ж, не подумал. Ну, так поведай, как всё было на самом деле.

— А это так нужно? — Алистер снова затянулся. От температуры кухня плыла у него перед глазами, дико стучало в висках.

Коромыслов забрал назад сигарету и тоже сделал затяжку.

— Просто интересно. Да и как-то ведь надо мне отчёты заполнять. Тут с твоими именами, знаешь, какая путаница возникнет?

— Ну, а с чего начать? — Прокофьев хмыкнул. — С расстрела или с опытов?

— Начни с самого начала, это будет вернее всего. Так изо чего тебя всё-таки расстреляли, или ты тогда не соврал мне?

— Не соврал. — Алистер кивнул. Он во второй раз затянулся, выхватив у предводителя сигарету, и сел на стул. Теперь воздушный купец оказался лицом к лицу с Коромысловым, — Мой отец и вправду был… — Алистер усмехнулся, — белым. И когда его расстреляли, мы с матерью едва не последовали следом. Помогли дальние родственники. Уехать в иммиграцию нам тогда не получилось — денег не хватало даже на то, чтобы растопить печь, что уж говорить о паспортах и билетах…

На мгновение воцарилась тишина. Сделав глоток покрывшегося плёнкой чая, Прокофьев нехотя продолжил:

— Первой умерла моя мать, кажется от бронхита, а за ней и моя двухлетняя дочь. — Тут он опять сделал паузу. Глаза, сухие, но вдруг потемневшие, косились в окно, пальцы теребили кусочек бумажной салфетки. — Лида умерла от голода. Мы похоронили на кладбище рядом с домом и решили вернуться в Петербург.

То, что последнее было опрометчивым решением, и говорить нечего. Оксана, — так звали мою жену, — уже тогда кашляла кровью, в Петербурге её состояние только ухудшилось. И вот, промучившись пять лет, она отдала Богу душу. Потянулись серые одинокие будни. Что я делал тогда, — после смерти Оксаны и до самого расстрела, — я, честно говоря, не помню. Наверное, пил или ещё что-нибудь в этом роде. А когда я напивался, то начинал нести всякую не сумятицу. Не удивительно, что в конечном счёте на меня донесли…

Я помню, как стоял у стены, помню, как забарабанили об неё пули, и помню, как очнулся на пустыре, очень похожем на тот, близ которого мы жили с Оксаной когда-то.

А ещё отчего-то помню свою кровь на стене и то, как уже после двое солдат волокли меня по коридору. Хотя последнее, верно, предвиделось мне в бреду.

Но вот за то, что я делал последующие пятнадцать лет, я уже не ручаюсь. Кажется, скитался где-то по воздуху. Летал. Потом, кажется, мне это всё надоело, я вернулся в Россию. Кто-то из прошлой жизни, очень высокопоставленный, пристроил меня куда-то, я ведь был по образованию ботаник. Так началась моя «земная» жизнь. Уже в Москве.

Столица, — тогдашняя столица, — сильно поменялась за прошедшие десять лет. К лучшему или нет — сказать, увы, не могу. Одна из пуль, — Алистер поднял чёлку и показал белёсый едва заметный шрам, — угодила мне в голову, от этого, вероятно, у меня периодически случались провалы в памяти. Я даже не могу точно сказать, как именно попал в группу, занимающуюся камнем. Должно быть, опять кто-нибудь подсобил. Отчётливо я помню лишь с начала экспериментов.

— Отлично, — потёр руки Коромыслов, — этот-то период меня и интересует. Значит, тебя назначили на руководящую должность?

Прокофьев покачал головой:

— Так записали уже после, чтобы свалить всю вину на меня. На деле же … — он подавил вздох, — на деле же я был кем-то вроде лаборанта…

… Как вы и сказали, находка камня наделала много шума и вскружила многие и без того ветреные головы. Я не был в их числе, хотя, что скрывать, новая работа нравилась мне.

По началу, меня даже забавляло, что мне начисляют зарплату те, кто, практически давали приказ к моему расстрелу. Позже мне это наскучило, позже — я всё возненавидел, но это не имеет отношения к делу.

Итак, первый опыт, как вы знаете, нельзя назвать ни удачным, ни провальным. Нет, чисто с научной точки зрения, он удался, мы доказали то, что требовалось, но мы до сих пор не знали, как отделить яд от живительного экстракта. Все, кого нам присылали, а пушечного мяса было предостаточно, умирали либо на второй, либо на третий день.

В итоге проект было решено свернуть. Однако такой ответ не устроил Кремль.

Москва, как известно, слезам не верит, и нам было приказано искать дальше.

Опыты возобновились. И чем дальше, тем было хуже. Дошло до того, что эксперименты предложили проводить на совсем маленьких детях. Якобы детский организм восприимчивее взрослого.

А потом какой-то идиот выдвинул новую теорию… Дайте-ка сигаретку. Спасибо… Так вот, следуя этой самой теории, чтобы после введения экстракта не последовала смерть, его надо прививать с самых первых лет жизни, а лучше до неё. То есть они предлагали проводить опыты на детях, находящихся в утробе матери. Это было выше моего терпения. Но что я мог сделать? Моё увольнение ничего бы не изменило. Оставался единственный выход…

Не буду вдаваться в подробности, как я выкрал камень, скажу одно — было это довольно непросто. А потом я смалодушничал. Мне стыдно признаться, но я вдруг подумал, а что если мы все ошибались? Что, если этот камень действительно чего-то да стоит, а наше оборудование просто не позволяет его изучить в должной мере?

И тогда я решил передать этот камень Полевскому — моему бывшему коллеге, уволившемуся пару месяцев назад.

Полевский, как вы понимаете, разделял мою точку зрения. Он был человеком дела, и я полагал, что он-то уж точно сможет правильно поступить с «универсальным медикаментом». Это и было ещё одной ошибкой… Через два года мне станет известно, что Полевского расстреляли, как раз из-за камня. Но тогда я и подумать не мог, что о нашей встрече узнает кто-нибудь посторонний, иначе бы спрятал камень сам.

— Ну, а что было потом? — разминая в пальцах докуренную сигарету, спросил Коромыслов.

— Ну, а потом я вернулся домой, собрал вещи в рюкзак и, видимо забыл затушить окурок. Теперь на земле меня уже ничего не держало.

— Так всегда бывает, когда во всём разочаруешься. К слову, чуть не забыл. — Коромыслов всё-таки выкинул сигарету и отряхнул пропахшие табаком ладони. — Ты же сменил имя, так? Ещё перед тем, как началась вся эта фантасмагория с камнем. А почему фамилию оставил? Из-за этого, кстати, я потом несколько лет кряду с архивами мучился: получилось как будто два разных человека. Один Геннадий Андреевич Прокофьев, расстрелянный в тысяча девятьсот тридцатом году, и другой — некий товарищ «А», пропавший без вести в начале пятидесятых. Он же, как я теперь понимаю, Александр Прокофьев.

— Гордость, — просто ответил Алистер.

Коромыслов понимающе усмехнулся. Кому-кому, а ж ему-то не надо было рассказывать, что такое задетое самолюбие.

Поправив очки, Алистер осторожно спросил:

— А что мне теперь за это будет? Ну… когда вы всё в архив занесёте?

— Наверное, я всё-таки не буду тебя никуда заносить.

— Но вы ведь так хотели?

— Ну, скажем, не хотел, а было надо. Однако из-за одного нарушения, полагаю, ничего страшного не случится. Понимаешь, — предводитель провёл ладонью по лбу, — если узнают, что это ты куда-то камень дел — тебя арестуют. Ведь когда ты его выкрал, ты уже летал, следовательно, был колдуном.

— Я не колдун.

— Да не в этом дело. Магией хоть какой-нибудь владеешь, летать умеешь — значит, колдун. Значит — виноват.

— Но я же не знал! — Тихо звякнула ложка в чашке. Алистер вскочил, и от этого у него мучительно застучало в висках. — Мне только через пару лет, когда я уже в Китае вместе с другими купцами был, про этот камень рассказали! Незнание, конечно, не освобождает от ответственности, но…

— Думаешь, до этого кому-нибудь будет дело? — Серое облачко дыма взлетело вверх и исчезло под потолком, Коромыслов откинулся на стуле. — Тут всё по уставу делают, мозгами пользуются редко.

— И что теперь за это на меня повесят?

— Ничего, я же сказал, что не стану заносить твоё имя в архив.

Алистер закусил внутреннюю сторону щеки. На самом деле ему уже давно было всё равно что теперь с ним сделают. Все эти слова, возмущённые, умоляющие, были произнесены лишь потому, что в подобной ситуации произносят именно их.

Прокофьеву казалось, что его только что вывернули наизнанку. Он никогда не рассказывал о той своей жизни, которая тянулась за пулевыми отметинами и белёсом от инея пустырём. Это было неприятно. Это было тяжело. Но хуже всего было то, что рассказывая о жене, дочери, матери, о себе самом, он будто бы пересказывал чужую, услышанную когда-то давно историю.

За семьдесят с небольшим лет все его воспоминания выцвели и изветшали, как дешёвая часто стираемая ткань. Они стали такими же грубыми, как та самая стена, об которую стучали пули. И поэтому он старался не вспоминать то время. Что толку от воспоминаний, если ни имя жены, ни дочери, не вызывали на солнечном сплетении никакого отклика?

Прокофьев с трудом мог представить их лица. На мгновения они как будто вспыхивали из сознания, но едва Алистер пытался разглядеть их получше, лица становились нечёткими и смазанными, как на жёлтых довоенных фотокарточках.

— Можно я пойду спать? — тихо спросил Алистер, опуская грязную чашку в раковину.

Адриан Константинович только пожал плечами:

— Делай что хочешь. Завтра я ещё с тобой поговорю.

Глава VIII. Выяснение обстоятельств

Коромыслов просидел на кухне до двух часов, потом ещё час ворочался в постели, в три уснул, и, наконец, в семь его разбудил будильник.

Почти не шевелясь, предводитель вслушивался в монотонное пиликанье мобильника, как вдруг осознал, что его разбудило всё-таки нечто другое. Что-то очень знакомое и в то же время неуместное.

Запах.

Запах и приглушённое шипение, шварканье, бульканье. Пахло маслом и чёрным жареным хлебом.

Сообразив, что Алистер на кухне, Коромыслов неожиданно ощутил раздражение. Он поднялся, накинул халат и, как оголтелый, метнулся из комнаты.

— А, вы проснулись уже! Как раз к завтраку! Я тут приготовил.

Прокофьев стоял у плиты в одной из своих цветастых сильно растянутых футболок. На сковородке дымились сочившиеся маслом ломтики хлеба и подгоревшие помидоры.

Переложив с помощью вилки хлеб в тарелку, Алистер принялся отскребать потемневшие овощи.

— Вот ведь зараза. Сковородка неровная, всё масло на одну сторону перелилось. Подгорели чуть-чуть. Ну, нечего — огурцы спасут дело.

Как огурцы могли что-нибудь спасти, Андриан Константинович представлял плохо, но спрашивать не стал. Шут с ним. Пусть делает, раз начал.

Забурлила ударяющаяся об раковину вода, по разделочной доске застучал нож. Алистер выглядел странно счастливым. «Странно» — потому что Коромыслов не представлял, как можно вообще хотя бы улыбаться после вчерашнего разговора.

— А я смотрю, температура у тебя прошла, — подпирая голову кулаком, поднял бровь предводитель.

— Да… ночью получше стало.

Алистер обернулся, но в эту минуту за спиной засвистел забытый на плите чайник. Вооружившись знавшей виды прихваткой, Прокофьев переставил на другую конфорку. Обжёгся. Чертыхнулся, и снова обернулся к Коромыслову:

— Чай с чем будете?

— Без сахара, без сливок, а лучше вообще кофе. Правда, он кончился.

— Да нет, я имел в виду, какой чай будете?

— Без разницы.

— Тогда иван-чай.

Вновь зазвенела переставляемая посуда. Прокофьев завозился с ложками. Делал он всё очень беспокойно и суетливо, как будто опаздывал куда-то. Невыспавшегося предводителя вся эта катавасия, мягко говоря, раздражала.

— Послушай, — Коромыслов взял протянутую чашку и сделал осторожный глоток, — поговорить надо.

— Я помню. — Это было произнесено уже спокойно и без улыбок. Прокофьев медленно отпил чая, но слишком громко поставил чашку на стол.

— Ты вчера сказал, что отдал камень… этому, как его…

— Полевскому.

— Полевскому. А ты знаешь, куда он его дел?

— Честно говоря, мало представляю, хотя… — Алистер запнулся и снова сделал глоток.

«Врёт, — подумал Андриан Константинович, — или хочет соврать».

— Что «хотя»? Говори, это важно.

— Он мне напоследок сказал кое-что. Мол, спрячет камень в надёжном месте. Ещё пошутил так, недвусмысленно. Как же это, Господи… — Алистер нахмурился и защёлкал пальцами. — Что у всех под носом его закопает.

— Значит, может статься, что камень до сих пор в вашем научном центре?

— Нет, он туда уже не успел бы вернуться.

— А где он его тогда?

— А я откуда знаю? — Алистер встал и поставил перед Коромысловым тарелку с ещё неостывшей едой. — Поешьте лучше.

Андриан Константинович хмуро надкусил кусочек подгорелого хлеба. Решительно, больше из Прокофьева он вытянуть уже ничего не сможет. Тот либо и вправду не знает, либо просто не скажет.

— Хотя, подождите. — Засунув в рот то, во что превратились помидоры, Алистер оттёр губы тыльной стороной ладони. — У него то ли брат, то ли друг брата, археологом работал. И они всё какие-то раскопки проводили. Ну, не раскопки, а просто лазили по всяким этим старинным башням, часовням, подземным проходам… Может, и камень где-нибудь там спрятали? Как раз выходит, что под самым носом у правительства. Ой, а что же вы огурцы не едите?

— Да подожди ты со своими огурцами! Где? Где именно они лазили?

На мгновение лицо Прокофьева стало очень задумчивым. Это ещё сильнее разозлило Андриана Константиновича.

— Ну, много где могли на самом деле. А вы в интернете пробейте, если у вас компьютер есть. Историк-то известный был — должно сразу вылезти, где и что он исследовал.

— Как я тебе пробью, если ты даже фамилии этого брата… тьфу!.. друга не помнишь?

— Так это и сам брат мог вполне быть. Попробуйте «Полевский» набрать, вдруг что получится?

* * *

Когда Коромыслов звонил в театр — это не предвещало ничего хорошего. Когда Коромыслов звонил в театр утром — это предвещало катастрофу.

В тот день телефонный звонок раздался неумолимо рано, и Константин Павлович мысленно перекрестился.

— Алло, — осторожно произнёс Зорин, но из трубки неожиданно донёсся спокойный голос:

— Константин Павлович, здравствуйте. Всё подтвердилось. Пробейте, пожалуйста, в интернете фамилию Полянкин… тьфу… Полевский. По-лев-ский. И посмотрите, не было ли такого не то историка, не то археолога. Если найдёте, то напишите, чем и где он занимался. Особенно следует обратить внимание период с 1950 по 1952 годы.

— Хорошо, — непонятно кому кивнул Зорин.

— А если не найдёте, то просто посмотрите, какие исследования проводились на территории Кремля за время, которое я вам назвал. Фамилию запомнили? Запишите лучше.

Прижав трубку головой к плечу, Константин Павлович быстро начеркал девять пляшущих букв.

— А как его имя?

— Этого я не знаю.

Коромыслов отключился. Зорин шмыгнул носом и убрал телефон в карман.

Ну что ж, не так уж и плохо. Правда, если поиски ничем не увенчаются, Андриан Константинович разнесёт весь театр. Но театр, конечно, мелочи — куда хуже бы было, если Коромыслов снова заставил ломать архивы. Охранник-то теперь от двери не отходит. Вчера заметил царапины на замке, нахмурился, правда, сказать — ничего не сказал.

И хорошо, что не сказал — опять-таки узнай об этом предводитель, всем шею бы взмылил. А узнай Долгоруков — распустил бы весь отдел.

Зорин вымученно и протяжно вздохнул. И за что ему, несчастному, такая участь? Ему ведь, собственно, до этого камня и дело некого нет, да только…

Да только Коромыслову не откажешь. Нет, по уставу, конечно же, Константин Павлович на него давно ещё заявить должен был. Дело, как ни крути, подсудное. Однако, если бы не Коромыслов, их всех бы уже по пять раз поувольняли.

Андриан Константинович покрывал весь отдел. По натуре своей он был далеко не самым плохим человеком. Кричал, правда много, но только изо того, что поводов для этого было предостаточно. Кто бы тут вытерпел? Так что Константин Павлович помогал, чем мог. Однако и о театре тоже забывать не следовало.

Перепоручив поиски Полевского Анне, Зорин распорядился насчёт концертов и спустился в низ.

Ёлка, поставленная в холле, оставляла желать лучшего. Во-первых, она была чересчур маленькой, во-вторых, несмотря на всю величину, умудрялась занимать слишком много места, в третьих, была украшена шариками лишь трёх цветов — красного, белого и синего. Из-за этого холл театра напоминал предбанник сбербанка.

«Отвратительно», — подумал Константин Павлович. Он велел снять все шары и заменить их бумажными флажками, солдатиками и посыпанными блестками балеринами.

— И чтобы никакой мишуры!

Под потолком решено было повесить красные гирлянды, а на стену тот самый наделавший недавно столько шума портрет Гофмана.

К «Щелкунчику» Константин Павлович тяготел ещё с самого детства. Будучи мальчиком и проживая в то время под Питером, он попал на первый в своей жизни балет. Семья Константина Павловича была бедной, — билеты его матери достались случайно, — и блеск провинциального театра произвёл на семилетнего Зорина неизгладимое впечатление. От этого каждый Новый Год он выбирал одну и ту же тематику.

На противоположной стене, рядом с зеркалом, — иначе было никак, — прицепили такой же по размеру портрет Чайковского. И получалось, будто оба мастера глядели друг на друга. Это было далеко не оригинально, но вызывало какую-то смутную ностальгию. В голове сама собой начинала играть ломаная знакомая с ранних лет мелодия. Этого-то Зорин и добивался.

Довольный сам собой Константин Павлович направился к Анне.

Кабинет Понятовской находился всё в том же, смежном с архивами помещенее. Правда, в сами архивы её пускали теперь только с охранником.

Понятовской, естественно, это всё очень не понравилось. Она была, как кошка, которая живёт в хозяйском доме, кормится за чужой счёт, не ловит мышей, но, тем не менее, хозяйкой дома считает именно себя.

Кончилось всё тем, что Анна обиделась на весь мир и совсем перестала ходить в архивы.

По совместительству Понятовская являлась ещё кем-то вроде парламентёра, медиума, если это можно было назвать таким заковыристым словом, — она умела разговаривать с духами. Не с такими, вроде Идиота-Сахарова, а с теми, которые вообще почти не шли на контакт. Однако, услугами Анны, как медиума, пользовались весьма редко, и поэтому она целыми днями красила ногти и ходила пить кофе. Этот раз не стал исключением.

Константин Павлович без стука отворил дверь, Анна даже не подняла глаз. Она сидела за компьютером, напротив облезлой, обклеенной глянцевыми вырезками стены.

«Моцарты и Марии-Антуанетты», — подумал Зорин. Прокашлявшись ради приличия, он перешагнул порог и довольно громко спросил:

— Вы нашли то, что я сказал?

«То, что я сказал»… От собственных слов Константину Павловичу захотелось поморщиться. Звучало так, будто бы речь шла о каких-то сверхважных секретных материалах. А потому он тотчас добавил:

— Я о Полевском.

— Сейчас. — Зашуршали передвигаемые стопки отчётов, изящный палец ткнул в лежащий на столе листок. — Тут мало. Одна страница только, но что есть, то есть.

Зорин взял листок и, не глядя, сложил его вдвое.

— Хорошо. Кстати, хотел спросить… Как Соболева? Паспорт получила? Улетела?

— Получила, но не улетела?

— Это как это?!

— А так. Хочет Прокофьева дождаться. Говорит, что без него никуда не уйдёт.

— И вы ей не возразили?!

Анна спокойно пожала плечами:

— А это уж ваши заботы. Тем более, Коромыслов знает. Сказал, что может делать, что захочет, только пусть в холле не особо отсвечивает.

Зорин вздохнул спокойно. И то хорошо, значит, с Соболевой у него проблем уже не будет. Только теперь самому надо бы позвонить Андриану Константиновичу. Интересно, а он уже в театре или дома пока? Хорошо б, если дома. Слышать одно, а видеть при этом физиономию Коромыслова — совсем другое.

Зорин возвратился в кабинет и набрал предводителю.

Трубку никто не взял. Тогда Зорин позвонил на городской — и опять-таки не дождался ответа.

Что такое? Андриан Константинович частенько не брал телефон, это не было чем-то из ряда вон выходящим, но нехорошее предчувствие извилистой змейкой скользнуло по Константина Павловича. Вроде сам просил перезвонить быстрее, а тут… Вдруг случилось чего? Впрочем, зачем бить тревогу изо одного-двух неотвеченных вызовов? Глупо ей Богу.

— Ну не берёт и хорошо, — сам себе сказал Константин Павлович, — не буди лихо, как говорится.

* * *

— Может скорую вызвать?

— Не надо! — Коромыслов произнёс это громче, чем следовало, и тут же, морщась, схватился за горло. — Сейчас закончится. Дай полотенце.

От соприкосновения со смоченной тёплой водой тканью стало и в правду как будто легче. Андриан Константинович сдавленно выдохнул. Он лежал на кровати, вытянув ноги и откинув голову на сложенные грудой постельное бельё — подушка оказалась слишком тощей. Лоб пылал, во рту чувствовался металлический привкус.

— Вам бы поспать хорошо, — подкладывая под затылок Коромыслова ещё одну простыню, осторожно отозвался Прокофьев.

Предводитель только скривился на это предложение:

— Не могу я спать. У меня дел выше крыши.

— Тогда, может, перекисью?

Это окончательно вывело Андриана Константиновича из себя. Привставая на локтях и пытаясь унять вдруг зашедшийся кашель, он, как на дурачка, взглянул на Прокофьева:

— Алистер, ты, может, чего-нибудь не понимаешь, конечно, но ни перекись, ни йод мне сейчас не помогут. Даже если ты сюда хирурга приволочёшь… Вот тебе, когда у тебя раны открываются, перекись сильно помогает? Нет. Вот и мне тоже.

Предводитель одиннадцатого подразделения снова закашлялся и откинулся на кровать.

Алистер поправил соскользнувшее с его шеи полотенце:

— И что вы такой упёртый? Поспали бы часок, так нет, всё бежите куда-то.

— Мне работать надо. В одиннадцатом подразделение отчётов знаешь, сколько за сутки накопилось?

— Ну да. Бумажек ваших! А много вы в таком состояние сделаете? Можно подумать, что без вас там все сгорит.

Удар пришёлся ровно в цель. Андриан Константинович ничего не ответил. Только поморщился и закрыл глаза. Его лицо выглядело спокойным, но пальцы до сих пор впивались в края мокрого полотенца.

«Больно, наверное», — глядя на побелевшие костяшки, подумал Прокофьев.

Сам он никогда не испытывал особой боли, когда шрамы открывались. Просто ложился и засыпал. Жаль, что Коромыслов такой упрямый.

— Послушай, — Андриан Константинович, который вроде бы задремал, открыл глаза и повернулся к Алистеру, — там, в гостиной… ну, в большой комнате, в углу тумбочка есть. Её не видно за коробками. Ты их раздвинь и посмотри хорошенько: в одном из ящиков должна быть такая вещь, типа кулона или медальона. Большая очень, ты не ошибёшься. Она, скорее всего, в деревянной шкатулке лежит.

— Хорошо.

Алистер послушно прошёл в гостиную и раздвинул поставленный друг на друга коробки. В верхнем ящике хлипкой колченогой тумбочке не оказалось ничего, лишь пара блокнотов и пыльная исписанная вдоль и поперёк мелким подчерком Коромыслова записная книжка.

А вот выдвинув следующий ящик, Алистер сразу нашёл то, что искал.

Украшенная скудной резьбой шкатулка, никак не хотела открываться. Алистер сломал аж два ногтя, прежде чем смог откинуть крышку. Наконец заржавевший рычажок поддался.

Сверху покоилось удостоверение. То, которое выдавали колдунам, и которое требовалось продлевать каждый год.

На первой странице была вклеена маленькая фотография Коромыслова. А снизу, как полагается, шли имя, фамилия и даты. Уже настоящие:

«Анри де Трюффо.

Родился 15 ноября 1744 года, Марсель.

Умер 30 ноября 1792 года, Париж.

Магистр ордена Фэба с 1788 года.

В 1820 году переведён в Москву.

Предводитель одиннадцатого подразделения с 1831 года».

И больше ничего. Наверное, у Алистера должен был быть такой же паспорт, только что вот что бы там написали: «В 1930 расстрелян. В 1952 проебал камень»?

Отложив удостоверение, — Прокофьев не знал, как правильно именовать этот документ, — он снова полез в шкатулку. Пальцы зацепились за широкую атласную ленту. Верно, это была та самая подвеска.

Огромная восьмиугольная звезда из выкрашенного облезшей лазурью металла, была инкрустирована камнем тёмно-жёлтого цвета и зачем-то несколько раз обёрнута куском старой салфетки.

Когда Прокофьев протянул её Коромыслову, тот сразу же нацепил подвеску себе на шею.

— Отвратительная вещь, — выдохнул он, вытягиваясь на кровати. — Похожа на детскую погремушку. Раньше куда лучше было.

— А как было раньше? — опускаясь рядом с изголовьем, спросил Алистер.

— Ну, раньше этот вот камушек бы в обычный перстень вставлен. А потом старый маразматик Бертолуччи переделал его в то, что ты видишь. Безвкусица страшная. Знаешь, — Коромыслов медленно провёл пальцем вдоль слабо поблёскивающего камня, — ведь эта безделушка родня тому красному камню. Только разительно слабее, в этом-то всё и дело.

— А зачем он тебе вообще? — Прокофьев невольно перешёл на «ты». Коромыслов заметил это, но возражать не стал.

— Ну, как тебе объяснить? Вот сколько лет прошло с твоего расстрела? Около восьмидесяти, верно? А с момента, как я … умер — двести с лишним. Это много даже для обычного проклятия, а что уж говорить о непроизвольном? Ни одна магия не живёт дольше положенного ей срока. Пятьсот лет — потолок, да и то в редких случаях.

— А как же проклятия всех этих Тутанхамонов, пирамид, гробниц?

— Ну ты сравнил! Гробницы сколько закрытыми стояли? Заклятия веками дремали, а я… я жил, дышал, не высыпался, ходил на эту работу треклятую.

— И камень может тебе жизнь продлить? Он типа философского?

— Да, что-то вроде того. — Коромыслов вновь закашлялся, но уже не так сильно. — Он для непросвещённых, собственно, большого вреда не представляет, камень как камень. А вот те, кто знает, что он на самом деле, ещё тех дел наломать могут. Этот камень, понимаешь ли, даёт неограниченную власть. Ну, как неограниченную? Достаточно большую. Поэтому, когда он исчез в начале 1787 года, все сначала взбаламутились, а потом вздохнули спокойно — нет его, и славу Богу. Теперь опять всё сызнова началось. Верховники, — слышал же о них? — всё точно с ума посходили. Ищут, роют. Их, в принципе, тоже понять можно. Этот камень, так вышло, очень плохо изучен. Никто точно не может сказать, как он поведёт себя, в той или иной ситуации. Один раз он уже попал к вам в организацию. Ты сам говорил, сколько изо камня этого людей полегло, и, заметь, тогда ведь дело совсем не о колдовстве шло. А теперь представь, если он попадёт в руки какого-нибудь очень сильного колдуна, ко мне например. Никто ведь не поручится, что я камень чисто для продления жизни буду использовать. Вот они и разволновались.

Присев на кровати, Коромыслов сдёрнул с шеи полотенце и провёл ладонью вдоль горла. Крови не было.

— Прошло. Ладно, мне на работу надо.

— Это как «на работу»? — Прокофьев вытаращил глаза. — Что, прямо сейчас собрался? А вдруг опять пойдёт?

— Не пойдёт.

Неглаженый пиджак Андриана Константиновича сам по себе спорхнул со стула и упал прямо в руки хозяину.

Коромыслов взглянул в висевшее в коридоре зеркало и, как показалось Алистеру, поморщился. Ничего не скажешь — вид не из лучших.

— Вечером надо будет ещё кое-что обсудить.

— Хозяин — барин.

Прокофьев сухо усмехнулся. Он стоял, сложив руки на груди, и молча наблюдал, как предводитель одиннадцатого подразделения завязывает шнурки. Его так и распирало ляпнуть что-нибудь гаденькое. Но подумав хорошенько, Алистер решил, что ещё найдёт для этого время.

Да, Коромыслов был сволочью. Неблагодарной и надменной сволочью. Но всё-таки эта сволочь делилась с Алистером сигаретами и не ставила барьер за дверью и окнами. Это Прокофьев подметил с первого дня. Сначала думал — забыл, но только ни на второй, ни на третий день барьер не появился.

Один раз Прокофьев даже вышел на улицу, но почему-то не сбежал. А вот теперь бежать не было форы. И совсем не потому, что попробуй он дать дёру, Коромыслов сообщит, куда надо. Просто Прокофьеву было жалко Андриана Константиновича. Вот что у него за жизнь была все эти годы? Дом — работа — архивы — работа. Тут и не таким станешь.

Захлопнув за Коромысловым дверь, Алистер включил газ — отопления в квартире пока ещё не дали. Синее подрагивающее пламя отчего-то заставило Прокофьева снова подумать о предводителе. Он до сих пор злился на него, и сам не понимал от чего. Ну что за ребячество, право слово! Так мать обижается на двадцатилетнего сына, который вышел в мороз без шапки. Так муж злится на жену, когда та, вместо того, чтобы сесть в трамвай, идёт пешком под дождём.

Наверное, это такое врождённое, но давно мутировавшие чувство милосердия. Ты не можешь ничего поделать, и поэтому сердишься на того, кому по всей логике должен сочувствовать.

А, впрочем… Ну не дурак ли этот Андриан? Анри. Всё ноет, как свою работу ненавидит, а сам цепляется за неё изо всех сил. Думает, что без него там всё развалится. Кабы не так. Просидел двести лет, в бумажках лазая, а теперь умирать страшно. Естественно!

Алистер достал сигареты и щёлкнул зажигалкой.

Летать, как он, конечно, не всем дано, — хотя что-что, а летать Коромыслов точно должен уметь, — но не губить же свою жизнь вот так?

— А может, это просто я от земли отвык, что мне теперь всё диким кажется? — сам у себя спросил Прокофьев.

Докурив сигарету, он выключил газ. Ещё раз перечитал удостоверение Коромыслова, бессовестно открыл другие два ящика тумбы, закрыл их и вытянулся на кушетке. От скуки хотелось повеситься. Надо бы попросить Сволочь-Коромыслова, чтобы он притащил каких-нибудь сканвордов или на худой конец журналов. В рюкзаке, правда, до сих пор валялся смятый и так и недочитанный роман, но к нему Прокофьев не хотел даже прикасаться.

Глава IX. Старые раны

СМС-ку от Зорина Коромыслов прочитал уже в машине. Не ответил. Захлопнул мобильный и едва удержался, чтобы не вышвырнуть его в окно.

Снова осечка. Промах.

Вернее, как промах? Повлеского-то они нашли, а вот где именно историк проводил свои работы — нет. О нём вообще было подозрительно мало сведений. Кажется, Прокофьев говорил, что его брата потом расстреляли? Что ж это многое бы объяснило. Особенно, если самого историка в итоге тоже приставили к стенке. Нету тела — нету дела. Полная засекреченность.

— И что теперь делать? — сам себе сказал Андриан Константинович, постукивая указательным пальцем по колену. Ещё ни разу он не был так близок к отчаянию, как сейчас. — Что делать?..

Ехать в театр уже не имело смысла. Подниматься назад в квартиру — тоже не особо хотелось. Хотя в сон клонило жутко.

Будь Коромыслов хоть чуточку рассудительней, он бы всё-таки вернулся назад, поспал бы эдак часиков пять, и вечером, предварительно приняв душ, уже решил, что делать. Но предводитель одиннадцатого подразделения не принадлежал к числу людей здравомыслящих. А потому, чтобы не наделать глупостей, ему пришлось крепко сжать руль и два раза повторить себе:

— Сейчас ты поедешь в какую-нибудь забегаловку, напьёшься там, полезешь в драку, и завтра тебя уволят. А если тебя уволят, о камне можешь уже и не думать. Иди домой.

Не помогло. Правда, пить тоже расхотелось.

Второй мыслью Коромыслова было прижать Алистера к двери и выбить из него всё, что только ему известно о камне. Но её, предводитель, славу Богу, тоже отбросил. Что проку было кричать, ругаться, когда Прокофьев ничего толком не знает? Ну, или не помнит.

Предводитель поджал губы. Мимо, назойливо вопя сиреной, пронеслась полицейская машина. Андриан Константинович вздрогнул и крепче вцепился в руль. В овальном зеркале заднего вида отражались его усталые покрасневшие глаза. А через лобовое стекло тянулась широкая улица. Безликая и припорошённая мелким снегом. По бокам её шли два ряда красивых невысоких домов. Все эти маскароны, атланты, фризы давно уже приелись взгляду Коромыслова.

Боже, как же хочется уехать отсюда. Махнуть куда-нибудь в далёкую тёплую страну, где нет ни слякоти, ни одиннадцатого отделения. Только для начала надо придумать, куда ехать сейчас.

Коромыслов взглянул на время — только одиннадцать. Можно поколесить по городу, а можно всё-таки напиться. Только вот Коромыслову уже не хотелось ни того, ни другого. Ох, если бы он только знал где искать — чёртов Полевкий со своими исследованиями попутал ему все карты. И тут Коромыслова осенило.

Он повернул ключ зажигания и надавил на педаль. Через пятнадцать минут машина Андриана Константиновича уже стояла возле театра.

На лице Коромыслова снова появилось то хищное выражение, которое не предвещало ничего хорошего. Предводитель одиннадцатого подразделения громко хлопнул ладонью по столу Зорина. Константин Павлович подскочил на стуле и чуть не свалился с него.

— В каком году умер Полевский?

— Так ведь вы только про работу его спрашивали…

— Я спрашивал не только про его работу. Я спрашивал… — Коромыслов вздохнул и продолжал уже тише — шрам на горле ещё давал о себе знать:

— Я спрашивал о Полевском и его работе. Так когда он умер?

— Минуточку…

Зорин засуетился. Коромыслов снова вздохнул. Он ненавидел, когда кто-то шелестел бумагами.

Наконец, спустя две минуты мучений, в руках у предводителя очутились три замятых листка.

На первом были распечатаны фотография Полевского и его полное имя, — оказывается, историка звали Андреем Арсеньевичем. Это был плечистый статный человек, с открытым лицом, крупным носом и светлыми, должно быть голубыми глазами. Костюм на нём был скромный и опрятный. На щеках — едва заметные шрамы от угрей. В общем, ничего особенного.

Вторая же страница с краткой биографией историка тоже не сообщила о нём ничего нового. И вот тогда сработало правило трёх.

Видимо, Анна не удосужилась изменить шрифт, и места на бумаге не хватило — последний абзац пришлось допечатывать на третьем листке.

— «Пропал без вести в середине 1952 года», — прочитал Коромыслов, почти даже не хмурясь. — Так я и предполагал. Константин Павлович, вот объясните мне ради всех святых, а раньше об этом упомянуть никак нельзя было? Вы хоть понимаете, что это самое «пропал без вести» означает?

— Нет, — честно признался Зорин.

— Это означает то, что он у нас в архивах имеется — он же с камнем был связан. А там-то уж точно указано и где он работал, и где жил, и сколько незаконных детей имел!

— Но архивы ведь под печатью.

Тут Коромыслов поспорить не мог. Закусив губу, он задумчиво обвёл взглядом кабинет Зорина: всё те же груды книг в углу, всё те же зелёные обои и острый запах отсыревшей бумаги. Следы подгоревшего кофе на выдернутой из розетки старенькой плитке.

У Зорина в кабинете при желании можно было даже жить. У противоположной столу стены стояло оставшиеся с советских времён канапе. Красивое, если не считать отходящей по краям обивки. А на подоконнике поблёскивал недавно купленный электрический чайник. Правда, Коромыслова больше интересовал большой дубовый сервант с лакированными дверцами. Однако пить себе предводитель одиннадцатого подразделения запретил. До вечера, по крайней мере.

— Итак, — что делать с архивом? — протянул Андриан Константинович, по-прежнему разглядывая изученный до мелочей кабинет, — что делать с архивом…

То, что охранника теперь было два и они почти не отходили от двери, Коромыслов знал точно. Звонить в филиалы, где возможно имелась некоторая часть копий, тоже было бесполезно — не такой Долгоруков дурак, чтобы оставить их открытыми. А значит надо думать, как обдурить охрану.

— Архивы — это сыр, а дверь — мышеловка. Но другого выбора нет, — Коромыслов медленно забарабанил пальцами по столу. — Чтобы наложить печать, нужно разрешение всех семерых верховников. Не думаю, чтобы Долгоруков из-за одного меня стал бы нарушать устав. Это не в его правилах. А значит, все уже знают, что я под подозрением. Из чего следует, что позвонить, скажем, в Петербург и под каким-нибудь предлогом попросить выслать мне нужную папку — глупо. Конечно, можно соврать, что дело Полевсково нужно по другим причинам, но если верховники узнают, что он причастен к исчезновению камня, то сразу заявятся сюда. Идти на риск я могу только, если точно уверен в результате. А я не уверен. Нужно точно все обдумать.

Из коридора приглушённо заиграла знакомая мелодия. Чайковский, догадался Коромыслов. Только вот что именно? Похоже на «Лебединое озеро». Да, должно быть, именно оно. Музыка, до этого спокойная и тихая, стала постепенно нарастать, осторожно зазвучали первые тревожные ноты. Вступили трубы. И вот уже воображаемые тучи затянули безбрежное небо, налетел ветер и сорвал последнюю листву с гнувших молодые стволы деревьев.

Андриан Константинович плохо разбирался в музыке. Он вообще не очень жаловал искусство. Исключением были двое поэтов. Лафонтен и Гумилёв. Первого Коромыслов прочёл ещё в юности. А вот чем ему приглянулись стихи Гумилёва, было открытым вопросом. Просто нравились. Не до такой степени, чтобы хранить тощий томик где-нибудь дома на полке, но, по крайней мере, Гумилёв не раздражал Коромыслова. Так было до некоторого времени. Одна фамилия поэта вызывала в мозгу определённые ассоциации, а те, после знакомства с Прокофьевым, в свою очередь, вызывали другие.

— Андриан Константинович, так что делать будем?

Коромыслов потёр виски. А действительно, что делать? Ситуация не была критической. Времени у предводителя одиннадцатого подразделения было предостаточно. Но едва бы он попытался сделать ход, и это бы время исчезло. И не дай Бог, ход этот оказался бы неверным.

Коромыслов вновь мысленно отметил, что действовать надо только наверняка. И от этого «наверняка» с силой захотелось стукнуть по чему-нибудь кулаком.

— Смотрите, Константин Павлович, — сказал предводитель, положив перед Зориным три простых карандаша, — перед нами три… нет, пусть будет четыре двери, и за некоторыми из них прячутся тигры. Понимаете, Константин Павлович? Так вот, главная трудность заключается не в том, какую именно дверь открыть, а в том, сколько всего тигров. Их может быть двое, трое, а может быть и…

— Четыре? — поправил пенсне Зорин.

— Верно — четыре. Первая дверь — это послать Анну в архивы, под предлогом, что Полевский нужен нам по иному делу. Вторая — заставить её выкрасть папку, третья — попробовать взломать дверь, ликвидировав, скажем, усыпив, охранника. Четвертая — рискнуть и позвонить в какой-нибудь из филиалов. Итак, про вторую и последнюю дверь забыть можно сразу, — Коромыслов отодвинул два карандаша в сторону. — Осталось теперь только решить, какую из оставшихся открываем.

— Я думаю, надо первую. — Теперь пухлая рука Зорина потянулась к карандашу. — Так больше времени выиграем. Мало ли, что там могло понадобиться. А для отвода глаза возьмём ещё пару архивов.

— Хорошо, — неожиданно оживлённо кивнул Коромыслов. — Негениально, но хорошо. Фокус с карандашами всегда помогает, так что не приписывайте эту идею на свой счёт. Если спросят, для чего запросили архивы, предъявим им Прокофьева. Скажем, что тот ничего не помнит, кроме места работы. Сойдёт.

Поднявшись с места, предводитель одиннадцатого подразделения оправил полы задравшегося пиджака:

— Запрос сегодня подавать не будем, а пока давайте-ка, наконец, займёмся своими прямыми делами. Есть что-нибудь интересное на примете, а, Константин Павлович?

— Да вот, на Кузнецком опять Гусеев распоясался. Но там ничего серьёзного, не думаю, что вас заинтересует…

— Отчего же, — улыбнулся предводитель, — очень даже. Поехали.

Впрочем, идея урезонить разошедшегося духа оказалось не самой удачной. Едва завидев Коромыслова, Гусеев почувствовал важность. Пришлось созывать пол подразделения.

Анна окурила помещение ладаном. Зорин попытался договориться по-деловому.

Не помогло ни то, и ни то.

В конце концов, Коромыслов просто махнул рукой и вышел на час покурить — полчаса проторчал в кафе, другие полчаса — в футбольном пабе. Футбол Коромыслов не любил, но перспектива слушать причитания Гусеева была не слишком заманчива.

По возвращению предводителя, ситуация мало, чем изменилась. Понятовская сидела на груде закрытых брезентом досок, подперев подбородок кулаком и крутя в свободной руке расшитый пайетками клатч. Подняв глаза на Коромыслова, она устало кивнула:

— Не выходит. Ему нравится, что мы тут сидим и слушаем его.

— Тогда давайте уйдём? — живо предложил Андриан Константинович. — Я, честно говоря, уже раскаялся в идее убить целый день на идиота, который всё равно не будет нас слушать.

— Да в том-то и дело, что если мы уйдём, Гусеев начнет опять пугать прохожих.

Коромыслов громко выругался и сплюнул в пол. От заунывного пения Гусеева у него заболела голова.

— Жаль, что тебя, скотина, даже пнуть нельзя, — прошипел он, глядя на кружащий под потолком тучный силуэт. Михаил Платонович Гусеев напоминал толстого петуха. Он умер где-то в начале XX века, но по какой-то причине был обряжен в простую хлопковую рубаху и чёрные шаровары. Голос у Гусеева был густой, басистый, взгляд масленый и самодовольный.

Пролетев сквозь Коромыслова, Михаил Платонович затянул «Вечерний звон».

Анна вымученно вздохнула. Зорин в который раз взглянул на часы.

— Да иди ты уже в свой театр! — не выдержал предводитель. — Без тебя балерины, конечно, на сцену не выйдут!

В такие минуты Коромыслову лучше было не попадаться под горячую руку. Константин Павлович покраснел, заизвинялся, но всё равно осторожно двинулся к выходу.

В итоге из сотрудников одиннадцатого подразделения, не считая самого предводителя, на чердаке остались только Анна и ещё двое стажёров. Андриан Константинович опять ушёл покурить.

Кончилось всё тем, что Гусееву просто надоело орать, и он утихомирился сам. Впрочем, это мало кого обрадовало: самое позднее через два дня инцидент предвещал повториться сызнова. Пришлось ставить дополнительные барьеры на окна.

Домой Коромыслов вернулся только к половине десятого.

Отведя с лица мокрые от снега волосы, предводитель привычным жестом поставил на стол бутылку.

— Выпьем?

* * *

Холодный воздух ударил в лицо. Коромыслов провёл ладонью по волосам, пропуская длинные пряди сквозь пальцы. Это была одна из тех редких привычек, которая выдавала в нём беспокойство.

— Послушай, ты бы хоть радио купил, что ли. А то у тебя так совсем со скуки помереть можно.

— Не люблю музыку, — пожал плечами Андриан Константинович, не слушая и продолжая смотреть в окно. — Да и вообще шум.

Теперь не любил. Шум у Андриана Константиновича ассоциировался с толпой, а он не выносил толпы.

Не любил он и тишину. Но к ней предводитель одиннадцатого подразделения был, по крайней мере, привычен.

Тишина преследовала Коромыслова везде. Дома — тиканьем часов и рёвом машин за окном, иногда свистом чайника. В театре — шелестом бумаги и приглушённой, доносящейся из-за тонких стен музыкой.

Тишина была у него, чем-то вроде второй тени, от которой никуда не денешься. По крайней мере, до тех пор, пока Алистер не переехал к нему.

Затушив сигарету о заваленный газетами подоконник, Коромыслов захлопнул форточку.

— Я тебя скоро отпущу. Подожду ещё недельку на всякий случай, а после нового года лети, куда хочешь.

Алистер молча кивнул. Сегодня на нём была одна его страшных растянутых футболок, родом из семидесятых. Поверх пёстрой ткани темнели ровно вышитые буквы.

— Ну-ка, выпрямись.

Прокофьев послушно, почти по-солдатски вытянулся.

— Bombing for peace is like fucking for virginity. Мда… В театр в ней не вздумай заявиться. — Коромыслов сделал глоток чая — бутылка коньяка, уже пустая, стояла на полу около раковины. Там же валялась смятая пачка сигарет. В доме Андриана Константиновича, что в первом на Лубянке, что в этом, всегда царил беспорядок. Бардака не было, — его Коромыслов не терпел, — но не было и уюта. Квартира предводителя одиннадцатого подразделения выглядела так, будто бы Коромыслов только что в неё въехал или, напротив, собирается съезжать. И дело было совсем не в неразобранном чемодане.

— Послушай, я у тебя вот что всё хотел спросить, — Коромыслов отёр рот кулаком и сел на табуретку, — ты чего сюда вообще вернулся? Я имею в виду, как так вышло, что ты к нам в подразделение попал?

Алистер махнул рукой:

— Да по глупости. О вашем учреждении давно знаю, хотел залететь погреться чуть-чуть. Вот погрелся. Я, — он как-то сдавленно вздохнул и провёл ладонью по лбу, — я всегда, когда в Москве бываю, прилетаю сюда. К дому, имею в виду. Это что-то вроде традиции. Дань памяти.

— Ностальгия?

— Немного.

— А с Питером так же?

— С Питером — нет.

Коромыслову хватило ума, чтобы не спросить «почему». Почему, было понятно и без этого. Неудивительно даже если Прокофьев так ни разу и не навестил могилы жены и дочери. Хотя, верно, их давно уже сравняли с землёй.

«И хорошо», — подумал Коромыслов. Та жизнь, тянувшаяся за полем и серой бетонной стеной, была потеряна. Остались только воспоминания. Никчёмные и путанные, как порезанная киноплёнка. Не вызывающие в душе никакого отклика. Это и было хуже всего.

— А знаешь, почему ты на самом деле тогда не умер? — подпирая подбородок кулаком, спросил предводитель. — Из-за отчаяния. Ты, наверно, так всё возненавидел, что одна мысль, что после темноты будет ещё какая-то жизнь, вызывала в тебе тошноту.

— Значит, это что-то типа второго шанса? — поднял бровь Алистер.

— Скорее, наказания. Вторые шансы налево-направо не раздают. Тем более неудачникам. А неудачники мы с тобой ещё те.

— И то правда.

Прокофьев простуженно рассмеялся. Его тонкие бесцветные губы обветрились и покрылись кровавой коркой. Веки опухли и покраснели.

— Ну, а с тобой-то что случилось? Тоже отчаяние?

— Напротив. Я, в отличие от тебя, смерти не искал и до беспамятства не напивался.

— Зато горланил Марсельезу на площади Согласия.

— Тогда она называлась площадью Революции. И я вижу, в документах у меня ты всё-таки порылся. Впрочем, чему я удивляюсь?

— Удостоверение само выпало, — пожал плечами Алистер.

— Ага, и открылась тоже само. Кстати, ты кое в чём ошибся. — Коромыслов выдернул из пальцев Прокофьева сигарету и сделал затяжку. — Марсельезу я не горланил. Может быть, ты не заметил, но в моём имени есть приставка «де».

— Больше чем уверен, что в имени Филиппа Эгалите она тоже была.

— Один — ноль, но, тем не менее, в этом отношение мы с тобой по одну сторону баррикад. Странно даже.

— А что странного? — Прокофьев вдруг поднялся и нагнулся к плите. Его тень скользнула от угла кухне и задрожала рядом с Коромысловым. Из-за ненавистной лампочки стены казались грязно-жёлтыми.

— Или ты думал, что я красноармеец? — Старая чугунная сковорода стукнулась об конфорку. Алистер полез в ящик за маслом.

— Честно признаться, по началу — да. — Спрашивать, что Прокофьев собрался жарить на ночь глядя, было откровенно лень, Андриан Константинович решил довериться судьбе. — Или солдат какой-нибудь. Ты похож на военного — слишком много треплешься о мире и любви и слушаешь этих своих гнусавых придурков. Типичное поведение для тех, кто наломал в прошлом много дров.

— Да я и оружия ни разу в жизни в руках не держал, — совсем беззлобно пожал плечами Алистер. Плеснув немного воды в сковороду, он высыпал туда же остаток найденных на полках макарон.

То, что этим макаронам невесть сколько лет и что остались они ещё от прежних хозяев, Коромыслов говорить не стал. Хотя, вряд ли это смутило бы Прокофьева.

— Подай, пожалуйста, во-он ту баночку.

Коромыслов молча протянул пёструю банку. В ней находился какая-то приправа — красный порошок вперемешку с сушеными травами.

— Ну и прожорлив же ты. Как ни приду — всё жуешь что-нибудь.

— Это от того, что я обычно одними крекерами питаюсь. Мне простительно. Так что ты говоришь, с тобой случилось?

— Ничего особенного. Был заговор. Заговор открыли. Заговорщиков казнили. Это, если рассказывать вкратце, а если не вкратце, то… дай-ка мне ещё одну сигаретку… Ага… Если не вкратце, то скажем так: жил во Франции один шевалье и был он до смерти влюблён в одну женщину. В фрейлину из свиты королевы. А та женщина даже не знала о его существовании. Потом началась революция. Падение Бастилии, поход на Версаль, побег в Варенн… В общем, ту женщину арестовали вместе с королевской семьёй. И шевалье решил спасти её. Да только вот…

Выпустив изо рта дым, Андриан Константинович вновь провёл ладонью по волосам. От пряного запаха специй щипало глаза. Алистер уже перекладывал подгоревшие макароны в глубокую миску, отскребая их деревянной лопаткой.

— Так что было дальше? — спросил Прокофьев, переставив миску на стол и воткнув в неё две вилки.

Коромыслов пожал плечами:

— А ничего хорошего. Когда я пришёл в себя, выяснилось, что та женщина уже мертва. Ее казнили вслед за королевой. Больше мне во Франции делать было нечего.

— Вот как? — Алистер поджал губы. На минуту воцарилось молчание. Слышно было только, как тикают часы в соседней комнате, и крутится барабан стиральной машины.

— Андриан? — Прокофьев вдруг коснулся руки предводителя одиннадцатого подразделения и осторожно, точно опасаясь, выпада, подался вперёд:

— Та женщина… Эта была королева?

— Королева, — глухо отозвался Коромыслов. — Как догадался?

— Ты её ни разу по имени не назвал. А не называют, как известно, только тех, кого любят.

Предводитель одиннадцатого подразделения косо усмехнулся. Опять прав. Чертовски прав, скотина.

То имя было сокровенно для Коромыслова, неприкасаемо и свято. Произнести — означило бы осквернить.

Даже теперь, когда не было уже той, которой оно принадлежало, да и она сама превратилась в некое подобие архетипа, Андриан Константинович несмел сплести вместе заветные пятнадцать букв. Ибо знал, какой болью они отдадутся на солнечном сплетении. Всё пришлось бы переживать сынова: поход на Версаль, заключение, гильотину, и крики, крики, крики…

От поднявшейся изнутри ненависти, у предводителя закружилась голова. Этот разговор не стоило начинать вообще.

Коромыслов выплеснул остатки чая в грязную раковину.

— Мне завтра вставать рано. Пойду спать.

И конечно же он не уснул.

Бессонница давно стало чем-то привычным для предводителя. Коромыслов пытался заставить себя думать о камне. В итоге проворочавшись с двадцать минут, он решил, что брать архивы в открытую — глупо, и дверь всё же придётся ломать.

Андриана Константиновича злило, что он так легко принял это решение. Он никак не мог сосредоточиться на главном — мысли то и дело уходили в другую сторону.

Всё же тревожить старые раны, пусть затянувшиеся, не оставившее после себя даже рубца, — дурная затея. Потому что после рубца всегда остаётся след. След этот не исчезал уже насколько столетий. Коромыслов сам не давал ему исчезнуть. Почему? Бог весть.

Видно, есть всё-таки в человеческой природе некая врождённая тяга к страданию, этакой священной боли. Как будто, если эта боль исчезнет, станет ещё только хуже.

Анри де Трюфо погасил долг своей головой. А Андриан Константинович остался жить. И предал.

Не в этом-то ли крылась первопричина? Он уже не смог бы спасти королеву. Нет, это решительно было невозможно. Но он мог попытаться. Вместо этого Коромыслов неделю провалялся в беспамятстве.

Покинув Францию, шевалье де Трюфо отправился в Рим. А оттуда уже узнал, что великий магистр ордена Фэба скончался.

То, что на место Бенвенуто Бертолучи избрали именно его, тоже было неожиданностью. Во-первых, за де Трюфо не водилось никаких особых заслуг, а во-вторых, избрать на роль магистра человека бессрочного было большой ошибкой. Должно, Бертолучи сам назначил Трюфо в свои приёмники. В таких случаях Собрание Одиннадцати, — комитет выбирающий новых магистров, — мало чего могло поделать.

Анри де Трюфо велено было забрать все бумаги покойного магистра, а вместе с ними и камень. Только вот камня на месте не оказалось. А это уже большого удивления не вызвало. В последние годы Бертолучи вёл себя странно. Сказывался преклонный возраст. И когда покойный магистр стал обвинять во всех своих злоключениях камень, его было решено забрать. Правда, слать это так и не успели.

С горем пополам выяснили, что следы камня теряются в Санкт-Петербурге, в котором Бенвенуто бывал в 1745 и 1758 годах. Так де Трюфо попал в Российскую империю.

В России его ордену покровительствовал Павел I. Он был один из трёх монархов, посвящённых в тайны братства. И так же, как и двое остальных, не пережил XVIII век. Год — два были не в счёт.

Едва увидев Павла, де Трюфо отчётливо понял: он не жилец. И наверное, понял это не он один. На лице императора лежал отпечаток смерти. Нередко тот же след де Трюфо видел и на собственным лице.

После убийства Павла, Трюфо едва не выслали из страны. Однако, не выслали. В середине XIX века, когда их существование ордена окончательно утратило всякий смысл, один из старейшин выдвинул на рассмотрение почти революционное предложение: распустить орден и создать некий новый орган, отвечающий за учёт и перечень всех колдунов и иже с ними. Кто именно вынес это предложение, так и осталось неизвестно. Тем не менее оно было принято. Некогда великого ордена больше не существовало.

Шевалье перевели в Москву, а там, видно по приказу пробившегося в Собрание Одиннадцати Долгорукова, его назначили главой местного подразделения. Правда, было одно условие — сменить имя на русское. Зачем это надо было — де Трюфо не понял, но спорить не стал.

В тот же год за Собранием Одиннадцати закрепилось новое прозвище — «Верховники». Самое смешное, что среди них был, как минимум, один настоящий верховник. Верно, поэтому Долгоруков позже тоже поменял имя.

Елизар Лукич Долгоруков был русским. Не как Коромыслов — на бумаге, а по-настоящему. В орден Фэба граф вступил ещё при Петре, а в 1799 — ом познакомился с Коромысловым.

В 1801-м, в год смерти Павла I, судьба свела их снова. Это было началом дружбы. Они могли бы оставаться друзьями и по сей день, но в какой-то момент трещина, до селе не замечаемая обоими, превратилась в выбоину. Стена начала рушиться.

Поворочавшись ещё немного, предводитель поднялся и накинул на голые плечи халат. Благо, Алистер ещё был на кухне.

— Есть что-нибудь покурить? И я не про сигареты.

Прокофьеву не пришлось долго объяснять. Хлопнув себя по карману, он выудил и небольшой комок фольги и кинул его Андриану Константиновичу.

— Бери всё. Только смотри, в своем театре не вытащи.

Глава X. Союз

На следующее утро Коромыслов позвонил Зорину, сказал, что не придёт и велел уничтожить всю распечатку по делу Полевского. Так он назвал те три жалких листка, до сих пылящиеся у Зорина на столе.

О том, чтобы отправить Анну в архивы, теперь и речи быть не могло.

В конце концов, к этому вопросу Коромыслов вернулся только спустя неделю. Примерно через столько же он заявился на работу.

Все семь дней, не беря в расчёт первого, оба телефона Андриана Константиновича были отключены. На стук в дверь он тоже не отвечал. Сначала Зорин даже подумывал, чтобы запустить в квартиру предводителя Августа, — котяра уже не раз проделывал этот фокус, — но поразмыслив как следует, решил, что ничем хорошим подобная затея не кончится. Надо было ждать.

В итоге 28 декабря Андриан Константинович объявился сам. Небритый, в грязном пиджаке и мятой больше обычного рубашке.

Спустившись в помещение буфета, он взял два стакана кофе и уселся за самый дальний столик у заклеенного калькой окна.

— Смотри, — Анна пнула локтем Машу, кивая в сторону Коромыслова, — пришёл, наконец! А выглядит-то как. Небось, пил всё это время.

— А с ним всё хорошо? — Соболева украдкой взглянула на Коромыслова, но тут же смущённо отвернулась. Она боялась, что если предводитель заметит, что они шепчутся про него, ей попадёт.

— Да что с ним станется? Если бы опять рана открылась, он бы сейчас здесь не сидел. Или хотя бы свитер под горло надел, а на нём, вон, даже галстука нет! Воротник расстёгнут, двух пуговиц не хватает…

Анна махнула рукой и принялась дальше ковырять пластмассовой вилкой салат.

Коромыслов, всё это время слушавший краем уха их разговор, вымученно вздохнул. Однако сейчас предводителю было не до стычек с подчинёнными.

Допив свое кофе, он поднялся в кабинет Зорина.

— Значит так, тридцать первого будем взламывать дверь. С охранником я разберусь, ваша же задача проследить, чтобы Понятовский явился вовремя.

— Хорошо, — кивнул Константин Павлович. — Это я сделаю, можете не беспокоиться, только…

— Что?

— Андриан Константинович, а вы уверены, что игра стоит свеч? А если мы опять ничего не найдём? Помните, как с Прокофьевым было?

— Прокофьев нас с фамилией запутал, — отчеканил Коромыслов. — На него два архива было. Тут же другое дело. Надо взламывать дверь. Я, в принципе, догадываюсь, где камень может быть, но действовать наугад… — Коромыслов покачал головой и, причмокнув, повторил ещё раз: — надо взламывать — другого выхода я не вижу. И, Константин Павлович, я вам уже говорил, но напомню снова: время у нас есть лишь до тех пор, пока мы не сунемся к двери. Там уже нужно будет действовать быстро. Плюс ко всему, даже если я успею забрать камень, обладание им ещё ничего не гарантирует. Так что забронируйте мне тридцать первого авиабилет до Питера, а потом закажите ещё один железнодорожный до Парижа. Только звоните из будки.

— С Московского вокзала? — Уточнил Зорин.

— С Ленинградского. Что-что, а путать следы у меня хорошо получается.

— А назад на какое?

Андриан Константинович, как на дурачка взглянула на Зорина. Прикрыв глаза, он потёр левый висок:

— Ни на какое. Константин Павлович, вы вот вроде и не глупый человек, а глупости спрашиваете. Ну, какой «назад»? Меня бы в Париже не нашли. Я же теперь, как минимум, года два в бегах буду…

— Значит, что же, — поднял голову Зорин, — вы сюда больше уже не вернётесь?

— Не вернусь, — кивнул Коромыслов. — Доставайте коньяк. Выпить напоследок мы с вами ещё успеем, а сейчас так, считайте, репетиция. Мда…

Коромыслов передёрнул плечами.

— Что такое? — обернулся уже держащий в руках бутылку Зорин.

— Да так, ничего. Холодно.

От слова «репетиция» предводителю стало не по себе. Он не был склонен к суеверию, и всё-таки как-то неприятно похолодело на солнечном плетение.

Репетиция. Это всё равно что Новый год тридцатого встретить. Впрочем, Андриан Константинович никогда не отмечал ни его, ни рождество. Он вообще не жаловал праздники.

Тридцать первого предводитель либо напивался до беспамятства, либо, раз из-за фейерверков выспаться всё равно было не суждено, разбирал бумаги. Хоть какая-то польза.

С днями рождения было сложнее. Андриан Константинович, что не сложно догадаться, не принадлежал к тому типу, что сначала устраивают застолья, а потом, вместе с оставшимися гостями рассматривают потускневшие фотоальбомы. Он бы и рад был забыть, что у него вообще существует день рождения, но коллеги — Зорин, Понятовские и даже Август, — забывать об этом упорно не хотели.

Дарили Андриану Константиновичу в основном блокноты и ручки. Потом всю эту канцелярию Коромыслов по обыкновению передаривал Елизару, а теперь просто складывал в ящик стола в своём кабинете. Половина, штук шесть или семь, остались на старой квартире. Дома валялись два календаря и так и не вскрытый шампунь с экстрактами алоэ и персика. Его Андриану Константиновичу подарили на последний день рождение.

— Смотрите, какой план. — Коромыслов сел на диван и закинул ногу на ногу, тотчас почувствовал резкую боль в плечах. У предводителя ломило всё тело. Он плохо помнил, чем занимался вчера, но что-то подсказывало, что оно и к лучшему. — Тридцать первого, насколько я понимаю, театр не работает. Значит так, в семь утра вы открываетесь, как обычно. Естественно, что из персонала только наши: никаких гардеробщиц, балерин и так далее. И да. После того как я взломаю архивы, не вздумайте звонить мне из театра, да и вообще с городского.

— Полагаете, будут прослушивать? — поднял брови Константин Павлович.

— Обязательно будут, если узнают. А они узнают. Поэтому делать придётся всё быстро. Но, — Андриан Константинович достал из кармана початую пачку сигарет, — вы не волнуйтесь, с вас больше ничего не потребуется.

По вздувшемуся паркету скользнул рыжий блик. В зажигалке кончился бензин, и Алистер отдал Андриану Константиновичу свои спички. Сегодня курить хотелось особенно сильно.

— Константин Павлович, вот, что ещё хотел попросить. Сожгите вы все архивы на Прокофьева и заведите новый. Всё с чистого листа, так сказать.

— Будет сделано. А на какое имя?

— Имя? — Коромыслов потёр кончик подбородка указательным пальцем. — Давайте, будет Антуаном де Шуазелем. Роялист, принимал непосредственное участие в побеге Людовика XVI в Варенн. Казнён 1792 году. А там пусть Долгоруков голову ломает. Прокофьев-то по-французски ни слова не знает… Ну, ладно, я пошёл домой.

— Как домой? Так половина же отчётов не разобрана.

Андриан Константинович снова достал сигареты. Обернувшись, он подмигнул Зорину:

— Их тоже сожгите. А потом, когда верховники хватятся, скажите, что это я велел выбросить. Всё равно, к тому времени я уже буду в Париже.

Или на том свете.

Коромыслов соврал. Бумаги он разобрал ещё днём. Всё-таки дворянскую честь так просто не пропьёшь, даже за двести с лишним лет.

Кстати, насчёт алкоголя…

Заехав по дороге в магазин, предводитель взял две бутылки шампанского. Хотел три, да побоялся, опять не встанет утром.

— Поздравляю, ты теперь у нас Антуан де Шуазель, — сказал он, стряхивая с пальто снег, — тысяча семьсот сорок седьмого года рождения.

Алистер даже не поднялся с дивана:

— А мне, что теперь тебя Оксаной называть? Или, может, ещё парик надеть и ноги раздвинуть?

— Ну, ты делай, что хочешь, а я лично выпить предлагаю. Погода хорошая, полетели на Спасскую?

— Больно надо.

Нахмурившись, Коромыслов отставил пакет.

— А ты что такой мрачный? У нас обычно всё наоборот, или, может, это я вчера что-то по дури ляпнул?.. Или сделал. Извини в любом случае.

Прокофьев не удосужился ответа. Он молча поднялся и стал натягивать истрёпанные брошенные в коридоре кеды.

Ехали тоже в тишине. Коромыслов курил, а Алистер полулежал, развалившись на заднем сиденее. На Прокофьеве было старое пальто Андриана Константиновича. Оно оказалось коротко ему и одновременно велико в плечах, но зато в отличие от оставшегося дома зелёного пиджака, протёршегося на локтях, хоть как-то согревало.

— Что у тебя на футболке написано? — спросил Коромыслов, слегка поворачивая зеркало заднего вида.

— Тут: «выключи свинью». А тут, — Прокофьев по шире распахнул пальто, — «make love, not war» — «займись любовью, а не войной».

— То-то я смотрю ты весь вечер ко мне со всякими предложениями лезешь. Слушай, Алистер, а не судьба было что-нибудь потеплее надеть?

— А у меня потеплее ничего нет. Кстати, тебе, конечно, виднее, но Красную Площадь, ты только что проехал.

— Я знаю. — Коромыслов сделал затяжку и выбросил сигарету в окно. — Заебало меня под курантами сидеть. Позавчера там пили… Тут недалеко кафе есть. Единственное, может бутылки заранее откроем?

— Я не хочу в кафе.

— Ути господи, раскапризничался. Ну ладно, не хочешь, так не хочешь. Давай в машине. Сейчас только припаркуюсь, где нас не особо видно будет.

Коромыслов завернул за угол. Впереди, над улицей и рассекающими её проводами, простиралось дымчато-синее небо. Снега не было, и первые звёзды уже светили из-за серых облаков. Два ряда других звёзд, ярче, больше и менее красивее, тянулись по двум сторонам дороге. Их рыжеватый электрический свет отражался в маленьких капельках на лобовом стекле. Андриан Константинович включил дворники.

Через три дня он будет либо в Париже, либо в тюрьме. И в том, и в другом случаях он в последний раз проезжает по этой дороге.

— Ну что, откроешь шампанское? — спросил предводитель, наконец, припарковав машину у какого-то магазина. — Только не по-гусарски, пожалуйста.

— Не волнуйся — саблю дома забыл.

В темноте раздался тихий хлопок, зашипела, капающая на пол пена. Прокофьев первым отпил из горла и протянул липкую от шампанского бутылку Коромыслову.

— Что ж, за твоё здоровье и за твою свободу. Завтра можешь лететь на все четыре стороны.

Алистер хмуро кивнул. Он сидел, сложив руки на груди и прислонив голову к окну. Футболка, джинсы, волосы и лицо воздушного купца слабо поблёскивали серебром.

«Звёздная пыль» — догадался Коромыслов.

— Так что же, — улыбнулся он, вновь оборачиваясь к Алистеру, — может, всё-таки скажешь, чего кислый такой или и дальше в молчанку играть будем?

И тут, подавшись всем корпусом вперёд, Алистер вдруг затараторил на самое ухо Коромыслову:

— Послушай, ты, наверное, сейчас пошлёшь меня, но тридцать первого я пойду с тобой. И даже не думай отговаривать меня, всё решено. Я пойду с тобой.

Это было даже не вопросом. Коромыслов, в принципе ожидавший подобного хода событий, всё-таки поднял брови:

— А ты прав. Я пошлю тебя и так далеко, что и представить себе не можешь. На кой ты мне там сдался?

— Так.

От этого «так», у предводителя застучала в висках. Как уже говорилось, Коромыслов ожидал чего-то подобного, но не думал, что Прокофьев предупредит его заранее.

Предводителю полагал, что Алистер просто поставит его перед фактом вечером тридцать первого, и даже мысленно сдался.

— Ну тебя же расстреляют вместе со мной, если ничего не выйдет, — в последний раз, без особой надежды на победу, попробовал предводитель, — и на этот раз уже без обратного билета.

— Не мне пуль боятся.

— Ну да.

Коромыслов слегка приоткрыл окно. Холодный ветер, влетающий сквозь узкую щёлочку, кольнул его по щекам.

Этот ветер тоже искрился звёздной пылью.

Оседая на облаках, она цеплялась за мелкие снежинки, чтобы после смешаться с жидкой порошей московских дорог.

Наблюдая за ней краем глаза, Андриан Константинович отхлебнул шампанского.

— Ну что ж, — во рту ещё чувствовался кисловатый привкус и, судя по тому, что Коромыслов собирался сказать, шампанское уже успело ударить в голову, — дело твоё. Давай-ка, что ли, выпьем за наш расстрел? Поставь что-нибудь повеселее.

— А разве ты жалуешь музыку? — удивился Прокофьев.

— Только под настроение. Что у тебя есть?

Прокофьев полез в карман. Треснутый экран старенького перемотанного клейкой лентой телефона загорелся голубоватым светом. Противно запикали стёртые кнопки.

— Немного: Turtles, Beatles, Simple minds.

— Мда, хреноватенько… Но, чёрт с ним, ставь, что есть.

В телефоне опять что-то щёлкнуло, а затем приглушённо зазвучала искажённая слабенькими динамиками музыка. Андриан Константинович узнал мелодию, но он не помнил или, вернее, не знал названия.

— Happy Together, — подсказал Алистер, высовываясь изо сидений.

Впрочем, о название легко можно было догадаться по припеву.

— Это шестидесятые?

— Шестьдесят девятый. Поп-рок и лёгкая психоделика.

Заиграла следующая песня. Вспомнив, что под пальто у Алистера только просвечивающая футболка, Андриан Константинович закрыл окно.

— Ты не околел там? Отопления прибавить?

— Не надо.

Звёздная пыть ещё серебрилась в воздухе. Коромыслов никак не мог понять — это с ветром налетело столько или с волос Алистера.

— Если нас вдруг не поймают и всё получится, куда ты потом?

— Не знаю. Наверное в Тибет, а может в Алтай, там видно будет. А ты?

— Я — в Париж.

— Ясно.

Алистер поджал губы. Видимо он мучительно хотел спросить что-то ещё. И Коромыслов даже догадывался что именно.

— Я тут подумал, — голос зазвучал неуверенно и трусливо, — если у тебя вдруг ничего не выйдет, хочешь — летим со мной. Ты когда-нибудь видел Алтай? А северное, сияние? Африку? Но прекраснее всего, конечно же, горы Тибета. На них веками звёздная пыль скапливалась. И она, ты представь, совсем не серебряная, а серая. Светится только, когда луна видна. И вот ты стоишь на самой вершине, под ногами звёздная пыль поблёскивает, над головой небо — прозрачное, аквамариновое, а впереди весь свет, как на ладони. Поля узорчатые, зелёные, точно вышитые, припорошённые снегом вершины… И тишина. Не беспокойная и звенящая, а мягкая, окутывающая тебя с ног до головы… А Север! Снег — белоснежный, звезды частые-частые, как на картинке! Холодно, правда… Ну как? Полетели со мной?

Коромыслов улыбнулся. Грустно и совсем без издёвки. Слегка склонив голову набок и так же грустно улыбаясь, он сказал:

— Если у меня ничего не выйдет — меня расстреляют. И тебя тоже. Ну что, ещё не передумал идти со мной?

— Нет. А чего мне терять?

— Ну, хотя бы Тибет и Север?

Прокофьев равнодушно махнул рукой. Но в этом весёлом залихватском жесте сквозила совсем не бравада. Предводитель заметил это. И тут до Коромыслова наконец дошло, что всё это время Алистер был куда серьёзнее него. Размышляя о предстоящем, Андриан Константинович почти ни разу по-настоящему не задумывался о том, чем чревата неудача. Он думал только о камне, когда Прокофьеву, мягко говоря, не было до него никакого дела. Прокофьев шёл на смерть, полностью отдавая себе отчёт в этом.

И понизив голос почти до шёпота, Андриан Константинович сказал:

— Алистер, в этой сказке я злой. Слышишь? Не надо мне помогать. Улетай отсюда.

— А вот и не улечу. — Прокофьев покачал головой. — Даже если ты злой. Я тогда тоже злой.

— Ты не злой. Ты — тупой.

— Ну, вот именно. Выпьем за это?

Прокофьев нагнулся и потянулся ко второй, лежащей под сидением, бутылке.

— Только как ты потом поведёшь под мухой?

— А это уже не твоё дело. Открывай.

Глава XI. Квартира

В тот же вечер Коромыслов собрал чемодан и засунул его в багажник. Впрочем, «собрал» — сильно сказано. С самого въезда в дом на Пречистенке, чемодан так и лежал не разобранным.

От этого неприятно засаднило на солнечном сплетении. Но вскоре внимание Коромыслова переключилось на другое.

Ящики с отчётами. Их было слишком много. Так много, что они даже не умещались в одной комнате.

Все эти опостылевшие бумажки, доносы, незаполненные отчёты в сущности не представляли большой беды, но в совокупности могли наделать дел. Андриан Константинович не хотел подставлять и так настрадавшегося Зорина.

По хорошему всю эту макулатуру надо было бы уничтожить, но это непременно наделало бы шуму. А ему только милиции тут не хватало.

В который раз предводитель удостоверился во всей бесполезности магии.

Андриан Константинович не был уверен, что за ним не наблюдали. Подозрения были глупыми и безосновательными. Отчего-то, когда знаешь какую-то тайну, непременно начинает казаться, что её знают и остальные.

И поэтому Андриан Константинович решил оставить несколько пар ботинок в прихожей и чашку с недопитым кофе на кухне. А тридцатого числа встал в семь утра и, как ни в чём не бывало, отправился на работу.

К вечеру Коромыслова начал колотить странный озноб. При этом Андриан Константинович совсем не ощупал беспокойства. Беспокойство давало знать о себе физически.

Единственный раз что-то внутри предводителя дрогнуло, когда он почувствовал солоноватый привкус во рту.

Рука сама скользнула вдоль горла. Коромыслов вздохнул свободно — крови на пальцах не было.

Как не было и рубца на шее. Вернее, от него оставалась лишь тоненькая едва осязаемая нить.

И то хорошо.

В этот раз Коромыслов не взял машины. Он шёл по улице и яркие огни гирлянд, — зелёные, жёлтые, красные, — бликами скользили по рукавам его чёрного пальто.

Вокруг туда-сюда мельтешили люди. Где-то вдалеке слышались залпы фейерверков, и лопающиеся брызги цветного огня тотчас озаряли небо.

Проходя мимо одной из слабо подсвеченных витрин, Коромыслов вдруг подумал, что никогда по-человечески не праздновал новый год. Никогда не забегал в магазин перед самым закрытием, не стоял в очереди с полной тележкой шампанского, готовых салатов, фруктов и прочего, никогда не слушал речь президента… Одно дело напиться, как свинья, другое — отпраздновать.

Если бы завтра не предстояло сделать то, что предстояло, Коромыслов, наверное, всё-таки зашёл в магазин и взял бы шампанское с какой-нибудь закуской. Но Коромыслов не взял даже пиво.

Усмехнувшись своему отражению, предводитель покачал головой. Он сам подивился своей сентиментальности, которой до этого, благо, никогда не страдал. Что это — невроз или запоздавший на двести с лишним лет кризис среднего возраста?

Какой-то мужчина задел Андриана Константиновича пакетом, скомкано извинился и, поправив перекинутую через плечо ёлку, пошёл дальше.

Это вывело Коромыслова из забытья. Он поднял ворот пальто и тоже прибавил шагу.

Под его дорогими лаковыми ботинками чвакала пороша стаявшего смешавшегося с грязью снега. Мелкие снежинки били по лицу.

Коромыслов снова подумал о камне. Он так и не решил для себя, что будет делать, если ничего не выйдет, и это было удивительно — Коромыслов всегда всё знал наверняка.

Он всегда всё знал наверняка, и ему безумно хотелось заменить «если ничего не выйдет», на «когда ничего не выйдет».

Требовалось срочно отвлечься.

И перешагнув через порог квартиры, предводитель кивнул вылезшему его встречать Прокофьеву:

— Хочешь, прогуляемся на твою старую жилплощадь?

* * *

Там было холодно, очень холодно. И когда от рук предводителя разлетелись золотистые брызги, ветер засквозил сквозь замочную скважину.

— Что это? — спросил Алистер, слегка подбираясь.

Андриан Константинович пожал спрятанными под пальто плечами:

— Мёртвый фантом. Не обращай внимания — такие часто встречаются в брошенных квартирах.

Выждав мгновение, Коромыслов прошептал что-то на латыни и тихонечко повернул потемневшую ручку.

Чуть слышно щёлкнул скрытый внутри механизм, заскрипели дверные петли. Но не хрипло или простуженно, а знакомо и даже приветствующе.

От этого звука Прокофьева передёрнуло. Он посмотрел в проём расстилающейся передним тьмы, а затем снова обернулся к предводителю.

— Что? — поднял бровь Коромыслов, зажигая в ладони новый клубок пламени. Клубок этот тотчас забрызгал искрами. Внутри пылающего шара задрожала жёлтая сердцевина.

— Сейчас, подожди, — прикрыв огонёк ладонями, предводитель крепко сжал его. Шар застыл, стал янтарным и больше не сыпал огнём. Его мягкое медовое свечение играло на стенах и освещало вздыбленный почерневший паркет.

— И зачем тебе только зажигалка нужна? — Улыбнулся Алистер, но взгляд снова скользнул в чуть разбавленную светом темень. Прокофьев нехотя переступил порог.

Внутри оказалось даже холоднее, чем почудилось ему в первую минуту. На воздушного купца пахнуло чем-то пресным. Но уже через пару мгновения и запах, и сквозняк развеялись. Остались только дрожащее мерцание пламени на обклеенных старыми обоями стенах.

В бывшей квартире Алистера было совсем пусто. О пожаре напоминал лишь закоптившийся потолок на кухне и почерневшая оконная рама.

— Интересно, почему тут никого больше не селили? — Алистер провёл ладонью по стеклу и вдохнул стылый воздух.

— Не знаю. Наверное, верховники позаботились. Боялись, что ты камень где-нибудь тут спрятал. Кстати, это было бы очень неплохо.

— Думаешь, я бы тебе не сказал?

— Ну мало ли что ты мне не говоришь. — Коромыслов зажал в зубах сигарету. Он хотел было полезть за зажигалкой, но вспомнил, что сам держит в руках пламя. — Ты же не сказал мне, что и из дома без моего ведома улетал.

— Я не улетал.

— Улетал. У тебя вся одежда в звёздной пыли. Откуда, спрашивается?

Прокофьев рефлекторно провёл ладонями по рукавам. Эта сцена вдруг напомнила ему момент из одного фильма.

— Подумаешь, слегка покружил. Вернулся ведь.

— А почему, кстати, вернулся? Ты ведь с самого начала знал, что я барьеры на окна не ставил.

— А ты почему барьеры не поставил?

В воздухе повис короткий смешок. Коромыслов зажёг ещё одну сигарету и протянул её Прокофьеву.

— Так странно, — Алистер тоже зажал фильтр зубами и сел на подоконник. Из-под окон нещадно дуло. Прокофьев вспомнил, что постоянно заклеивал их на зиму, — когда мы только вошли сюда, мне эта квартира чужой показалась, а сейчас — нет. Вспоминать начинаю.

— Ну, так, естественно, — изо рта Андриана Константиновича вырвался тут же исчезнувший в темноте дымок, — оживает. Тут же кроме тебя никто больше не жил потом. Вот она и вспомнила так быстро.

Широкая ладонь Андриана Константиновича скользнула по пыльной плитке.

— Подумать только, пятьдесят лет закрытой стояла. У тебя тут, небось, раньше всё в цветочных горшках было?

— И в окурках. Вот здесь, — Алистер шагнул вперёд, — стоял такой круглый стол, — тут — холодильник с плитой, там — мойка. Плитка какая-то, пластмассовая люстра, колонка под потолок. Ну и, по классике жанра, бельевые верёвки через всю кухню. Всё-таки, хорошо тут было…

— Иначе бы ты сюда не возвращался. Нестрашно было улетать, когда… ты камень взял?

Алистер пожал плечами.

— Не так, как думал. Я просто встал на подоконник и как-то всё само собой получилось. Как будто так и должно было быть. И знаешь, мне тогда легче стало.

— И куда ты полетел?

— Куда дул ветер. Не помню уже.

Алистер опять подошёл к окну. Когда подошвы его старых потрёпанных ботинок оторвались от подоконника, ему показалось, что он сам стал воздухом. Или чем-то таким же лёгким как воздух. И ветер подхватил его.

Небо, бездонное, по-майски синее, наполненное густым благоуханием черёмухи, поглотило его. Зазвенели ранние звёзды. А город становился всё меньше и меньше. Его припудренные пеной белых цветов скверы и парки, аккуратные дома с темными крышами, витиеватые и одновременные ровные, точно прочерченными по линейке улицы можно было обхватить руками.

В те короткие мгновения парения над землёй Прокофьев был по-настоящему свободен. Он был счастлив.

— В шестидесятых летал по Америкие. Потом была Англия и Германия. Потом — Тибет. А потом, — Алистер улыбнулся и пригладил ругой спутанную шевелюру, — потом были семидесятые, и я отрастил волосы. А ты как жил?

— Я? — Алистеру показалось, что по глазам Андриана Константиновича скользнула тень. — Да так и жил как сейчас. Ничего особо не изменилось. Менялись только квартиры, а всё остальное…

Он махнул рукой и бросил окурок на пол.

Отражая свет рыжеватого огонька, парящего над смуглой ладонью, блёкло поблёскивали чёрные глаза Андриана Константиновича. Коромыслов стоял, облокотившись на оконную раму, слегка откинув голову назад и сложив руки на груди.

Предводитель о чём-то размышлял, и Алистера невыносимо распирало задать ему вопрос, который мучил его уже второй день.

Наконец Коромыслов сам произнёс вслух то, о чём так долго думал Прокофьев:

— Завтра, если ещё не передумал идти, слушаешься во всём меня. Что бы там ни случилось. Всё ясно?

Это следовало понимать так: «Если меня поймают, к стенке я встану один».

— Всё.

Прокофьев не спорил. Спорить не было толка, он просто заранее решил действовать так, как сам сочтёт это нужным. Поэтому Прокофьев не стал задавать второй вопрос, который тоже не давал ему покоя.

«А как ты поступишь, если тебя поймают?»

Больше всего Алистер опасался, что предводитель вообще не рассматривает подобного хода событий. Либо пан, либо пропал. Рассудительным Андриан Константинович казался только с виду.

«Хорошо бы, если нас хотя бы не убьют».

Забрав потихоньку гаснущий огонёк, Прокофьев прошёлся вместе с ним по коридору, в третий раз заглянул в гостиную, подошёл к окну, с которого спрыгнул.

Алистер не сказал Коромыслову, но в ту минуту, когда его подошвы коснулись карниза, едва ли он был уверен, что взлетит. Прыгать с третьего этажа было глупо. Вряд ли бы Алистер, тогда Андрей, разбился на смерть, но ведь и упав с табуретки можно сломать шею?

Умолчал Прокофьев и ещё кое о чём.

За неделю до пожара, у него в первый раз открылись раны. Кровь напомнила Прокофьеву, что он давно… не живой? Не это ли толкнуло его взять камень и шагнуть с карниза?

За спиной послышался негромкий залп. Алистер обернулся, и увидел, как по небу разлетаются цветные искры фейерверка. Послышались смех и весёлые крики. А потом всё снова стихло.

— Ну что, пойдём? — Силуэт Коромыслова вырос из темноты. Алистер рассеянно кивнул и затушил огонёк.

Уже в квартире предводителя, стоя у плиты, и дожаривая остаток оставшихся макарон, Алистер на всякий случай кинул в кипящую сковородку засушенный листик подорожника. У воздушных купцов бытовало поверье, что подорожник приносил удачу.

— А знаешь, — достав из холодильника банку с томатной пастой, Прокофьев попытался крутануть крышку, но, не справившись, протянул её Коромыслову, — хорошо всё-таки, что ты тоже уходишь. А то ещё скучал бы по мне…

— По тебе? — Андриан Константинович открыл банку и вернул её Алистеру. — С чего бы?

— Да вот, станешь подметать пол, а там, в паркете, какие-нибудь чаинки застряли. Вспомнишь меня, расплачешься ещё.

— Ну конечно! Я уже заебался после тебя бисер из дома выгребать.

— Так это, наверное, с хайратника сыпется.

— С чего?

— Ну, с ленточки такой, которую я на голову повязываю. С висюльками.

— Висюльки — это меняет дело.

Коромыслов поднялся и, кряхтя, двинулся к двери.

— Спина что-то болит. Пойду, полежу.

Алистер кивнул. Он знал, что у Коромыслова ничего не болит, но не подал виду. Его самого слегка потрясывало.

Вновь обратив свой взгляд к сковородке, Алистер поджал губы. Томатная паста оказалась слишком густой и подгорала.

— Вот ведь зараза …

Прокофьев добавил в сковороду ещё чуть-чуть кипятка. Кулинар из него был неважный, но есть от этого хотелось не меньше.

Подцепив пару макарон вилкой, Алистер понял, что воды надо было лить всё-таки больше, да и не мешало бы добавить горсточку пряностей.

— Андриан? — Оборачиваясь в сторону двери, крикнул купец. — Ты как больше любишь — когда остро или не очень?

— Делай, как знаешь, — донеслось с той стороны стены.

Прокофьев только пожал плечами. Куркума у него закончилась ещё два дня назад, имбирь — тоже. Но зато кари было предостаточно.

От пряного запаха специи у Прокофьева защекотало в ноздрях. Он потёр нос и принялся дальше помешивать макароны.

Когда Алистер был в этом доме ещё на правах жильца, он почти не включал плиты. Обедал на работе, завтракал двумя стаканами кефира, в лучшем случае, а ужин… на ужин не хватало времени.

Прокофьев убавил огня. Макароны, отчего-то, с одной стороны уже подгорели, а с другой даже не доварились. Впрочем, когда у него выходило что-нибудь иначе? Разве что только, когда дело касалось цветов?

«А почему сам с отцом не пошёл?» — это у Алистера спросил Коромыслов, когда они выходили из его бывшей квартиры.

«Потому что цветы лучше пуль».

Цветы лучше пуль. Так, возможно, считал он сейчас, тогда же отец просто запретил ему.

«Жену на снастях оставишь? А мать?»

Хотя, по большей части, дело было совсем не в матери и не в жене. Едва ли из Прокофьева вышел хороший солдат. Но теперь, спустя почти целый век, он даже радовался этому.

Глава XII. Время пошло

Прозвенел будильник. Андриан Константинович открыл глаза и увидел, как по потолку скользнул блёклый голубоватый луч. Было ещё совсем рано. Забытая на столе чашка тускло поблёскивала эмалированным боком, за окном медленно таяла густая декабрьская темень. Тикали часы.

Лёжа, откинув голову на подушку, Андриан Константинович слышал, как за стеной играет телевизор. Соседи ругались, диктор важно рассуждал о проблеме безработицы в стране.

Так начиналось почти каждое его утро. Впрочем, Коромыслов и не ждал, что этот день будет отмечен каким-нибудь особым знамением.

Сегодня всё будет, как и всегда. Он встанет, включит свет, накинет халат, побреется и поставит чайник. И так же, как и всегда, будет очень хотеться спать.

Андриан Константинович не мыслил своего дня без недосыпа.

И вот, отхлебнув недоваренного кофе, он привычно провёл ладонью по горлу. Со вчерашнего дня Коромыслов повторял этот жест уже трижды. Нет, во рту больше не чувствовался привкус ржавчины, просто рука сама тянулась к шее.

— Андриан? — Скрутив резинкой недосушенные волосы, Прокофьев кинул на стул рюкзак. Рюкзак этот не застёгивался и казался неподъёмным.

— Что, собрался уже? Кажись, твой ридикюль раньше поменьше был. Ты у меня там, часом, ничего не скоммуниздил?

— Да не… Просто заговаривать неохота, да и времени нет.

— Смотри и учись.

Андриан Константинович поднялся со стула. Щёлкнув пальцами, он как в прошлый раз прошептал что-то по-латински и небрежно, точно прогоняя назойливого комара, взмахнул рукой. Рюкзак тотчас вздрогнул, подскочил, и как будто бы похудел в три размера. Теперь казалось, что он, наоборот, наполовину пуст.

— И всего делов…

Алистер охнул:

— Вот же мастер! Верно говорят, талант не пропьёшь! Кстати… — Алистер заулыбался. Порывшись в кармане, он вытащил маленький наполненный чем-то похожим на пепел пакетик и протянул его Коромыслову. — Держи.

— Это что?

— Это? Это звёздная пыль. Она утром всегда серая, к вечеру опять светиться начнёт.

— И на кой она мне?

— Так, мало ли. На счастье.

— Что ж, спасибо.

Коромыслов спрятал пыль в портфель. Вообще предводитель не жаловал подобные сувениры, но в этот раз улыбнулся вполне искренне.

Мандраж прошёл, и ему уже не казалось, что за ним непрестанно следят. Можно даже было не оставлять «подстраховочные» ботинки в коридоре.

В последний раз окинув свою, теперь бывшую, прихожую взглядом, Коромыслов запер дверь.

— Слушай, а меня не на такой машине расстреливать забирали? — Спросил Алистер, когда Коромыслов уже поворачивал ключи зажигания.

— Нет, это модель пятьдесят пятого года. А тебя на эмке[10], наверное. Хотя… для эмки тоже ещё слишком рано. Её ведь только в тридцать шестом выпустили. Не помню, в общем. Поехали.

И вот рассекая колёсами лужи стаявшего снега, чёрный бьюик взлетел вверх по старинной улице. Запестрели ряды красивых зданий — чьи-то отобранные особняки, устроенные теперь под офисы и школы. Мелькнули золотые купола храма Христа Спасителя.

Предводитель свернул в сторону Патриаршего моста и понёсся вдоль Москвы-Реки.

— Я свои вещи в багажнике оставлю. — Он достал пачку сигарет, но почему-то не закурил. — А ты рюкзак лучше с собой возьми, чтобы не бегать потом.

— Ага.

— И если я задержусь, не вздумай мне звонить.

— Понял.

Наконец показались стены театра имени Ив. Ив. Шувалова. Предводитель припарковался у винно-водочного, вылез из машины, и тут-то произошло первое знамение, о котором впоследствии он вспоминал несколько раз.

Четыре жирных ворона кружили над крышей театра. Коромыслов остановился и задрал голову кверху.

Наверное, в эту минуту Прокофьеву показалось, что лицо Андриан Константиновича вытянулось и помрачнело. Но длилась оказия лишь пару мгновений.

Бодро тряхнув шевелюрой, предводитель одиннадцатого подразделения улыбнулся:

— Пошли, а то ты в одних кедах.

* * *

В фойе театра было тихо. Не став сдавать пальто, — впрочем, его пока некому было сдавать, — Андриан Константинович двинулся к тщательно натёртой, ещё не успевшей высохнуть лестнице. По-хорошему, для персонала был отдельный вход, но Коромыслов, о чём нетрудно догадаться, пользовался лишь парадным. Это было своеобразным проявлением гордости. Бестолковой, ребяческой, но всё-таки иногда просыпающейся в предводителе.

— Так, мне сейчас отойти надо будет, а ты пока погуляй тут. Часов в пять я за тобой зайду, тогда… Да что ж это такое! — Отворив дверь, Андриан Константинович нос к носу столкнулся с чём-то маленьким и рыжим.

Это была Маша. Подняв заплаканные, испачканные в не до конца смытой туши глаза, она тихо всхлипнула, но тут её взгляд скользнул через плечо Коромыслова.

— Алечка! — Наверное, предводителя ещё никто так нагло не толкал. Не сумев протиснуться между ним и стеной, Маша лягнула Андриана Константиновича локтем и бросилась к Прокофьеву.

— Машка! А ты что тут делаешь? Ты что же, не улетела с остальными?

Приподняв Соболеву, как котёнка, Алистер крепко обнял её.

— А глаза, чего такие красные? Плакала?

— Да нет, — Соболева слабо улыбнулась и провела ладонью по щеке, — просто умывалась, и мыло чуть-чуть в глаза попало, вот и покраснели…

«Конечно, плакала, — косо глядя в сторону Маши и Прокофьева, подумал предводитель, — её же Понятовской доверили. Тут она не то что плакать, реветь каждый день должна».

— А не улетела я, потому что тебя хотела дождаться. Мне… — Маша трусовато посмотрела на Коромыслова и тут же покраснела. — Он сказал, что ты ещё тут.

«Он». Имя Коромыслова Соболева, естественно, так и не запомнила.

Прокофьев засмеялся:

— Ну, ему виднее, конечно. Только я не уверен, что вообще сегодня освобожусь. Как думаешь, Андриан, когда лететь можно будет?

Коромыслов хмыкнул:

— По мне, хоть сейчас, но ты же так просто от меня не отстанешь, правда? Так что, не загадывая, часов в девять — в десять, полагаю, всё уже закончится.

— Нет, — покачал головой Алистер, — из-за салюта лететь невозможно будет. Тогда уж лучше часа в три ночи. — И обернулся к Соболевой. — Как ты на это смотришь, а, Маш?

— Положительно смотрю! Я лететь в любую погоду готова. Только ты, пожалуйста, не забудь про меня потом…

— Да как же я про тебя забуду! Слушай, а у тебя хоть тёплые вещи есть, а то там мороз…

— Всё есть! — Маша заулыбалась и почему-то опять покраснела. — Мне Анна своё старое пальто отдала и колготки, ты представляешь! Она их на рынке купила, а они ей малы оказались. Хотя на ярлычке написано, что это эска. А ещё свитер с бантиками и юбку подарила.

— Ишь, как Понятовская расщедрилась! — Коромыслов шагнул вперёд и, слегка отстраняя Машу, взялся за дверную ручку. — А сейчас госпожа Анна, позволь поинтересоваться, где? Наверно опять кофия распивает? А впрочем, фиг с ней.

Миновав коридор и служащее подсобкой помещение, предводитель прошёл в захламлённую гримёрную. В гримёрной пахло пылью и нафталином.

— Прошу. Вот — графин с кофе, вот — пепельница, а вот — телевизор.

На низкий, стоящий возле тёмно-зеленого дивана, столик упала пачка сигарет.

— А это, чтобы вам не скучно было.

Соболева тотчас схватила пачку и вытащила оставленную внутри зажигалку.

Коромыслов ухмыльнулся и вышел за дверь. Теперь, наконец, можно было заняться делами. А дела, между тем, не терпели отлагательств.

Забрав пару бумаг из своего кабинета, предводитель поднялся к Зорину.

— Значит так, коньяк можете убрать сразу, — Коромыслов закинул ногу за ногу и щёлкнул пальцами, — это, во-первых. Чай — кофе тоже не предлагайте. А теперь слушайте меня ну оч-чень внимательно. У меня дома в десять, в худшем случае — пятнадцать ящиков с не просмотренными отчётами. Если Долгоруков про них узнает, то вам это ой как может стать боком… А потому, всю эту макулатуру следует уничтожить. И сделать это надо до того, как я возьму камень. Или возьмут меня.

— Понимаю. — Зорин одобряюще кивнул и поправил пенсне. — Сейчас пошлю кого-нибудь к вам, чтобы они забрали ящики.

— Замечательно. — Коромыслов протянул Константину Павловичу ключи от квартиры. — Теперь следующее. По любому, вас потом будут допрашивать. Ни в коем случае, — слышите? — ни в коем случае не говорите, что я что-то рассказывал вам о камне. Если вскроется, что вы мне помогали — арестуют весь отдел… Да не пугайтесь вы так! Скажете, мол, да, просил пробить по поиску Прокофьева и Полевского, ничего не объяснял. Всё. Они не смогут к вам прикопаться. Если же вдруг что и выплывет, ссылайтесь на меня. Заставил, приказал и так далее. Вы меня поняли, Константин Павлович?

Глядя на побелевшее, осунувшееся лицо Зорина, Коромыслов в который раз пожалел, что втянул Зорина в эту историю.

— Я, естественно, тоже в долгу не останусь. — Предводитель хотел достать сигареты, но вспомнил, что оставил их Алистеру с Соболевой. — К слову, про то, что Прокофьев жил у меня всё это время, тоже молчок. Скажете, что я подержал несколько дней на чердаке, и затем отпустил. А лучше вообще ничего не говорите. «Не знаю» и всё. Как Бестужев на допросе.

— Но Бестужева-то в ссылку сослали, — протерев лоб носовым платком, вздохнул Константин Павлович.

— Бестужев был канцлером Российской Империи. Так что не волнуйтесь — вам его участь не грозит. Кстати, чуть не забыл, — Коромыслов снова хотел полезть за сигаретами, и снова вспомнил, что их нет, — паспорт на имя Антуана Шуазеля готов?

— А как же. Ещё вчера принесли!

Удивительно было смотреть, как быстро переменился Зорин. Он в мгновение ока ожил, вскочил с места и даже порозовел.

— Вот, всё чин по чину.

Коромыслов взял протянутый паспорт и, не открывая его, спрятал в пиджак.

— Спасибо. А теперь ближе к делу. Когда у вас первое представление?

— Вы про балет? «Щелкунчик», начало в девятнадцать ноль-ноль.

— Отлично. В общем, смотрите сюда: охранника я беру на себя, ваше же задача — всё остальное. Понятовские здесь?

— Да, двое.

— А кот?

— И кот тут.

Коромыслов мысленно выдохнул. Хоть что-то.

— Значит так, где-то через часок зовёте всех троих ко мне. И пожалуйста, Константин Павлович, не забудьте: времени у нас предостаточно лишь до того, как мы вскроем архивы. Дальше — счёт пойдёт на минуты.

— Хорошо. Э… Андриан Константинович, — Зорин вдруг понизил голос и воровато огляделся, — а может, это… вам тоже паспорт выписать?

Последнее предложение рассмешило предводителя. Такой преданности Коромыслов не ожидал даже от Зорина.

Грустно улыбнувшись, предводитель покачал головой:

— Спасибо, обойдусь старым. А вот от сигарет я бы не отказался.

Что ж, вполне ожидаемо. Коромыслов держался, сколько мог, но в итоге сдался. В висках опять застучало. Заболела голова. По-хорошему ему нужно было выпить: предводитель уже во второй раз поймал себя на том, что глядит на сервант.

— Что ещё хотел сказать, — Андриан Константинович лениво потёр кулаком глаза, — да. Билеты. В Петербург закажете где-то часа в три. Через час закажете билет до Парижа. Только с другого телефона, разумеется.

Пепел с сигареты упал на пол. Коромыслов достал из кошелька несколько купюр и положил их на стол.

— Это на билеты. А вот это, — ещё две бумажки легли на зелёную столешницу, — на хлорофилл. Пускай Гудини в аптеку сбегает. И не смотрите на меня так, Константин Павлович. Если колдовать нельзя, то приходится действовать земными методами.

— Так почему же нельзя? Печать ведь только на дверь наложена.

— Печать наложена на всё комнату с подсобкой вместе. А из неё я охранника никак не выманю.

— А может, все-таки как-нибудь по-другому можно? Без уголовщины?

— А вы правы, — Андриан Константинович достал ещё несколько купюр и протянул Зорину, — пусть Понятовский купит снотворное. А теперь можете открывать коньяк.

* * *

Замок не поддавался. Печать оказалась сильнее, чем предполагал Андриан Константинович, и в итоге открыть дверь не удалось даже на несколько сантиметров.

Что-то было с самим механизмом. Коромыслов чувствовал это.

Подозрения предводителя разделил и битый час крючившийся над замочной скважиной Понятовский:

— Не выходит. — Станислав громко выдохнул и отряхнул испачканные в пыли штанины. — Тут какое-то очень сильное неизвестное мне колдовство. Печать я вроде снял, а всё равно не никак.

Собрав валяющиеся на полу отмычки, Станислав достал небольшой фонарик и протянул Коромыслову.

— Вот, посмотрите сами.

— А я что понимаю в этом что ли? — Предводитель в который раз дёрнул за проклятую ручку и поджал губы. Бесполезно.

Андриан Константинович ещё полчаса назад начал догадываться, в чём дело. Долгоруков намеренно наложил такое заклинание, которое мог сломать, только сам Коромыслов. Так, в случае ареста, предводителю будет легче предъявить обвинения.

Судорожно вздохнув, Андриан Константинович оттолкнул Станислава:

— Отойди, Копперфильд, это тебе не по сцене летать.

И вот началась настоящая магия. Две смуглые ладони сомкнулись над резной ручкой. Ничего не искрилось, не сияло и не трещало. В этот раз Андриан Константинович решил обойтись без театральных эффектов. Лишь слабо подрагивали уголки плотно сжатых губ.

Наконец послышался негромкий щелчок. Так же тихо скрипнули петли. Дверь поддалась и наполовину открылась.

— Ну что ж, — усмехнулся Коромыслов, — время пошло.

Найти нужную папку оказалось легко. Пожалуй, слишком легко — в архиве было только два Полевских, и обе папки стояли в первом ряду литеры «П».

Стирая пыль с картонной, подклеенной на корешке кожей папки, Коромыслов услышал, как Анна шепнула брату:

— Так быстро нашёл. Значит, дальше какая-нибудь хрень случится.

Андриан Константинович сделал вид, что занят документами.

Заперев дверь, он положил ключи рядом со спящим охранником и поднялся к себе. Жёлтый свет, наполнивший узкую прямоугольную комнату, даже почти не раздражал предводителя. Его разбавляло блёклое дневное сияние, вливающееся из-за незанавешенных окон. От чего-то в кабинете Андриана Константиновича было темно даже в ранние часы.

Застывшие на стенах тени казались грязными и неуклюжими. Монотонное тиканье часов било по вискам.

Достав одолженные у Зорина сигареты, предводитель одиннадцатого подразделения открыл первую страницу. Всего их было около тридцати.

Больше всего Коромыслов опасался, что информации окажется не больше, чем в интернете или она вообще будет отсутствовать. Такое нередко случалось. Взять того же Прокофьева!

Впрочем, далеко не все мысли Андриана Константиновича были заняты одними бумагами. К ним примешалось ещё кое-что.

Долгоруков. Печать, которую он наложил, была крепкой, но едва ли Елизар полагал, что Коромыслов не справится с ней. Неужели не мог поставить что-нибудь посильнее?

— А значит, подловить хотел, — предводитель одиннадцатого подразделения сказал это вслух и переплеснул страницу.

В этом как будто было что-то неестественное. Мелочное. А ведь Долгоруков в разрез Коромыслову, предпочитал действовать иными путями. Или же придумывал что-нибудь похитрее. Собственно говоря, если бы не Елизар, едва ли Андриан Константинович сейчас занимал своё кресло. Долгоруков всегда прикрывал его. Всегда. Даже, когда дело касалось камня, и даже, когда предводитель одиннадцатого подразделения окончательно перегибал палку.

А сколько, собственно, раз такое случалось?

Если долго бить по стене молотком — она даст трещину.

Не сказать, что Коромыслов полагал, что Елизар будет терпеть его вечно, но что-то внутри предводителя дрогнуло. Совсем незаметно, на долю секунды. Он сам подивился этому, но отбросить назойливые мысли не получалось.

Андриан Константинович негромко чихнул. От запаха начавшей гнить бумаги у него щекотало в носу и зудели руки.

Коромыслов снова зашуршал страницами, а затем взглянул на часы — прошло только десять минут. И тут до Андриана Константиновича дошло, что времени у него предостаточно, а настоящий отсчёт начнётся только тогда, когда будет найден камень. Долгоруков даст ему фору, иначе верховникам просто нечего будет потом предъявить. А камень, между тем, послужит неопровержимым доказательством.

И снова выходило, что Елизар в некотором роде попытался спасти Андриана Константиновича. Положи папку на место, и тебе ничего не будет. Но Коромыслов твёрдо решил шагать прямо в капкан.

— Андриан Константинович? — Зорин сначала открыл дверь, а уж потом догадался постучать. — Тут случилось кое-что.

— Ну что ещё опять? — Коромыслов громко захлопнул папку и чихнул. От взлетевшей со страниц пыли вновь защекотало в носу.

Константин Павлович, тем временем, осторожно протиснулся в кабинет. Положив перед главой одиннадцатого подразделения пару листков, он кивнул:

— Группа воздушных купцов. Прибыла без предварительного заявления. Человек двадцать. Я их спросил, почему заранее не предупредили, а они божатся, что неделю назад нам заявление присылали. Хотя я ничего подобного не получал. Их, это… — Зорин почесал затылок, — проверить бы всех хорошо и разрешения на торговлю продлить.

— Так продлевайте, — Коромыслов уставился на Константина Павловича и сложил руки на груди, — это ваша работа. Или вам требуется, чтобы я всё бросил и бежал заполнять какие-то бумажки?

— Да нет, Бог с вами… Я просто к тому, а не будут ли купцы как-нибудь вам мешать в вашем, так сказать, деле?

— А как они могут помешать? Да и если бы и могли, что тут теперь поделаешь? Прогнать вы их не имеете права. Я тоже. Просто смотрите, чтобы они не сильно шумели и не выходили из театра.

— Да как же за ними уследишь?!

— Так и следите. Или, по крайней мере, позаботьтесь, чтобы на улице они передвигались по земле, а не по воздуху.

— А если…

— Пригрозите лишением лицензии. Вы имеете на это полное право.

Коромыслов вымученно вздохнул. Оставшись один в кабинете, он вновь взялся за работу.

На сей раз возникла небольшая загвоздка. В отличие от самой папки, найти нужную запись оказалось не так легко. По меньшей мере, на пятнадцати страницах из тридцати говорилось о семье и личной жизни Полевского. Выдвигалось несколько гипотез причины убийства учёного. Но при этом почти ничего не упоминалось о работе. Последнее постепенно начинало выводить Коромыслова из себя. Неужели так трудно составить нормальное досье?

Да, это было трудно. Главную сложность составляла само фиксирование исчезновений. Ей занимались так называемые «коронеры». О них никто ничего толком не знал, но поговаривали, что это чем-то провинившиеся и не угодившие верховникам духи, не ушедшие на тот свет.

Как именно коронеры фиксировали исчезновения — тоже было загадкой. Но, тем не менее, каждый год появлялось всё больше и больше свидетельств об исчезновениях, с приложенными в отдельных файлах отчётами. Например:

«Прокофьев Геннадий Андреевич. 1885 года рождения.

Считается пропавшим с 1930 года.

Причина исчезновение: расстрелян по 58 статье 2 октября 1930 года.

Вероятно, очнулся».

А дальше дело передавали следующему подразделению. Если коронеры занимались расследованиями, то «московский поиск аномальных существ и прочих» занимался составлением полного досье. По идее, его должны были составить в тот же год и отослать в так называемый «по особо опасным», — попросту убойный отдел, — который, помимо своих основных обязанностей, занимался поисками этих самых очнувшихся.

А уж те, в свою очередь, отыскав «очнувшегося», переправляли его документы в одиннадцатое подразделение для регистрации в картотеке.

Так было в идеале. Но естественно, всё выполнялось из рук вон плохо. Коронеры порой обходились тем, что отмечали только сам факт пропажи. Убойное подразделение, из-за загруженности, откладывала присланные отчёты на несколько лет, а нередко вообще забывало о них. Следовательно, большая часть пропавших просто не доходило одиннадцатого подразделения.

Таким образом в архиве театра имени Ив. Ив. Шувалова, вместо полного досье на Прокофьева, хранилось три жалких листка на него.

По меньшей части виной сложившейся ситуации была нехватка персонала, по большей — леность, нерасторопность и недалёкость этого самого персонала.

Размышляя обо всём этом, Коромыслов начинал понимать верховников. Ему ли не знать, что такое пустоголовые сотрудники.

— Андриан Константинович!!! — Крик Понятовской послышался ещё из коридора. Распахнув дверь, Анна влетела в кабинет и перепугано затараторила:

— Там… на Кузнецком… опять. Ужас!

— Да что же это, чёрт побери, такое! — Коромыслов с силой хлопнул ладонью по столу. Чувствуя, как в висках начинает стучать, он поднялся с места и сделал шаг к Анне. — Чего вы орёте? Что там опять у вас случилось?

Понятовская отвела с лица упавшую прядь.

— Гусеев. Снова паясничает. На части себя разбирает, гримасы строит. Весь Кузнецкий перепугал.

— Так вышлите кого-нибудь на Кузнецкий!

— Не выходит, вас требует.

— А я ему на кой сдался?! Рому к нему отправьте.

— Отправляли уже — бесполезно. Надо ехать, Андриан Константинович. — Коромыслову показалось, что в голосе Понятовской зазвучали сочувственные нотки. — Только вы его урезонить можете. Он уже трёх прохожих напугал. Того и гляди, эти ваши приедут.

Под «этими вашими», Анна подразумевала верховников.

Коромыслов выругался. Он два раза прошёлся туда и обратно, хлопнул себя по лбу, и снова обернулся к Понятовской:

— Слушай, а обязательно именно я нужен? Может Павел или…

Но Анна покачала головой. Коромыслов сделал глубокий вдох.

Насчёт верховников, Понятовская была права. Надо было ехать. Но почему, Господи, этому придурку вздумалось жонглировать головой именно сегодня?!

— Сколько сейчас времени? — Тихо спросил Андриан Константинович, и тут же сам посмотрел на часы. — Двенадцать. Хорошо. Поедем на моей машине, но за руль сядешь сама. А пока иди, позови всех остальных.

Взяв с собой досье на Полевского, Коромыслов вышел за дверь.

Глава XIII. Камень

— Аль, ну не дёргайся!

Вздохнув, Прокофьев попытался поудобнее устроиться на диване. К одной из закатанных штанин купца была приколота средних размеров булавка, а от неё, в свою очередь, цветными лучами расходилось семь, то и дело натягивающихся нитей. Маша ловко переплетала их между собой.

— А можно я за пивом быстро сбегаю?

— Нет, нельзя!

Что ж, он хотя бы попытался. Алистер вымученно прикрыл глаза.

В комнате, где их оставил ждать Коромыслов, не было ни окон, ни часов, но Прокофьев точно знал, что уже темно. За время отсутствия предводителя, они с Машей успели три раза спуститься в буфет и доплести одну фенечку. Алистер даже задремал на полтора часа.

Сейчас он тоже пытался уснуть, но сон отчего-то не приходил. В голову Алистера одна за другой лезли навязчивые мысли. Прокофьев очень боялся, что Коромыслов всё-таки решит пойти за камнем без него. Сам не зная отчего, Алистер был абсолютно уверен, что, если Андриан Константинович решится идти один, его обязательно схватят.

— Ма-аш, — Алистер лениво наклонил голову и потёр правый глаз, — а у тебя случаем мобильник не с собой? Время бы посмотреть.

— Он в комнате, где я пока живу. Но я за ним не пойду пока не доплету всё. А у тебя, что, своего нет?

— Разрядился, — махнул рукой Алистер. — Слушай, а давай эту фенечку, когда ты её доделаешь, Коромыслову подарим?

— А ему разве понравится? — Подняла глаза Соболева.

— Понравится, куда он денется. А то у нас с тобой чуть ли не по локоть, а у него ни одной нет.

— Хорошо, только я ему сама подарю.

— Ну, это само собой.

— А что он так долго не приходит? — Подвинувшись чуть ближе, Маша расправила спутавшиеся нити и снова принялась переплетать их. — Мы тут с тобой уже целый день сидим, а его всё нет и нет.

— Не знаю. — Алистер лениво потянулся. — Он говорил, что там какую-то бумажку должен найти. Вот, наверное, всё ищет. Просто, понимаешь, то самое дело, про которое я смогу тебе рассказать только, когда оно будет сделано, без этой бумажки никак не выйдет.

— Да? Интересно как. Но ты же мне потом обязательно всё расскажешь?

Прокофьев хрипло рассмеялся:

— Расскажу. А если и не расскажу, то ты по любому сама всё из меня всё вытянешь. Я тебя знаю. Вот, как вернусь…

Алистер осёкся. А ведь он даже не думал о том, что может вообще не вернуться. Хотя, конечно, это вряд ли. Коромыслов, хоть и сволочь, но других за собой не потащит. В нём Прокофьев был уверен. Но всё же…

— Маш, если я вдруг задержусь слишком сильно, ты меня не жди, хорошо? Я тебя потом сам найду.

— А почему ты задержаться должен? — Соболева оставила феничку и подняла на Алистера до сих пор перепачканные в туши глаза. — С тобой, что, что-то случиться может?

— Да нет, это я так. На всякий случай.

— Не надо никаких «на всякий случай». Возвращайся, как сказал.

Маша снова помрачнела. Насупившись и совсем по-детски поджав губы, она передёрнула плечами и взялась за брошенную фенечку. Цветные нитки очень быстро замелькали у Соболевой в руках. Всё-таки не стоило ей ни о чём говорить. Маша с самого утра была не в духе.

— Ты, кстати, мне так и не сказала, чего в коридоре вся расплаканная была? Зорин опять что-нибудь ляпнул?

— Да нет. — Маша махнула ладонью. — Анна. Она утром очень злая была из-за того, что там у них какой-то дух проказничает. Боялась, что твой Коромыслов из-за него орать на всех начнёт.

— Так вот почему его так долго нет! — Прокофьев заулыбался и хлопнул себя по лбу. — А я то думаю, где он!

— Ну, так мне Анна сказала, — пожала плечами Соболева. — А потом накричала на меня, что я у неё под ногами верчусь. Но ты не думай, так она очень хорошая. И умная очень, столько знает! Мне в жизни столько дат не запомнить. А ещё у неё есть брат, Станислав. Он тоже очень умный, но Анна всё равно умнее. Хотя, Станислав никогда на меня ни кричал. Даже комплименты делал. Я сначала испугалась, что он ко мне приставать начнёт, но он не приставал. Он вообще всем всегда комплименты делает. Это от того, что Станислав очень воспитанный. А Анна, ты представляешь, знает наизусть имена всех королей Франции. Это так здорово. Ей нравятся эклеры, Серж Лютенс, Моцарт и Мария-Антуанетта. Анна очень красиво красит глаза, я тоже пыталась так научиться, но у меня пока не выходит. Только когда просто подводкой. Анна всегда ещё наносит фиолетовые или чёрные тени. Чёрный и фиолетовый — её любимые цвета. Ну, ещё красный и светло-голубой. Светло-голубой — это любимый цвет Марии-Антуанетты. У Анны есть бусы такого цвета. Анна вообще очень украшения любит. А ты знаешь, как много она читает! У неё любимая книга «Наоборот». Она говорит, что главный герой отражает её суть. Но когда я сказала, что я не читала эту книгу, Анна очень долго смеялась надо мной. Но я не обиделась. Просто у Анны характер такой…

— Ага, — Алистер вдруг понял, что если бы здесь было окно, то он давно бы выкинулся в него. Надо было как-то переводить тему, и, ещё раз потерев переносицу, Прокофьев спросил:

— Ну как там твоя фенечка? Доплела?

— Почти, там чуть-чуть осталось.

Сработало. В отличие от Маши, Прокофьев плести браслеты так и не научился. А вот Соболева относилась к этому делу весьма серьёзно. Она даже как-то пробовала учить Алистера. Алистер тщетно пытался, но видит Бог — работа, требующая систематичных действий не для него.

Отцепив от джинсов воздушного купца булавку, Соболёва плюхнулась на диван. До этого Маша сидела на полу.

— Ну, слава Богу. Пади, простудилась уже.

— Да что ты всё за меня волнуешься? Ведь пять раз сказала: мне не холодно.

— Ну конечно. Вон, нос какой холодный! Давай чаю поставлю?

Алистер поднялся и набрал в чайник воды. Помимо всего прочего, в комнате была маленькая раковина и две розетки. Маша лишь рассерженно закатила глаза.

— Ничего-ничего! Отогреешься — подобреешь! Не хватало только простуду схватить, вон…

— Ну как, не заснули тут без меня? — В незаметно распахнувшейся двери вырос силуэт предводителя. Всё-таки у Коромыслова был талант появляться внезапно.

На удивление Андриан Константинович совсем не казался рассерженным, и даже был весел.

Кивнув застывшему с чайником Алистеру, он улыбнулся:

— Ну и мастаки вы курить! Пачка почти пустая.

Прокофьев тоже улыбнулся и подошёл к предводителю:

— А я даже и не надеялся, что ты придёшь за мной. Думал, сбежишь по тихому…

— Куда же я от тебя теперь денусь? Ну что, пошли?

— Подождите!

Маша вскочила так резко, что чуть не перевернула стоящую рядом тумбочку. Отстранив Алистера, она цепко схватила руку Коромыслова и повязала на смуглое запястье цветную ленточку.

Видя, как округляются глаза Коромыслова, Прокофьев не смог сдержать смех.

— Это ещё что? — Предводитель высвободил руку и осторожно, точно до чего-то ядовитого, дотронулся до фенечки.

— А это вам подарок. — Маша улыбнулась и покраснела. — От нас с Алистером.

— А он что, ещё и плести умеет?

— Нет, он подставкой был. Держателем.

— Узнаю его. Ну, спасибо вам. Буду беречь.

Последнее было сказано с сарказмом, однако, Маша не заметила этого. Привстав на цыпочки, она разом обхватила и Прокофьева, и Коромыслова.

— Возвращайтесь быстрей, пожалуйста. И вообще возвращайтесь.

Прокофьев обнял Соболеву в ответ. Коромыслов так и остался стоять столбом.

Уже спускаясь по лестнице, он сказал:

— Странная девочка. Давно её знаешь?

— Да, два года где-то. И она не то что странная, весёлая просто очень.

— Ясно. — Андриан Константинович немного покрутил фенечку и засунул руку в карман. — А можно мне у тебя спросить кое-что? Так, ради интереса. Эта Маша, ты с ней…

— Нет, я с ней не сплю.

— Странно, а ведь говорил, что со всеми спишь.

— Я не отрицаю. Но с ней я не сплю. Она, как дочь, понимаешь? И вообще, на минуточку, Маше девятнадцать лет только.

Толкнув ногой дверь, Прокофьев накинул то самое огромное в плечах, выделенное Коромысловым пальто. Предводитель повязал шарф.

— А вот этого я от тебя, признаюсь, не ожидал. Думал, ты из тех, кто влюбляются вечно. А ты высокоморальный такой оказывается.

— Ну не детей же влюбляться. Тем более постоянство не для меня… Смысл, что-то начинать, когда всё это, может быть, продлится не дольше ночи… или часа? Хотя, во всех с кем я спал, я был в некоторой степени влюблён. Не люблю трахаться без влюблённости. Но чтобы любить… Влюблённость не есть любовь. Любовь — это уже серьёзно. Однако тебе этого не понять, Андриан.

— Куда уж мне, — проворчал Коромыслов. — Ну ладно, давай в темпе вальса, а то я и так с этим ёбаным Гусеевым задержался дольше, чем думал.

— Кстати, ты нашёл это… ну, то, что искал?

Коромыслов остановился и сухо усмехнулся. Уголок его губ как-то болезненно дёрнулся.

— Нашёл. — Снова досадливо дёрнулись губы. Прокофьев понял, что что-то всё-таки не так. Однако, верно, всё было не настолько плохо, иначе бы предводитель не улыбался. И то хорошо.

Миновав холл, они с Андрианом Константиновичем вышли на улицу. Холодный ветер неприятно дунул в лицо. Прокофьев поёжился и запахнул пальто.

— Садись в машину, — бросил Коромыслов, снимая блокировку. — Да не назад! Поговорить для начала надо.

— О чём? — Прокофьев плюхнулся на сидение и потянул себя за шарф. — Ой, а включи печку.

— А ты можешь говорить что-нибудь без «ой», «блин» и так далее? Впрочем, фиг с тобой… Так я вот о чём. Алистер, — Коромыслов подавил вздох и повернулся к Прокофьеву, — я понимаю, что, если я сейчас попрошу тебя уйти, ты, конечно, откажешься да ещё разорёшься, но прежде чем пойти со мной, выслушай, пожалуйста, вот что: верховники уже всё знают. И знают, видимо давно. Решили, раз уж я всё равно на камень вышел, так пусть я его и принесу им прямо в белы рученьки. С пылу жару, так сказать. Поэтому есть только два варианта развития событий: либо они следят за нами сейчас, и берут непосредственно после того, как я нахожу камень, либо устраивают мне засаду на вокзале и в аэропорту. В первом случае — считай, всё пропало. Но я думаю, им легче будет подкараулить меня где-нибудь, где побольше народа. А поэтому сразу после того, как я найду камень, мы возвращаемся в театр.

— А почему в театр? Там тоже людно.

— Ты не понимаешь. Театр — это моя территория. Меня там хоть и ненавидят, но если что горой встанут. Это я точно знаю. Поэтому, да, едем сразу в театр. Ты, к слову, тоже меня не ждёшь, улетаешь со своей Машей. А я посижу часов до двенадцати и тоже полечу. Там как раз ваши купцы подоспели. Авось затеряюсь.

Прокофьев молча кивнул. Спорить было бесполезно да и не очень-то хотелось. В конце концов, Коромыслов прав — так ему будет лучше. Правда, Алистер хотел попробовать предложить Андриану Константиновичу лететь вместе с ним, но в итоге не стал. Откажет ведь.

— Слушай, а давай покурим? — Коромыслов достал новую пачку сигарет — видимо купил её, когда ездил на Кузнецкий, — и протянул Алистеру. — У тебя зажигалка с собой?

— Спички.

— Ну, давай свои спички.

Они закурили. Коромыслов молча глядел куда-то вдаль, теряющейся в пелене снега улицы. Чеканный профиль Андриана Константиновича напоминал профиль цезаря. Или ворона. Андриан Константинович вообще был очень похож на эту птицу. Сутулые плечи, длинный нос, а вот взгляд… Нет, взгляд у Коромыслова был совсем ни как у вороны или питона. Глаза Андриана Константиновича были, как у самого обыкновенного человека. Измученного и очень усталого. И конечно совсем не злого.

Алистер заметил это с самого начала.

Чего, Бога ради, Коромыслов сделал такого ужасного, чтобы его называли злым? Никакой он не злой. Строгий, быть может, вспыльчивый, но не злой. Очень даже добрый на самом деле. Вот сидит сейчас, курит, в окно смотрит. Поделился сигаретами. А ему ведь, наверно, тоже страшно. Вон, как руки дрожат.

— Алистер?

Прокофьев встрепенулся и повернул голову.

— Мы сейчас машину у моста оставим, с той стороны, а дальше уже своим ходом. Так надо.

— Хорошо. А куда мы, собственно, направляемся?

— Сейчас узнаешь.

* * *

Коромыслов выбросил сигарету. Похоже всё-таки если день не заладился с самого начала, это ещё ничего не значит. Времени пока предостаточно, дверь открыли без лишних проблем, да и камень, считай найден. Чего ещё желать?

Гусеев, единственное, нервы потрепал, но нет худа без добра. Подумав, Андриан Константинович решил, что идти за камнем лучше всего, как раз именно вечером.

Это будет даже в чём-то забавно: свистнуть камень перед самым новым годом. А самое забавное заключается в том, что Долгоруков после не сможет подать на предводителя в срочный розыск. Доказать, что Коромыслов нашёл камень, будет просто-напросто невозможно. Главное, чтобы не перехватили по дороге.

Срулив в сторону Каменного Моста, Коромыслов прибавил газу. Чтобы доехать до нужного места, пришлось сделать довольно большой крюк, но оно того стоило — ни к чему было лишний раз рисковать. А рисковал Андриан Константинович жизнью.

Предводитель одиннадцатого подразделения невольно дотронулся до болтающегося на шее кулона.

А вон и Каменный мост. Возвышается впереди чёрной громадой, только вода в Москве-Реке, тоже чёрная, ловит блики фонарей. Прям, на открытку можно.

Припарковав машину у лестницы, Коромыслов кивнул Прокофьеву:

— Выходи, дальше пешком пойдём.

— Та куда всё-таки идти?

— К Спасской. Твой Полевский, Алечка, был неоригинален. Видимо не нашёл книжку Брюса, и решил, чтобы следующее поколение не разочаровывать, спрятать в стене камень.

— А они там сокровища Брюса искали? — Протирая концом шарфа очки, Алистер вылез из машины и тут же спотыкнулся.

Коромыслов вымученно вздохнул:

— А тебя сейчас это больше всего интересует? Чёрт, народу столько…

— Ну, а ты что хотел? Новый год через пару часов.

Точно в подтверждение словам Прокофьева, небо раскрасили два залпа фейерверков. Проходящие мимо люди завертели головами, кто-то закричал: «с новым годом». Тут же вдалеке послышались ещё два таких же возгласа.

— Ну вот, начался перелай. — Коромыслов презрительно сплюнул и спрятал руки в карманы. — До нового года ещё пять часов.

— А сколько часов у нас?

— У нас? Пока не найдём камень — много.

Андриан Константинович прибавил шагу. Спешить, собственно, было некуда, но уж очень хотелось побыстрее со всем разделаться. В конце концов, если прыгать в бездну, то сразу.

Андриан Константинович посмотрел на возвышающуюся по правую руку Спасскую. Через минут пятнадцать они будут там, а ещё через тридцать всё решится.

И вот уже кончился мост. Ступени, мокрый снег, чвакающий под ногами, шоссе… Всё тот же извечно жёлтый растворяющейся в тёмно-синей дымки свет фонарей.

Судорожно вдохнув, Коромыслов провёл рукой по волосам. Они с Прокофьевым уже миновали Боровицкую, и шли вдоль стены Кремля.

Предводитель одиннадцатого управления вновь ускорил шаг. От рассыпанной по дороге соли, мысы его дорогих лаковых ботинок покрылись белым налётом. Что ж, он хотя бы не промочил ноги, а вот кеды Прокофьева были уже насквозь сырыми.

— Ты бы хоть лужи перешагивал, что ли, дуралей.

Алистер улыбнулся и махнул рукой.

— Ну да, мозгов не ма — считай калека. А знаешь, я тут догадался, кого ты мне напоминаешь. Тиля Уленшпигеля. Такой же бестолковый и скачешь постоянно.

— А ты мне напоминаешь шекспировского Ричарда III. Здесь нынче солнце злую зиму…

— «Солнце Йорков» правильно.

— Да какая разница. Пошли, вон куранты уже.

— Ладно. Давай.

Их тела сделались невидимыми сразу. Они просто шагнули в косую тень кремлёвской стены и, казалось, утонули в ней. Этого, конечно же, никто не заметил. Как и не заметили две цепи следов, сами по себе проступающие на снегу.

Небо стало чуть ближе, а земля чуть дальше. Но Коромыслов знал, что пока она не отпустит его.

Даже не якорь, тоненькая не успевшая оборваться нить привязывала предводителя к земле. Она не была прочной, но она была и держала его.

— Видишь те окна под курантами? — кивнул Андриан Константинович, подлетая к Алистеру. — Полезем через них.

— Узкие какие. А может, как-нибудь через стену попробуем?

— Через стену не выйдет. Там камень древний, долго заклинания читать придётся. Да и сказать по правде, не горазд я на подобные фокусы.

Ладони предводителя прижались к ледяному, чуть подрагивающему стеклу. Коромыслов прикрыл глаза.

Сейчас ему надо было успокоиться. Попытаться забыть, что за стеной камень, а вокруг шум, крики и залпы фейерверка.

Предводитель одиннадцатого подразделения сделал глубокий вдох. Прежде, чем башня пустит его в себя, он должен пустить её в себя. Руки сильнее вжались в стекло.

Коромыслов знал, что у этого будут последствия. Знал, что снова откроется шрам, что будет плохо, но ему было всё равно. Он сбежит, улетит. И фиг верховники его тогда найдут. Просто надо немножечко потерпеть. Больно? Да. Но что эта боль по сравнению с тем, что он будет жить? По-настоящему, вольно, свободно. Это ведь только кажется, что жилы сейчас лопнут и вылезут вены. Он вытерпит. Пропустит через себя весь груз столетий, всю кровь, всю грязь которую только видела Спасская башня. Стиснет зубы и вытерпит.

А между тем Коромыслова раздирало изнутри. Он уже не слышал ни шума, ни что-то бормочущего за спиной Алистера. До сих пор прижатые к стеклу ладони мелко дрожали. А затем всё разом закончилось.

Предводитель медленно выдохнул и провёл рукой по лбу. Стена впустила его, и теперь нужно было лишь отключить все датчики и камеры. С этим Андриан Константинович справился бы быстро, если бы не так устал. На секунду в голове предводителя даже мелькнула идиотская мысль, чтобы всё бросить. Но помутнение длилось недолго.

Коромыслов снова закрыл глаза и снова прижал ладони к бойнице.

Вот отключились первые три камеры, вот вторые… Стекло отделилось от рамы и само собой опустилось на пол. Всё.

— Видал, как умею? И это ещё цветочки. Ну что? Милости просим.

Коромыслов первый пролез в окно. Темень, окутавшая его в первое мгновение, была почти ощутимой — видимой и колышущейся. Живой.

Сначала она на несколько секунд ослепила Андриана Константиновича, но затем, испугавшись света с улицы или найдя Коромыслова не столь занимательным, отступила вглубь. Золотистый огонёк, засиявший в ту же минуту над ладонью предводителя, разбавил мрак и осветил половину кирпичной клади.

— А ты, я надеюсь, хоть знаешь, на каком ярусе камень? — Алистер одёрнул полы пальто и почесал нос. — А то мы так за год с тобой не справимся.

— Теперь знаю. Он ярусом выше. Вон лестница.

— Ой, а тут куранты громче тикают, чем снаружи. Аж уши закладывает.

— Ну, а ты как думал?

Они даже не тикали, а щёлкали и стучали. С улицы этот звук казался куда тише, слышно было только как двигаются стрелки и ударяет скрытый за стеной механизм.

Коромыслов не обращал никакого внимания на шум. Он молча шёл наверх, ибо уже точно знал, где спрятан камень. Он чувствовал его.

Точно так же, как чувствовал каждую трещинку и каждую выбоину, каждый неровно положенный камень. Это не могло не сводить с ума.

Янтарный свет скользил по сколотым ступеням и груди Коромыслова. Новый ярус почти ничем не отличался от предыдущего, не было только бойниц и шум стал громче.

— А как ты стену вскроешь? Так же как окно?

— Видимо.

На самом деле он об этом ещё не думал. Изначально Коромыслов действительно собирался применить колдовство, но теперь сомневался, что у него вообще что-нибудь получится. Башня вымотала его. Слишком много она повидала за все минувшие столетия. И то, что в определённых кругах назвали энергетикой, оказалось непомерно сильным.

— Подожди, пальто сниму.

Холод резко шибанул по спине, и от этого стало как будто легче. Коромыслов передёрнул плечами. Его до сих пор трясло.

— Хочешь, увидеть настоящее колдовство?

— А всё, что было до этого, намекаешь, ненастоящие? — Прокофьев усмехнулся и подошёл чуть ближе. На одной руке Алистера висело отданное Коромысловым пальто, вторая упиралась в стену.

— Это другое. Вот смотри, как сейчас кирпич сам из стены выйдет.

На этот раз предводитель одиннадцатого подразделения не стал прижимать ладонь. Он просто поставил её напротив нужного кирпича, так, что она едва соприкасалась с ним. Другой рукой Коромыслов сжал подвеску.

— Чес-слово, лучше бы инструменты взял.

Как и с дверью, ничего не засветилось и не замигало. Несколько минут не было даже шума — кирпич прочно стоял на месте. А затем послышался тихий скрип. Даже не скрип — лёгкое, едва различимое шуршание.

Длилось оно минут десять — не меньше. И за всё это время не один из кирпичей так и не шелохнулся.

На висках Коромыслова выступила липкая испарина. Вздувшиеся вены стали явственнее.

Наконец между двумя примыкающими друг к другу кирпичами появилась щель. Раздался негромкий треск. Кирпич выдвинулся примерно на ровно треть, но дальше не пошёл.

— Свершилось.

Больше всего Коромыслову в эту минуту хотелось опуститься на пол и закрыть глаза. Просто сесть. В конце концов, он отлит не из металла. Но нет — уже в следующую минуту рука сама выхватила кирпич. Сделать это оказалось на удивление легко. Кирпич поддался сразу и просто выпал.

Андриан Константинович и Прокофьев переглянулись.

Из образовавшейся прогалины тоже глядела тьма, но не такая, как вокруг. В ней было что-то ней зловещее.

От пыли, взлетевшей в воздух, стало трудно дышать. Коромыслов подождал пару секунд, пока она рассеется, и только тогда осторожно просунул руку за камнем.

Глава XIV. Клетка

Камень оказался меньше, чем ожидал Коромыслов. Сначала Андриан Константинович подумал, что это лишь отколовшийся кусочек кирпича. Но присмотревшись повнимательнее, стерев подрагивающими пальцами полувековой слой пыли, Коромыслов вздохнул свободно. Ледяная рука, вцепившаяся в первое мгновение в солнечное сплетение, ослабила хватку.

Андриан Константинович прижал камень к себе и даже засмеялся.

— Только куда его теперь спрятать? Не в так же тащить? — спросил он, когда они с Алистером уже шли по Александровскому саду.

Распахнув накинутое на плечи пальто, Коромыслов сунул руку в карман.

— Вот и твоя звёздная пыль пригодилась.

— Ты что его прямо туда засунешь? — глядя через плечо Коромыслова, вытаращил глаза Алистер.

— А что такого?

— Хоть пыль высыпи.

— Напротив, она мне очень кстати. Хрен кто догадается, что там ещё что-то лежит.

Коромыслов ещё раз взглянул на камень. Он даже не был прозрачным. Матовая, тёмно-красная плёнка напоминала кожуру. В каком-то смысле, это и была кожура. Такая же проступила на камне, когда полвека назад его случайно залили водой.

Сам по себе «универсальный медикамент» был неправильной формы, и в темноте действительно напоминал булыжник. Но от него шло тепло. Предводитель ощущал его даже когда засунул камень в карман брюк.

— За машиной возвращаться не станем, дойдём пешком.

— Хорошо. Андриан, это… я тут спросить хотел.

По тому, как Алистер опустил глаза, Коромыслов понял, что сейчас он скажет либо что-то не очень приятное, либо глупое. А скорее всего и то, и другое.

— Ты извини, конечно, что я эту тему опять начинаю, но если тебя ВДРУГ поймают, что тогда будет? Тебя расстреляют?

— Не знаю. — Андриан Константинович хмыкнул и равнодушно пожал плечами. — Вообще, за последние сто лет только один такой случай помню. Я расстрел имею в виду. Так что, не думаю. Да и было это, кажись, ещё в тридцать седьмом. Ты даже слышать мог. Ты ведь тогда уже… летал. Громкое дело было.

— Если и слышал, то забыл уже. А что там произошло?

— Ну, я сам, честно говоря, всего толком не знаю. В общем, был какой-то колдун, который тайно людей похищал. Зачем — можешь не спрашивать, самому интересно. Но шуму он наделал уйму. Мало того, что деятельность его, мягко говоря, незаконной была, так он ещё и засветиться везде успел. Потом про это лет десять легенды ходили.

— Это случайно не те, про чёрную машину?

— Именно. Самое интересное, что это не просто машина была, а М-1. Чёрный воронок, как у правительства. Естественно, пошли слухи. Верховники точно все на уши повставали. Полезли в архивы, а тот колдун, как на зло, не числился нигде. Два года выслеживали. Пересажали кучу народа по подозрению, но на колдуна так и не вышли. Шифровался он знатно, ничего не скажу. А в итоге по какой-то чисто формальной случайности выдал себя. Долгоруков ещё потом долго шутил, что он вылитый я.

Как сейчас помню: зима, вечер, а у меня ещё лампочка такая красная, что ни фига не разглядишь, только блики на стене алые. В общем, сижу я с этой лампочкой, пишу что-то, кабинет мелкий, — одиннадцатое подразделение тогда на Лубянки было. Кстати отсюда, собственно, и название. Там ведь раньше подразделение какой-то конторы находилось. Но не суть важно… Тут дверь открывается, и он стоит. Долгоруков. Подвыпил уже, ухмыляется, в руках бутылка. Входит, значит, и говорит: «Гуляем, шевалье, поймали гада. Сегодня всю ночь спать не будем»…

Коромыслов замолк и спрятал руки в пальто. Было холодно.

— Андриан? — В голосе Прокофьева вновь зазвучали те, не предвещающие ничего хорошего нотки. — А ты скучаешь по тем временам?

— По каким?

— Когда вы друзьями были.

— Скучаю, конечно. Но тут уже ничего не попишешь. Видишь, какой я сволочью оказался?

Последние Андриан Константинович сказал не улыбаясь. Немного помолчав, он вдруг снова продолжил:

— Дело по тому колдуну длилось три месяца, в апреле его расстреляли. Хотя поначалу думали, что вообще отпустить придётся — улик чертовски не хватало… Он в итоге сам сознался, заступился за свою шайку. Дружбанчиков его вместе с ним взяли, и вот им-то уж точно не отвертеться было. Тогда, как я думаю, кто-то из верховников колдуну сделку предложил: мол, их отпускаем, а ты каешься во всех грехах. Обычная история. Мы тогда с Долгоруковым на радостях напились будь здоров. А теперь вот он по мою душу копает.

— Карма? — Прокофьев улыбнулся и потуже завязал шарф. — Андриан, а ты вот, если не секрет конечно, тогда уже не думал, что всё так обернуться может?

— Ну как тебе сказать? Думать-то думал, но, понимаешь, когда тебе всегда, как бы ты там ни накосячил, ладонь протягивают, к этому привыкаешь. Тем более, я тогда ещё не шибко в камне нуждался. А потому…

Коромыслов махнул рукой и прибавил шагу. У него до сих пор слегка кружилась голова. В последний раз с Андрианом Константиновичем было нечто подобное несколько дней назад, когда он неделю не появлялся на работе. Интересно, тому виной камень или всё же усталость?

А между тем, предводитель был по-настоящему счастлив.

Это чувство, такое непривычное, такое чужое, казалось Коромыслову сродни с чем-то ребяческим. Предводитель, верно, уже и забыл, что это такое. И всё-таки он был счастлив. В самом деле и, возможно, в первые в жизни.

— Куда ты потом? — тихо спросил Прокофьев, когда Большой театр остался за спиной, а вдалеке уже вырисовывался силуэт театра имени Ив. Ив. Шувалова.

— В Париж. Я же говорил. А ты?

— Я? — Алистер заулыбался и задрал голову к небу. — А я, куда ветер подует. Ну, это для начала. А там, наверное, в Тибет, а может быть, тоже в Париж. Я ведь теперь по твоей милости француз. Соскучился по дому?

— Не особо. Да и нет там никого дома…

Почти над самой головой Коромыслова пролетела ворона. Андриан Константинович резко обернулся и нахмурился.

— Алистер, слушай, а можно тебя попросить кое о чём?

— О чём?

— Можешь… — Коромыслов сделал глубокий вдох. — Можешь пока камень у себя спрятать? А я потом за ним зайду, хорошо?

Прокофьев удивлённо моргнул:

— Могу, конечно. Но…

— Что?

— Да ничего. Просто странно немного. Ты так над ним трясся, а теперь мне отдаёшь.

— Поэтому и отдаю. Перестраховки ради. Ну, так возьмёшь?

Алистер молча кивнул и сгрёб с ладони Коромыслова пакетик со звёздной пылью и спрятал в пальто.

— Только, Богом прошу, не посей.

— Да что ты! Я на него даже дышать боюсь! Приду, сразу в рюкзак спрячу.

— Вот и спрячь. Так, а теперь иди в театр. Я следом.

Глупо было ожидать, что Прокофьев просто послушается. Вдруг развернувшись, Алистер поставил руки в боки и перегородил Коромыслову дорогу. В первый раз он казался по-настоящему выше Андриана Константиновича.

— Андриан, что случилось?

— Да ничего не случилось. — Коромыслов выдохнул и отвернулся. — Просто так мне спокойнее будет, понимаешь?

— Нет, не понимаю.

Прокофьев опять нахмурился и шагнул вперёд. Теперь он стоял почти вплотную с Коромысловым. Понемногу это начинало раздражать предводителя.

— Не знаю, что ты там задумал, но я друзей не бросаю.

— Если ты мне друг, то сейчас пойдёшь, и сделаешь то, о чём я попросил. И давай без идеалистических речей. Спасать мне тебя незачем, если ты об этом подумал. Включи мозги. Да и, если бы что-нибудь там, стал бы я тебе отдавать камень?

Возразить было не чем. Алистер немного помялся, но всё-таки кивнул:

— Тогда я пошёл? Только…

Он недоговорил. Просто поднял ладонь на прощание и побрёл к театру.

Наверное, подумал Коромыслов, хотел сказать что-нибудь вроде «осторожнее» или «береги себя». Хорошо, что не сказал.

Выждав на всякий случай ещё десять минут, Коромыслов тоже не спеша поднялся по ступеням и распахнул дверь. Холл пустовал, о чём-то тихо переговаривались два охранника. Из зала доносилась приглушенная музыка. Щелкунчик. Коромыслов совсем и забыл, что сегодня давали представление.

Странной была эта тишина, прерываемая лишь тревожной, едва различимой музыкой и постукиванием невидимых каблуков в коридорах. Странным было спокойствие, царившее в театре. Андриан Константинович редко спускался в холл в это время. Он либо уже уходил, либо задерживался до полуночи. А бывало, и до самого утра.

Сняв шарф, Коромыслов нехотя двинулся к раздевалке.

— А со светом-то что?

Освещение в театре работало не исправно. Две лампочки у самой лестницы совсем не горели, и косые полосы розовато оранжевого света из коридора уродливо ложились на серые стены.

Этот переход цветов напомнил предводителю строки из книги, которые ему декламировал Алистер, когда они накурились. Это было что-то про парня, который ездил автостопом, постоянно напивался и описывал всё, что видит. По крайней мере, так понял Коромыслов.

Почему оранжевые полосы на стенах напомнили ему о «лиловых виноградных сумерках», так и осталось непонятным. Возможно, потому что дальше шло описание «мандариновых рощ» или ещё чего-то подобного.

Шагнув в одну из этих полос, предводитель достал телефон. Он хотел набрать Зорину, который наверняка сейчас был где-то в зале, но откинув крышку, понял, что это подождёт.

Пять неотвеченных вызовов и две СМС.

Что-то внутри Коромыслова надломилось. Увенчанный широким переливающемся перстнем палец нажал на пластмассовую кнопку.

«Не возвращайтесь в театр».

— А ведь я не раз советовал тебе не ставить телефон на вибрацию. Столько бы хлопот избежал.

От этого голоса Андриана Константиновича едва не передёрнуло. Он медленно убрал телефон в карман, сделал глубокий вдох и обернулся. Долгоруков стоял прямо напротив него, подбоченившись и слегка откинув подбородок. Его кучерявые волосы снова лоснились от геля, светлый пиджак был безупречно отглажен.

— Что, не ожидал увидеть? — Елизар усмехнулся и сложил руки на груди. — Соскучился, видать. Вон, как побелел. Ну что, Андриаша, допрыгался ты, я тебе доложу. Всё, теперь так просто не отделаешься.

— Елизар, а ты сейчас вообще о чём? — Коромыслов деланно нахмурился. Камень был не при нём, а значит, не всё ещё было потеряно. Надо только успокоиться и постараться ни чем себя не выдать. Хотя бы какое-то время.

— Целку только тут мне не строй. Сам знаешь про что я.

— Нет, не знаю. И в шарады играть не собираюсь. Или ты, — Коромыслов склонил голову набок, — опять насчёт камня? Больно зачастил в последнее время. Отдохнуть тебе надо, Елизар. А то того и глади, в дурку упекут.

На сей раз усмехнулся предводитель. Скрестив руки на груди, он замер в ожидание следующего выпада. И удар попал точно в цель.

— Мы за тобой следили. Знаем всё и про архивы на Полевского, и про то, куда ты сейчас мотался.

— А так значит, ты ради меня опять в вороньи перья влез! Польщён.

— Не я.

— Ну шестёрки твои. Но в любом случае ты ошибся — камня у меня нет.

— Тогда, где он? — в глазах Долгорукова сверкнули молнии. По бледному вытянутому лицу верховника пошли уродливые багровые пятна. Коромыслов же напротив оставался непроницаем. Так выглядело со стороны.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Не знаю. Хочешь обыскать меня?

Последнее Андриан Константинович произнёс с издевательски вызывающей улыбкой. Но внезапно получил вполне спокойный ответ:

— Да, Андриан, хочу.

* * *

И его действительно обыскали. В присутствии двух других верховников, в его собственном кабинете.

Андриана Константиновича заставили снять с себя всё. Это было унизительно и мерзко. Но Коромыслов думал о камне.

Скрипя зубами, он стянул с себя бельё и выпрямился. Отчего-то именно сейчас предводитель вспомнил об Алистере. Тот бы, окажись в подобной ситуации, наверное, не куксился и вообще не понял, чего тут такого.

Это мысль неожиданно развеселила Андриана Константиновича.

Опёршись одной рукой об стол, он, улыбаясь, кивнул:

— Гляжу, полюбоваться мной вся кампашка собралась! А где же Тамара Львовна? Зря я, что ли, духарился?

Ему даже не ответили.

Один из помощников Долгорукова, он тоже присутствовал в кабинете, молча прощупывал одежду Андриана Константиновича. Сам Долгоруков курил, прислонившись к стене.

— Вы читали «Удивительное приключение Нильса с дикими гусями»? — всё так же стоя в одних носках, не унимался Коромыслов. Его распирало съязвить что-нибудь гадкое, и пока он имел право себе это позволить. — Я, правда, сам не читал, только мультик видел, но там в одном эпизоде были такие премерзкие крысы. Помните, чтобы их утопить ещё какую-то дудочку нужно было сделать? Так вот, друзья мои, вы очень мне их напоминаете!

«Крысы» снова не обратили на Андриана Константиновича никакого внимания.

В конечном счёте ему всё-таки разрешили одеться, но опять же в присутствии всех троих.

Андриан Константинович улыбался и матерился про себя.

А потом на его запястье защёлкнулось металлическое кольцо.

— И что это? — недоумённо глядя на наручники, другой конец которых был пристёгнут к батарее, спросил Андриан Константинович. — Зарь, вообще ты в своём уме? Ты какого чёрта сейчас вытворяешь?

— А это чтобы ты никуда не сбежал. — Всё также разминая в пальцах сигарету, ответил Елизар. — Или думал, я совсем дурак?

— Ну, а право ты на это какое имеешь? Камня нет — значит всё!

— Зато есть архив на Полевского, который вы, де-факто, практически выкрали, и взлом печати! — это произнёс уже Михаил Андреевич Юсупов. Он был высоким, грузным и чем-то напоминал того самого Полевского. Коромыслов ненавидел его больше всех. — А значит уже два должностных нарушения за день, и это не считая всех мелких провинностей, которых накопилось у вас за все годы службы. Кстати, где ваша машина? Нам положено её обыскать.

— У Каменного Моста. — Коромыслов хмыкнул и кинул ключи на стол. — Вот, а то ещё краску поцарапаете.

— А как она оказалась у Каменного моста, позвольте полюбопытствовать?

— А вам-то какое дело?

— Выходит, вы всё-таки ездили к Спасской.

— Ошибаетесь, салютом любовался.

Двое верховников сухо рассмеялись. Андриан Константинович поджал губы. Больше всего на свете ему хотелось запустить в какого-нибудь из них чем-нибудь тяжёлым. Под рукой как раз была фарфоровая статуэтка Пушкина, которую Коромыслову откуда-то приволок Зорин. Но подобная выходка грозила новыми последствиями — предводитель одиннадцатого подразделения ещё надеялся вывернуться. Хотя, какой там…

То, что отсутствия камня его не спасёт, Андриан Константинович уже понял. Верховникам нужен бы ни сколько сам камень, а сколько тот, на кого можно было повесить кражу «универсального медикамента». Если её вообще, конечно, удастся доказать. Это значило, что просто хитростью не обойтись.

— Если камня в машине не окажется, и ты не скажешь где он, поверь, будет хуже. — Долгоруков подошёл к Коромыслову и положил на стол пачку сигарет. За это ему захотелось дать в глаз. — Так что решай сам.

— Куда уж хуже, Елизар? И сигареты ты забери — у меня свои есть.

— А ты прав — хуже уже некуда. Но всё-таки послушай моего совета.

Долгоруков развернулся и так и не взял помятую пачку. Когда Елизар вместе со всеми остальными выходил из кабинета, Коромыслов окликнул его:

— За-арь? А помнишь, как мы с тобой на Лубянке нализались? Это ещё в тридцатых было. Мы ж тогда ели до дивана доползли.

— Это ты меня сейчас так разжалобить пытаешься или что? — Не обращая никого внимания на два устремившихся к нему косых взгляда, Елизар поправил волосы.

Коромыслов зацепился за этот жест.

— Ну и шевелюру же ты отрастил! А высветли себе одну прядь сбоку, типа под седину — от баб отбоя не будет!

На это Долгоруков только усмехнулся. Дверь захлопнулась. Шаги верховников стихли.

Первое, что попытался сделать Коромыслов, оставшись один — это сорвать цепь.

Гадко зазвенели кажущиеся хлипкими звенья, металлическое кольцо впилось в запястье. Не вышло.

Ещё бы два часа назад, предводитель просто щёлкнул пальцами, и замок бы открылся сам. Но то было два часа назад. Сейчас Андриан Константинович с трудом держался, чтобы не упасть.

Рядом на столе лежал его телефон. Долгоруков не забрал его, а значит звонить кому-либо было бесполезно.

Андриан Константинович, правда, всё-таки попытался набрать Зорину, но трубку, как и ожидалось, никто не взял.

Это было унизительно и мерзко. Унизительнее, чем когда его заставили раздеться перед всеми и простоять так десять минут.

Долгоруков ведь даже не наложил никакого заклинания. Обыкновенные, чёрт их побери, наручники, а он, Коромыслов, предводитель одиннадцатого подразделения, живая легенда, магистр ордена Фэба, не может их сломать.

Андриан Константинович закусил губы. Он всё старался сообразить, как поступить дальше, да только, как тут поступишь с браслетом на руке?

Если предводитель скажет верховникам, где камень — его арестуют. Если же он не сделает этого — его арестуют тоже. Ситуация начинала напоминать критическую. Впрочем, нет. Критической она станет, когда его поставят к стенке. Если поставят. А пока этого не случилось, можно ещё попытаться вывернуться. Надо лишь понять, что можно говорить, а что — нет.

Коромыслов невольно вспомнил про того колдуна, о котором сам только что рассказывал Алистеру.

Все улики были притянуты за уши. Он сам в итоге сознался.

Конечно, можно было тоже попробовать отнекиваться или молчать, но Коромыслов лучше других знал, что всё равно ничего не выйдет. Не выйдет хотя бы уже по тому, что Андриан Константинович был предводителем одиннадцатого подразделения. И если его не посадят из-за камня, то придеруться к чему-нибудь другому. Тот же Юсупов из кожи вон вылезет, а вышку ему всё-таки накатает.

Как ни парадоксально, помочь в этой ситуации Андриану Константиновичу мог только Долгоруков.

И Долгоруков помог бы, если бы Коромыслов сразу отдал ему камень.

От осознания последнего, Коромыслову стало гадко. Он сжал в ладонь кулак и силой стукнул по столу. Как ни крути, Елизар не был сволочью. Сволочью был Андриан Константинович. Отвратительной и неблагодарной.

Долгоруков же закрывал глаза слишком на многое. Даже, кода Коромыслов заявил, что собирается переехать на Пречистинку и поселиться именно в том доме, где жил ботаник-энтомолог, — мало того, над самой его квартирой! — Елизар промолчал и здесь.

Коромыслову нравилось испытывать терпения Долгорукова. В какой-то момент он даже забывал, что тот имеет полное право его арестовать. Однако всему приходит конец.

И вот свершилось — злодей повержен, а рыцарь снова на коне. Только злодей так просто сдаст свои позиции.

Андриана Константиновича держала на плаву мысль о камне. Это странное вещество, которое и камнем-то трудно было назвать, не могли найти почти пятьдесят лет, а до этого ещё двести. Коромыслову же понадобилось всего лишь двадцать. Да какой там двадцать! Серьёзно задумываться о камне Андриан Константинович стал только лет десять назад. Вот тогда-то и начались настоящие поиски.

Нет, Коромыслов не задирался и не думал, что он кого-то умней — предводитель прекрасно понимал, что не появись Алистер, ничего бы не вскрылось. Но разве то, что Прокофьев явился именно в Москву и именно в их театр, не значило что-нибудь? Даже не склонный к суеверию Коромыслов видел в этом тень небесного провидения.

А может у него просто начинала идти кругом голова от усталости.

Тихо чертыхнувшись, предводитель потёр саднящее запястье. Смуглую полоску кожи пересекала сплетённая из цветных нитей лента. Коромыслов и сам не знал, почему до сих пор не снял Машин подарок. Однако размышлять об этом хотелось меньше всего.

Андриана Константиновича клонило в сон. Слабость, казалось, отступившая, разжавшая мёртвую хватку, вновь завладела им. Захотелось прилечь, положить голову куда-нибудь на стол, закрыть глаза.

Вместо этого же Андриан Константинович в третий раз дёрнул рукой.

Глядя на свою застывшую на полу тень, он всё пытался сообразить, как скоро за ним явятся. Положим, обыск машины займёт около часа, но кто, поручится, что Коромыслов разу отправился в театр, а не зашёл по дороге домой? Кто поручится, что Коромыслов не спрятал камень в другом месте?

Ведь, если Долгоруков не знал ничего про Алистера, — а Андриан Константинович искренни надеялся, что это так, — значит, за ним не следили.

Обыск дома, в лучшем случае продлится часа два, в худшем — час. А ещё есть квартира ботаника-энтомолога, которую тоже следует проверить.

Значит, часа два в запасе у Коромыслова есть точно. Только вот что с ними делать, когда руки в наручниках?

Поудобнее усевшись в кресле, Коромыслов прикрыл глаза.

Хорошо бы сейчас поспать хоть чуть-чуть. Но предводитель точно знал, что не уснёт. Вернее он так только думал, потому что, едва откинув голову назад, дремота навалилась на него чем-то мягким и тяжёлым.

Андриан Константинович даже не заметил, как уснул.

Сначала его мысли как будто поредели, стали прозрачнее, невесомее, а после и вовсе растворились в синеватой глядящей из окна темени.

— Андриан Константинович, вы б проснулись, что ли? — Голос прозвучал над самым ухом и показался невыносимо громким. Открыв глаза, предводитель секунд пять всматривался в склонившееся над ним лицо, и только потом до Коромыслова дошло, что это Понятовский.

— Станислав? — предводитель слегка выпрямился и потёр левый глаз. — А как ты… вас же всех запереть должны были? Вас что, отпустили?

— Да какой там! — Понятовский махнул рукой и грустно улыбнулся. — Верховники весь этаж приступом взяли, но заперли только наших. А я же в театре, только как актёр числюсь.

— А ведь правда… Ну, а то, что я здесь ты как узнал?

— Не мудрено догадаться. Хотя, по правде сказать, это меня Анна предупредила. А её Маша. Давайте сюда руку.

Понятовский достал что-то из кармана. Послышался металлический скрежет, тихо щёлкнул замок браслета.

— Ну, вот и всё. Меньше минуты.

— Слушай, Гудини, ну ты мастер! — Вертя натёртым запястьем, Андриан Константинович обернулся к Станиславу. — Прямо-таки жизнь спас. Спасибо тебе.

Понятовский равнодушно пожал плечами:

— Ваш этот друг, такой, с длинными волосами, сказал, что будет ждать у входа в первый подъезд, и что он всё с собой взял. И, Андриан Константинович, — Станислав вдруг запнулся, но почти сразу поднял голову:

— Вы осторожнее там. Мы все очень за вас волнуемся.

Глава XV. Как работают законы

Он уже весь извертелся, пока дожидался Коромыслова.

То и дело поправляя лямки спадающего рюкзака, крутя головой и покусывая губы, Алистер всё пытался разглядеть в толпе мельтешащих прохожих предводителя.

Его толкали и задевали плечами. На него кидали косые взгляды и называли идиотом. Прокофьев рассеянно извинялся, но вновь вытягивался на мысках.

Алистер злился. Он так толком и не вразумил, что произошло, но догадался, что случилось что-то очень и очень плохое. Возможно, то, чего они боялись больше всего. А если это всё-таки случилось, то значит всё зря. Значит, Коромыслов не придёт, и некого больше дожидаться.

«И что тогда делать?» — Само собой возникало в голове Алистера.

А делать, собственно, было нечего. Уйти он не мог, ибо не был точно уверен, что предводителя поймали. А оставаться… Прошло почти два часа. От холода у воздушного купца стучали зубы.

Ждать же в театре было небезопасно. И всё-таки Алистер был готов простоять на морозе ещё два часа, если бы только точно знал, что дождётся Коромыслова. Или, что тот вернётся за ним.

— Ну что, не заледенел тут ещё? — Тяжёлая ладонь опустилась Алистеру на плечо. От счастья Прокофьев едва не подпрыгнул. Андриан Константинович живой и невредимый стоял, зажав сигарету в зубах и слабо улыбаясь.

— Андриан, ну славу Богу!

И Алистер обнял его. Наклонившись вперёд и крепко, по-братски, обхватив сутулую спину Андриана Константиновича.

— А я думал, ты из театра выйдешь, — затараторил он, всё так же стискивая предводителя, — с той стороны, где лестница. Думал, не дождусь уже. Ты как вообще на улице оказался?

— Да через окно вылез. — Андриан Константинович махнул ладонью и выкинул сигарету. — Представь, как малолетка совсем… Сколько сейчас время?

— Восемь. Я пока тебя ждал, два раза спросил.

— Хорошо, успеваем.

Коромыслов развернулся быстро и зашагал в сторону Моховой.

— Ты же, так понимаю, со мной?

Прокофьеву этот вопрос показался удивительным.

— Ну конечно с тобой! Куда мне ещё?

И только, через пару секунд до воздушного купца дошло, что именно имел в виду Коромыслов.

— Да ты что! Решил, что я тебя брошу? Хорошего же ты обо мне мнения.

— А как же Маша?

— Маша одна полетит. Обещал ей, что мы потом её догоним. Плакала, но согласилась. Кстати, а чего мы пешком идём и куда вообще?

— Пешком — потому, что я лететь не могу. — Андриан Константинович прибавил шагу и снова полез за сигаретами. — А идём мы к моей машине, и именно этой же причине.

— А чего ты лететь не можешь?

— Слишком много вопросов. — Коромыслов зажал в зубах фильтр. Теперь он искал зажигалку. — Сейчас главное уехать подальше, а потом, как ты говоришь, куда ветер подует.

Алистер молча кивнул. Что-то подсказывало воздушному купцу, что Андриан Константинович не настроен к разговорам.

Алистеру и самому теперь не очень хотелось разговаривать — лучше не злить Коромыслова лишний раз.

Прокофьев прибавил шагу. Его уже промокшие насквозь кеды шлёпали по лужам. А в лужах, между тем, отражались небо и Москва.

Мельком глядя на расходящиеся рябью блики фонарей, Прокофьев подумал о том, каким, должно быть, красивым был центр поздней весной. Сам он бывал в Москве только осенью и в конце лета. Но в памяти — пусть в полустёртой, пусть в выцветшей, — уже разворачивались залитые солнцем площади, узкие улочки и подсвеченные рыжеватыми фонарями бульвары. Пахло черёмухой и сиренью. Пахло пылью, скошенной травой и солнцем. Пахло бензином.

Алистер улыбался. В этом городе его на каждом шагу подстерегали воспоминания.

Воздушному купцу вспомнился вкус разбавленной сиропом газированной воды. Газированная вода из автомата наряду с ленинградским мороженым каким-то необъяснимым образом стала символом того времени. Хотя, почему необъяснимым? Счастье, — это можно спросить у любого ребёнка, — на вкус, как раз, как сладкая газировка и мороженое. А когда за спиной нависают тени дымящихся развалин, когда война ещё не забыта, да и едва ли будет, нет ничего нужнее, чем счастье.

Раздумывая об этом, Алистер любовался Москвой-рекой. Стёршаяся за полвека память вновь оживала в его голове. Но оживала она неестественно яркими резкими пятнами и была схоже с рисунками с почтовых открыток.

Прокофьев вспоминал, как выходил курить на крыльцо и как щурил глаза солнце. На дне карманов его белого вечно неглаженного халата было всегда полно спичек, мысы коричневых ботинок украшала сетка мелких трещинок. Боже, как это было давно.

— Давай поживее там. — Поднимаясь к мосту, Андриан Константинович закашлялся.

Он шёл, зябко ёжа плечи и пряча ладони в карманы. Алистер поспешил за ним.

— Слушай, а у тебя хоть примерный план действий есть? Куда мы сейчас едем?

— План был, и ты сам видишь, как всё закончилось. Теперь будем смотреть строго по ситуации. Кстати, — Коромыслов обернулся и вынул изо рта сигарету, — ты, надеюсь, водить умеешь?

— Ну… чуть-чуть.

— Хоть что-то. Это я к тому, что долго не продержусь за рулём. Если что, сменишь меня.

Прокофьев понуро кивнул. На самом деле водить он не умел совсем, но решил, что сейчас не самый лучший момент, признаться в этом предводителю. Понемногу происходящее всё меньше и меньше начинало нравиться Алистеру.

План, существования которого Коромыслов отрицал, всё-таки был, и заключался он в том, чтобы сесть в машину, и ехать куда глаза глядят, пока к Андриану Константиновичу не вернуться силы. Прокофьеву даже стало интересно, как быстро их нагонят верховники.

— Андриан, а может лучше на метро?

— Не лучше.

Коротко и ясно. Спорить с человеком, дошедшим до отчаяния, пустая затея, а уж тем более пустая, если этот человек Коромыслов.

Алистер снова взглянул на воду. Развернувшаяся внизу Москва-река казалась густой и чёрной.

Она ещё не успела замёрзнуть, впрочем, она так никогда до конца и не замерзала. Но Прокофьев не помнил об этом.

Алистер чувствовал лёгкую слабость. Его покачивало с той самой минуты, как они спустились с башни. Должно быть, это из-за колдовства.

Сам Алистер обычно старался держаться подальше от старых зданий, и особенно, если не знал, чем они служили ранее. Он никогда не разговаривал с домами. Теперь же во рту чувствовался привкус меди.

— А вот и инквизиция подоспела.

Алистер не сразу сообразил, к кому обращается Коромыслов. Но едва подняв голову, он увидел нагло облокотившегося на бортик моста мужчину в коротком светло-коричневом пальто.

То, что это Долгоруков, было понятно сразу. Стоило лишь взглянуть, как сжались кулаки предводителя, и как налилось кровью его лицо.

— Конспиративно, однако. И что, долго ты меня тут дожидаешься?

— Пять минут. И не думай, пожалуйста, что мы тебе специально отпустили, чтобы было потом за что брать. Ох, и наделал же ты дел, Андриаша. — Долгоруков усмехнулся и покачал головой — двести лет уж, а ума до сих пор не нажил.

— Да ты бы лучше про свои мозги волновался, — Коромыслов стоял на месте, напоказ дожидаясь, пока Елизар подойдёт к нему сам, — гонора — во! А толку — ноль. За что ты мне обвинение предъявишь?

— А ты так уверен, что мне это нужно?

— Ну я-то, в отличие от тебя, законы хорошо знаю.

— Да ну!

Елизар улыбнулся, и от его елейной лисьей улыбки Алистеру сделалось не по себе.

Верховник нарочито не замечал его. Прокофьева это одновременно и злило, и в какой-то степени радовало. Елизар походил на опасную змею.

Наконец дойдя до середины моста, и приблизившись к Коромыслову так близко, что их лбы почти соприкасались, Долгоруков снова растянул тонкие губы в улыбке:

— Увидишь сейчас, как законы работают.

Глава XVI. Свобода

Что-то твёрдое упёрлось Коромыслову в живот. Дуло.

Андриан Константинович медленно выдохнул. Рука сжала спрятанный в кармане револьвер. Его Коромыслов прихватил из кабинета, когда уходил. Но доставать револьвер сейчас было опасно — одно движение, и Елизар нажмёт спусковой.

— Ну что, Андриаша, понял, наконец, как сильно встрял? — Долгоруков несильно наступил Коромыслову на ногу. Он больше не улыбался. В темноте глаза Елизара казались почти прозрачными, дыхание было сбивчивым и горячим. — Или ты думал, что мы с такими мерзавцами ещё церемониться будем?

Предводитель ухмыльнулся:

— Решили бороться со злом его же методами? Что ж, вполне ожидаемо. Чья идея-то хоть?

— А вот не поверь, Андриан, а моя. Знал бы я, что ты такой тварью окажешься…

— Убил бы раньше? Зарь, ты меня, конечно, извини, но сейчас именно ты в меня пистолетом тычешь, а не наоборот.

— Да, я. — Судорожно выдохнув, Елизар сильнее надавил пистолетом. Предводитель слегка попятился. — Отрицать не буду: одинаковые мы тобой твари. И я, быть может, похуже тебя даже буду, но только знал бы ты, какого это — не чьим-то там приказам подчиняться, а самому решение принять… И вот теперь я тебя пристрелить должен. Да как пристрелить! У всех на виду, в центре Москвы! Да, Коромыслов, твоя правда, я — сволочь. Но только ты-то сам разве лучше? Привык, что я вечно твою шкуру спасаю…

— Тогда стреляй. — Произнося это, Коромыслов уже вынимал пистолет. Застывший за его спиной, Алистер что-то затараторил, попытался одёрнуть, но предводитель молча отпихнул его локтем. Теперь настал его черёд делать ход. Узкое металлическое дуло уперлось Долгорукову в грудь. Елизар даже не дёрнулся.

— Думал, я не догадывался, что у тебя в кармане?

— Конечно, догадывался, ты же у нас умный. Ну, так стреляй. Чего застыл? Кого ждём?

— Я — никого. А ты что, позволь на милость узнать, медлишь? Или, может, барабан пустой?

— Не пустой.

Коромыслов медленно выпрямил спину. Он знал, что Долгоруков не всадит в него пулю до тех пор, пока, по крайней мере, в последний раз не спросит про камень. Самому же стрелять в Елизара не было смысла.

— Если я тебя пристрелю, ваши меня за это как миленького посадят.

— А соображаешь. Где камень?

— Говорю же: не знаю.

Впрочем, не всё ещё было потеряно. С ветром лететь всегда проще, даже если это не ветер, а метель. К Коромыслову постепенно возвращались силы. По капле. Он едва бы долетел до Спасской Башни, но большего предводителю и не требовалось. Главное было выбрать нужный момент.

— Алистер, — не оглядываясь и по-прежнему прижимая дуло к груди Долгорукова, Коромыслов сделал глубокий вдох, — отойди, пожалуйста, подальше, а то этот ещё в тебя попадёт.

— Я не…

— Алистер, делай, что говорят. А не сделаешь — он меня пристрелит.

Елизар, который всё это время напряжённо ловил каждое слово Коромыслова, нахмурился. Прокофьев на показ отступил только на два шага и сложил руки на груди. Теперь можно было начинать.

Он выждет ещё пару секунд, — две, не больше, — а затем будто бы случайно выронит дуло. Елизар отвлечётся, и в эту минуту Коромыслов исчезнет. В воздух Долгоруков не выстрелит, а значит за Прокофьева, который всё-таки снова подошёл, можно не беспокоиться. Впрочем, об Алистере в это мгновение Коромыслов думал меньше всего.

И вот Андриан Константинович медленно разжал пальцы. Пистолет выпал и громко стукнулся о бетон. Долгоруков вздрогнул, опустил было голову, повинуясь рефлекторному инстинкту, но тут же взволнованно вскинул подбородок.

— Да что же…

Коромыслов исчез так быстро, что ни он, ни Алистер ничего не поняли.

Но тут же силуэт предводителя вновь возник над самым бортиком. Коромыслов продержался в воздухе лишь пару секунд, и камнем рухнул вниз.

Небо, до этого расстилающееся за спиной, заполнило собой всё пространство и развернулось в панораме. Время вздрогнуло и остановилось.

В этот же момент вслед за Коромысловым спрыгнул и Алистер. Даже не спрыгнул, а слетел, протягивая руку.

Уже едва соображая, Андриан Константинович, почувствовал как рот наполняет кровью и что-то тёплое растекается по шее. На цветной рубашки Алистера тоже вспыхнули красные пятна, от уголка губ вверх по щеке скользнула тоненькая струйка. Чары рушились так же стремительно, как они летели вниз.

А затем время пошло снова. Мир закружился, как безумный волчок. Серо-синие краски смазались, иллюминация вытянулась в струны.

Как раз в то мгновение, когда звенящая от браслетов рука Прокофьева дотянулась до руки Коромыслова, раздал громкий всплеск. Тысяча ледяных иголок впились под кожу и обездвижили. Сквозь толщу, кажущейся серой воды, Коромыслов смог смутно различить чьи-то заглушённые крики. Но что ему было до них? Смерть, так долго обходившая его, теперь подобралась совсем близко. Андриан Константинович окончательно и бесповоротно сдался.

Да кабы не так.

Очнулся он быстро. Вцепившись рукой в насквозь сырой воротник, Коромыслов закашлялся и выплюнул изо рта воду. Благо, в реке он провёл меньше минуты. Мокрые волосы липли к вискам, от холода трясло всё тело.

Покачиваясь, Коромыслов всё-таки смог подняться и медленно обвёл взглядом столпившихся вокруг него Зорина, Понятовских, Соболеву и Алистера.

Соболева всхлипывала, растирая по лицу растёкшуюся тушь. С Прокофьева ручьями стекала вода. Он весь дрожал и, глупо улыбаясь, наглаживал озябшие локти. Коромыслов сам был весь насквозь сырой, и первое, что он сделал — скинул с плеч мокрое, ставшее тяжелее килограмма на два пальто.

По горлу ещё сочилась смешавшаяся с водой кровь. Предводитель одиннадцатого подразделения никак не мог сообразить, что случилось, и как здесь оказались почти все сотрудники его конторы.

Уже позже Зорин расскажет Коромыслову, что впопыхах верховники заперли их лишь на обычный замок, который, конечно же, ничего не стоило сломать магией.

Сначала решено было просто сидеть и ждать вестей с фронта. Но Понятовский между делом ляпнул, что Коромыслову было так плохо, что он даже лететь не мог. Тут-то Зорин и всполошился.

«Спасать! Спасать его надо!»

Как именно Константин Павлович собирался спасать предводителя, было не ясно, но об этом никто не подумал.

Из театра вышли беспрепятственно. Во всех коридорах горел свет, но охраны нигде не оказалось. Даже на входе. На это впоследствии, Зорин сильно жаловался:

«Нет, я всё понимаю, ну нашу-то! Нашу охрану зачем снимать? Театр как проходной двор стоял!»

Затем все залезли в машину Константина Павловича. Вёл Станислав.

Тут-то, как раз, и задумались о плане. На звонок Коромыслов не ответил, тогда Анна предложила проехаться по мосту и чуть дальше. А потом, если они так и не найдут Андриана Константиновича, вернутся обратно. На этом и решили. По крайней мере, другого выхода не было.

«А ведь мы буквально на несколько минут опоздали! — убивался Зорин, рассказывая эту историю. — Буквально уже подъезжали, когда вы с вашим белобрысым в реку сиганули. Хорошо, что этого никто, не увидел, а то бы, как бы мы вас вытащили? Колдовать-то прилюдно нельзя! Так вот, машину мы прямо посередине дороги бросили — Станислав её потом отогнал. Соболева давай визжать, благо хоть, сама в реку не кинулась. А там ещё другие верховники нарисовались. Вот прямо из воздуха! Шум, крики… Ну мы-то с Понятовской не растерялись, и быстренько вас из воды достали. Одним мановением руки, так сказать. Не дай боже, ещё воспаление бы лёгких схватили!»

Впрочем, про кое-что Зорин всё-таки приврал. Не корысти ради, а с позволения сказать, во благо.

Вытащил Коромыслова, вовсе не Зорин, а Долгоруков. Хотя Елизару как никому пошло на руку, если бы Андриан Константинович утонул. В этом было его главное отличае от Коромыслова.

И сейчас он стоял чуть поодаль от бортика, хмурясь и в упор глядя на Коромыслова. Другой верховник — Потёмкин, — записывал что-то блокнот. Юсупов разговаривал по телефону. Должно, объяснялся с начальством. А кто был начальством верховников, Коромыслов не знал.

И Юсупов, и Потёмкин, время от времени бросали на Андриана Константиновича беглые вороватые взгляды. От этого Коромыслова тянуло поморщиться. Но куда больше раздражал стоящий вокруг гвалт.

Все точно ошалели: Прокофьев не отступал от Андриана Константиновича ни на шаг, будто опасаясь, что тот опять вздумает прыгнуть с моста, Маша ревела уже во весь голос, Понятовский с Зориным тоже что-то трещали. Молча стояла только одна Анна.

Запахнув чёрный норковый полушубок, она презрительно улыбалась и, должно быть, считала себя превыше всех верховников.

Её тёмно-рыжие вытянутые плойкой волосы развевались от ветра. Высокие сапоги были забрызганы грязью. Анну это, верно, очень угнетало.

Пересилив себя и всё-таки шагнув к Коромыслову, Понятовская тихо спросила:

— Ну, вы как?

— Да нормально, — просто ответил Андриан Константинович, и Анна с чувством выполненного долга отошла подальше от вымокшего до нитки начальника.

Коромыслов неслышно усмехнулся.

Обернувшись, он невольно встретился взглядом Долгоруковым. Елизар выглядел очень бледным и осунувшимся. Это отчего-то Коромыслов заметил только сейчас.

Отпихнув протягиваемый Юсуповым блокнот, Долгоруков, к большому неудовольствию Андриана Константиновича, направился прямо к нему.

— Зарь, — первым заговорил Коромыслов, делая шаг вперёд, — ну сам же видишь, какой балаган выходит. Оставь всё это.

— Только советы мне тут не надо давать. Где камень, Коромыслов?

— Ты прям, как попугай, ей-богу… Говорю же: нет его у меня.

— А я знаю, что есть. Отвечай!

Коромыслов вновь собрался возразить и уже даже косо улыбнулся, как вдруг передумал. Всё равно ведь не выкрутится. Упрётся с камнем — посадят за что-нибудь другое, а ещё и пристрелят по дороге.

— Хорошо, твоя взя…

— Минуточку! — Оттолкнув Коромыслова, Алистер вышел вперёд. Андриан Константинович мысленно застонал. — Это вы про такой красный камушек говорите, который в стеночке Спасской башни под кирпичиком лежал?

— Тот самый, а что? — На лице Елизара отразилось лёгкое замешательство.

Догадавшись, что сейчас скажет Прокофьев, Андриан Константинович даже не стал его останавливать.

Алистер тем временем продолжал:

— Так это же я его взял! Случайно нашёл. Знаете, всю жизнь мечтал внутри кремлёвских башен побывать, вот попросил Андриана мне окно высадить. А камушек я вам сейчас верну.

И опустившись рядом с брошенным рюкзаком, Алистер с самым беззаботным видом зарылся в его карманах.

— Что же выходит, Андриан Константинович просто так взял и высадил окно? — Наблюдая за Прокофьевым, Елизар недоверчиво сложил руки на груди.

— Да нет, конечно. Это ж сколько сил требуется, чтобы в башню влезть! Я его долго упрашивал.

— А камень вы, естественно, прямо сразу нашли? — Заметив, что что-то неладно, подошёл Потёмкин. Юсупов по-прежнему говорил по телефону.

— Тоже нет. Я спотыкнулся, задел рукой стену, а из неё камень выпал. Ну, не тот, который вам нужен, а просто… А, вот он!

Вытащив из рюкзака маленький слабо светящийся пакетик, Алистер высыпал его содержимое на ладонь. Звёздная пыль клубами разлетелась в разные стороны, сверкая и серебрясь в темноте. Прокофьев чихнул. Долгоруков брезгливо отряхнул испачкавшийся шарф.

— Вот! Ничего, что он в пыли только?

Протянутый Алистером камень и в правду был весь в звёздной пыли.

Поэтому, прежде, чем удовлетворённо кивнуть, Долгоруков сначала взял его и тщательно протёр носовым платком. Затем, внимательно осмотрев, снова вытер и передал Потёмкину. Тот проделал с камнем тоже самое, вручив впоследствии подоспевшему Юсупову.

На пару минут показалось, что верховники и вовсе позабыли про Коромыслова. В какой-то степени, так оно и было. Все по очереди вертели, крутили камень, просвечивая фонариком и что-то капая на него из маленького прозрачного сосуда. Коромыслов догадался, что это была вода.

— Ну что, господа? — наконец сказал Долгоруков. — Что думаете? Плёнка, как видите, проступила.

— Думаю, это он, — глухо отозвался Юсупов, по-прежнему вертя камень. — Да, без сомнения. Только, что тогда делать с…

Блёклые, серо-голубые глаза верховника устремились к Андриану Константиновичу. Коромыслов не удержался от усмешки:

— Забыть и отпустить.

— Уволить! — это было уже сказано голосом Долгорукова. Наверное, если бы на Андриане Константиновиче был сейчас его бейджик, Елизар сорвал бы его. Но на Коромысле не было бейджика. Он его так и ни разу не надел, сразу, едва получив, кинув куда-то угол стола.

— Уволить, — продолжал Долгоруков, краснея и комкая в кулаке перчатки, — и поставить на учёт. Что б каждый год высылал мне отчёт о своём местоположенее!

— Хорошо, Елизар. — Что-то там высылать Долгорукову Коромыслов, конечно же, не собирался, но спорить об этом сейчас было не самым лучшим временем.

— И знай, что учитывая, сколько ты всего натворил, посадить тебя мы всегда успеем.

«А учитывая, как ты всё это старательно замалчивал, тебя посадят следом за мной» — этого тоже не стоило говорить, а потому Андриан Константинович снова кивнул.

— Вот и чудненько, — хмуро улыбнулся Долгоруков. Трудно было сказать, рад ли он тому, что Коромыслов ушёл или нет, но Андриан Константинович заметил в глазах Елизара облегчение. Он почему-то подумал, что Елизар никогда не выстрелил бы в него. А вот выстрелил бы Коромыслов в Долгорукова, было ещё большим вопросом.

Вжимая дуло в грудь Елизара, Андриан Константинович был почти готов к тому, что ему придётся нажать спусковой первым.

Так Коромыслову казалось теперь, наблюдая, как верховники рассматривают перепачканный в звёздной пыли камень. А быть может, у него просто поднимался жар.

Глава XVII. За удачный полет!

Идя к брошенной прямо у моста машине, Коромыслов в последний раз обернулся. Долгоруков смотрел на него, хмурясь и поджимая тонюсенькие губы. Больше они друг друга уже не увидят.

Думая о том, стоит ли помахать, так, шутки ради, Андриан Константинович поднял смуглую ладонь. Елизар не шелохнулся. А затем развернулся, и вместе с другими верховниками зашагал прочь. Коромыслов не понял, как они растворились в воздухе.

— А вы свой автомобиль забирать не будете? — спросил Зорин, когда все уже залезли в его машину — Анна заняла переднее место, Станислава, которого больше к рулю не допускали, вжали в дверцу, а Маша уселась прямо на колени мокрого и без того чуть живого Алистера.

— Да на кой он мне? — Откидываясь на спинку, пожал плечами предводитель. — Потом…

— Как знаете. Ну, ладно, угруппировались там? А то Новый год скоро. — Константин Павлович отодвинул край рукава и взглянул на часы. — Через два часа. Вот, уже от фейерверков в ушах звенит.

— А вы что после этого всего ещё отмечать собрались?

— А как же без Нового Года-то? Сейчас возьмём что-нибудь из буфета, на стол накроем…

— Тогда езжайте быстрее, пока ГАИ не припёрлись. А то, чего доброго, Новый год в кутузке встречать придётся.

Зорин сухо рассмеялся. Коромыслов потёр переносицу. Сказать, что его знобило — это не сказать ничего. Кутаясь в отданное Константином Павловичем пальто, он угрюмо глядел на мелькающие за окном фонари. Единственным желанием предводителя на данную минуту было переодеться в сухую одежду.

Черт. Он же оставил чемодан в машине.

— А вы не волнуйтесь, Андриан Константинович, мы вам что-нибудь из реквизита выделим. — Слегка поворачивая зеркало заднего вида, заверил Зорин.

— А я могу тебе брюки дать, — тотчас подал голос Алистер. — У меня есть там одни, которые велики. Тебе нормально должны быть.

Коромыслов коротко кивнул. Уж лучше клеши Прокофьева, чем холодные, неприятно липнущие к коже собственные брюки.

К слову о брюках. Ещё одним неприятным довершением вечера стало то, что салон Зорина оказался кожаным. Кожа не впитывала воду, и каждый раз, когда автомобиль подпрыгивал на ограничителях, Андриан Константинович съезжал вперёд. Это не могло не раздражать.

Однако, всё же кое-какая польза от сырой одежды была. Коромыслов мог думать только о ней, а потому хоть немного отвлекался. Если бы предводитель попытался осмыслить хоть половину всего, сегодня с ним приключившегося, у него непременно бы затрещала голова. Голова у Андриана Константиновича, впрочем, и так болела, но совсем по другому поводу.

Приехав в театр, Коромыслов сразу же поспешил переодеться. Алистер, как и обещал, выдал ему свои брюки, на деле оказавшиеся старенькими расклешёнными джинсами, а Зорин — белую сорочку из реквизита.

Изначально эта сорочка шла вместе с плохо пошитым мушкетёрским плащом, но совершенно не соответствовала эпохе. Её фасон, кружева на воротнике и манжеты скорее напоминали моду середины XVIII столетия. Про искусственный шёлк, из которого сорочка была сшита, и говорить не стоило.

Так же Константин Павлович выудил откуда-то пыльный расшитый обтрепавшимися цветами вескоут, который почему-то величал «жилетом». Кого только в нём не играли! И фигаро, и Ловеласа, де Грие, Вертера, Петра III, Вальмонта, Калиостро… Из-за возможности регулировать размер, этот вескоут был универсальным. А затем в театре случился пожар, следом ремонт, вескоут убрали в картонную коробку вместе с другими сюртуками и кюлотами, и благополучно забыли о нём.

Взглянув на себя в зеркало, Андриан Константинович даже улыбнулся. Драные джинсы Алистера странно сочетались с широкими рукавами сорочки, но тем ни менее, сочетались. Андриан Константинович был похож на одного из тех воздушных купцов, которых сам же недавно отчитывал. Не хватало только бус. Хотя у предводителя было кое-что получше.

Коромыслов вытащил из-за ворота болтающийся на цепи кулон.

Жёлтый, источающий мягкое тепло камень заставил предводителя вспомнить о красном.

Сейчас Коромыслов почти не сожалел о нем. Почему — Бог весть. Может, так работал защитный механизм, может, ещё что-нибудь. По крайней мере, всё это время предводитель вполне обходился маленьким прозрачным Аурелио.

И был занят поисками красного. А что он будет делать теперь?..

Поставив свои ботинки сушиться, Коромыслов надел откуда-то взявшиеся тапочки. На подоконнике его уже дожидались стакан с тёплой водой и упаковка аспирина. Уж лучше бы коньяк, чес-слово…

Бывший предводитель одиннадцатого подразделения заставил себя проглотить таблетку. В третий раз в жизни он чувствовал себя настолько потерянным.

В первый раз это было, когда Коромыслов, тогда Анди де Трюффо, очнулся после собственной казни.

Во-второй — совсем недавно, когда запрос на Полевского ничего не выдал, и Коромыслов сидел в машине, не зная, куда и зачем ему ехать.

И вот сейчас он вновь вернулся в то место, откуда ещё час назад он собирался уехать «навсегда».

Впрочем, это была скорее растерянность, нежели потерянность.

Раньше у Коромыслова была цель. Раньше у него была работа, на которую он вставал ни свет ни заря и которую ненавидел.

Да, именно, раньше у него было то, что заставляло просыпаться по утрам. А что же делать Коромыслову теперь? Ждать пока подохнет? Вернуться назад в свою старую-новую квартиру, найти работу? Так ведь, он ничего, если хорошенько разобраться, и не умеет.

Однако, был и второй вариант.

Париж. Коромыслов сомневался, помнит ли он что-нибудь хоть по-французски.

Опять взглянув на себя в зеркало, предводитель насмешливо произнёс:

— Eh bien, de Truffaut, prêtes à rentrer?

— Андриан Константинович, — послышался сзади голос Зорина, — вы там скоро? Мы уже на стол накрыли в моём кабинете! Только вас ждём.

— Хорошо, — отозвался предводитель, — сейчас иду.

* * *

Стол передвинули к дивану и убрали с него все пластинки. Вместо них сейчас на сделанной под мрамор столешнице красовались две тарелки с салатами, заветрившийся хлеб, фрукты и маринованная, щедро присыпанная луком селёдка. Последнюю, впрочем, уже успел присвоил Август.

Довершала картину бутылка советского шампанского.

Стоя на коленях, Понятовский возился с принесённым из другого помещения телевизором. Там отходил какой-то проводок, и изображение постоянно сбивалось.

Анна нехотя говорила с Машей. Зорин пыхтел над столом. А Алистер, съёжившись и накинув на плечи махровое полотенце, жался к ободранной подушке.

Пройдя в кабинет, Коромыслов кивнул ему:

— Чудо в перьях, ты хоть таблетку-то не забыл выпить? Константин Павлович, он аспирин выпил?

— Выпил-выпил, — тотчас подтвердил Константин Павлович. — Сам проследил!

— Не волнуйся, — сдавленно простонал Прокофьев.

— Ну, вот и славненько.

Взяв со стола кусочек огурца, Коромыслов плюхнулся рядом с Алистером. Он так и не поблагодарил его, и сейчас был самый лучший момент сделать это.

— Слушай, — начал Андриан Константинович, поднося огурец ко рту, но так и не надкусывая его, — спасибо тебе.

От произнесённых слов, Коромыслову вполне ожидаемо сделалось мерзко. Он ненавидел благодарить, особенно, если приходилось благодарить искренне.

Алистер непонимающе уставился на предводителя:

— За что? Я ж не сделал ничего.

— Ну, за то, что прыгнул за мной, хотя, по-честному сказать, лучше бы ты этого не делал, и за камень. За то, что на себя всё взял.

— Да ерунда! Я-то думал, ты наоборот разозлишься…

— Так значит, это ты всё вытворил, только чтобы меня позлить?

— А как же!

Алистер хрипло рассмеялся. Он подождал не много, а после, получше укутавшись в полотенце, спросил то, что было интересно всем присутствующим:

— Андриан, а куда ты… теперь?

На этот вопрос хотелось отвечать меньше всего. Анна и Маша с любопытством уставились на Коромыслова, Станислав тоже отложил провод, Зорин старательно делал вид, что занят сервировкой стола. Лишь один Август с аппетитом поедал селёдку и совершенно не обращал внимания на бывшего начальника.

Слегка подобравшись, Андриан Константинович размеренно и просто произнёс:

— В Париж.

— Так что, прям правда в Париж? — первым спросил Понятовский, после недолгого молчания. — На самолёте?

— Своим ходом, — покачал головой Коромыслов. — Алистер? Ну как, не против поторчать в моей компании ещё неделю?

За Алистера ответила Маша. Радостно взвизгнув, она подскочила к дивану и втиснулась между Коромысловым и Прокофьевым.

— Вот видишь! Видишь, Аля! Я же говорила, что он с нами полетит.

Это было правдой. Сидя в машине, Андриан Константинович слышал, как Соболева шепнула Прокофьеву: «Давай возьмём его с собой?». Говорила она так, как будто речь шла о щенке или котёнке, но это почему-то совсем не задело Коромыслова.

— Только я сам так далеко не летал никогда. Не знаю на какие ветра… садиться.

— Научим, — махнул рукой Алистер. — Выздоровей, главное. Я-то, ладно, и не в таких передрягах бывал, а вот ты…

— Нет, обойдусь. Чем раньше вылетим — тем лучше. Боюсь…

Передумаю. Этого договаривать он, естественно, не стал.

Зорин, который, как оказалось, всё-таки подслушивал, попытался отговорить Коромыслова:

— По ветру! С простуженным горлом! С температурой! Ведь окончательно же заболеете, Андриан Константинович! А то недельку бы подождали, а там бы и полетели с чистой совестью. А хотите, я вам билет на самолёт забронирую? Всё лучше, чем чёрт знает сколько с ветрами шляться.

Но Андриан Константинович был непреклонен. Тогда Зорин попытался предложить забронировать рейс на следующее утро, но снова получил отказ.

Чтобы лететь просто так, с ветром, у Коромыслова были вполне весомые причины. Ему хотелось, если не обдумать всё, как следует, то, по крайней мере привести мысли в порядок. Он знал, что это ему нужно, и двух часов перелёта просто бы не хватило.

Да — лететь придётся долго, да — будет холодно, да — он разболеется окончательно, но это того стоило.

Один знакомый Коромыслова, как говорил Алистер, из прошлой жизни, однажды поведал ему довольно простую и бесхитростную истину: путешествие — лучший лекарь для рассудка.

Перелёт с одной точки в другую вряд ли можно было назвать путешествием.

Коромыслов сам удивлялся, как быстро отважился поменять привычный уклад жизни. На деле же всё поменялось без его участия. Предводитель же лишь выбрал, в какую сторону сделать шаг. Перед всеми нами, рано или поздно, встаёт подобный выбор, и все мы уверены, что поменяли всё сами.

На рябящем помехами экране постепенно стала проглядываться картинка. Покрутив провод ещё немного, Понятовский обмотал его изолентой и закрепил его стене.

Алистер тем временем тараторил:

— Полетим, часа в три ночи, когда фейерверк прекратиться. Так удобнее будет. Главное, не забыть твои вещи из машины забрать. Кстати, а машину ты в Москве оставишь?

— На кой она мне? — пожал плечами Коромыслов.

— Ну, она же такая дорогая?

— И что?

— А скучать не будешь?

— По машине?

— По всему.

Андриан Конторович задумчиво потёр заросший щетиной подбородок. Конечно, шут побери, будет. И по своей новой-старой квартире, и по ненавистной работе, и по этому кабинету с гадкими зелёными обоями и кипой старых книг в углу. Даже по коту.

— Что ты на меня смотришь, ворона тощекрылая? — Подняв лоснящуюся от масла мордочку, Август презрительно фыркнул. — Рыбу не получишь.

— Да ешь ты уже свою селёдку. Я на неё не претендую.

— А таращишься что тогда?

— Считай, тобой любуюсь.

Кот понимающе повёл мордой и вновь наклонился к недоеденной рыбе.

Коромыслов плеснул себе в чашку шампанского. Хотел чего покрепче, да решил, что напиться ещё найдёт время. А вот Прокофьев начал сразу водки и быстро захмелел. Снова вжавшись в угол дивана, он спрятал нос в намотанном на шее полотенце и прикрыл глаза. Маша потрогала его лоб.

— Хлеб жарить можно, — вынесла вердикт Соболева и, немного помявшись, пересела поближе к Анне. Та смерила Машу уничижительным взглядом, но прогонять не стала. Рядом с Понятовской, прямо около её тарелки, лежали открытая губная помада и маленькая пудреница с зеркалом. Анна поправляла губы чуть ли не каждые пять минут. Станислав только ухмылялся, глядя на сестру, но сам бесконечно отводил слишком отросшую чёлку.

Экран опять пошёл помехами, и Понятовскому опять пришлось скручивать провод. Как выяснилось позже, этот самый провод кое-кто перегрыз. И как перегрыз! В двух местах.

Зорин откуда-то приволок вторую бутылку шампанского. Её открыть так же аккуратно, как первую, уже не вышло: похожая на гриб пробка отлетела в сторону, и мощная струя брызг взметнулась вверх. Белая пена поползла по разорванной вокруг тёмно-зелёного горлышка фольге. Треть пролилось прямо в салат, треть — Константину Павловичу на ботинки. Оставшегося содержимого с горем пополам хватило на шесть неполных чашек.

— Скоро куранты бить будут, — как бы между делом заметил Зорин, намекая, чтобы Понятовский чинил быстрее.

Станислав равнодушно буркнул:

— До курантов пешком дойти можно, если вам так надо… А вот! Пошло дело! Президент говорит.

На вновь появившемся изображение исчезли помехи. Президент доканчивал речь. До нового года оставалось пару минут.

— Просыпайся. — Наклонившись чуть ближе, Коромыслов толкнул Алистера в бок. — Новый год скоро.

— Да? — Алистер открыл глаза и с неохотой выпрямился. — Даже так?

— Даже так, — повторил Андриан Константинович, аккуратно отводя волосы с лица Прокофьева. — И как я с тобой таким полечу…

— Что?

— Да ничего.

Забили куранты. Все, кроме Алистера и Андриана Константиновича, замерли со своими чашками. Казалось, даже метель за окном затаила дыхание. Двенадцать глухих ударов чинно прогремели над городом. На небе, и без того задымлённом, разом вспыхнуло десять разноцветных хризантем. Рассыпающийся золотыми звёздами дождь пролился над Москвой. Заиграл гимн. Послышались радостные возгласы.

— Ну, с Новым годом тебя, — слегка приобняв Алистера за плечи, кивнул Коромыслов. — Кстати, у меня кое-что есть для тебя. Узнаешь?

Это была старая чёрно-белая фотография ещё с советских времён. Предводитель выудил её из кармана и протянул Прокофьеву.

Изображённых на фото было пятеро: полная улыбающаяся женщина лет сорока — сорока пяти, плечистый мужчина примерно того же возраста, две совсем молоденьких девочки в белах халатах и ещё один мужчина на заднем плане. Высокий, аккуратно подстриженный, в толстых очках и мятом нараспашку халате. Его лицо скрывала тень от козырька здания, но во рту явственно виднелась сигарета.

— Нашли, когда архив на тебя сжигали, — пояснил Коромыслов. — Ну и пай-мальчик же ты был!

— Не без того. — Алистер покрутил фотографию в руках и, как-то непонятно, не то грустно, не то насмешливо улыбнувшись, спрятал её в лежащий рядом рюкзак. — Спасибо. Интересно, вот каким ты был в то время.

— Да таким же всё и был, как сейчас.

— Что, прям в клешах и в жилете с розочками?

Коромыслов сдавленно рассмеялся. Взяв со стола две чашки и отдав одну Алистеру, он спросил:

— Так за что выпьем?

— За удачный полёт? — поднял бровь Прокофьев.

— За удачный полёт, — кивнул Андриан Константинович.

Эпилог

Этот дом и по сей день стоит на Пречистенки, и с его балюстрад и по сей день осыпается побелка. Квартира Андриана Константиновича занята другими жильцами. Квартира ботаника-энтомолога тоже не пустует. В ней сделали ремонт и заставили дорогой очень красивой мебелью. А вот о самом ботанике-энтомологе уже не вспоминают.

Таков круговорот жизни. Все легенды рано или поздно забываются, но зато появляются новые. Как та, например, про жильца квартиры № 14. Того самого, вечно угрюмого, бросающего окурки на лестничной клетке и никогда не здоровающегося с соседями. Его не видели уже очень давно. Говорят, он исчез в тот день, когда к нему в квартиру наведался странный человек с длинными кучерявыми волосами и перстнями на всех пальцах.

Соседка пропавшего, Евгения Дмитриевна Птицына столкнулась с ним, как раз когда возвращалась из собеса. Она и раньше подозревала, что жилец квартиры № 14 бандит, а теперь же уверена, что его порешили свои. Она даже утверждает, что знает, где захоронено тело предполагаемого убитого. А убили его, как, опять же, говорит Евгения Дмитриевна, из-за наркотиков. Да только портрет наркоторговца, составленный соседкой Коромыслова, отчего-то смутно напоминает портрет пропавшего ботаника-энтомолога, который она же в своё время всем описывала.

Так обстоят дела с домом на Пречистенке на сей день. И если в ближайшие пятьдесят лет его не снесут, он наверняка обрастёт новыми, ещё более невероятными легендами. Скажем, про девочку, у которой есть говорящая скрипка, или мальчика, который всего за одну ночь может вырастить целый куст роз из крохотного семечка. Правда, полностью вы эти истории так никогда и не услышите, ибо на то и есть одиннадцатое подразделение, чтобы волшебная скрипка не пела слишком громко, а волшебные розы не цвели слишком пышно.

Примечания

1

Эндрю Ллойд Уэббер — английский композитор. В тексте имеется ввиду «Overture» Уэббера, написанная им к его же мюзиклу «Призрак Оперы».

2

По сюжету в первом акте «Призрака Оперы» обрушивается оперная люстра.

3

Юджин Филд — американский писатель. Дословная цитата: «Он играл короля так, словно боялся, что в любую минуту кто-то сыграет туза».

4

Черкизовский рынок — вещевой рынок Москвы, существовавший с начала 1990-х по 2009 год.

5

Коварный бразильский плантатор, домогавшийся главной героини в сериале «Рабыня Изаура».

6

Название парфюма от Yves Saint Laurent.

7

В начале нулевых годов существовал закон, что дети, не достигшие двенадцати лет, должны ездить в детских сидениях.

8

Строчка из «Евгения Онегина» А. Пушкина.

9

Строчка из стихотворения Цветаевой «Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!»

10

ГАЗ М-1 — советский легковой автомобиль, массово выпускавшийся с 1936 по 1942 гг. по проекту Ford Model B и внешне похожий на него.

Content

Изольда Лесток
(integral_hellsing)
Предводитель одиннадцатого подразделения

Пролог

Глава I. Андриан Константинович Коромыслов

Глава II. Арестант

Глава III. Свои и чужие тайны

Глава IV. Шрамы

Глава V. Дружба

Глава VI. Цикута, сельдерей, planta genista

Глава VII. Лекарство от всех болезней

Глава VIII. Выяснение обстоятельств

Глава IX. Старые раны

Глава X. Союз

Глава XI. Квартира

Глава XII. Время пошло

Глава XIII. Камень

Глава XIV. Клетка

Глава XV. Как работают законы

Глава XVI. Свобода

Глава XVII. За удачный полет!

Эпилог

Примечания