Юлия Шляпникова

(Серебряная Лиса 13)

СКАЗКИ ТЕМНОТЫ

Сборник рассказов

Тепло[1]

— Согрей меня.

Её волосы пахли лавандой, а цветом были, как вересковый мед. Она говорила, и голос звенел, как студеная вода в ручье.

Он знал её всего один день — и как будто уже целую вечность. Она звала за собой и манила в ту тьму, в которой обитала. Ей было семнадцать и семьсот одновременно. Она никогда не смыкала глаз и не дышала. Но её глаза сияли, от волос исходило сияние, и она звала, звала, звала за собой.

И он пошел.

Она пела что-то по-французски и заливисто смеялась между куплетами. Она кружилась по залу в длинном травянисто-зеленом платье, взмахивая рукавами и перебирая подол в искусных шагах.

Он ждал её всю свою жизнь. Её смеха, её голоса, её красоты и обреченности. Она забрала его с собой с тех танцев и увела в ночь.

Они гуляли до самого утра, и он рассказывал ей о своей жизни. Она слушала, улыбалась временами, хмурила брови, задавала вопросы.

Но ни слова не сказала о себе.

Солнце поднималось над равниной. В парке не было ни души — кроме них двоих. Он лежал на траве, глядя в остывающее небо и слушая нежный голос. Её звали Солаль, ей было семнадцать, и она искала себе спутника.

Ветер раздувал длинные кудрявые волосы. Она наматывала локон на палец и говорила, говорила, говорила о том, как ей грустно быть одной, как ей одиноко, как она ждала — именно его. Он смотрел в её сияющие глаза странного цвета — то ли зеленые, то ли синие, то ли желтые или все вместе — и ждал. Ждал, когда она, наконец, скажет, куда они пойдут дальше рука об руку и навсегда.

— Согрей меня, — прошептала она, наклоняясь к его лицу. Длинный локон скользнул по его щеке, и он поймал его пальцами, перебирая душистые волосы. Она пахла, как согретая солнцем поляна в лесу. Сочный запах вечного лета. Он поцеловал её, отдавая часть своего тепла, делясь им без ожидания чего-то взамен.

И она забрала его тепло вместе с жизнью, предлагаемой добровольно.

Лучи солнца золотили его кожу, но не грели. Все тепло ушло вместе с ней, с запахом волос и шелком ресниц. И больше ни один вздох не вырвался из его груди.

А с восходом луны он поднялся с травы и отправился вслед за ней — искать на просторах старого города, в переплетениях его улочек и садов. И кто знает, нашел ли он её когда-нибудь.

Змеиный царь

В наших краях, рассказывала бабушка, раньше водилось очень много ядовитых змей. Сколько людей умерло от их укусов! А матери перво-наперво наказывали детям, едва те начинали ходить, всегда смотреть под ноги и не забредать в лес у деревни поодиночке. Даже в солнечный летний полдень в том лесу царил вечный полумрак.

Бабушка говорила, что всех змей увела за собой одна девушка, и это случилось во времена её юности. Обычно мы просили бабушку рассказать эту историю снова и снова, хоть и слышали уже не раз. Тогда она усаживалась поудобнее и, доставая из корзинки пряжу, начинала свой сказ.

— Жила в нашей деревне девушка. Она была сирота, и с раннего детства воспитывалась в доме своего дядьки. Как стала старше, так начала помогать по хозяйству, каждый кусок хлеба отрабатывала, и все её любили за весёлый и добрый нрав. Да только не проста она была, с хитринкой какой-то. Будто знала что-то такое, что остальным было не ведомо. Звали её Олеся, а мы называли просто — Леся.

Как-то пошли девчонки в лес по грибы, дело было по осени. Позвали и Лесю с собой. Тётка, жена дяди, наказала ей набрать побольше грибов на ужин и отпустила с остальными.

— Бабуля, а ты с ними ходила? — спрашивала обычно я, хотя и так знала ответ.

— Слушай, да не перебивай. Да, и я с ними была. День стоял жаркий и солнечный, словно и не октябрь вовсе, а середина лета. А в лесу нас окутало сыростью и туманом. Да только по молодости было это не страшно, а даже весело.

Грибов уродилось много — до того долго шли дожди. Девчонки старались не отбиваться от всей толпы, но нет-нет, одна за другой отходили за особо красивым грибом, да потом только и аукались, но не показывались. Вот и мы с Лесей отбились от остальных.

Страшно в лесу. Идём мы, смеемся погромче да перекликиваемся с другими. А грибы словно в дорожку выстраиваются, ведут нас куда-то. Я как приметила это, так давай Лесю уговаривать вернуться к остальным. А она головой качает да улыбается. «Всё хорошо, мол, собирай грибы да радуйся, вон какие знатные».

Тут вышли мы на полянку. А по центру её растут кругом грибы-мухоморы. Ведьмина поляна, смекнула я да перепугалась. А подружке моей хоть бы что, подходит к кругу да говорит громко: «Царь змеиный, покажись! Знаю, что ты следишь за нами».

Раз — и из леса выходит к нам чудной мужчина — высокий, темноволосый, а глаза жёлтые-прежёлтые, да словно бы змеиные. Улыбается он нам и говорит: «Кто меня звал?»

«Я, — отвечает подружка моя да добавляет: — А ты зачем следишь за нами?»

«Ведьмина дочь, значит. Я тебя давно приметил, как в лес ходишь, так и приглядываю за тобой».

Леся как захохочет только.

«Ты меня с кем-то спутал, змеиный царь. Моих родителей холера унесла, были бы ведьмы в роду — они бы живы остались».

«А не ты ли сама помогла им умереть, девица? Маленькая была, да сила уже тогда крепла. А сейчас до того выросла, что уже со мной можешь говорить. Чего хочешь от меня?»

Леся помедлила перед ответом. Видела я, что слова змеиного царя о её семье огорчили подружку, но словно бы и подтвердили что-то, о чём она давно сама догадывалась.

«Забираешь ты много людей из нашей деревни. Уведи змей из наших краев, чтобы никто больше не умирал от змеиных укусов».

«А что взамен, ведьмина дочь?»

«Буду я служить тебе, как твои змеи. Стану твоей ученицей и помощницей, если захочешь».

«Будь по-твоему, девица. Только никогда ты больше не увидишь родных мест».

Он протянул ей руку и сверкнул страшными своими глазами. А я не удержалась и крикнула:

«Леся, куда же ты? Что я скажу в деревне?»

Подружка оглянулась на меня и сказала:

«Не горюй, Настенька. В услужении у змеиного царя меня ждёт судьба гораздо лучше, чем дома. А вам жить станет легче. Прощай, Настенька, и передай всем, что больше змеи вас не потревожат».

И ветви еловые сомкнулись за их спинами.

— А что потом?

— Вышла я из леса обратно уже вечером. Все девчонки потеряли нас, кто-то в деревню за подмогой побежал. Не пять минут, а почти целый день собирали мы те грибы — вот как нас запутал змеиный царь. А Лесю так больше никто никогда и не видел.

Только ушли змеи из наших краев, как и обещал змеиный король. А вместе со змеями и наша Леся навсегда ушла.

Красная луна

Признаюсь, я сам начал эту историю. Я не должен был выходить из дома в ту ночь. И тогда бы я точно не прожил свою жизнь так. Но обо всем по порядку.

Мое имя Джереми Майерс, я был пятым сыном приходского священника, и всю свою недолгую на тот момент жизнь я прожил в маленькой ирландской деревеньке, где мой отец служил в местной церкви. Он был весьма суровым и сдержанным человеком, а мать — не чета ему — очень мечтательной и суеверной. Она верила в фейри и баньши и всегда оставляла подношения для маленького народца. И именно от нее я знал множество легенд и преданий. Одно из них касалось Красной Луны в Лугнасад. В этот шабаш, начинающий колдовскую осень, двери между мирами открываются. Но при Красной Луне у обычного человека появляется больше возможностей, ведь это особое августовское полнолуние, когда Луна на четверть часа приобретает красный оттенок и дарует возможность встретить фейри и исполнить своё самое заветное желание.

Боясь за наши жизни, мать никогда не выпускала нас из дома в эти особые ночи. А в тот год, когда мне минуло шестнадцать, и в аккурат на Лугнасад пришлась Красная Луна, я под покровом темноты сбежал из-под крыла матери, чтобы самому проверить правдивость легенд.

Накануне мы с отцом сильно поругались. Он грозился оставить меня без моей доли наследства, если я все-таки поеду в Дублин учиться к знаменитому на всю Ирландию художнику, а ещё добавил, что даже денег на дорогу мне не даст, так что добираться я буду пешим ходом.

У меня оставался только этот шанс — просить помощи у иных сил, чтобы отец стал благосклоннее к моему выбору.

Луна ещё не собиралась краснеть, когда я выбрался из окна нашей с братьями комнаты и направился в лес. За ним лежало огромное ржаное поле, а ещё дальше — луга, куда я и держал путь. На лугах было множество холмов, и один из них был, по преданию, местом входа в Нижний мир.

До полуночи было ещё достаточно времени, так что я спокойно шел через лес и дышал свежим ночным воздухом. От луны и ярких августовских звёзд было почти светло. Кругом царила тишина, только ухали совы и подавали голос ночные птицы. Я нёс в кармане узелок с подношением для фейри и фляжкой с бренди — мама всегда говорила, что они любят злоупотреблять спиртным. Я надеялся, что дома не заметят пропажи.

Ни души я не встретил на своём пути. А вот луна поднималась все выше на небосклоне и уже розовела прямо на глазах.

Наконец, я вышел на луга. В низкой ароматной траве бегали кролики, из-под моих ног пару раз взлетали мелкие птицы. Я держал курс к холму.

У его подножия уже лежали остатки подношений — видимо, кто-то приходил сюда до меня. Я опустился на колени и, достав из кармана все нужное, разложил на поросшем травой холме угощение. Луна уже почти покраснела, и я присел в ожидании, перекатывая в руках травинку.

То ли я задремал, то ли все произошло слишком быстро, чтобы я успел заметить, но вот ещё мгновение — и луна уже алеет на небосклоне, а передо мной стоит высокая девушка в одеянии, которое треплет из ниоткуда взявшийся ветер. Она глубоко вдохнула ночной воздух, поначалу не замечая меня, и потянулась, словно только что проснувшийся человек. Девушка сделала шаг с холма и только тут наткнулась на меня и мои дары.

— Ого! — воскликнула она. — Человек! Да ещё с подарками!

Наклонившись, девушка подобрала фляжку, принюхалась к содержимому и огорчённо вздохнула.

— Опять бренди. Терпеть не могу бренди.

— Но моя мать утверждала, что ваш народ любит алкоголь, — я решился подать голос.

Она рассмеялась и ответила:

— Может, кто из наших и любит, но не я.

— А кто вы?

Девушка ещё громче засмеялась и покачала головой.

— Пришел на этот холм и даже не знает, с кем разговаривает. Мальчик, — она внезапно очень низко наклонилась ко мне, и я заметил, как нечеловечески сияют ее глаза, — Я — эльфийская принцесса, и я уж точно не буду пить какой-то дурацкий человеческий бренди.

— Тогда, может быть, вам придутся по духу другие мои дары? — рискнул сказать я.

Фейри подобрала с земли узелок со свежим караваем и крынкой со сливками.

— О! А вот это мне нравится, — она махом выпила все сливки и присела на холм, чтобы сполна насладиться хлебом.

— Так что ты хочешь в обмен? Ты ведь не просто так сюда пришел, мальчик?

Я кивнул. Она склонила рыжеволосую голову, показывая, что слушает меня, и я рассказал ей свою историю.

Фейри покачала головой, словно укоряя меня, и сказала:

— Мелко просишь. Хочешь славы? Хочешь стать величайшим художником? Хочешь, сделаю так, что тебе даже не придется ни у кого учиться?

— Нет, миледи, мне просто нужно согласие отца.

— Ты понимаешь, что теряешь? Такой шанс человеку выпадает раз в жизни. Когда ты ещё попадешь сюда в Лугнасад на Кровавую Луну?

Я напрягся.

— Мы называем ее Красной Луной.

— Это не меняет сути. Ты принес дары, но мне нужен ещё один дар — капля твоей крови, отданная добровольно. И поторопись — луна скоро станет обычной, а у меня ещё есть дела на эту ночь. Так что, это твое окончательное желание?

Я не колебался ни секунды. Я отдал каплю своей крови фейри и произнес вслух своё желание. Она улыбнулась и, сказав, что сделку обычно скрепляют, поцеловала меня. Вкус у ее губ был медовый, словно бы я целовал цветок, с которого ещё не собрали нектар. А когда я открыл глаза, рядом со мной уже никого не было, а луна приобрела свой обычный оттенок.

На следующий день отец вызвал меня к себе на разговор. Он разрешил мне ехать в Дублин и дал своё благословение. Я с лёгким сердцем отправился в путь и нанялся в ученики к мастеру.

Годы спустя я, уже немолодой человек, известный по всей Европе художник, сидел в своей мастерской напротив недописанного портрета дочери одного короля. Принцесса была хороша собой, золотоволоса, но я никак не мог придать ее чертам на портрете той самой изюминки, что отличала ее в жизни. Тон ее волос напоминал мне ту самую фейри с холмов из моей далёкой юности. Я пил бренди и смотрел то на портрет, то в окно. Стояла августовская ночь, мои домочадцы давно спали, а я все размышлял над тем, как же мне повезло в жизни с исполнением моего желания. Полная луна зависла над крышей, и я вспомнил, что сегодня снова, как и годы назад, Красная Луна. Жаль, что я теперь живу слишком далеко от родных полей и холмов, а то бы снова прогулялся, как в юности, до самого большого из них и — как знать, — может быть, снова бы повстречал ту прекрасную фейри.

Дверь скрипнула от внезапного сквозняка. Я обернулся, но никого не увидел. Зато, когда я повернулся обратно, около недописанной картины стояла нисколько не изменившаяся за прошедшие годы фейри. Она улыбалась.

— А я уж думала, что ты давно забыл обо мне, как о каком-то сне.

— Что вы, миледи, разве вас можно забыть?

— Вот скажи мне, ты бы сейчас попросил о чем-то другом? Как помню, твоё желание было очень скромное и простое.

Я подумал и покачал головой. Она рассмеялась и подошла ближе, становясь так, чтобы видеть картину.

— Хороша, но ей чего-то не хватает, — прокомментировала фейри ее через пару минут. — Жизни нет в глазах, что ли. Но все равно, это одна из твоих лучших картин.

— Благодарю вас, миледи.

— Знаешь, художник, я ведь не просто так пришла. Да ты и сам догадываешься, наверное.

Я вздохнул. И правда, сердце мое в последние месяцы совсем сдавало.

— Не расстраивайся. Я выторговала у отца для тебя почетное право присоединиться к моей свите — не таким, как сейчас, а тем, каким ты был в шестнадцать — юным, красивым и полным сил. Но это тебе решать, можешь спокойно дожить свои годы и почить в мире.

— Почему вы так добры ко мне? — я действительно был удивлен. И снова мне пришла в голову мысль, что, не сбеги я той ночью из дома тайком, я бы не был сейчас здесь и не говорил с ней. О чем я совершенно не жалел.

— Я редко встречаю людей, которые приходят на холмы и не просят славы, богатства или власти. Те, чьи желания просты и искренни, получают от меня шанс жить вечно без забот. Ну так что, останешься дописывать свою последнюю картину или пойдем танцевать при луне?

Она протянула мне тонкую белую ладонь, и я, недолго думая, подал ей руку. И фейри с холмов увела меня прочь от моей последней картины и старой жизни.

В конце концов, когда тебе второй раз в жизни выпадает бесценный шанс, грех отказываться. Так ещё моя матушка говорила.

Соколиное перо[2]

Она всегда приходила только во сне. Светлоокая дева в платье с длинными, ниспадающими до колен рукавами и накидкой из перьев сокола. Каждый раз место их встречи менялось — это была и горная долина, где звенели студёные ручьи, и ржаное поле, у края которого стоял красный дом и дуб с качелями, и ресторанчик где-то в центре Праги, в полумраке которого она рассказывала самые красивые истории. Она появлялась раз в месяц и оставляла для него новую историю. А, просыпаясь, он записывал их и отправлял своему издателю.

Так шел год за годом. А он был бесконечно влюблен в её светлые прозрачные глаза и тихий, нежный голос.

Он много раз спрашивал деву, могут ли они встретиться в реальности. И она всегда улыбалась, но ничего не отвечала. Лишь накидка из перьев сокола трепетала на ветру, даже если они сидели за графином вина в Праге. И он ей верил, не задавая лишних вопросов.

Она называла себя королевной и часто напевала что-то своё, неземное. Он знал, что у нее действительно есть своё маленькое королевство где-то в горах. Среди темных кудрей прятался серебряный венец с темно-алым камнем — знак её власти. Но куда дороже, чем венец, она ценила свою птичью накидку, не давая даже прикасаться к ней.

Друзья посмеивались над ним, говоря, что его верность деве из сна смешна и приведет только к тому, что он умрет в одиночестве. Он ничего им не отвечал, уходя в свои мысли.

Однажды он завел себе сокола. Птица напоминала ему о королевне. Но тяжёлой зимой сокол умер, не перенеся неволи и холодного воздуха.

В очередном сне она сообщила, что скоро перестанет приходить. Королевство требовало, чтобы она обращала больше внимания на своих подданных, а не на чужака.

— И мы больше никогда не встретимся?

Они сидели на скамейке под дубом. Вдалеке шумел лес и колосья на поле. Ветерок раскачивал качели и ветви дуба. Накидка Королевны двигалась в такт ветру.

— Может быть, в другой жизни.

Её нежный голос был тих и лёгок, словно вплетаясь в дуновение ветра. Впервые за долгое время он решился взять деву за руку.

Так они и сидели до конца его сна, и после пробуждения в его руках оказалось маленькое птичье перышко, которое он с тех пор всегда носил в кармане. А новой истории он так больше и не смог создать.

Шло время.

Однажды днём бывший писатель — теперь библиотекарь — шел по улице своего любимого старого города. Он шел на ставшую привычной, но всё равно нелюбимую работу. В городе вступало в права лето. Зацветали липы, в воздухе разливалось долгожданное тепло. Летом серый город обретал краски, оживал и искрился от улыбок туристов. А библиотекарь давно уже не улыбался — с тех пор как во снах к нему перестала приходить его королевна.

У фонтана толпились детишки. Громко смеясь, взвизгивая, они привлекали к себе внимание. Библиотекарь поднял взгляд от мостовой и обратил внимание, что детишек привлек совсем не фонтан, а девушка, которая сидела на его бортике. В её темные волосы были вплетены лёгкие птичьи пёрышки, ленты и даже — судя по звону — колокольчики. Она смеялась вместе с детьми и что-то напевно им рассказывала.

Он сошёл с дорожки и направился к фонтану. С его приближением дети расступились, пропуская бывшего писателя вперёд, словно зная, зачем он пришел сюда. А он сам не знал, почему ноги привели его к очередной городской сказочнице, которая развлекала публику за деньги.

У фонтана, облокотясь на фигуру льва, сидела, плетя что-то тонкими длинными пальцами, его королевна. Только вот наряд стал другим — на ней было лёгкое летнее платье с коротким рукавом и бахромой по подолу, накидка куда-то исчезла, а волосы словно стали короче. Она подняла глаза от плетения и замолчала, обрывая сказку на самом интересном месте, явно не ожидая встретить его здесь, посреди города.

— Я больше не муза, писатель, — наконец промолвила она.

— А я больше не писатель.

Девушка встала и приблизилась к нему. Теперь он видел крапинки в её светлых глазах. И она улыбалась, хотя губы оставались плотно сжаты.

— Я же говорила, что мы можем встретиться в другой жизни. Но не уточнила, в чьей.

Он пропустил пряди её волос сквозь пальцы и поймал маленькое перышко. И глаза у нее были совершенное птичьи, вот что стало заметно только сейчас.

— Ты перестала быть королевной?

— Я отдала ради тебя свои крылья и стала свободной. Ты рад меня видеть здесь?

Он кивнул, не веря своим глазам. И она наконец улыбнулась.

Никто не останется одинок

Праздники… Вот вы их любите?

На Новый год тяжелее всего тем, кто одинок. И они обычно собираются в людных местах, где можно хоть на пару часов забыть о своей тоске.

Венеция, новогодний карнавал в палаццо молодой графини, наши дни. Все гости — в основном её дальние родственники или же приятели, но между собой многие не знакомы. Мужа и детей графиня ещё не завела, а деньги явно некуда девать, судя по размаху торжества.

Зимы в городе ветреные, снежные. А этот Новый год выдался особенно богатым на осадки, так что некоторые гости опоздали к началу карнавала.

Так случилось и с Эриком. Он отряхнул снег с пальто и передал его стоявшему у дверей слуге. В кудрявых темных волосах осели снежинки, которые быстро стали медленно таять в теплом воздухе палаццо.

На первом этаже сновали слуги, которые по дуге огибали этого высокого молодого человека в костюме Арлекина. Эрик отправился сразу на второй этаж, где уже начался бал, на ходу доставая из внутреннего кармана полумаску.

Музыка заглушала все остальные звуки. Свечи и многочисленные гирлянды создавали в просторной зале праздничное настроение. Гости танцевали, бродили из одного конца дома в другой и веселились, как могли. Эрик прямиком направился к бару, где наливали всё, что душе угодно. Бармен щедро отбавил виски и передал ему с дежурной улыбкой.

Молодой человек принял бокал и оглядел зал. Графиня приходилась ему то ли дальней родственницей, то ли родственницей его родственников. В любом случае, она исправно приглашала его и остальных членов семьи на свои ежегодные карнавалы. Бесплатное развлечение в конце года за счёт дальнего родства с богатой особой — что может быть лучше? Только найти, как разнообразить свою жизнь.

У Эрика была одна маленькая особенность, которая позволила ему найти призвание — его не мог убить ни один яд. Организм оказался потрясающе устойчив к любой отраве — даже к самым новым и свежеизобретенным. Потому он работал уже несколько лет в одной крупной лаборатории при Академии Национальной Безопасности. И ему нравилась его работа, только вот постепенно молодой человек начинал терять к ней интерес.

Пока Эрик оглядывал бальный зал, в дальнем углу зашевелилась фигурка в костюме Коломбины и с маской на лице. Она приблизилась к бару, вступив в круг света и покачивая бокалом из-под шампанского в изящной тонкой руке. У девушки были светлые локоны и пухлые алые губы, которые так и тянуло поцеловать. Заметив молодого человека, она вскинула бровь и прошла мимо. Он обернулся ей вслед и тут же вернулся обратно к стойке, садясь рядом.

— Мы знакомы? — бросил Эрик.

— Сомневаюсь. Хотя я бываю здесь каждый год.

— И я тоже.

— Что же, мы разминались во времени?

— Или были заняты так, что не замечали друг друга.

Они улыбнулись друг другу и пригубили свои напитки. В свете бара глаза девушки из-под маски отливали синевой.

— Что же, значит, стоит исправить это недоразумение. Меня зовут Эрик.

— Лили, — она подала ладошку для пожатия, но он нарочито медленно поцеловал её.

— Какие манеры, — хмыкнул девушка.

— Я ведь тоже из родственников графини, как и вы.

— Вот тут вы ошибаетесь. Я её подруга, работаю в художественной галерее, которую она спонсирует.

Заиграла старая, но всем знакомая песня. Парень и девушка переглянулись и одновременно пропели первую строку текста, затем дружно рассмеявшись.

На какое-то время повисло молчание, в течение которого у блондинки закончилось шампанское, а следом — и песня. Бармен был занят, а Эрик допивал свой виски.

— Странно, праздник в разгаре, а мне грустно, — поделилась Лили.

— Это нормально. Почему вы одна? Или это некорректный вопрос?

— Рядом со мной редко кто надолго задерживается.

— Это ещё почему?

— Я девушка, которую нельзя целовать.

Это никак не вязалось с её прекрасными губами. Молодой человек удивился и задал этот вопрос вслух.

— Понимаете, — подперев ладонью подбородок, она разоткровенничалась, явно под эффектом от шампанского. — Стоит мне кого-то поцеловать — и он тут же умирает. Сначала я думала, что дело в том, что мне не подходят парни. Но и на девушек это так же действовало. Тогда я решила, что никогда больше никого не поцелую, ведь, как сказал мой врач, я ядовита для всех особей человеческого вида.

Настал черед Эрика вскинуть брови.

— А я — человек, которого не убивает ни один яд. Даже скучно стало в последнее время. Что я только ни пробовал — от натуральных до самых новейших синтетических — и ничего.

Теперь глаза загорелись у обоих. Лили отставила пустой бокал и потянулась рукой к нему. Молодой человек потянулся навстречу, сплетая с ней пальцы.

— Кажется, мы нашли друг друга, — в унисон произнесли они, в следующее мгновение соприкасаясь в поцелуе.

— Я жив.

— Ты жив.

— Значит, и ты для меня неопасна.

— Тебе все ещё скучно?

— Может, попробуем ещё раз? Для подстраховки…

Пробовали периодически до утра, так и не добившись эффекта. Зато в этот Новый год на двух одиночек стало меньше.

Голубой город

Мне часто снился город с синими стенами. Этот цвет был настолько ярким, что даже во сне у меня слепило глаза. Там мне становилось хорошо и спокойно, и, просыпаясь, я желала вернуться обратно.

Я была пленницей с самого рождения. Моим домом стала больница, где меня изучали, как диковинного зверя. Мой дар — хождение по снам других людей — использовался в разных целях, и зачастую моими руками убивали опасных преступников. Сама я не видела иных снов, кроме голубого города.

Доктор Сибли говорил, что не все дети такие, как я. Большинство живёт обычной жизнью и даже не знает, что обладает каким-то даром. Он дремлет внутри них и может так никогда и не проснуться.

Мне так не повезло.

В чужих снах я убивала людей-монстров, выясняла, где хранится украденные вещи или похищенные люди. Я была ищейкой на службе у государства.

Пока однажды, лет в девять, я не вспомнила, кто я. Благодаря дару я была умнее, чем обычные дети в таком возрасте. Я хотела просто жить и видеть обычные человеческие сны. Но у меня этот шанс отняли.

Тем вечером доктор Сибли подключил меня к аппарату поддержки и на прощание, как и всегда, поцеловал в лоб.

— Сегодня тебе предстоит уничтожить очень страшного монстра. Не подведи!

Я кивнула, про себя уже твердо решив, что этот сон станет последним, в который я проникну.

В окрашенном в сплошь красные тона сне очередного преступника я прошла мимо монстра, поедавшего чьи-то останки на каменистой площадке высоко в горах. Я направлялась как можно дальше за границу сна. Наверняка приборы сейчас показывают, что я ухожу из их зоны видимости. Мой пульс замедляется, дыхание становится реже и глубже, и вот для оставшихся вовне наступает момент, когда я кажусь умершей. Но я жива.

Прочь из чужого сна я иду по красной песчаной дороге. Она ведёт меня через пустыню кошмаров, мимо озера солёных слез несбывшихся надежд, мимо леса фантазий прямо к дверям голубого города. Над ним светит обжигающее солнце, слепя мои глаза. Но я иду прямо, не сдаваясь, хотя уже почти ничего не вижу.

Двери голубого города распахиваются передо мной. На пороге меня встречает прекрасная женщина в сияющих шелковых одеждах.

— Я так долго тебя ждала, дитя мое! — говорит она, раскрывая объятия.

Сквозь звуки сна я слышала иные голоса. Меня они не тревожили, хотя я и разбирала поначалу каждое слово.

— …Мы ее теряем, Сибли! Что нам делать?!

— Она не должна была исчерпать свои силы так быстро! Сделайте всё, чтобы ее вернуть!..

Я ощутила лёгкий удар током, но через секунду все ощущения снова притупились.

— …Сибли, поздно…она ушла.

— Нет, нет, нет! Этого быть не может! Она должна вернуться! Она ещё не отработала долг за прошлую жизнь!..

Я нежилась в объятиях моей вновь обретённой матери и понемногу воскрешала в памяти прошлое, чтобы уже навсегда его забыть. Когда-то я, убившая правителя-узурпатора, которому служили эти люди, заключила договор с государственной компанией по преследованию опасных преступников через сны, чтобы мою душу не уничтожили полностью во время казни. Так я должна была заплатить обществу за свой проступок, посвятив следующую жизнь только этому. Они подарили мне способность ходить по снам, но ограничили мою жизнь стенами больницы. А я мечтала о свободе, и потому нашла лазейку, когда мои наблюдатели слишком расслабились, начав доверять мне. Я выработала устойчивость к ударам током, которые должны были сдержать меня в случае побега. А чужие сны легко покинуть, если ты сноходец.

Мое тело наверняка сожгли в том мире, который я покинула. Но мой дух остался невредим и наконец свободен от оков всех миров и боли прошлых жизней.

Двери голубого города сомкнулись за моей спиной, и более никогда я не покидала его стены.

Ангел[3]

Отец говорил, что когда-то в нашем мире не было войны, а небо было голубого цвета. Когда я родилась, оно уже давно приобрело оттенок пламени, а в небесах сражались ангелы. Почему они воевали друг с другом, я не знала, потому что родители никогда не рассказывали в подробностях. Они только говорили, что ангелы бьются за нас, людей. Брат убивал брата, звенели мечи, а бои не прекращались, сколько бы ни проходило лет.

Кажется, с самого рождения меня притягивали ангелы и их бесконечная война. Когда они спускались на землю и бились на полях за деревней, родители прятались вместе с нами в погребе и не показывались наружу, пока не утихали звуки битвы. Тогда мы выходили из дома, и взрослые разбирали последствия бойни. Нас оставляли дома со строгим наказом не выходить на улицу, пока не вернутся родители. А возвращались они всегда насквозь пропахшие гарью и с покрытыми пеплом головами и лицом.

Однажды, когда мне уже исполнилось восемнадцать, я сидела под яблоней во дворе и чистила яблоки на пирог. Несколько дней назад был очередной бой, прямо на подходе к деревне. Отец пришел в тот день поздно, печальнее обычного. Я сняла с его одежды маленькое белоснежное пёрышко, пока он не заметил, и спрятала под подушку. Мне нравилось смотреть на переливы оттенков белого, и казалось, что пёрышко сияло даже при свете луны.

День клонился у закату. Алое небо темнело, приобретая цвет запёкшейся крови. Яблоки кончились, и я просто сидела, наблюдая за сменой дня на ночь.

С пригорка кто-то спускался. Он шел очень медленно, и вокруг разносился звон, как от цепей. Я было подумала, что это наш деревенский юродивый, который иногда ночевал у нашего забора, но когда человек подошёл ближе, я рассмотрела его лучше и ахнула от удивления.

Это был ангел. Его крылья понуро висели за спиной, подметая пыль. Латы и меч были густо покрыты чем-то бурым и пылью, а в свалявшихся светлых волосах местами виднелась кровь. На левой щеке бугрился свежий шрам, нарушая до странного безупречную симметрию лица.

Увидев меня, он громко воскликнул:

— У вас не найдется воды?

Я вскочила со скамейки и кинулась к бадье у входа, чтобы зачерпнуть в ковш. Оказывается, они испытывают жажду, как и мы, люди!

Приняв из моих рук сосуд, ратник жадно осушил его и вернул мне, чуть задев руку латной перчаткой. Значит, это его доспехи так звенели.

— Благодарю вас, — проронил он, явно собираясь продолжить путь.

Но я же не могла просто так отпустить первого увиденного мною живого ангела!

— Подождите! — крикнула я ему вслед, выскакивая на улицу. Ангел обернулся.

— Что такое?

— Куда вы идете?

Мы стояли посреди улицы, но никого из соседей не было видно — стоял август, почти все были на пашне. Так что я могла не переживать, что нас увидят.

— Домой.

— Извините меня за любопытство, но как вы туда попадете, если так изранены?

Он усмехнулся, но тут же лицо исказила гримаса боли. Свежий шрам, поняла я.

— Мы ведь не на небе живём сейчас. А город совсем рядом, к утру доберусь.

Я не знала, что ангелы строят города на наших землях.

— За что вы сражаетесь? Я не понимаю…

Ангел не дал мне договорить.

— Люди слишком любопытны. Хотя знание и обходится вам дорого, вы не перестаете задавать вопросы.

— Так всё же за что?

Он помолчал, видимо, думая, как же мне ответить. В тусклом свете восходящей луны его крылья и латы начали чуть светиться.

— За свободу, наверное. Одни из нас служат верой и правдой вашим богам, которым вы строите такие огромные святилища. А мы выступили в своё время за их свержение и за свободу от любых богов. И за это нас пытаются всеми силами покарать.

Я догадывалась, что дело в чем-то подобном. Мама всегда говорила, что бороться стоит только за свободу. Наверно, именно поэтому наша деревня и жила так обособленно. У нас не было святилища, мы не оставляли никому даров. Отец говорил, что очень давно, ещё когда был жив отец его отца, наша семья и некоторые другие семьи отреклись от этой веры и ушли прочь из города. С тех пор мы уже несколько поколений жили в этих краях.

Так что память крови помогла мне понять этого израненного ангела. Мне было так страшно, что он не доберется до своего города, что я воскликнула:

— Пожалуйста, заночуйте у нас! Места хватит, да и отец захочет с вами поговорить. И вам нужен отдых перед дорогой.

Вдалеке как раз показалась повозка отца и братьев. Подумав, ангел кивнул и сказал:

— Вы очень добры. Будьте осторожнее.

В доме родители очень тепло приняли гостя. Я быстро сделала пирог и сунула его в печь, пока мама помогала мужчинам ополоснуть лицо и руки после полевых работ. С ангелом она провозилась дольше всего — я уже накрыла на стол и даже вынула пирог, который как раз поспел.

За ужином отец очень вежливо беседовал с нашим гостем. Умытый, с расчесанными волосами и перевязанными ранами, в отцовской рубахе и штанах, он почти не отличался от моих светловолосых братьев, если бы не крылья. Они постепенно начинали источать такое же сияние, как и то пёрышко под моей подушкой.

Мужчины беседовали долго. В основном, о текущем положении дел. Я почти ничего не понимала в их разговоре из-за обилия военных терминов. Постепенно до меня дошло, что отец не всегда был земледельцем. Люди когда-то наравне с ангелами бились за свободу от оков ложной религии. Но теперь они могли лишь оказывать последние почести павшим, сжигая их тела после боёв. Братья вполголоса сокрушались, что те времена прошли, а то бы они пошли прямо завтра на войну.

Ангел сурово одернул их, услышав такой разговор:

— Война — это не то место, куда стоит отправляться юным!

После этого они больше не обсуждали эту тему.

Ночью я почти не спала, крутясь с боку на бок от обилия мыслей с голове. Картина моего мира несколько изменилась, когда столько деталей встало на свои места.

С утра я вышла его проводить. Отец с братьями отправились в поле на работы, а я до околицы прошла вместе с ангелом. Мама наказала мне отдать ему узелок с обедом, почему-то улыбаясь.

— Вы возвращаетесь на войну? — спросила я, когда уже стояла у последнего пограничного столба, передавая ему мамин дар.

— Как только восстановлю силы.

— Как думаете, она когда-нибудь кончится? — с затаенной надеждой спросила я. Мне очень не хотелось расставаться, но я знала, что ему предстоит ещё долгая дорога.

— Обязательно кончится. И наши с вашим миры соприкоснуться, как в былые времена, когда люди и ангелы бились плечом к плечу. Только вряд ли мы успеем застать это время.

Глаза его были грустные, но он улыбнулся на прощание и, забирая узелок, что-то вложил мне в ладонь.

— На память, — сказал он и тронулся в путь.

Я смотрела ему вслед, пока крылатый воин не исчез в свете начинающегося дня. Тогда я разжала пальцы и увидела, что ангел оставил мне перо из своего крыла — красивое, белоснежное и сияющее даже при свете солнца.

Внучка сливового короля

В тот год сады зацвели поздно, но все разом. Вишни и сливы благоухали кругом, а в яблоневый цвет хотелось закутаться, как в одеяло.

Леслава больше всего любила цветущие сливы, их тонкий запах и нежный белый оттенок лепестков. В бабушкином саду росло старое сливовое дерево, которое каждый год давало много сочных плодов, из которых бабушка варила вкуснейшее варенье.

Но в том году, когда Леславе исполнилось семнадцать, слива распустилась пышным облаком цветов, а потом вдруг заболела. Ствол покрылся некрасивой буро-сизой коркой и местами даже почернел. Смола сочилась по ветвям и пачкала одежду.

— Будем спиливать, — махнул рукой отец. Леслава заплакала.

Она любила это дерево больше других в саду, и решение семьи стало для неё ударом.

Вечером, на закате, она прокралась в сад и направилась к сливе. Несмотря на болезнь, цветы не опадали, и пышное белое облако благоухало на ветвях.

В полумраке под зажигающимися звёздами девушке чудилось, что ветерок шевелит не ветви, а кудри на чьей-то голове. И сквозь шелест падающих лепестков ей слышался вкрадчивый голос, зовущий к себе.

Леслава подошла к сливе, прижалась к пачкающему одежду стволу и погладила цветы. Она долго обнималась с деревом, а напоследок сорвала один полураспустившийся белый бутон и съела.

Наутро дерево спилили.

А через девять месяцев Леслава родила дочь. Никто не знал отца ребенка. Только сама девушка помнила про съеденный цветок сливы.

* * *

Каждое лето Вера приезжала к бабушке и дедушке в гости в маленький городок на берегу реки. Бабуля унаследовала дом, в котором и родилась, и выросла, от своей семьи. Края эти были красивые, равнинные, почти степные, но редкие леса и холмы разбавляли пейзаж.

Дом был просторный, из деревянного сруба, с высокой железной крышей, а под самым верхом притаилось маленькое слуховое окошко — через него можно было рассмотреть всю округу, если подняться на подловку. Дедуля каждый год подновлял краску на доме — теплый зелёный оттенок со светло-синими окантовками на спилах и наличниках. Год назад родители уговорили стариков заменить окна на пластиковые, но наличники бабушка отстояла.

«В них душа дома», — сказала она, и никто даже спорить не стал.

Летом в доме было прохладно, зимой — тепло. Печь давно разломали и заменили на АГВ, но место осталось то же. Поэтому кухня всегда казалась Вере какой-то страшной, будто сейчас из угла выскочит домовой или сам черт — так сумрачно там было даже в летний солнечный день. Но какие пироги пекла на этой кухне бабушка! Любые страхи исчезали, когда она звала внучку снять пробу с теста или съесть первый блиночек.

Дедушка держал кроликов и круглый год возился с ними на заднем дворе. Этот дом и ему стал родным с годами. Он переехал сюда с женой, когда её родители умерли и оставили единственной дочери его в наследство. Шесть соток земли, большой просторный дом и фруктовый сад, который посадил ещё кто-то из далёких предков жены и который всегда требовал ухода и заботы — не сравнить с его квартирой в сталинке.

В этом году Веру отправили в городок раньше обычно — из-за пандемии школьников увели на удаленку, так что май она бы провела или шатаясь, по мнению мамы, с подругами по улицам, или бездельничая дома. Интернет у стариков был, уроки она могла делать и там, так что родители дружно решили пораньше отвезти дочь на каникулы.

Вера этому, конечно, не обрадовалась. Она любила своих стариков, но в городке было скучно в последние годы. Многие старые друзья не приезжали больше — дома продавались, как дедушки и бабушки умирали. Население редело, молодежь не хотела оставаться там жить и перебиралась в другие места. Но ещё года были в запасе, прежде чем городок исчез бы с карт.

Пышно цвели сады. Вера прилипла к окну машины и, опустив стекло, с наслаждением пила сладкий воздух нагретых улиц города.

Мама с улыбкой обернулась и сказала:

— А ещё не хотела ехать!

— Я такого не говорила! — встала в позу девочка. В пятнадцать легко забыть, на чем горячо настаивала ещё вчера.

Мама была мудрее и не стала спорить.

— Я на тебя надеюсь. Делай домашку в срок, на следующий год экзамены, так что не зевай и начинай готовиться заранее.

— Ну мам! Лето же! Какие экзамены!

Отец засмеялся.

— Дай ребенку отдохнуть, — сказал он, притормаживая у дома. — Есть ещё время.

— Вечно ты мне противоречишь! — а вот в отношении мужа мудрость мамы заканчивалась.

Продолжая спорить, родители вышли из машины, а Вера, подхватив рюкзак, выскочила прямо в траву перед домом. Дед не успел ещё скосить молодую поросль, и девочка радостно скинула кроссовки и зарылась пальцами ног в траву.

— Вера! — окликнула мама. — Быстрее, надо вещи выгрузить!

Вздохнув, что не удалось вдоволь походить по траве, девочка подхватила обувь и помчалась обратно к машине.

С черёмухи уже начинал облетать цвет, но сирень ещё не распустилась. А вот яблони стояли в самом пышном цвету. Давно такого не было, чтобы каждая была усыпана цветами так, чтобы гнуться к земле под их тяжестью.

— Даст Бог, урожайный год будет, — сказал дед, похлопав внучку по плечу.

Они вдвоем вышли в сад, пока бабушка говорила с дочерью, накрывая на стол, а отец чинил что-то в дедовом мотоблоке.

— Деда, а ты возьмешь с собой траву косить?

— Коса выше тебя ростом, птенчик, куда тебе! — рассмеялся он, крепко обнимая девочку. Она знала, что дед шутит и будет брать её с собой каждый раз, как она только попросит. — Пошли домой, бабушка уже зовет.

Прихрамывая на одну ногу — детская травма, — дедушка потянул её к дому. Вера была на него похожа только маленьким ростом, да ещё крупный прямой нос с веснушками от него получила. Во всем остальном — копия бабушки.

— А слива как, зацвела? — поинтересовалась она.

Дед кивнул.

— Тоже столько цветов, что аж согнулась. После обеда сходишь, пронаведаешь и её.

Слива была любимицей Веры. Самое старое дерево в саду — никто не помнил, когда его посадили и кто. Она не болела, исправно плодоносила каждый год, а сливы были сладкими и самыми вкусными из всех, что девочка пробовала в жизни.

Эту сливу берегли как зеницу ока. Бабушка рассказывала, что её прабабушка, которую посчастливилось застать в живых, завещала охранять сливу и не рубить даже в самые страшные годы. От неё, мол, зависело процветание их рода.

Вера любила сказки, вот и эту историю воспринимала как сказку.

Вечером, едва солнце опустилось за горизонт, а взрослые расселись на террасе пить чай, девочка выскользнула в сад. От нагретых за день листьев и цветов исходил такой аромат, что аж голова кружилась. Вера обняла старую яблоню, ещё исправно плодоносившую почти каждый год, погладила по веткам красавицу-вишню, которую бабушка нынче спасла от заморозков, а потом радостно подбежала к любимой сливе, росшей посреди сада. Цветы как раз распустились полностью, и от аромата вокруг словно ленивое сладкое облако стояло. Даже в сумерках пчелы не покидали дерево. Уже завтра в это время первые лепестки посыпятся на землю, а пока — пик расцвета и запаха.

Вера села прямо на траву у подножия сливы и с удовольствием втянула сладкий аромат. Белые цветы едва заметно колыхались от ветерка и движений пчел, и в этом колыхании девочке чудились движения очень расслабленного и спокойного человека.

Слива всегда казалась ей живой, она говорила с ней с самого детства, читала ей вслух книги, которые нравились ей самой, и даже предпочитала её компанию походам на речку с друзьями. Бабушка ругалась, что она совсем не выбирается из дома, но дед успокаивал её, что всему придет своё время. Так и случилось, но сливу Вера не переставала навещать.

Взошёл тонкий серпик растущей луны, его рожки радостно устремились вверх, и в майских сумерках свет казался особенно ярким, словно небо вокруг месяца стало кристально чистым. Ни облачка не показалось на ясном темно-синем бархате неба. И только местами зажглись яркие, совсем не городские звëзды.

Вера вздохнула и перевела взгляд на сливу. Мгновение — и словно пелена с её глаз слетела. Ахнув, она вскочила на ноги, но не смогла даже шага сделать назад и ни слова вымолвить.

Перед девочкой стоял юноша старше её года на три-четыре. Его белоснежные кудри шевелил ласковый ветер, играл краями просторной, вышитой по вороту красной нитью рубахи. Одет он был несовременно — будто со спектакля о славянской Руси до её крещения пришёл. Ясные синие глаза — совсем как у Веры — сияли, словно звëзды, а полные губы улыбались так радушно, что Вера мигом успокоилась.

Не может быть злом тот, у кого такая светлая улыбка и доброта в глазах.

— Здравствуй, последняя внучка! — поприветствовал её юноша.

— Чья внучка? — непонимающе спросила она. — У деда и бабушки я не последняя.

Двоюродных братьев и сестер у Веры и правда было несколько, и все младше неё.

Юноша рассмеялся.

— По роду Егоровых ты последняя в этом поколении.

— А кто это?

Он осуждающе поцокал языком и спросил:

— Знаешь ли ты историю своей семьи, Вера?

— Только родителей бабушки, с дедовой стороны не знаю. Да кто ж вы такой-то?! — наконец не выдержала она. — И что делаете в нашем саду? Я сейчас папу позову!

— Это и мой сад тоже. Я живу здесь со времён твоих первых предков, которые посадили мое дерево.

Вера присмотрелась к юноше и поняла, что он словно нематериальный — сквозь него просвечивала слива.

— Это как?

— Я был первым деревом, посаженным на этой земле. Однажды я заболел и испугался, что исчезну, и решил продолжиться в роде людском. Меня срубили, но я снова вырос. Твоя бабушка, её семья, происходят от моей дочери — наследницы сливового короля и дочери Леславы, твоей много раз прапрабабки.

Юноша говорил все это, а Вера понимала, что ни в одном слове нет лжи. Все правда. Но как может быть правдой такая сказка?

— Что, я с деревом разговариваю? — опешила девочка.

— А разве ты не говорила со мной до этого? Многие годы сидела под моими ветвями и читала мне книги. Спасибо за то, что скрашивала скучные долгие дни своей компанией и учила новому языку людей!

Он поклонился ей в пояс и улыбнулся ещё шире. Вера совсем перестала чувствовать, что напугана, осталось одно удивление и лëгкое неверие, что это всë не сон.

— А чего вам нужно? Почему сейчас только показались? — спросила она, склонив голову.

— Старики сами не знают своего прошлого, а ты больше всех других похожа на Леславу. Я расскажу тебе о твоей семье, а ты запишешь всё слово в слово. И передашь это своим детям, а они — своим. Время меняется, кто знает, сколько ещё мне расти в этом саду и видеть своих потомков.

— Как же вы ребенка сделали, если вы — дерево?

Юноша рассмеялся очень заливисто и заразительно. Словно колокольцы посыпались.

— Дерево-то дерево, да вот не каждое дерево доживает до тех пор, когда становится духом. Я вот дожил.

— Так вы правда мой предок?

Он утвердительно кивнул, и Вера опустилась на траву. Юноша с готовностью сел напротив.

— Пока цветет слива, я буду приходить и рассказывать всё, что забыли твои предки. Но ты должна помнить, это — твоя миссия на этом свете.

Юноша был предельно серьёзен, и Вера просто не могла ему не поверить. Она кивнула, не задумываясь.

Через пару дней лепестки сливы окончательно опали, а дух-предок попрощался с девочкой, оставив ей кучу историй о её роде. Вера никому не рассказывала об этой встрече, решив, что все равно никто не поверит подростку. Ещё за сумасшедшую примут.

Дедушке и бабушке, как и родителям, она сказала, что вызнала всю эту информацию из архивов в интернете. Древо получилось огромное, раскидистое и ветвистое. Сотни веков жили её предки на этой земле, владели домами, которые строили их деды, а потом перестраивали внуки. А слива каждый год цвела, и дух-предок ждал подходящего человека и правильного времени, чтобы поведать об их жизнях.

Сливовый король рассказал ей много грустных и красивых историй. Про прапрадеда, который похоронил любимую жену в расцвете лет, а потом отпустил троих детей в мир — жить и умирать, не ведая счастья, что они и передали своим потомкам. Про одну из далеких прабабушек, которая родила одиннадцать детей и похоронила каждого сразу после рождения, а потом дала жизнь последышу — тому, кто единственный выжил и продолжил их род. Про ветвь семьи, каждый мужчина в которой был настолько бедовым, что о них сохранились только грустные истории: один спас чужого сына, но попал на каторгу, другой погиб в революцию, третий повесился, не вынеся перемен в любимой стране. И много, много таких историй, каждая из которых отзывалась в сердце.

А спустя почти десяток лет горячо любимые старики один за другим покинули этот свет. Родители решили продать старый дом вместе с участком, и на прощание Вера забрала из старого сада черенок той самой сливы, чтобы посадить на родительской даче.

Так сливовый король снова продолжил жить благодаря своей последней внучке. И его цветы радовали ещë не одно поколение семьи.

Варенье

День выдался нелёгкий. Сначала навалилась толпа стажеров, которых срочно нужно было оформить. Потом прилетела новость от заказчика, что будут искать не двух, а трёх сложных специалистов, которых на весь регион человек одиннадцать, дай Боже. И в довершение всего закончился кофе.

Нет, конечно, время уже позднее для пития этого славного напитка, но вот утро будет испорчено. Свою дозу привычного поднимателя настроения организм не получит и точно воздаст Анне за это плохим настроением и ломотой в висках. Вот так и становишься зависимой от, казалось бы, привычных вещей!

Совершив вечерний туалет, Анна зажгла свечи, засветила ночник и достала любимую книгу, чтобы хоть так скрасить тяжёлый день. Настроение с минуса ровно поднималось до положительных единиц, пока герои книги пробирались сквозь трудности. В конце их ждёт заслуженная награда, а Анну — здоровый и крепкий сон.

Глаза начали смыкаться, поэтому она потушила и свечи, и лампу, а потом уютно окуклилась в одеяло и в ожидании грёз опустилась на подушку.

И тут с кухни раздался скрип. Половицы по всей квартире были расшатаны, деревянный пол давно стоило менять, чем так и не озаботилась квартирная хозяйка. Так они скрипели только под весом человека.

А Анна жила одна.

Вздрогнув и подскочив на кровати, она вцепилась в одеяло, вслушиваясь в темноту. Сердце билось где-то в горле, а дышать стало тяжело. Анна снова зажгла ночник, чтобы было не так страшно. Скрип не повторится, так что она выдохнула и списала всё на соседей. Слышимость в хрущовках настолько «идеальная», что с другими жителями дома можно здороваться, не выходя за порог.

Стало тихо, поэтому Анна снова улеглась, всматриваясь в огонёк лампы. И только она решила тушить свет и пытаться снова уснуть, как раздался новый звук — будто кто-то уронил ложку. Теперь так отчётливо, что уже не спишешь на соседей.

Теперь Анна вскочила и зажгла верхний свет, судорожно прикидывая, закрыть дверь на дополнительную защёлку или сразу вызывать полицию. Надо было заводить собаку! Но как к ней могли попасть? Она же закрыла входную дверь на всё три замка! Ещё вчера, когда вернулась из похода в магазин!

Сердце снова мешало дышать, пытаясь вырваться наружу и явно желая что-то сказать хозяйке. Анна села на краешек кровати и попыталась восстановить нормальный ритм, глубоко вдохнув и выдохнув раз десять. И вот когда ей наконец удалось продышаться, с кухни раздался скрип стула и звук падения.

Схватив в одну руку телефон, а в другую — пилочку для ногтей, Анна выскочила из комнаты и метнулась в кухню. Щёлкнув выключателем, она громко завопила и кинулась вперёд. Правда, тут же споткнулась и чуть не упала.

— Какого чёрта! Дед Михей, ну что опять началось! — воскликнула она и выронила и пилку, и телефон. Соседи застучали по батареям, явно недовольные ночным шумом.

Домовой растянулся на полу рядом с банкой варенья и сломанной табуреткой. Потирая копчик и охая, он сказал в ответ:

— Ты когда научишься мебель чинить? Либо сама, либо мужика заводи, чтобы налаживал. Вторая табуретка за месяц!

— А нечего ночью варенье есть! Одно место слипнется! — парировала Анна и села на целую табуретку. Протянув руку домовому, она помогла ему встать. Подхватив банку, дед Михей сел напротив и, достав ложку, принялся поедать лакомство.

— Ну давай, рассказывай, что опять случилось. Я же вижу, что что-то гложет, — между делом сказал домовой, лукаво поглядывая на Анну. — И чайник поставь, ещё долго не уснешь.

— Мне утром работать! — возмутилась она.

— Всё равно опять весь день дома просидишь, — отмахнулся Михей. — А чай все беды лечит.

Анна сдалась под его ласковым напором и направилась к плите. С домовым они познакомились с самого начала, как девушка заселилась в квартиру. Но обычно он был гораздо тише. Видимо, специально её выманивал из комнаты, что редко случалось. То, что это чуть не стоило ей здорового сердца, как-то уже отошло на второй план.

Значит, и он почувствовал, что у неё тяжёлые времена. А чай и разговор и правда лечат если не всё, то хотя бы усталую душу и одиночество.

— Так вот, сегодня был какой-то бедлам… — начала Анна, слушая, как шумит старый чайник и чавкает смородиновым вареньем сидящий напротив домовой.

Может, две головы, если одна из них сверхъестественная, и правда лучше решат ситуацию? Вот и проверят!

Прогулка в полнолуние

Над озером Кабан зависла полная оранжевая луна. Августовское полнолуние удалось на славу — все городские суккубы были обеспечены пищей, оборотни всласть побегали по окружавшим город лесам (точнее, тому, что от них осталось — самые умные отправлялись прямиком в Марийку), а для вампиров нашлись одурманенные магией ночи туристы, трогать которых ещё не запрещал закон.

По новой набережной, которую наконец закольцевали и привели в красивый, ухоженный вид, неторопливо гуляли три девушки. Двое были давно знакомы, а третья недавно переехала в столицу Татарстана из северной же столицы. Миниатюрная смуглая татарка, одетая в джинсы, тонкую пеструю блузку и с расшитым национальными узорами калфаком на голове, как заведенная, рассказывала гостье города о местах, через которые они проходили. Вторая местная — с нежного зелёного оттенка длинными-предлинными волосами, местами переплетенными лентами и бусинками — не участвовала в разговоре и с удовольствием щурилась на воды озера. А та, что приехала из Петербурга, сосредоточенно слушала татарку в калфаке, периодически почесывала острые уши и откидывала назад непослушную, словно нечесанную, копну темных волос.

— Если хочешь, могу познакомить тебя с местной тусовкой оборотней, — предложила татарка. — У нас принято держаться вместе, несмотря на вид и старые обиды. Алсу, ты же знаешь их главного?

Зеленоволосая, к которой она обратилась, перевела слегла расфокусированный взгляд на спутниц и переспросила с лёгким акцентом:

— Кого?

— Ну главного у казанских оборотней! Как его, Тахир?

— Искандер, — мечтательно протянула Алсу и принялась теребить ленту в перекинутой через плечо косичке.

— Они одно время очень тесно общались, — почти шепотом поделилась с приезжей татарка. — Он каждые выходные приходил к озеру и приглашал на свидание нашу Алсу. Надеялся, что она выдаст ему, где хранит свои сокровища.

— Какие сокровища? — удивилась гостья.

— А ты разве не знаешь? Алсу, ей можно сказать, кто ты?

— А? Кто я? Я — Су анасы, дева озера, кто же ещё-то, — рассеяно проговорила Алсу и снова повернулась к озеру, по поверхности которого луна пускала яркую дорожку.

В воде отражались дома и деревья вокруг озера, огни фонарей и проезжавших по той стороне озера машин. Разноцветные блики плясали по волнам, на которых, несмотря на поздний час, горожане плавали на катамаранах и лодочках. За спиной осталась громада театра имени Камала, так похожая на неприступную гору — или парусник, кому как. А девушки шли под фонарями почти в такт шагам друг друга, попутно разглядывая сохранившиеся и восстановленные деревянные дома вдоль озера и вдыхая озёрный воздух с нотками тины и бензина.

— У Су анасы есть сокровища, о которых никто не знает, где она их хранит. В том числе и сама Алсу, — хихикнула татарка, а, добавив: — Потому что забыла! — расхохоталась в голос.

Алсу от её смеха только бросила на подругу рассеянный взгляд, улыбнулась и снова стала рассматривать так гипнотизирующее её озеро и луну. По поверхности воды играли яркие блики и вздымал высоко вверх струи фонтан прямо посреди озера. С громкоговорителей на территории около театра доносилась народная музыка.

— Она всегда такая? — спросила гостья.

Татарка, отсмеявшись, махнула рукой и продолжила:

— Ну а ты почему в полнолуние не поехала в лес? Или ещё не знаешь, где тут можно побродить?

— Я уже своё отбегала, — горько бросила гостья и сразу помрачнела. — Меня чипировали. Теперь, стоит мне обратиться, как набежит полиция. Так что приходится пить успокоительное в полнолуние. Да и чувствительность уменьшилась.

— Это поэтому ты к нам приехала? — сочувствующе протянула татарка. Дождавшись кивка, она сказала: — Ну, тут тебя вряд ли кто-то узнает, так что будь спокойна. Прибьешься к местной тусовке — защита тебе обеспечена. Может, парня найдешь, наши очень хорошие, хозяйственные.

Гостья вздохнула, а потом резко перевела тему, видимо, не желая обсуждать историю, что привела к принудительной постановке чипа:

— Лиля, а как ты относишься к соевой крови?

Татарка, к которой она обращалась, фыркнула:

— Только на ней и выживаю! Скоро, говорят, примут новый закон, по которому даже на добровольной основе нельзя брать кровь у людей. Наши петицию создали, но это ничем не поможет. То ли дело было в прошлые века…

Мечтательно протянув, она явно погрузилась в воспоминания о прошлом с такой вкусной и доступной кровью, когда ей ещё нельзя было отравиться из-за всякой химии. Спохватившись, что слишком надолго замолчала, Лиля встрепенулась и воскликнула:

— Я слышала, что скоро в Питере и Москве всех оборотней обяжут чипироваться!

Гостья кивнула.

— И что ты думаешь, Нина? Наши говорят, что так от оборотней одно название останется.

— Я тоже так считаю, — снова кивнула Нина и добавила: — И обострённое восприятие уйдёт, и скорость реакции, всё, как у меня сейчас. Чувствительность к полнолунию, конечно, тоже снизится, но минусов слишком много. Недоработали ещё, а мы должны стать подопытными псинами.

Лиля покачала головой, сочувствуя подруге.

— Совсем нас к ногтю прижали. Народы и так почти вымерли, а тут ещё это.

— Да и мы на искусственной крови совсем загнемся. Ни вкуса, ни запаха, аппетит толком не утоляет. Ээх, было же время!..

И обе закивали в такт своим мыслям. Только Алсу мечтательно улыбалась и вздыхала, не участвуя в разговоре.

— Вот мы вымрем, а ей — хоть бы хны, — заметила Лиля. — С её волосами с нынешней молодёжью совсем сливается.

— В Питере её бы за свою приняли, а тут таких пока немного видела, — сказала Нина, снова почесав ухо. На остром его конце под лунным светом стала видна шерсть, так что пришлось прикрыть густыми волосами.

— Нам бы тоже с людьми научиться сливаться, но куда ты денешь свои уши, а я — зубы?

Вампир и оборотень снова вздохнули в унисон и уставились на луну. Теплый летний воздух окутывал облаком, от раскалённого за день асфальта несло резиной, но тина перебивала все запахи. Они вышли к дальней части озера, где у дороги стоял заброшенный завод Петцольда, в лунном свете больше походивший на средневековый замок с башенкой. Народа тут было гораздо меньше, чем у театра, так что девушки заговорили чуть громче. Ивы под лёгким ветерком шептали что-то своё, и, казалось, Алсу их понимает и кивает в ответ.

— Как тебе изменения на твоём озере? — поинтересовалась у неё Нина.

Дева озера слегка улыбнулась и неторопливо ответила, растягивая слова и чуть акая:

— Раньше было грязно, теперь стало чисто. Но слишком много света, от людей не всегда спрячешься. А под мостом и камышей не осталось, всю красоту мою нарушили.

— И где ты теперь ночуешь?

— Со стороны мечети есть красивый уголок с деревьями и кувшинками, там пока и обосновалась, — в голосе Алсу звучала тоска, видимо, по прежним временам, когда всё озеро принадлежало ей, а местные боялись её лишний раз потревожить. — Раньше было лучше, но уж пусть так, чем как в годы до Универсиады.

Лиля горячо закивала, а потом сказала:

— Тогда туристы дальше улицы Баумана не забредали. А теперь и по закоулкам ходят, и тремя горами любуются с их оставшимися деревянными домами. Никого не надо затаскивать в заброшки — сами туда идут на экскурсии!

Её хохот спугнул уток, и те поспешили перелететь подальше, в центр озера. Фонарь над головой мигнул и словно тоже поддержал Лилю.

— Ладно, — отсмеявшись, подвела итог она. — Предлагаю пойти на Сковородку и посмотреть, кто сегодня вышел погулять. Алсу, ты с нами? Может, твой Искандер там будет, — подмигнув, добавила Лиля. В широкой улыбке наконец стали видны клыки.

Алсу улыбнулась и закивала, после чего девушки направились к мостику через озеро на другую сторону.

— Я вот всё смотрю, и мне кажется, что мозаика в метро про вас обеих, — заметила Нина, когда они благополучно подошли к зарослям ив и кувшинок. Чуть поодаль стал виден минарет мечети.

— Казань и Закабанье? — уточнила Лиля. — Нет, это моя бабушка. Она ведьму выпила, прежде чем та извела ещё с десяток татарок. А я даже языка татарского не знаю — только на слух понимаю. Вот с Алсу да, сделали мозаику Су анасы. Правда, цвет её волос очень сложно передать, так что там они просто зелёные.

Нина покачала головой и стала разглядывать берег. Кувшинки, подсвеченные дополнительными лампами, совсем раскрылись в ночи, перепутав всё на свете. Ветерок качал ивы, и Алсу неожиданно воскликнула:

— А вот тут я живу! Точнее, сплю, когда никто не мешает.

Она указала на пологий бережок и полянку между деревьями. В присутствии Су анасы полянка словно засияла, и даже травинки потянулись в её сторону, не обращая внимания на расстояние до мостков, по которым шли девушки.

— Вот так раньше весь берег выглядел, представляешь? — поделилась Лиля. — Правда, я была совсем маленькая, плохо помню.

Нина кивнула и спросила:

— А ты где живёшь?

— Я посовременнее буду, чем наша подруга. Бабушка работала в институте истории, так что нам досталась квартира в сталинке. Будем проходить мимо — покажу окна. Мама наверняка ещё не спит — у нас каждое полнолуние гости собираются. Старые традиции, — пожав плечами, она поправила съехавшую набок шапочку. — А ты где поселилась?

— У друзей отца. У них пустует квартира, так что поживу пока там. Очень хорошие люди, хотя и не нашего племени.

Лиля закивала.

— Да, в наши дни теперь все держатся вместе. Больше никаких войн между вампирами и оборотнями, уже лет восемьдесят. Как та человеческая война прошла, так и заключили мирный договор. Много наших полегло.

— Да и наших тоже. Дедушка так и не вернулся с фронта. Папа говорит, что его однополчанин, когда пришел с войны, рассказал, что деда захватили в плен, а при попытке к бегству бешеные псы-охранники загрызли. Не приняли за своего, совсем от голода обезумели.

И девушки снова замолчали.

— Надеюсь, тебе у нас понравится, — сменила тему Лиля, подводя итог разговору. — Тут, конечно, не столицы, но жить можно.

— Спасибо, что позвала погулять, — благодарно отозвалась Нина. — Кроме тебя и ещё пары друзей по переписке, у меня тут особо и знакомых нет.

— Татары — народ гостеприимный, так что не переживай, — успокоила её Лиля. Алсу тоже закивала. — Скоро вольешься. А теперь поторопимся, а то все без нас гулять уйдут.

И луна щедро осветила им дорогу.

Бесталанная

Любочка выросла самой обычной, без особых талантов девочкой. Да и в кого? Родители — инженера на заводе, бабушка с дедом вообще переехали в город из села. А вот младший брат, которому на днях стукнуло шестнадцать, явно уродился не в их семью: и пел, и на гитаре играл, и спортом занимался — энергия из него с детства била ключом.

И, конечно же, Любочка никогда ему ни капельки не завидовала!

Как-то поздним осенним вечером девушка возвращалась домой с учебы. И в подворотне прямо на нее налетела старушка с клюкой — лет ста на вид, не меньше. Но бодрости ей было не занимать, как и агрессии. С испугу она махнула в сторону Любочки своим оружием восстановления справедливости и, попав пытавшейся увернуться девушке прямо по макушке, завопила:

— Куда прешь, бесталанная! Получай подарочек за неуважение к старшим!

И, еще раз грозно крутанув палкой в руке, неожиданно бодрой походкой направилась к дороге.

А Любочка, зажав пульсирующий затылок рукой, побрела домой.

Мама, поахав и поохав, перевязывала дочери рану на голове, настаивала на вызове полиции или хотя бы скорой. Но девушка, неожиданно наслаждаясь таким повышенным вниманием, уговорила домочадцев отпустить ее спать, убедив, что никакого сотрясения у нее нет.

А наутро Любочка поняла, что что-то пошло не так. Она вышла на кухню и застала там брата, который мирно завтракал. А за его плечом порхал маленький крылатый ребенок. Потерев глаза, девушка на всякий случай повертела головой по сторонам, но не обнаружила больше никаких детей в комнате. А крылатый неожиданно ей подмигнул и хлопнул брата по плечу. От прикосновения по телу парня тут же стала расплываться ярко-синяя волна, мерцая в утреннем свете.

— Точно! Тут надо вот так защиту построить! — неожиданно осенило брата насчет вечерней игры в футбол, где он был правым полузащитником и вторым капитаном команды.

А человечек снова подмигнул Любочке и исчез.

Тут в кухню вошла мама, на плече которой восседала крылатая девочка. Она что-то оживленно нашептывала ей на ухо.

— Хм, а попробую-ка я сегодня изменить пропорции веществ в эксперименте! — пробормотала мама, которая работала в химической лаборатории.

— Вы что, их не видите? — с испугу завопила девушка.

Оба посмотрели на нее с опаской, и мама сказала, горестно вздохнув:

— Поехали ко врачу!

У нее не было даже намека на сотрясение. А Любочка к вечеру поняла одно — у всех людей вокруг были ангелы-вдохновители, кроме нее. Не зря старуха назвала ее бесталанной.

Так прошло несколько дней, и девушка обнаружила, что может не только их видеть, но и заимствовать на время, обретая таланты других людей. А где раз, там и второй, и постепенно Любочка вошла во вкус.

Забрала с собой на учебу вдохновителя мамы — и пятерка на семинаре ей обеспечена. Взяла на прогулку ангела лучшей подруги — и самый классный парень из параллели остался под таким впечатлением от разговора с ней, что предложил встречаться. А на собеседование в компанию своей мечты она позаимствовала спутника брата. Стоит ли говорить, что работа была у нее в кармане?

Но вот беда — чужой вдохновитель от слишком долгого пребывания с ней, бесталанной, слабел и переставал так помогать настоящему подопечному. И поначалу Любочка старалась не злоупотреблять своим даром.

Но рано или поздно врожденная зависть и жадность одержали верх. И произошло то, что давно должно было случиться.

Девушка работала теперь в крупной корпорации на должности ведущего менеджера проекта. Им предстояло создать машину мечты и пустить ее в массовую продажу. И вести разработку проекта, как всегда в сложных случаях, поручили ей.

И Любочка позаимствовала ангела брата. А вдохновитель к тому моменту уже очень постарел, помогая сразу двоим.

— Ничего, ничего, — приговаривала девушка, зная, что завтра брату предстоит играть самую важную игру сезона. Его повысили до капитана команды — благодаря ангелу, конечно. — Моя задача важнее, а он и сам справиться, если что.

Рассуждая так, она забрала вдохновителя с собой на работу. Проект был представлен ею с большим размахом, начальство рассыпалось в похвале, а девушка и не заметила, как угасающий ангел в один момент растворился в воздухе, оставив только слабое мерцание. А когда до нее дошло, что она натворила, Любочка впала в отчаяние.

Стоит ли говорить, что назавтра брат с треском провалился, пропустив все до единого мячи соперника? Его карьера была разрушена в один миг.

Утешая впавшего в депрессию парня, Любочка поняла, что больше не видит ангелов у людей вокруг. Словно кто-то повернул рычаг, и ее дар тут же растворился, будто его и не бывало.

Возвращаясь домой вся в слезах, девушка и не заметила, как налетела на кого-то в подворотне.

— Снова прешь напролом! Ничему тебя жизнь не учит! — раздался голос той самой старухи, которая наградила Любочку даром.

Кинувшись ей в ноги, девушка запричитала:

— Бабушка! Я больше никогда ему не позавидую! Никому не позавидую! Только верните брату его ангела!

Старуха посмотрела, посмотрела на стенающую девушку, легонько оттолкнула ее клюкой и сказала неожиданно мягко:

— Иди домой. Зависть — грех, но тебе прощается, — и скрылась за поворотом, оставив девушку в недоумении стоять на коленях посреди улицы.

Только она так и не поведала ей, что вдохновитель все равно вернулся бы к своему подопечному спустя время, даже невзирая на ее мольбы. Но для блага самой Любочки ей не нужно было этого знать.

На прощание

— Я должна вам кое-что сказать, — наконец пролепетала Лиза.

Они стояли на перроне, поезд должен был отлетать через пять минут, а объект её чувств даже не подозревал, что она провожает его не как коллега, а как безумно влюбленная в него девушка.

Сидор Прокофьевич привычно строго посмотрел на девушку и непонимающе спросил по-немецки, что она говорит. Встроенный переводчик, как и всегда, не смог перевести её речь. Лиза обреченно вздохнула.

Лиза долгие годы, как и все остальные в мире, жила со встроенным переводчиком речи, ведь в настоящем каждый человек мог говорить на совершенно другом языке. Это никак не регулировалось, не исправлялось — дети просто рождались со способностями к какому-то определенному языку. На нём могли даже не говорить оба родителя, и это сильно затрудняло общение.

Когда-то давно произошла война, после которой и случилась такая мутация. Мама говорила, что это из-за использования запрещенного вируса как биологического оружия. Весь мир перенес эту болезнь, а в одно не прекрасное утро обнаружил, что перестал понимать друг друга. И ладно бы остались те же языки, что и ранее. Но нет — появились десятки диалектов, которых до эпидемии не существовало.

Вот и Лиза оказалась таким уникумом. Её язык — суахили с фарси вперемешку — с грехом пополам понимали родители, но окружающим приходилось сложнее. Часто встроенный переводчик собеседника не справлялся, и девушке приходилось объясняться жестами.

А с Сидором Прокофьевичем — гостем из отдалённого района прежней Сибири, который переехал в их город по приглашению компании — она вообще не могла найти контакт. Но это была бы половина беды, если бы девушка не поняла в один момент, что она безумно в него влюблена. Она не хотела есть, спать, даже дышать, если его не было рядом. Сердце заходилось в бешеной аритмии, когда он заходил в её кабинет передать бумаги.

А теперь его навсегда переводили на другой конец мира — в Австралию. Там открывался новый филиал их компании по производству речевых усилителей и встроенных сурдопереводчиков, и его, как перспективного инженера, переводили на сложное направление.

Она сама вызвалась провожать. Лиза проплакала в подушку несколько дней, понимая, что больше никогда у неё не будет шанса объясниться с Сидором Прокофьевичем в своих чувствах. Интернет работал только в профессиональных целях, социальные сети исчезли после войны, а сотовая связь и вовсе трансформировалась во встроенный в головной чип. Но и с этим были проблемы из-за особенностей её языка.

Поезд уже дал гудок, дым поднимался над корпусом, показывая, что транспорт вот-вот взлетит и отправится на другой континент. А Лиза молчала, понимая, что бесполезно что-то говорить — все равно её так редко кто-то понимает.

Вот и он, единственный, кого она полюбила за свою ещё недолгую жизнь, смотрел на неё, молча вопрошая. Он был значительно старше девушки, солиднее, у него не было сложностей с карьерой — многие люди владели диалектами немецкого. А она отправляла почту и сопровождала гостей, наливала чай и кофе, готовила раздаточные материалы и больше мешалась под ногами, чем приносила пользу.

Но Сидор Прокофьевич всегда был к ней добр, видимо, сочувствуя одинокой и явно несчастной девушке.

Набравшись смелости, Лиза выдохнула и сказала заученную на немецком фразу:

— Я хотела сказать, что люблю вас. И надеюсь, что в Австралии вы будете счастливы!

По взлетевшим вверх бровям мужчины она поняла, что все запомнила и произнесла правильно. С её слабыми способностями к языкам, как и у многих, она справилась на отлично.

Не теряя решимости, она сделала шажок ему навстречу, встала на цыпочки и робко поцеловала в щеку, а затем развернулась и ушла с перрона.

Лиза уже давно решила, что ей не важна его взаимность — она хотела, чтобы хоть однажды кто-то понял её слова и чувства. А на большее и надеяться не стоило.

Поезд позади прощально загудел и взлетел.

О цветах и Смерти

По весне, когда из-под снега появляются первые кусочки земли и робкие травинки, оттаивают и подснежники. Не те, которые цветы, а те, которые были живыми когда-то, но теперь превратились лишь в замёрзшие тела.

Их собирает сама Смерть. Поначалу ещё носит чёрный балахон и не расстаётся с косой, но чем больше обнажается земля и то, что всю зиму хранилось под снегом, преображается и она. Уродливый голый скелет, в котором только горящие синим светом глаза отражают её отличие от других, постепенно покрывается мясом. За сухожилиями и мышцами нарастает и кожа. Каждый год она выбирает ее тон, как другая модница — цвет шляпки.

В этом году Смерть будет бледнокожей блондинкой с волосами до пояса — идеально волнистыми, того ровного оттенка, что похож на пшеницу под теплым солнцем августа. Этот цвет так идет к ее светящимся голубым глазам и золотистым ресницам. Наконец, она становится почти неотличима от обычных девушек — разве что веет от нее холодом, а еще она совсем не умеет моргать.

Коса остается дома до осени, ее сменяют цветы. Сначала тонкие подснежники — уже те, что действительно растут из-под земли. Потом первые тюльпаны, гиацинты и нарциссы. К каждому умирающему она теперь отправляется с веткой сирени или вишни, кому-то достается яблоня или терновник, душно пахнущий сладостью варенья и жизни и как-то неуместный в последний миг. Смерть всё лето носит с собой охапки цветов, по которым легко узнать, какой сейчас день и месяц. Ей идет это разнотравье, и в пшеничных волосах тоже теряются стебельки люпинов или маргариток.

Умирать в теплое время года, когда Смерть больше похожа на Жизнь, куда приятнее, чем стылой зимой.

Елка для мамы

Наступил канун Рождества. Ранние зимние сумерки опустились на землю, и в избах зажглись огни.

В деревне молодежь собиралась колядовать. Парни в деревянных рогатых звериных масках и овчинных шубах, девушки в платках потеплее, новых юбках и телогрейках. И дети — кто во что горазд.

Любаве в этом году исполнилось тринадцать. Она уже расцвела, так что теперь её как взрослую отпускали гулять с деревенской молодежью. Отец подарил ей новую ленту в косу, которую девочка вплела на праздник. А мать настояла, чтобы она взяла с собой брата — десятилетнего Матвея.

Любаву это совсем не обрадовало. Они с девчонками собирались колядовать со старшими и потом покататься с горки, а тут следи за младшим, чтоб не убежал далеко на спор с другими мальчишками и в полынью на озере не провалился. Всё удовольствие насмарку. Но что оставалось делать, если мать строго посмотрела на неё и сказала:

— Ты же взрослая теперь совсем! Не обижай младшего! И не ходите в лес, нечего там зимой делать!

У матери и отца их выжило всего двое, так что с детства они держались вместе. И так они и вышли из избы вдвоем — смешной, лопоухий и светловолосый, словно сено на пашне, Матвей в длинной шубейке и вытянувшаяся за лето Любава, одетая в удобную для катания с горки одежду.

Полная луна уже величественно вышагала на темное звёздное небо. Морозило, поэтому носы у детей сразу покраснели.

— Давай быстрее, все уже собираются! — окликнула брата Любава и прибавила шаг.

На деревенской площади и правда уже было много молодежи — одетые как цыгане и цыганки, в нищенское тряпье, нарядные одежды, чтобы сойти за купцов, или тяжелые меховые шубы, чтобы изображать зверей. А Вася, самый взрослый и крупный из ребят, уже собиравшийся осенью жениться, обсыпал голову мукой, чтобы волосы поседели — сегодня он изображал старика, ведущего всю компанию за собой.

В этом году плотник Михайло помог ребятам сделать новые деревянные маски и знамёна для шествия по деревне. Полотна с рисунками солнца, звёздами и другими обрядовыми символами деревенские девушки ткали сами долгими осенними и зимними вечерами. А деревянную, красиво раскрашенную звезду на шесте мастерил ещё отец самого Михайло.

Девочка восторженно оглядывалась по сторонам, рассматривая костюмы ребят, а брат так и вовсе шел, раскрыв рот от удивления и спотыкаясь об свои ноги. Но тут Любава увидела своих девчонок и направилась к ним, забыв про младшего.

— А он что, тоже с нами будет? — воскликнула вместо приветствия Марья, её подружка.

— Мамка сказала, что одну не отпустит, так что пришлось взять его с собой, — отмахнулась она и обратилась к брату: — Иди к своим, но не смей бегать к озеру и в лес!

Матвею было достаточно услышать слово «иди», как его и след простыл. Остальную часть её слов он вряд ли услышал.

Облегченно вздохнув, Любава подхватила подружек под руки и помчалась к горке. Она боялась, что младший начнет упрямиться и проситься с ней, но сегодня у него, к счастью, было другое настроение. Все-таки она уже выросла, ей хотелось больше времени проводить с девчонками и заглядываться на парней, шутить с ними. А тут под ногами вечно мешался хоть и любимый, но ещё маленький брат.

Когда вся толпа собралась, девочки прибились к старшим. Им даже выдали маски — Любаве досталась смешная, изображающая козленка. В её телогрейке, подбитой мехом по воротнику, она легко могла его изображать.

Вечер летел незаметно, они спели колядки, обойдя почти все дома в деревне, собрали много угощения — мешка три или даже четыре, а потом наконец пошли кататься с горки. И только где-то посреди очередного спуска девочка поняла, что давно не видела в толпе брата.

— Машка, а куда делись мальчишки? — спросила она у более глазастой подруги. Та пожала плечами и, подхватив юбки, помчалась взбираться на горку — уже раз пятнадцатый, не меньше. У неё не было младших братьев, возиться с которыми бы приходилось с самого детства, так что и забот таких она, последыш у немолодых родителей, не знала.

Любава поднялась с разворошенного и утоптанного снега и поспешила к остальным ребятам. Никто не видел её брата уже достаточно долго.

«Кататься на озеро пошли!» — ухнуло в её голове, и сразу накатил ужас. Лед в этом году стал поздно, наверняка был ещё тонкий, и провалиться под воду казалось вполне реальным.

Не глядя по сторонам, не слушая окриков девочек и смеха молодежи, деливших вкусности из мешков с набранным сластями, старательно обегая с хохотом возившихся в снегу ребят, сестра бросилась бежать к водоему. Маска козы, висевшая до того у неё за спиной, полетела в небольшую общую кучу, посреди которой горделиво возвышался шест с Вифлеемской звездой.

Озеро находилось за чертой деревни, у самого леса. Скатившись с небольшого пригорка, Любава остановилась, тяжело переводя дух. Сразу стало страшно, что Матвей уже попал в беду — на берегу никого не было, а лед под тонким слоем снега не отражал света полной луны. Было ясно и звездно, так что девочка разглядела у края леса одинокую фигурку в светлом тулупе. Не глядя, Любава помчалась по берегу, местами утопая в снегу по колено. Ух, и задаст она ему!

— Ты зачем сюда пошел? — воскликнула сестра, остановившись возле младшего и хватая его за плечо. Но мальчик зачарованно смотрел на высокие разлапистые ёлки, до которых ещё идти и идти вглубь леса.

— Давай наберем мамке веток, украсит дом, Рождество всё-таки, — сказал наконец он, повернувшись к девочке и не обращая внимания на её грозный настрой.

— Мама сказала не ходить туда.

— А мы быстро. Тут рядышком же! Летом бегаем туда каждый день, а сейчас нельзя. Глупости!

И стоило ему договорить, как из ниоткуда налетел ветер и помахал ветками ёлок, словно зазывая их.

— Мамка наругает, — уже неуверенно сказала Любава.

— Она не узнает. Скажем, что у Петровых попросили.

У дома этой семьи росла высокая старая ёлка, хотя больше никто из деревенских не рисковал сажать это дерево у дома — плохая примета.

— Да пошли уже, быстрее наберем — быстрее домой попадем! — нетерпеливо сказал Матвей и потянул сестру в лес.

И она сдалась.

Голые деревья под снегом совсем не мерзли, в отличие от носа и ладошек девочки. Любава намочила варежки, пока каталась с горки, и теперь жалела, что не пошла сразу домой, забрав брата. Вечно ему приходили в голову всякие безумные идеи, а потом они попадали в переделки.

Снега намело по колено, как и у озера. Но там хотя бы рыбачили мужики из деревни, поэтому были тропки. А тут приходилось идти напролом, по сплошному белому полотну, которое изредка пересекали следы зайцев или кого покрупнее. Ветер задувал в кронах деревьев, над головой сверкали звезды и проплывала луна, а где-то ухал филин — единственный неспящий в лесу, кроме детей.

А ёлки всё не становились ближе.

— Мы не туда идем, — неуверенно сказала Любава.

— Да прям! — фыркнул брат и ускорил шаг.

Но чем быстрее они шли, тем дальше, наоборот, становились деревья. Вскоре и Матвею пришлось признать, что они заблудились.

Любава села на снег и заплакала.

— Зачем я тебя послушала! Теперь нас волки съедят! Мамка заругает!

Младший, хоть и был напуган не меньше сестры, потряс её за плечи, чтобы привести в чувство и сказал:

— Пойдем обратно по своим же следам, не переживай. Как можно потеряться в нашем лесу! Пошли!

Он тряхнул сестру ещё раз и потянул, чтобы она вставала из сугроба. Утерев слезы, девочка откинула косу за спину и, взяв брата за руку, повернулась, чтобы идти обратно.

Да только следы исчезли, хотя только ещё были на снегу.

— Ворожейка заколдовала! — воскликнула Любава и принялась оглядываться.

Бабушка рассказывала, что в лесу, когда она была молодая, жила ведьма. Поэтому деревенские обходили самую чащу стороной, а за ягодами ходили только на опушку, не дальше этих самых ёлок.

Похоже, ведьма и завела их в лес.

— Мы оттуда пришли, — настаивал Матвей, показывая на высокий дуб, за которым начиналась темнота.

— Не могли мы той тропой пойти, она на другую сторону озера ведет, — покачала головой Любава и показала на противоположную.

Они спорили, пока не поняли, что луна начинает спускаться, а света в чаще становится меньше.

— Пошли прямо. Может, так выйдем к озеру, — предложила старшая, и они двинулись вперед.

Луна садилась всё ниже и ниже, прямо над тропой, которой пошли дети. Но вместо выхода из леса она осветила низкую избушку, укрытую тенями от деревьев. К ней вела тонкая тропка, которую протоптал явно лишь один человек. У порога была аккуратно сложена поленница, а к сараю вела ещё одна слабая тропа. Внутри дома горел свет, а из трубы шел дым — хозяйка топила печку и что-то готовила.

— Это изба лесничего! — радостно воскликнула Любава и потянула брата к двери.

Лесник умер в прошлом году — деревом задавило. Теперь там хозяйничала его жена — тетя Даша. Дети знали её — она покупала у родителей молоко раз в неделю. Некрасивая, уже немолодая женщина с тяжелым взглядом приходила по вторникам и увозила на телеге, запряженной усталой каурой лошадью, два бидона. Мать после её ухода всегда тяжело вздыхала и крестилась. Тяжела доля одинокой бабы, да ещё живущей в лесу. Деревенские предлагали ей переселиться в заброшенную избу на краю, рядом с её любимым лесом. Но женщина отказалась — мол, в своем доме привычнее, да и справляется пока. Люди выдохнули — лесника и его жену не очень любили, они были пришлые и нелюдимые.

Но сейчас её избушка показалась детям спасением.

Тетя Даша, конечно же, пустила детей к себе. Пока они отогревались и пили горячий иван-чай вприкуску со сдобными плюшками, она сказала:

— Я выведу вас другой дорогой, ближе к деревне. На озеро возвращаться — это ж крюк давать.

Но Матвей уснул прямо за столом — устал, испугался, маленький же ещё.

— Пусть отоспится, утром пойдете, — покачала головой женщина и пошла расстилать перину прямо на печке.

— Мамка уши оборвет, — заплакала Любава.

— Не плачь, скажу что-нибудь, — успокоила её Дарья, и девочке сразу стало как-то спокойнее. Когда взрослый готов вступиться за тебя, хотя и знает, что ты правда виноват, уже легче на душе. — Иди и сама ложись, утром разбужу.

Сестра и рада была уснуть на теплой печке, завернувшись в свой платок. Уже засыпая, она почувствовала, что женщина уложила брата рядом с ней.

А под утро Любава резко проснулась, и сама не поняла, от чего. Матвея рядом не оказалось. Девочка подскочила и спрыгнула с печи. «Куда пошел так рано?» — затревожилась она и, обойдя печь, вышла в комнату.

А прямо посреди, на полу, сидела тетя Даша и обгладывала человеческую ногу, на которой был знакомый валенок брата.

«Я сплю», — сразу подумала девочка и принялась тереть глаза. Но это был не сон. Кругом валялись обглоданные кости, обрывки одежды, второй валенок, а пол и одежду женщины покрывала кровь.

Любава сделала шажок назад и закричала от ужаса.

Ворожея — а это явно была она — только усмехнулась, выплюнув остатки ноги. Валенок с глухим стуком упал на пол, угодив в лужицу, натекшую прямо рядом с рукой женщины. Та зачерпнула крови и обтерла ей лицо, с удовольствием вздохнув, словно только сейчас смогла по-настоящему дышать полной грудью.

— Глупые же вы, глупые! — рассмеялась Дарья, вытирая остатки крови с лица краем передника. На глазах она стала моложе и красивее, темные волосы завились вдоль лица крупными локонами, а кожа словно засияла. — Вам говорили не ходить в лес зимой? Уж ваша мамка должна была говорить! А вы не послушались. Вот теперь и расплачивайся!

Девочка сделала ещё шаг к двери и, поскользнувшись на крови, упала.

— Да не переживай, тебя я не буду есть, мне хватило одного, — усмехнулась женщина. — Но и в деревню ты не вернешься, а то расскажешь всем.

Любава стала потихоньку отползать к порогу, стараясь не дышать и не думать, что означают слова ведьмы. Если задумается, то не сможет двигаться из-за страха.

— Тебя я просто зажарю в печи, это не так долго. А потом пора бы мне уже вернуться домой, в город! Слишком долго я здесь томилась.

Она направилась к девочке, но Любава резко подскочила с пола и кинулась к двери. На её счастье, та оказалась не заперта, и она побежала вглубь леса, не разбирая дороги. Оглянувшись раз, Любава поняла, что ведьма бежит за ней, да гораздо быстрее, чем обычный человек. Повернув на ходу, девочка помчалась туда, где, по её представлениям, находилось озеро.

Увязая в сугробах, она вдруг пересекла цепочку следов. Без колдовства Дарьи проложенная ими вчера тропинка стала видна. По ней Любава и побежала.

Озеро вынырнуло перед ней, но быстрее, чем она успела прыгнуть хотя бы в полынью у бережка, путь ей преградила ведьма.

— Куда собралась! — воскликнула она и махнула когтистой рукой, оцарапывая лицо девочки.

Хватаясь за щеку, Любава повернулась и побежала обратно в лес. Дорогу к деревне ворожея ей отрезала.

Казалась, она просто развлекается, загоняя жертву. Утопая в снегу, девочка бежала в одну сторону, а Дарья оказывалась совсем с другой стороны, преграждая ей путь, но больше не нападая. Наверно, ждала, когда девочка совсем выдохнется, чтобы проще было её поймать.

С дерева на Любаву спланировал ворон и стал нападать на неё, пытаясь заклевать. От птицы не было спасения, кроме как натянуть платок на глаза, чтобы он не смог их выклевать. Но так она не видела дороги, и потому вскоре упала в снег.

— Попалась! — раздался крик ведьмы, и Любава уже попрощалась с жизнью.

Но тут раздался женский крик, полный боли, следом задушено каркнул ворон, и повисла тишина.

Девочка не сразу решилась поднять голову и осмотреться.

Ворон лежал в стороне со свернутой шеей, Дарьи и след простыл — только в небе удалялся птичий силуэт. Правда, направлялся он не в сторону избушки и даже не в деревню.

И только после Любава заметила перед собой несколько человек. Они очень странно выглядели — словно сквозь них просвечивал лес, но при этом они все равно казались живыми и настоящими. Три мужчины разных возрастов и женщина в черном платке, одетые, как будто не из их деревни. Девочка было решила, что это какие-то люди из соседнего поселения, но, когда один мужчина заговорил с ней, поняла, что ей незнакома их речь.

— Я не понимаю, — робко сказала она и поднялась со снега, оправляя сбившуюся юбку и платок. Щеку саднило, но кровь вроде больше не текла.

Женщина и говоривший переглянулись, и он замолчал. Зато заговорила путница.

— Мы — духи здешнего леса, которые стали такими после смерти от рук ведьмы, — голос у неё был приятный, звонкий, как у живой, но Любава поняла, что они и правда духи — ветром их словно унесло в сторону, но потом фигуры снова стали четкими.

— Спасибо, что защитили! — бабушка рассказывала, как вести себя, если встретишь нелюдь в лесу или в поле, так что девочка поклонилась им в благодарность. — Но мне нечего дать вам взамен.

Они переглянулись, и снова заговорила женщина.

— Помоги нам убить её, и тогда долг будет уплачен. А если справишься быстро, то мы вернем тебе братца.

Только тут Любава заметила, что за ними стоит ещё одна фигура. После слов женщины он вышел вперед, и девочка увидела Матвея. Он просвечивал, как и остальные, но выглядел ещё тоньше и будто бы слабее.

— Что же я скажу маме! — завыла в голос сестра и схватилась за голову.

— Ничего не придется говорить, если убьешь Дарью, — мягко, но настойчиво напомнила женщина-дух.

Любава быстро утерла лицо и, всхлипнув, спросила:

— Как же я это сделаю? Она же ведьма! Без вашей помощи она б меня уже заклевала!

— Другой разговор. Пойди за ней в город и найди там её дом. А чтоб убить, нужно перерезать ей горло, пока ворожея спит или смеется. Иначе она снова оживет и наделает ещё больших бед. Возьми!

Дух протянула девочке маленький костяной ножичек. Та даже не ощутила прикосновения — только дуновение ветра. Нож был прохладный, но легкий и как раз помещался в руку.

— Сделай это, сестрица, и я вернусь к тебе, — промолвил Матвей, став прямо перед ней.

Она позволила погубить брата — ей его и спасать. И как она могла ослушаться тех, кто её спас? Сказали бы убить себя прямо на этом самом месте — пришлось бы и умереть.

— Хорошо, — согласилась Любава. — Как мне попасть в город?

— Мы выведем тебя на дорогу к городу. А там ищи большой красивый дом с вороном.

Духи проводили её до опушки леса. В этой его части девочка ещё не бывала. Она выходила прямиком на тракт, ведущий к столице.

— Убей ведьму, — прощаясь, сказал брат, и духи растаяли в воздухе.

А Любава, утерев слезы и спрятав ножик в карман телогрейки, пошла по дороге.

Она шла уже долго, когда послышался скрип саней. Отойдя к краю дороги, Любава подождала, пока они поравняются с ней, и замахала руками, чтобы остановились.

Возница потянул поводья, удерживая коня, и спросил:

— Ты что тут делаешь, девочка?

— Мне надо в город. Я иду к тетке, она служит там в большом доме, — на ходу сочиняла девочка. — Родители померли, у меня больше никого не осталось.

Пожилой человек явно пожалел замерзшего и уставшего ребенка и позволил сесть рядом с собой. И краюха хлеба для неё у старика нашлась.

Пока сани несли её в город, Любава всё перебирала страшные воспоминания и старалась не заплакать. Возница, поняв, что горе ещё свежо, не расспрашивал, что случилось с родителями и как она осталась одна.

А в городе высадил её на большой улице, наказав не лезть на середину дороги и идти прямо к тетке. Любава поклонилась старику и пошла куда глаза глядят.

Она искала дом с вороном несколько дней, блуждая по незнакомому городу. Ноги болели от постоянной ходьбы, спина — от сна на каменной мостовой, а в желудке уже и крошки давно не осталось.

К вечеру четвертого дня, едва держась на ногах, она наконец набрела на нужный дом. На карнизе сидел толстый черный ворон — то ли живой, то ли чучело, то ли вообще отлитый из какого-то металла — девочка этого так и не поняла. У входа толпились кареты, стоял высокий мужчина в ливрее, и на маленькую замарашку никто не обратил внимания.

— Говорят, хозяйка вернулась спустя столько лет, — сказал один мужчина другому, проходя по мостовой мимо девочки.

— Да быть того не может, прошло уже больше шестидесяти лет! — воскликнул второй. — Наверняка, это её дочь или даже внучка.

— Очень уж похожа, — покивал первый. — Хозяйку-то, говорят, выслали из города и запретили возвращаться. Что-то страшное она натворила — то ли убила кого, то ли с колдовством зналась.

— Значит, сегодня новая хозяйка дает бал. Интересно, она сама уже вышла к гостям или ещё нет. Посмотреть бы!

— Нас все равно не пустят — только по приглашениям, — возразил собеседник, и они пошли дальше, говоря уже о чем-то другом.

Любава попыталась подойти к ступеням, но мужчина в ливрее, заметив её, грозно окрикнул:

— Куда прешь! Пошла вон!

Девочка снова постаралась попасть в дом, но слуга сгреб её под мышки и сильно оттолкнул на мостовую, так, что она упала прямо в грязь.

— Как вы так можете обращаться с ребенком! — воскликнул кто-то над ухом, помогая в следующую секунду ей встать.

Это оказалась пожилая монахиня. Она, поддерживая Любаву под руку, продолжила:

— То, что она плохо одета, не значит, что она воровка! Девочка, пойдем, я отведу тебя к нам в приют. Там расскажешь, где твои родители. Но сначала надо поесть и умыться!

И, не дав ей даже слова сказать, повлекла девочку прочь от дома с вороном. Оглянувшись, Любава последний раз посмотрела назад, и ей почудилось, что от окна с вороном на карнизе как раз отошла женская фигура.

Прошло два года. Любава так и осталась жить в приюте. Монахини не позволили ей вернуться одной в деревню, решив, что она сочинила историю о том, как приехала в город за помощью родителям, а на самом деле попала в какую-то беду. Они, конечно, писали письмо приходскому священнику, но ответа почему-то так и не пришло.

Постепенно тоска по прежней жизни прошла, а послушная девочка даже и не помышляла о побеге. Её грела единственная мысль — она найдет снова тот дом и убьет ведьму, как наказали её спасители. И тогда братик вернется к ней.

Духи не беспокоили её своим присутствием, только иногда во снах являлся Матвей и напоминал, что она должна сделать. После таких снов девочка всегда ходила хмурая, но это быстро проходило — в приюте всегда находилось дело, чтобы отвлечься.

Это было хорошее место — монахини не обижали девочек, хорошо кормили и одевали. Взамен те исправно посещали церковные службы, вязали чулки и варежки на продажу и делали другие дела для поддержания порядка. А ещё их даже учили читать и писать, только у Любавы не очень хорошо получалось.

Каждое Рождество и в святки они ходили по богатым домам и собирали деньги на жизнь приюта. Любава знала много колядочных песен, у неё был хороший голос, и потому её постоянно брали с собой. Но в тот дом они ещё ни разу не попали.

По городу ходила эпидемия детской чахотки. Она началась вскоре после того, как Любава попала в приют, и только девочка могла связать возвращение наследницы помещицы и эти смерти. И лишь она знала, что это и была та самая помещица, столько лет прожившая в лесу близ их деревни.

Наступало Рождество, и снова приют собирался на колядки. В городе не ходили с шествиями в масках и со знаменами. Девочке этого не хватало, как и многого из той, прежней жизни.

— Дети! — собрав их в столовой, сестра Варвара — та самая, что подобрала Любаву на улице — сказала громко и, как всегда, с улыбкой: — Сегодня мы идем на вечер к госпоже Минской. Она любезно пригласила нас выступить перед гостями в салоне и поздравить всех с Рождеством. Нам очень нужна её помощь, поэтому постарайтесь петь хорошо. После обеда жду вас в холле. Наденьте чистые передники!

Их всегда сопровождала сестра Варвара и сестра Анна. Вереница девочек в синих форменных платьях и длинных телогрейках — такие в деревне не носили, неудобно — шла по улице, и прохожие уступали им дорогу. Капор защищал от ветра и грел уши, а в кармашке передника всегда лежал костяной ножик. Его сестры-монахини так и не нашли у девочки, когда переодевали. Она спрятала его в нательную одежду, которую сама потом выкидывала под присмотром сестры Анны. И чудо, что она не порезалась, когда прятала его тогда в рукаве!

— Нам сюда, — сказала сестра Варвара, указывая на дом через дорогу.

Сердце Любавы сжалось в предвкушении и ужасе — это был дом с вороном на карнизе.

Тот же слуга в ливрее, оттолкнувший тогда её в грязь, сегодня с улыбкой пропустил в дверь. Не узнал, ведь за два года девочка вытянулась ещё больше и уже не походила на ту жалкую замарашку с оцарапанным лицом.

Из длинной прихожей с высоким потолком их провели прямиком в салон. Большая, жарко натопленная комната, уставленная красивой дорогой мебелью, выходила окнами на три стороны. А у одного из них, самого большого, стояла огромная, богато украшенная ёлка. Их только лет десять как стали украшать в столице — до того германскую моду не признавали. И конечно, у такой богатой помещицы и ёлка должна была быть самая богатая в городе — лучше только у императора.

Их приветствовала сама госпожа Минская. И она — с высоко уложенными темными кудрями, в богатом темно-синем платье с декольте — не узнала Любаву, хотя проходила мимо неё и даже бросила мимолетный взгляд.

— Девочки, начинайте! — скомандовала сестра Варвара, и они затянули колядочную песню.

Любава стояла почти напротив ворожеи, которая сидела в первом ряду и с гостями и хлопала, когда они завершали очередную песню. Наконец, концерт был окончен. Дарья встала со своего места и обошла каждую из певчих, вручая рождественский подарок каждой. Слуга, шедший за ней, расторопно подавал ей свертки из мешка, который нес с собой.

Остановившись около Любавы, она протянула ей подарок, улыбаясь.

— С Рождеством!

— Благодарю, госпожа, — проговорила девочка и, как их учили, присела в книксене. — Но разве вы меня не помните?

Дарья смешалась и внимательно пригляделась к девочке. Потом, видимо, решив, что она приходила в прошлом году на колядки, сказала:

— Ты и сегодня хорошо пела, молодец.

— А можно вам задать вопрос?

Уже было двинувшаяся дальше помещица остановилась и немного раздраженно сказала:

— Задавай, но быстро.

— Ваша ворона на карнизе живая?

Ведьма пристально посмотрела на Любаву и вдруг громко расхохоталась. Следом за ней засмеялись слуга и гости.

— Живая! Она спрашивает, живая ли она! — не унималась Дарья.

И тогда Любава выхватила из кармана ножичек и полоснула её по горлу, как учили тогда в лесу духи. В момент, когда спит — или смеется.

Кровь брызнула во все стороны, слуга и другие девочки отскочили в стороны, в салоне поднялся крик. Гости заметались, сбивая стулья и сталкиваясь друг с другом, монашка бросилась к схватившейся за горло помещице, но так с силой её оттолкнула.

— Это ты! — прохрипела она из последних сил, указывая второй рукой на Любаву.

Девочка, утерев кровь с лица, обтерла руки об окровавленный передник и спокойно ответила:

— Это я. А это твоя смерть.

И пока Дарья умирала у её ног, заливая паркет кровью и превращаясь на глазах в древнюю седую старуху, Любава смотрела на красивую живую ёлку, не двигаясь с места. Она тихо улыбалась, не сводя с неё глаз.

За поваленными стульями стояли лесные духи, приветливо и одобрительно кивая девочке. Только никто, кроме нее, их не видел. Не смогли бы, даже если захотели бы.

А у деревца стоял Матвей — словно живой. Он тоже улыбался и держал в руках ветки ели.

— Ты наконец убила ведьму! — воскликнул он. — А я, как и обещал, вернулся.

И только тогда Любава сделала шажок вперед, к брату и ёлке.

Загадай желание

Всё началось в ту ночь, когда падали метеоры. Полная луна сияла ярким золотым светом, заливая им половину неба. Кассиопея раскинулась прямо напротив окон, так что Ника закуталась в плед потеплее и забралась с ногами в кресло на балконе. Болеть, даже простужаться, ей теперь категорически запретили — тогда врачи грозились упечь ее в клинику до самого конца.

Небо в этой части улицы, где она жила, не засвечивалось фонарями, так что видно было и все звезды, и начавшие вскоре пролетать один за другим метеоры. Вот один, ярче других, словно на секунду завис среди всех, и Ника, задержав дыхание, мысленно прошептала: «Желаю встретить своего суженого».

И тут же метеор вспыхнул и исчез, словно забирая с собой ее желание.

* * *

У Госпожи Ведьмы был напряженный график в ночи звездопада. Чего только ни загадывали люди! А ей — в силу давно забытого события — приходилось их исполнять.

Обычно люди просили что-то мелкое — деньги, новую машину, дом или безделушку. С такими желаниями было проще — подкинуть счастливый лотерейный билет или пару купюр под ноги, создать шанс купить жилье или получить наследство от давно забытого дядюшки.

С теми, кто желал другим зла, Госпожа Ведьма обходилась еще быстрее — по закону справедливости оборачивала их желание против них самих. Так ее учили давно, когда она никакой Госпожой и не была — просто юной Ведьмочкой.

Сложнее всего же приходилось с теми, кто мечтал о несбыточном. Как-то одна девочка загадала единорога. Тут уж пришлось выкручиваться изо всех сил. Госпожа Ведьма подарила ей парня, который находил везде единорогов, словно доставал из-под земли, и дарил ей в виде игрушек на каждую годовщину. Оценила ли та девочка исполнение желания? Хотела бы Госпожа Ведьма знать, но это уже не входило в ее полномочия.

В этом году отличилась другая девочка, загадавшая суженого. Все бы ничего, да вот только ей предстояло умереть в следующем году, так и не встретив свою любовь — потому и суженого у нее не было в природе. В конце концов, людей теперь стало больше 8 миллиардов, и создавать для каждого пару было бы слишком хлопотно. Так что на суженых для таких обреченных давно экономили.

— Дела… — вздохнула Госпожа Ведьма, почесывая кончиком ручки щеку. По старинке она записывала желания, чтобы не упустить ни одного, в толстый блокнот с обложкой из черной плотной кожи.

Обратиться к Наставнику за советом? Нет, засмеет еще. Такие желания считались неисполнимыми и убирались на полку, в отдельный блокнот.

Но отчего-то именно с этой девочкой вышла заминка. Госпоже Ведьме стоило бы записать еще пару желаний, тут же прилетевших вслед за метеорами, но она заколдовала ручку, чтобы та сама записывала их, и села в раздумьях у окна. За стеклом темное звездное небо прочерчивали яркие всполохи падающих метеоров, отсвечивая на луга, тянувшиеся до самого горизонта и густого соснового леса за ним.

Когда-то Госпожа Ведьма и сама была юная и доверчивая, вот так же загадывала желание на падающую звезду и даже не знала, что есть кто-то, исполняющий эти просьбы. А вот теперь и сама такой стала.

Интересно, что же она тогда желала?

* * *

Ночью Ника не могла уснуть. А когда наконец сомкнула веки, ее опрокинуло в тягучий, тяжелый и слишком яркий сон. Будто шла она по земляничной поляне, расстилавшейся в густом бору, смотрела то на нежное голубое небо над головой, то на спелые ягоды в зелени под ногами. А стоило ей обернуться, как видела, что за ней тянется цепочка ее следов — кроваво-красных, как раздавленные ягоды.

На краю поляны ждала фигура в темном. Неужели сама Смерть пожаловала? Ника вздрогнула и тут же ощутила дуновение сладкого до тошноты ветерка — будто принес из иных стран запах пряностей, вкусностей с восточного рынка и душного вечернего воздуха под тяжелым южным небом.

Фигура оказалась женщиной в темно-синей, почти черной мантии. Под ней виднелось платье, словно бы стилизованное под средневековое, но слишком уж вычурное. У женщины были темные волосы и такие же губы, будто измазанные соком черники или ежевики — или гуталином, как в песне.

— Рада, что ты нашла ко мне дорогу, — сказала она, не моргая глядя на Нику.

— Вы меня забрать пришли? — робко спросила Ника.

Женщина покачала головой, отчего снова пахнуло тем жарким, сладким духом юга.

— У тебя остался год. Столько тебе обещают врачи?

Ника кивнула.

— Почему же ты загадала не продление жизни? Не исцеление?

Казалось, женщина искренне удивлена. Но и сама Ника изумилась — откуда та знает, чего хочет она?

— Ты загадала на падающую звезду. А я услышала, — тут же пояснила женщина. — Это моя работа.

Ника вздохнула, будто только сейчас понимая, что сон — не совсем сон, а встреча.

— Понимаете… Я столько раз хотела об этом попросить, но мне всегда казалось, что это бессмысленно. Болезнь вернется, ее не искоренить. Врачи говорят, тут даже магия не поможет.

— А ты хотела бы попытаться? Кто знает, какая тогда ждет тебя судьба?

И перед Никой тут же раскинулась новая картина. Мир, в котором ей доступны все блага, все пути и шансы. Захотела — стала бы великолепной актрисой и блистала в запоминающихся каждому фильмах. Захотела бы — спасала бы жизни неизлечимо больных одним прикосновением. Столько шансов!.. И все были бы ее.

— Нет, — замотала головой Ника. — Всё будет пусто, если я не полюблю. Всё будет бессмысленно.

Женщина скривилась, точно съела горький огурец. Точно знала, что именно это Нике и останется недоступным в том будущем.

— Проси, что угодно, — наконец сказала она. — Только не любовь. Не приготовили тебе небеса суженого.

Ника поняла, что угадала, но решила так просто не сдаваться. В конце концов, за жизнь раньше она боролась с таким же упорством, так что не привыкать.

— Как вас зовут?

— Госпожа Ведьма, — чуть удивленно сказала женщина.

— А имя?

— У меня нет имени. Я его забыла, когда стала исполнять ваши желания, загаданные на падающие звезды.

— А о чем вы мечтали тогда, когда у вас было имя? Тоже забыли?

Госпожа Ведьма усмехнулась и кивнула.

— Что ты пытаешься сделать? Вызвать у меня чувства? Пробить на слезу? Ты не первая, девочка, и не ты последняя.

— Что же, тогда мое желание несбыточное?

Госпожа Ведьма кивнула, и свет на поляне словно померк. Вместо яркого солнца над головой выплыла луна и мириады звезд, а с поляны вмиг поднялись мерцающие светлячки. Они кружили вокруг них, словно не решаясь коснуться.

— Тогда я должна отказаться от своего желания и загадать другое? — догадалась Ника. Госпожа Ведьма снова кивнула.

Что ж, ей всё равно остался год. За это время, конечно, можно было прожить столько разного, полюбить и даже создать новую жизнь. Но, видимо, не ей.

— Я желаю, чтобы вы вспомнили, как вас звали и о чем вы мечтали тогда, когда еще были обычным человеком, — спокойно сказала Ника и улыбнулась, видя, как Госпожа Ведьма растеряна.

— Уверена? Ты подписываешься на то, чего не знаешь, загадывая такое.

Но в глубине ее глаз светилась надежда, так что Ника смело кивнула.

— Пусть будет по-твоему, — сказала Госпожа Ведьма. — Меня звали Габриэлла, и я мечтала жить вечно. Так что она сбылась. А знаешь, что происходит с тем, кто загадывает желание за другого человека?

Ника покачала головой, смутно догадываясь, что не зря Госпожа Ведьма Габриэлла ее предупреждала.

— Они становятся новыми Госпожами Ведьмами и исполняют отныне желания других людей в ночи звездопадов.

Плечи Габриэллы словно распахнулись, будто с плеч упал огромный груз, а лицо посветлело, и даже в улыбку закрались теплые краски, несмотря на черные губы.

— Значит, теперь я займу ваше место? — просто спросила Ника, ощущая, что сейчас пересечет черту под всей прежней жизнью.

— Да. И быть тебе Госпожой Ведьмой, пока не загадает желание за другого человека следующая. Или пока не объявится новая желающая жить вечно, — горько усмехнулась Габриэлла.

— Значит, ждать почти вечность или всего ничего, — улыбнулась Ника. Над полянкой вколыхнулось снова то душное южное марево, сопровождавшее Габриэллу. — А куда пойдете вы?

Она пожала плечами.

— Наверно, на покой. А может быть, собирать упавшие звезды. Всегда было интересно, кто этим занимается.

И легким шагом Габриэлла скрылась среди деревьев, оставив Нику — теперь уже новую Госпожу Ведьму — одну на полянке. Как по волшебству, перед ней развернулась тропинка в другую сторону, едва заметно петляя среди земляники. Ее по краям освещали порхающие светлячки, словно указывая Нике путь.

— Что ж, это не самый плохой конец, — вслух сказала она. — По крайней мере, без боли и страданий, как я боялась. А что же я желала до этого? Никак не могу вспомнить.

И новая Госпожа Ведьма, постепенно забывая свое прошлое и даже имя, пустилась в одинокий путь по тропинке среди земляники. Луна почти закатилась за лес, а звезды всё продолжали падать.

И кто-то неспящий загадывал свои желания.

Зилантова гора[4]

Если взглянуть дракону прямо в глаза, можно заметить там своё отражение.

Майя каждый день спускалась в метро по два раза — утром и вечером. Рутина, которой нет конца и края. Она уезжала с невзрачной станции, отделанной коричневой плиткой, и приезжала прямо в сказку — под крыло дракона, раскинувшего крылья прямо над головами пассажиров.

Они, правда, уже давно перестали его замечать, ведь даже самое красивое быстро приедается и становится обыденным, если видеть это каждый день.

Но только не Майе.

Ей дракон всегда нравился. Как и сюжеты из жизни ханов и ханбике с их детьми и слугами, выложенными из той же смальты, только на стенах станции. Стоит ли говорить, как часто она опаздывала на работу, задерживаясь здесь?

Стих шум поезда, унёсшегося стрелой во тьму туннеля, платформа постепенно опустела, теряя людей, спешащих по делам.

Сегодня Майя дольше обычного задержалась под пристальным взглядом смальтового дракона.

Распахнутые крылья и изогнутое синее тело словно парили в воздухе, а усатая морда выдувала струи дыма из ноздрей. Можно было сколько угодно изучать узоры и переплетения завитушек и точек на его крыльях и туловище; переходы цветов и кусочков смальты, под тусклым светом подземки сиявших, как Сильмариллы, — так они выглядели в её воображении, когда она читала Сильмариллион Толкина.

Сейчас дракон выглядел особенно хмурым.

«День будет непростой», — решила Майя, и убедившись, что опять опаздывает, только уверилась в этом.

По пустому перрону она помчалась к неработающим эскалаторам и лестнице между ними. И только на полпути поняла, что произошло.

Дракон моргнул, когда Майя последний раз посмотрела ему в глаза.

— Чепуха! — воскликнула она и, поймав удивлённый взгляд спускающейся бабки, тут же поспешила к выходу.

Не хватало ещё превратиться в городскую сумасшедшую.

Город на поверхности встретил её туманом и слабым ароматом сырости с реки неподалёку.

Громада Кремля, белокаменные башни и стены, увенчанные зазубренными бойницами, уже не восхищали, как в детстве, но покоряли своим размахом.

Майя поспешила вверх, к лестнице в гору, всё ближе к работе в стоматологической поликлинике.

* * *

Вечером Майю ждал поход на хоккей вместе с друзьями.

Она той же дорогой спустилась с горы, а потом поспешила к автобусной остановке.

Дракон остался без её внимания.

Среди людей, плотно набившихся в автобус, дышалось тяжело, так что, когда подошла её остановка, Майя буквально вылетела наружу. Сырой воздух, ставший холоднее, впивался в лёгкие, но она не могла надышаться после духоты транспорта.

Только благодаря этому Майя и заметила, что у стоящей на остановке девушки из сумки выглядывает странное существо — слишком маленькое для собаки, слишком большое для ящерицы. Оно снова высунуло морду, и тут Майя вздрогнула. Сходство с мордой дракона со станции просто поразительное. Даже из ноздрей существа воздух выходил так же — четырьмя протяжным струями.

Майя помотала головой и поспешила прочь от остановки. Надо меньше кофе пить, а то чудится теперь всякое.

* * *

Игра шла вяло.

Хоккеисты словно решили посоревноваться, кто выше забросит шайбу. Уже две приземлились прямо в сетку и застряли в удачной близости от счастливчиков, которые их тут же прикарманили. Будто бы это принесёт удачу поймавшему.

Наверное, и правда — если шайба приземляется прямо напротив твоего лица, это можно считать везением.

Пока друзья ругались, шумели и призывали команду наконец начать играть, а не просто кататься по льду, Майя закуталась поплотнее в воротник пальто и обвела взглядом огромную арену. Напротив шумела трибуна команды профессиональных болельщиков — бой в барабаны, выверенные кричалки, пёстрые плакаты и флаги. Ничего нового.

А вот справа от себя она заметила очень странного мужчину. Он то и дело подбегал к проходу между сидениями в попытке увидеть лучше вратаря и то, что происходило у ворот, потом возвращался на место и так повторял при каждом опасном моменте игры. Вёл мужчина себя при этом как безумный — делал странные пасы руками, смешно кривил лицо и что-то кричал, неразличимое в общем шуме.

В ту же секунду Майя обнаружила, что когда он машет руками, от него исходит волна алого цвета. И будто бы из ладоней вырываются нити того же цвета, которые так и тянутся к вратарю.

Но то ли расстояние не позволяло, то ли мужчина недостаточно старался, и ворожба не помогала.

Тогда он вскочил с места и в очередной раз побежал к проходу, теперь спустившись на три пролёта вниз. Майя с отстранённым удивлением наблюдала за его действиями, и в тот миг, когда алые нити наконец достигли вратаря, шайба влетела в ворота. Команда забила первый год, и трибуны взорвались яростными и победными криками.

— Ты тоже это видишь? — спросила она у подруги. Та удивленно на нее посмотрела. — Быть того не может, — пробормотала Майя и двинулась к выходу, не обращая внимания на окрики друзей.

Завтра разберётся с их претензиями, что снова исчезла, как призрак, без объяснений.

В этих галлюцинациях явно виноват не кофе. Может, ей что-то подсыпали на работе? Вкололи незаметно в автобусе? Или это всё туман сбивает с толку?

Оказавшись на сыром воздухе, Майя вздохнула полной грудью и тут же закашлялась. Пахло дымом.

Обернувшись, она увидела девушку с остановки. В её руках сидел, нежно обвив запястье хозяйки хвостом, небольшой дракон. Он фыркал и испускал дым, от которого и закашлялась Майя.

— Вы его напугали, — проговорила девушка.

— Что это? — не отводя взгляда от существа, шокированно спросила Майя.

Пальцы ощутимо дрожали, когда она попыталась указать на него.

— Это Ясный. Он ещё маленький, поэтому и дымит так сильно. Но ничего, — заворковала хозяйка, почёсывая дракона, как кота. — Скоро мы вырастем и научимся изрыгать огонь, да?

Дракон довольно заурчал — ну прямо-таки кошка! — и выдохнул столб дыма.

Майя развернулась и помчалась прочь. К остановке, на метро — куда угодно, но подальше от всего этого.

Какие, к чёртовой бабушке, драконы?! Она не в фэнтези-мире живёт, в городе-миллионнике!

Вдоль тротуара росли высокие деревья, усыпанные алыми ягодами, будто облитые кровью.

«Боярышник, — выхватила из памяти название Майя. — Тот самый, который успокаивает нервы и который так любят алкоголики на мели».

Успокоиться — вот что ей сейчас нужно!

Майя мчалась мимо алых деревьев, стараясь не обращать внимания на то, что с некоторых и правда капает что-то алое, похожее на кровь.

«Скорее всего, от тумана осела влага, да. Совсем не кровь, пролившаяся с небес».

На станции метро было людно. Вечер пятницы, как-никак, все стремились в центр, куда нужно и Майе.

В толпе она успокоилась. Тут не было алых деревьев, девушек с карманными драконами на руках, глупых оживающих мозаик… Только торопящиеся к удовольствиям люди, тяжело работавшие всю неделю и теперь желавшие урвать кусочек яркой и насыщенной жизни.

Майя их понимала.

Но вот что она не поняла, так это свой порыв выйти на станции с драконом.

Ноги сами вынесли её из вагона, и Майя остановилась у одного из светильников на платформе. Тот напоминал башенку, увенчанную полумесяцем, и на удивление никто не сидел на скамейке по его окружности, ведь обычно в этот час на платформе толпились люди и занимали все свободные места.

Она тяжело опустилась на деревянную поверхность и вцепилась онемевшими пальцами в ремень сумки. Пальто не спасало от сырости, и её трясло мелкой дрожью. Впрочем, это могло быть и от шока.

Что за мир Майя видела теперь?

Она нерешительно огляделась по сторонам, ожидая, что сейчас запляшут фейри или рядом присядет усталый вампир. Конечно, никого из этих персонажей не было, ведь место им только в сказках.

Вместо этого Майя услышала тяжёлый вздох и ощутила снова запах дыма. Медленно подняв голову, она столкнулась взглядом с летящим по потолку драконом. Его развёрнутые крылья едва заметно трепыхались на ветру, который взялся из ниоткуда, а клубы дыма из ноздрей разлетались во все стороны.

Мгновение — и перед онемевшей Майей на платформу опустился дракон.

Он повёл крыльями, будто разминая затёкшие плечи. На платформе не было видно ни единой души — только она и дракон. А с мозаичных картин со стен вокруг раздались шепоты и голоса. Они пытались что-то рассказать на татарском, шелестя давно мёртвыми голосами, но Майя поняла, что не различает ни слова.

От ужаса она зажала уши и зажмурилась так крепко, как только могла.

Запах дыма окутал Майю, и в ту же минуту кто-то аккуратно отвёл её руки от ушей и сказал:

— Не бойся, мы не причиним тебе вреда.

Она открыла глаза и столкнулась взглядом с драконом, который принял человеческое обличье. Только глаза остались прежними — жёлтые, сияющие переливчатой ртутью и осенним золотым огнём листвы.

Он улыбался, не отпуская её рук. Клыки у него были острые, но не больше, чем у обычного человека — наметанный профессиональный взгляд медсестры отметил это и тут же пропустил дальше.

— Они хотят, чтобы ты рассказала их истории. Те, кто создавали эту мозаику, не просто так сделали именно эти картины, — продолжил, как ни в чем не бывало, дракон. — Тут заключена мудрость и история, сказка и истина.

— Кто вы такой? — наконец пролепетала Майя, чувствуя, что коленки дрожат всё сильнее.

— Дракон же, ты меня давно разглядывала, — рассмеялся он и тряхнул рыжеволосой головой. — Или решила, что тебе всё это чудится?

Она послушно кивнула.

— Я старую знакомую послал с Ясным. Она ничего не объяснила?

— Я убежала.

— Зря, ну да ладно. В общем, нам нужен хранитель истории. Я — хранитель города, и на это у меня просто не хватает сил. Ещё записывать все эти шепотки и рассказы, брр!

Дракон натурально вздрогнул. Но тут же расплылся в улыбке и потянул Майю за руку. Она чуть не упала, но дракон закружил её по платформе, на которой всё ещё не было ни единой души.

— Очень удачно, что ты оказалась такой восприимчивой. Не каждый житель города способен различить магию.

— Я хочу домой, — чуть не расплакавшись, произнесла Майя.

И тут дракон остановил кружение.

— Конечно ты поедешь домой. Но сначала запиши хотя бы одну историю. Один день — одна сказка. А они, — он кивнул в сторону мозаичных картин, — знают много. На всю жизнь хватит.

Дракон отбуксировал её обратно к скамеечке и бережно усадил, вручив в руки сумку и телефон.

— Записывай, а потом рассказывай другим. Раз в месяц я буду спускаться к тебе и слушать самую интересную историю на твой выбор. И смотри не подведи! Городу нужен не только хранитель, но и сказитель. А это большая честь!

Отойдя на шаг, он тут же принял истинную форму. Миг — и дракон раскинул крылья над головой, на прощание подмигнув золотым глазом.

Майя вздрогнула и только тогда отмерла.

Оказывается, на платформе появились люди — или они всё это время были здесь, просто отделённые от Майи иным течением времени и пространства?

Голоса с мозаик никуда не делись, ещё и стали настойчивее. Майя зажмурилась, пытаясь отстраниться от этого, и тут же услышала один тихий, но самый различимый голос:

— Давным-давно на Зилантовой горе жил огромный дракон…

Если в городе есть хранитель, то быть там и сказителю. Если есть магия, то должны быть те, кто ею владеет. А если в городе живёт дракон, да не один, то должны быть те, кто ему служат. Тогда зачем отказываться от шанса сделать жизнь чуточку сказочнее?

Майя разблокировала телефон и открыла заметки.

— Так тому и быть, — произнесла она вслух, обращаясь к голосам с мозаик. — Рассказывайте свои истории.

Алая лента

Поезд метро выплюнул пассажиров, как шелуху от семечек. Под бормотание наушников, усиливавших басы, Яна встроилась в людской поток и позволила течению нести себя к лестнице и выходу. На платформе свет ещё казался достаточно ярким, но уже на лестнице смеркалось.

Она не любила этот серый, загаженный переход. Тут всегда оставалось ощущение грязи и захватанности, отчего хотелось тут же вернуться домой и встать под горячий душ, чтобы смыть это. Но её ждал очередной долгий офисный день, толпа клиентов и обед второпях между бумажными делами и приёмом. Яна не любила свою работу, но быть банковским клерком куда приятнее, чем продавцом в ТЦ. Поэтому она терпела и считала месяцы до окончания университета, когда наконец сможет претендовать на более высокую должность.

А пока так — стылое утро, набитый поезд, уже уставшие люди. И серый, грязный переход, в котором неоновыми огоньками светились вывески киосков. Женское бельё, пекарня, носки, дешёвые безделушки за 99 рублей…

Когда певица в наушниках проворковала «мириады звёзд станут нашими телами», Яна заметила впереди в толпе проблеск ярких красок. Алый, как солнце на закате, как кровь из вены, как грудка снегиря. Чистый и насыщенный среди всей этой серости и грязи.

Это была длинная лента в волосах девушки в сером пальто. Волосы были чёрные, тоже яркие и заметные даже с такого расстояния. Они раскачивались за её спиной в такт частым, спешащим шагам, и лента алым сполохом скользила вслед.

Яна прибавила шаг, стараясь угнаться за её темпом. Зачем — сама не знала. Видимо, что-то настолько яркое и заметное на фоне окружающей серости и сырости перехода — или момент смутного узнавания?

Раньше Яне снились очень живые, насыщенные сны. В них она путешествовала между мирами, сражалась со злодеями и спасала невинных от несправедливости. Потом она повзрослела, обросла тревогами и заботами, обязанности поглотили и её здоровый сон, и любые намёки на фантазии.

В этих снах Яна иногда встречала других борцов за справедливость — прямо как команда Сейлор Мун. Кто-то и знаться с ней не хотел, но были и те, кто составлял ей компанию в схватках со злом. Была там и черноглазая девушка, бешеная в битвах и неизменно к ней приветливая. Больше всего Яна скучала даже не по снам, а по тому чувству единства, которое обретала рядом с ней.

Певица пропела на одной тоскливой ноте «забери, забери меня с собою», и Яне захотелось повторить это вслух. Толпа стремилась к стеклянным дверям, словно отрезая выходящих от тех, кому ещё предстояло подобраться к выходу. И что происходило с ними там, за чертой — одним богам известно.

Алая лента плыла впереди, и Яна торопилась за ней в тщетной надежде нагнать. И толпа принесла её к дверям почти за шаг до той девушки. Только в тот момент Яна увидела отражение в стекле — и каждый в толпе вдруг обрёл иные черты. Прихрамывающая женщина, торопящаяся вперёд, будто опаздывая на самую важную в своей жизни встречу, предстала перед ней одноглазым монстром с острыми ушами и совершенно нормальной походкой. А пожилой мужчина в отражении стал юным воином с мечом и в латах. Яна встала истуканом, ощущая ледяной ветер из-за дверей и не в силах отвести взгляда от отражения.

— Главное, не смотреть им в глаза, — произнёс знакомый по снам голос, перебив мелодию песни. Яна обернулась и столкнулась взглядом с девушкой с алой лентой в волосах. Она замолчала, явно ожидая её реакции.

— Я сплю? — выпалила Яна, которую продолжали толкать торопящиеся к выходу люди.

Вместо ответа девушка потянула её за собой за руку, в сторону от людского потока.

— Это галлюцинация? — не сдалась Яна. «Мне не выбраться», — подсказала певица в наушниках.

— Это существа, а не люди. Людей в этом мире почти не осталось, — наконец ответила девушка с алой лентой.

— Что я здесь делаю? Мне надо на работу, — засуетилась Яна, пытаясь высвободить рукав пальто из цепких пальцев девушки.

Та покачала головой.

— Не сегодня. Нас ждут на другой стороне, — она кивнула на стеклянные двери. — Там будет бой, и без тебя нам никак.

— Я не справлюсь, — задрожала Яна. — Сны снами, но если это правда происходит со мной, то я не смогу. Я в банке работаю, я не боец!

Она помнила страшные битвы из снов, в которых неизменно оставалась жива. Только наутро всё тело так болело, будто Яна и правда сражалась не на жизнь, а на смерть.

— А откуда ты знаешь, какая реальность — здесь, во сне или там — настоящая? — глаза у девушки светились звёздными искрами, чёрные и бездонные. — Если бы ты просто прошла через двери, то ступила бы в обычный день сурка. Тот самый зацикленный, в котором тебя заперли наши враги.

— Что же здесь делаешь ты? — Яна уже не понимала, верит ли ей или просто пытается не спорить с бредом сумасшедшей.

— Я пришла забрать тебя отсюда, смогла наконец пробиться и в этот сон.

— А если бы я не заметила тебя и прошла через двери, как обычно?

— Повторила бы до тех пор, пока ты не заметила. Но у нас мало времени, так что я надеялась на успех сейчас. Как видишь, сработало.

Это всё лента — мелькнуло в голове Яны. Наверно, гипноз какой-то, и сейчас она на самом деле уже отдала всё свои деньги какому-то мошеннику, внушившему ей видеть любой знакомый образ. И она выбрала девушку из снов.

— Нам пора, — казалось, девушка с алой лентой читает её мысли, потому что она взяла её за руку, и Яна ощутила тепло её ладони, настоящей, живой, а не навеянной внушением. — Я прошу тебя о помощи, наверно, впервые.

— До того ты мне помогала, — вспомнила Яна, и девушка кивнула. — Так ты и правда настоящая?

— И мир твоих снов — настоящий мир. Нас ждут, пойдём же!

«Успокой меня, мне не справиться» — ещё раз мурлыкнула певица в наушниках, и Яна решила, что хватит с неё раздумий. Вот за дверями и поймёт сон, наваждение или просто чужое безумие виной всему.

Шаг — и ноги вынесли её на просторную поляну. Вдалеке кружили в небесах драконы, изрыгая алое пламя. Такое же алое, как лента в волосах её спутницы, в этом мире преобразившейся. Оружие, лёгкие доспехи — всё, как в тех снах. Яна и сама стала иной — той самой собой из давних снов. Настоящей — такой она себя чувствовала теперь.

И наконец проснувшейся.

Наушники исчезли, но отголосок песни пронёсся в голове, оставив последнюю ноту. Яна улыбнулась и почувствовала, как тянет словно после крепкого сна застоявшиеся мышцы. Увидев выстроившихся впереди воинов в похожем на их обмундировании, она решила, что ждали только их. Ведь воины тут же зашевелились, оглядываясь на них.

— Пойдём, — повторила девушка, и лента в волосах качнулась под налетевшим ветром.

Яна кивнула и, не отпуская её руки, сделала шаг вперёд. Ещё один.

Толстуха

— Лизка, ты когда есть начнёшь? — шутит бабушка, подкладывая мне ещё каши. Я морщусь, но съедаю ещё ложку.

Завтрак — не самая моя любимая часть утра. Точнее, я вообще не люблю утра. Почему? Потому что школа.

Вот и сегодня меня ждёт долгий день с восьмью уроками, курсами по подготовке к экзаменам и репетитором по английскому языку.

Бабушка не понимает, что аппетита у меня нет не потому, что её нежнейшая, сахарная овсянка мне не нравится.

У меня его просто не должно быть.

Потому что я толстуха.

* * *

— Лизка! Ты куда такие щеки отъела?

Гогот и тычки в спину сопровождают меня на пороге класса. Мои мучители — похожая на супермодель Аллочка и её подпевалы, вечно сидящие на диетах в стремлении походить на стройную от природы заводилу.

И одеваюсь-то я не так, и хожу не так, и смотрю не так, и молчу не так. А главное — я толстая. И они всё время мне об этом напоминают.

Но сколько бы я ни пропускала обеды и завтраки, мне не похудеть. Это всё гормональная терапия из-за щитовидки виновата.

— Толстуха, — шипит вслед Алла, и я тут же лечу на пол. Чья-то меткая подножка — похоже, Вадима, который слишком довольно смеётся.

— Кто опять устроил драку? — раздаётся громкий резкий голос нашей класснухи, Ирмы Петровны.

Всех тут же как ветром сдувает, и через минуту у входа остаюсь только я, пытаясь подняться и не опрокинуть стоящую рядом мусорку. Это удаётся мне как раз перед тем, как класснуха заходит в кабинет.

— Синицына? Опять опаздываешь?

Я опускаю глаза в пол и бегу к своему месту.

И так весь день. Насмешки, тычки, грязная тряпка, которая всегда оказывается на моём стуле. И звучащее рефреном «толстуха».

* * *

Ванда переводится к нам в начале второй четверти. Ирма Петровна решает, что посадить новенькую рядом со мной — хорошая идея. А я весь первый урок кошусь на неё, как и остальные одноклассники.

Ванда ужасно худая. У неё такие запястья и пальцы, что кажется, будто ручка может их просто переломить, если она неудачно её возьмёт. Наша форма болтается на ней, как снятая с чужого плеча.

— Ты не подскажешь, что там в третьей строке? — шепчет она на литературе, и я вздрагиваю. — Я плохо вижу отсюда, а очки забыла.

Я так удивлена, что она со мной разговаривает, что не сразу понимаю, что от меня хочет. Ванда говорит так, как будто я обычная, нормальная. Когда я наконец ей подсказываю, она улыбается, и я замечаю, как кожа натягивается на её скулах, словно череп пытается вырваться наружу.

На перемене, когда все мчатся в столовую, я остаюсь в кабинете и достаю из рюкзака протеиновый батончик и бутылку воды. Ванда тоже никуда не собирается и, в свою очередь, достаёт три контейнера. В одном овощи, в другом отварная курица, в третьем — какой-то гарнир, вроде булгура.

— Ты на диете? — спрашивает она меня, протягивая нарезанный огурец, и принимается за свою еду. Ест она так медленно, будто каждый кусочек причиняет ей боль.

— Да. А ты?

Говорю и понимаю, что не надо было. Ванда выглядит болезненно, так что я могла её обидеть. Но она только улыбается и кивает.

Когда с едой покончено, Ванда убирает контейнеры и говорит:

— Ты давно тут учишься?

— С первого класса.

— Наверно, здорово никуда не переезжать и так долго оставаться на одном месте, — снова улыбка, чуть печальная, но так, будто это уже привычно.

— Как сказать.

Повисает молчание. Ванда улыбается и смотрит в окно, за которым мерзкая ноябрьская погода. Смотрит так, будто видит там что-то другое.

— Почему ты не обедаешь со всеми? — решаюсь спросить я. — Ты же новенькая, они к ним обычно нормально относятся.

— А к стареньким? — вопросом на вопрос отвечает она.

Я тушуюсь.

— Не очень.

— Вот поэтому я и ем одна. Не люблю лицемеров.

— Так сразу и поняла, какие они! — фыркаю я.

— Да. Я же видела, как утром в тебя кинули тряпкой.

Щеки пылают. Я и так знаю, как они меня ненавидят, зачем ещё об этом напоминать!

Отворачиваюсь и больше ничего не говорю. Ванда тоже не стремится поддержать разговор.

Кабинет постепенно наполняется одноклассниками. Сытыми они ещё хуже, чем голодными.

Вадим под одобряющим взглядом Аллочки останавливается у нашей парты.

— Толстуха, что-то тебя давно в столовой не видно. Булочки без тебя соскучились!

Разносится гогот, и я только опускаю голову ниже над учебником обществознания.

— Зачем ты так? — Это Ванда своим тихим голосом сбивает в насмешливость с Вадима.

— Ты чего, новенькая, попутала, кто друг, а кого чморить надо?

— Я-то ничего не путала. В отличие от тебя. Где ты толстуху увидел?

— Рядом с тобой сидит.

Все притихли и внимательно слушают их перепалку. Вадим начинает говорить громче — бесится, что ему кто-то перечит. После школы надо будет бежать дворами, иначе опять попытаются в луже искупать.

— Я вижу только Лизу. Не понимаю, о чем ты.

— Классуха была права, когда вас рядом посадила. Обе ущербные, одна худая, как смерть, вторая толстая, как бочка, — поддерживает своего любимчика Аллочка.

— Оскорблять человека из-за внешности — признак недалёкого ума и комплексов, — невозмутимо говорит Ванда и открывает учебник, давая понять, что разговор окончен.

От неожиданности Аллочка и подпевалы молчат. Наверно, пытаются понять, камень в их огород или просто болтовня. Наконец Аллочка принимает какое-то решение и заводит разговор со своей соседкой Ташей.

Ванда только улыбается мне, когда поднимает глаза.

* * *

Когда-то в начальных классах я дружила с Аллочкой и Ташей. Обе девочки из обеспеченных семей, они быстро поняли, что я им не ровня, и начали надо мной подшучивать, а потом по накатанной всё злее и злее.

Только я знала, что Ташу мама лишает сладостей, если она приносит оценку ниже пятёрки, а у Аллочки отец пьёт и ставит ей синяки, как и её матери. Когда мы перестали дружить, я больше не бывала у них, но помнила и вкус дорогих конфет, и гнетущую атмосферу в обоих домах.

* * *

Ванда жила недалеко от меня, так что мы стали ходить в школу и из школы вместе, когда не надо было на курсы.

Она болела — несколько раз лежала в больнице, один раз еле вытащили с того света.

Когда ей было десять, у Ванды началась анорексия. Она перестала есть после смерти бабушки, и родители не сразу поняли, что с ней происходит. Когда она похудела до семнадцати килограмм, мама забила тревогу и повела её к врачу.

Так началась чехарда с переменой городов и больниц. У Ванды было несколько рецидивов из-за проблем в школе и семье, но сейчас она придерживалась строгой диеты и ела по часам.

Постепенно я стала брать с собой бабушкины обеды вместо протеиновых батончиков и кушать вместе с Вандой. Она научила меня готовить вкусные салаты, поделившись рецептом особенной заправки. И к концу учебного года я заметила, что мой вес выровнялся и стало приятнее смотреть в зеркало.

* * *

В то утро я, как обычно, захожу за Вандой по дороге в школу. Открывает её мама, очень бледная и сутулая.

— Вандочку в больницу увезли ночью, отравилась чем-то, — пытаясь найти сумку, объясняет мне она. Наконец схватив вещи, мама Ванды кивает мне и спешит к лестнице, захлопнув дверь.

— К ней можно? — вслед кричу я.

— Десятая горбольница, часы посещения узнай в регистратуре, — доносит эхо, и я сажусь на ступеньку. В подъезде пахнет супом и кошками, так что я долго там не задержусь.

Нелюбимая школа сегодня ждет меня одну.

* * *

— А где скелетона потеряла? — стоит мне зайти в класс, слышится от подпевал. Давно они не шутили, как в старые добрые. Холодной реакции Ванды побаивались, неинтересно было дразнить ту, кто спокойно и вежливо ставит их на место.

То ли дело я.

Сев за парту, достаю учебники и понимаю, что забыла хрестоматию. Приходится идти к шкафу, в котором хранятся запасные книги на такой случай.

На моём стуле лежит мокрая грязная тряпка, обозначая, что издевательства и отношение класса никуда не делись. Я давлю поднявшийся в горле страх и желание сбежать и, поднимая тряпку двумя пальцами, решаю действовать, как Ванда.

— Кому я опять покоя не даю?

Судя по удивленному лицу Вадима, который эту тряпку наверняка и подкинул, всё шло не по плану. Я же молча отношу её к доске и меняю стулья, чтобы не сидеть на мокром.

Как раз приходит Ирма Петровна, так что их ответа я узнать не успеваю до самой перемены.

Но стоит ей покинуть кабинет, как Аллочка и подпевалы тут как тут, не давая мне выйти из кабинета.

— Куда собралась, толстуха?

— Алла, чего ты всё время меня травишь? — как можно спокойнее спрашиваю я. Что бы сделала Ванда на моём месте? Задавила бы их своим спокойствием.

— Потому что ты толстая.

Звучит как непреложная история. Я не могу сдержаться и говорю:

— А твои подруги, чтобы быть хоть чуточку похожей на тебя, а не на меня, из туалета не вылезают. Лучше буду толстой, чем постоянно зубы и желудок лечить.

Хлопая ресницами, накрашенными будто всем тюбиком туши сразу, Алла соображает, что я только что сказала. Подпевалы оказываются сообразительнее, и Таша тут же толкает меня в бок.

— Самая умная, что ли? А кто недавно одними батончиками питался?

Все-то она видит… У меня уже трясутся от страха руки, и я только глубже засовываю их в карманы сарафана, чтобы никто не заметил.

— Только из-за вас и ваших обзывательств. Сами-то хороши!

Таша снова толкает меня в бок, её поддерживает с другой стороны Ленка, и я сама не понимаю, как начинается драка. Только успеваю прятать голову и лицо и молиться не упасть.

Географ успевает как раз к тому моменту, как у меня начинают подкашиваться коленки, по которым уже прилетело от кого-то из одноклассниц. Но я успеваю оставить Аллочке смачный синяк под глазом, за что и попадаю вместе с остальными в кабинет к директору.

Конечно, никто и слушать не хотел о том, что меня столько лет травили из-за веса, и я только сейчас решила дать им отпор. Бабушке и родителям остальных пришлось пообещать, что с этого дня они примут меры, иначе всех поставят на учёт и исключат из школы.

* * *

По дороге домой я наконец рассказываю бабушке всё, что творилось эти годы. Все обидные клички, тычки и тряпки в спину, спрятанные вещи и порванные книги.

— Солнышко моё, что ж ты раньше не рассказала? — бабушка уже почти плачет, обнимая меня за спину. Я прижимаюсь к её тёплому боку и жмурюсь, чтобы сдержать слезы. Потому что берегла тебя, бабуля, и не хотела расстраивать.

* * *

На следующий день я утром вместо школы иду к Ванде в больницу. Приёмные часы едва начались, поэтому медсестра не очень рада меня видеть. Я только и могу посочувствовать про себя Ванде, которой тут ещё неизвестно сколько лежать.

Подруга с виду ещё худее, хотя в это верится с трудом. В палате помимо неё лежит ещё девочка, которая дремлет и не мешает нам поговорить.

— Ты где так? — кивает Ванда на мои сбитые костяшки и синяк на щеке.

Я кладу пакет с одобренными бананами и бабушкиным бульоном на тумбочку и сажусь на край постели.

— Так, кое с кем выяснила отношения.

— Надеюсь, им досталось, — смеётся Ванда и откидывается на подушки.

— Ты как так смогла?

Ванда мрачнеет.

— Я не специально, не подумай. Все тут думают, что я пыталась с собой покончить, но я просто перепутала дозировку лекарства. Я очень устала болеть, Лиза, — вздыхает она и прикрывает глаза.

— Наверно, ещё и психиатра притащили, чтобы с тобой побеседовал?

— Точно, точно. Откуда знаешь?

— В фильме видела, — отвечаю я, и мы обе смеемся, не сговариваясь.

Я пожимаю её совсем тонкую ладошку и говорю:

— Выздоравливай скорее, бабушка обещала, что напечёт блинчиков, когда к нам придёшь. Тебе же их можно?

Ванда кивает.

— А ты там держись, на двоих-то нас они побояться нападать.

— Теперь они долго нас трогать не будут, поверь мне! — И мы снова хохочем, разбудив этим девочку на соседней кровати.

Выходя из больницы, я с удовольствием вдыхаю морозный воздух и тянусь, хрустя позвоночником. Скоро весна, моя подруга идёт на поправку, а я чувствую такую лёгкость, несмотря на саднящие костяшки и синяки.

Никакая красота не стоит здоровья. Главное больше никогда об этом не забывать.

Дочь ведьмы[5]

В маленьком провинциальном городке, каких в России сотни, своё тринадцатое лето проводила в ежедневных заботах и радостях Дина.

Август каждый год налетал пышной волной спелых колосьев пшеницы, звёздным небом с метеорами и рассветными туманами. Они стелились так низко и плотно, что сбивали с толку каждого путника, оказавшегося вне дома не в тот час.

Дина жила с мамой вдвоём, в большом деревянном доме, построенном ещё её прадедом в незапамятные времена, когда в их городке Именлеке к ведьмам относились иначе. Дом стоял на тихой зелёной улочке, прятал покатую крышу с флюгером под сенью вечного дуба и красовался среди соседей резными наличниками, ставенками с солнышками по центру и огромными деревянными воротами. От былого богатства семьи остался только дом и эти ворота, которые делали на заказ где-то в Рязани.

При доме прабабка разбила сад, в котором до сих пор росла посаженная ею кряжистая, кривая, но высокая яблоня. К ней-то каждое утро и бежала по росе Дина, чтобы встретить новый день.

В это утро Дина торопилась туда как никогда — ей приснился особенный, тревожный, но волнующий сон. Поэтому, как только лучи солнца попали в её комнату сквозь плотные портьеры, Дина вскочила с кровати и, не особо беспокоясь о скрипящих половицах, помчалась в кухню, а оттуда прямо в сад.

Стоило сделать шаг за порог, на тропу к яблоне, как Дину окутали ароматы позднего лета: спелая мята, перезревшие яблоки, уже падающие на землю и гниющие в первых пожелтевших листьях, прелый дух от огуречной грядки, нагревшиеся на раннем солнце листья смородины с их резким, но таким приятным запахом — хоть духи разливай. Босые ноги холодила роса с травы, стелившейся под ноги. Дина вздрогнула и глубоко вдохнула свежий утренний воздух, пытаясь вдоволь насытиться этими запахами и летом.

Яблоня встретила шелестом листьев и скрипом веток — поднялся лёгкий ветерок. Дина подтянулась и забралась на самую ближнюю ветку, а потом постучала по коре и позвала:

— Лиля! Выходи! Я принесла пирожки.

Один, словно услышав, что о нём заговорили, проворно выскочил из кармана и упал на землю под яблоней. Дина выругалась про себя — придется отдать свою долю Лиле. Обидеть фею яблони она не могла, особенно теперь, когда ей так нужен был совет.

Лиля не заставила себя долго ждать — тут же выскользнула откуда-то сверху, из переплетения густых ветвей, и присела на ветку напротив Дины. Зелёные косы, уложенные вокруг головы, украшал пышный яблоневый цветок, а в раскосых, почти без зрачков зелёных же глазах играли солнечные блики.

— С чем пирожки? Сама пекла? — с хитринкой улыбнулась она, демонстрируя острые зубки, и протянула руку за даром.

Дина вытащила из кармана три пирожка и передала Лиле, а только потом ответила:

— С вишней и корицей, как ты любишь.

Подул ветерок, и нечёсаные с утра тёмные волосы облепили лицо Дины, так что она потеряла равновесие и чуть не упала с ветки. Фея рассмеялась, наблюдая за её попытками удержаться на дереве.

— Не успела проснуться, а уже примчалась ко мне. Давай, дочь ведьмы, рассказывай, что приснилось.

И тут же откусила смачный кусок от пирожка.

За годы, прошедшие с первого знакомства — с пяти лет самой Дины, — она успела привыкнуть к манерам Лили и её причудам. Ни одно создание Того мира не было обычным — и все так сильно отличались от людей, что спутать при всём желании не получилось бы. Зелень глаз Дины не могла даже соперничать с тем неестественно ярким и всё же природным оттенком глаз Лили. Что уж говорить про необходимость дышать и питаться — фея любила пирожки за вкус, они вовсе не помогали ей выжить.

— Мне снился полет на метле, тот самый первый, когда я навернулась прямо в стог сена. Но в этот раз у меня по рукам и ногам текла кровь, как будто я в ней просто искупалась или попала под Проклятый дождь. И небо было такое же алое, и чем выше я улетала, тем темнее и холоднее становилось.

— Матери рассказала? — проглотив последний кусочек и берясь за следующий пирожок, поинтересовалась Лиля. — Или не успела ещё?

Дина покачала головой.

— И не надо пока.

— Что, неужели в этом году?

Лиля кивнула.

— Похоже, скоро тебе предстоит выбирать. Кровь не будет врать.

Дина тяжело вздохнула и с тоской посмотрела на пирожки, торчащие из кармана. Аппетит совсем пропал, так что она достала их и молча отдала фее. Та и не подумала отказаться, тут же спрятав в кармане юбки.

— Тринадцать лет — самый тот возраст, чтобы стать настоящей ведьмой, — закивала Лиля, поедая следующий пирожок. — Ну или выбрать жизнь человеческую. Твоё дело, твоё будущее.

— Да знаю я! — огрызнулась Дина и тут же почувствовала, как загорчило в горле. Фея не терпела грубости. — Прости, прости…

Лиля фыркнула, и горло тут же прошло.

— Что мне делать-то теперь?!

— Для начала всё-таки успокоиться. Как будто в один день это выбирают! Твоя бабка год не могла решиться, пока не заболела.

— А мать? — Лиля знала каждую ведьму, выросшую в этом доме и на этой земле, с самого их детства. Она жила тут ещё в ту пору, когда и яблони не было, будучи вольным духом земли, которого прабабка привязала к дереву как хранителя.

— А она сразу выбрала судьбу ведьмы, даже не раздумывая.

— И как это произойдет? Я должна буду что-то сказать или, может, принести жертву?

Лиля вздохнула, отряхнула руки от крошек и сказала:

— Спроси мать. Лучшее другой ведьмы тебе это никто не расскажет.

* * *

Дина возвращалась в дом, когда увидела силуэт матери в большом окне кухни, выходящем в сад и оплетённым девичьим виноградом. Даже с улицы она почувствовала, как там густо пахло сахаром и ягодами.

Мать вставала ни свет, ни заря и начинала хлопотать по хозяйству. Днём к ней приходили местные женщины со своими заботами, и так до самого заката не оставалось ни одной минуты, поэтому она пользовалась каждой свободной утренней. Сегодня она варила варенье из сливы, которую накануне они вместе с Диной набрали в саду.

Мать всегда была жёсткой, суровой, не проявляла особо тепла ни к своей матери, ни к самой Динке. Пока она росла, ощущала от этого несправедливость и обиду, но со временем привыкла и уже не ждала ласки и проявлений любви. Ведьмы, по словам матери, любить не умели. Так чего ждать напрасно этого от неё, с её вечно поджатыми узкими губами и тяжёлым взглядом таких же зеленых, как у самой Дины, глаз.

— Чего застыла на пороге? — окликнула мать, и Дина отмерла.

Зайдя в просторную сумрачную кухню, она плюхнулась за деревянный круглый стол, сдвинув скатерть, и принялась поправлять всё стоящее на ней. Мать неодобрительно поглядела на неё, вносившую хаос во всё, к чему прикасалась. Но так уж повелось с детства, и управы на такой дар у неё не было.

— Мам, а как ты познакомилась с папой? — неожиданно для себя спросила Дина. Будто мать почувствовала, о чём она хочет поговорить на самом деле, и сбила её мысли с пути.

Оставив деревянную ложку саму мешать варенье на плите, мать вытерла руки о передник и села напротив Дины за стол.

— Что это тебе вдруг стало интересно? — наливая себе чая в широкую глиняную кружку из огромного заварочного чайника, сказала она. По кухне расплылся запах крепкой заварки с мятой и смородиновым листом.

— Не знаю. Ты никогда не рассказывала.

Мать отпила глоток чая, крепкого и черного, как вода озера в ноябре, и улыбнулась.

— Да и рассказывать нечего. Знаешь же, что ведьмы редко выходят замуж?

— Да, ты рассказывала.

— Почему?

— Потому что колдунов меньше, чем ведьм. А за людей ходить запрещено, — послушно проговорила Дина и вздохнула: такие экзамены мать устраивала ей каждый раз. Правила, правила и ещё раз правила — ничего другого в ведьминской жизни она не видела.

— А силу кому-то передавать надо. Ведьма без ребенка — пустоцвет.

— Так отец что, человеком был? — догадалась Дина. От её возбужденного голоска сами собой закачались подвески на старой люстре и зазвенело всё стекло, что оказалось на кухне. Мать махнула рукой, и они тут же успокоились и затихли.

— Конечно. Поэтому ты так поздно на метлу встала. Но ветер заговаривать я тебя ещё в колыбели научила — не зря бабкина сила передалась, не зря!

— Но ты же всегда говорила, что ведьмы не умеют любить. Как тогда я появилась?

Мать горько усмехнулась.

— Мала ещё такое знать. Говори, что хотела, и иди причёсываться наконец. Тебе только ворон пугать с такими волосами.

Дина сморщилась — материнская резкость привычно огрела по голове и неприятно поцарапала сердце.

— Мам, а как ведьма выбор делает? Это обряд какой-то или оно сама происходит?

— Заинтересовалась наконец. Что, кровь приснилась?

Дина сама не заметила, как покраснела. Мать была как всегда прямолинейна, будто покопалась в мыслях дочери без её ведома.

— Расскажи! Должна же я знать, что мне предстоит?

Мать допила чай одним глотком и встала из-за стола.

— Тогда садись прямо, хоть заплету тебе косу.

Дина послушно выпрямилась, чувствуя под лопатками твердую деревянную спинку стула. Мать вышла из кухни на минуту и вернулась с гребнем и лентами. Вскоре её крепкие руки принялись распутывать колтуны и перебирать тёмные кудри. Дина знала, что так она вплетает ей в волосы вместе с лентами обережную магию, а потому молчала, впитывая крупицы тепла. Обычно материнская забота её душила, а не ласкала.

— Это приходит лет в двенадцать, но может и позже. Тебя просто начинает раздирать на части — температура, боли везде, где только можно, слабость, а в голове будто сотня голосов одновременно говорит. И все зовут — кто к людям, а кто к ведьмам.

— Как же я выберу?

— А вот к кому прислушаешься больше, кого станешь слышать четче — тех и выберешь. Сама решаешь, от кого отказаться, кого заставить замолчать. Тут и обряды никакие не нужны, только воля твоя и сила ведьмовская.

— А если я с ума сойду от этих голосов? — Дина резко дернулась и тут же всхлипнула — мать в ответ больно потянула её за наполовину заплетенную косу, возвращая на место.

— Значит, сойдешь. Тебе решать, какой путь выбирать.

— Мам, а у нас в семье кто-то выбирал остаться человеком?

Она фыркнула, да так громко, что оглушила Дину. Ложка, мешавшая варенье, тоже покачнулась, и на плиту вылилась часть его из кастрюли. Мать шикнула на ложку, и та снова замешала в прежнем ритме.

— Твою прапрапрабабку Пелагею закидали камнями соседи, потому что она посмела наказать девку, позарившуюся на её мужа. Срезала Пелагея колосок в общинном поле — и в ту же ночь оно превратилось в пепелище. Огонь горел ярко, потушить никто не мог, а вместо той, кто искры предательства раздувала, Пелагея пострадала.

Когда мать вспоминала эту историю, её зеленые глаза так ярко блестели, что Дина каждый раз гадала — от слез печали это или же от злобы и всей той горечи, что в ней жила?

Наконец мать завязала ленту в косе красивым бантом и хлопнула Дину по плечу.

— Иди давай, не мешай работать. Сейчас понабегут бабки со своим радикулитом и девки с приворотами, опять продыху до вечера не дадут.

Дина послушно вскочила из-за стола, перехватив ещё один пирожок из глубокой тарелки посреди стола, и помчалась к двери.

— Чтоб к вечеру ягод набрала и выучила, как заговорить воду на ячмень! Пока не ответишь, ужина не видать! — вдогонку ей крикнула мать, и тут же голос потерялся в шуме кухни, привычно ожившей под её рукой.

А Дину ждал очередной долгий летний день.

* * *

На речке купались всей гурьбой. Мальчишки пытались затянуть в воды поглубже да подальше от берега, а то ещё перевернуть вниз головой — что за развлечения!

Дина всегда гуляла с ними после обеда — как заканчивала учебу и домашние дела. Её подружки знали, чья она дочь, но и не подозревали, что скоро ей придется перестать проводить с ними время. Став ведьмой, Дина не смогла бы контролировать свою силу — что поначалу, что и потом. А навредить человеку — вырыть себе могилу, так что каждый раз она вспоминала страшную историю прапрапрабабки и вздыхала, что придется выбирать.

Конечно, подружки знать не знали, что её ждет. О таком чужим не рассказывали — мать внушала это с самого раннего детства, когда Дина первый раз смогла заговорить воду и зажечь свечу без рук, ещё не умея тогда толком ходить. В городе не жили другие ведьмы, так что скоро Дине остались бы только компания Лили и матери да заказы местных. И к её зрелости, когда мать уже отойдет от дел, к Дине будут приходить за приворотами и мазями её бывшие подружки-люди. Такая уж её ждала судьба, как и всех в их роду.

А пока Дина сидела в тенёчке и ковыряла царапину на коленке. Жаркий августовский день прогревал песок на пляже и воду до парного молока. Небо от пекла совсем побелело, листья на тополях стремительно желтели, но лето так просто не собиралось сдаваться.

Оля — подружка по школе — заливисто рассмеялась над чьей-то шуткой и толкнула её локтем в бок.

— Чего такая кислая? — спросила она, стоило Дине поднять на неё взгляд.

— Голова болит, — соврала та. Крутило живот, в голове шумело, но Дина знала — это ещё не тот день, когда она встанет перед выбором. Просто нервы.

— Пошли купаться, сразу пройдет, — вскочила с песка Оля и потянула подругу за собой. В воде уже бултыхались несколько других одноклассниц и мальчишек их района.

Дина поддалась ей и, сбросив сланцы, разбежалась и влетела в прохладную с непривычки воду. Кожа тут же пошла мурашками, но, стоило постоять в волнах чуть подольше, как Дина согрелась и тут же нырнула.

Под водой кружились потревоженные подростками водоросли у берега, плавали мелкие рыбки, а ещё, видимые только её ведьмовскому глазу, прозрачные речные духи с хвостами, как у рыбок гуппи. Они тут же слетелись к ней и принялись шептать на своём водном языке. Дина понимала через раз — «берегись, берегись, не верь, берегись». Не зря мать всегда говорила не слушать таких мелких духов природы — им бы только сбить с толку, сманить с пути и беду накликать. Так что она отмахнулась от них, разгоняя рукой, как мушек от варенья, и вынырнула к подружкам и мальчишкам.

За купаниями и шутками день пролетел к вечеру, вот уже и первая звезда зажглась на небе. Мать ждала её к ужину не раньше девяти, так что у Дины ещё было время послушать песни под гитару и полюбоваться долгим закатом на реке.

Мальчишки развели костер на пляже, и в ярких искрах и отблесках пламени Дина видела шустрых огненных духов. Они тоже что-то пытались ей сказать, но она даже не стала вслушиваться в их голоса, так похожие на треск веток.

Сидя кружком у огня, подростки вели себя, как и было им свойственно — хихикали, болтали, поддевали друг друга, делились спелыми персиками и газировкой. Дина не заметила, кто принес из кустов гитару — надо же, пролежала там весь день, и никто не тронул! Хотя кроме их компании на этот дикий пляж в стороне от городского редко кто забредал, разве что какой рыбак или потерявшийся в хитросплетениях улочек Именлека путник.

Играть на гитаре лучше всех умел Димка — одноклассник Дины и Оли, учившийся в музыкальной школе. Он пел так красиво, что сердце Дины начинало звенеть рядом с ним, прямо как струны его гитары. В такие минуты она боялась, что кто-нибудь услышит его и поймет, как же сильно Дина в Димку влюблена.

Но ведьмы любить не умеют. Так что скоро и от этого придется ей отказаться.

* * *

Мать ждала у ворот с метлами.

— Пора собирать звёзды, — только и сказала она, отмахнувшись от Дининых объяснений, почему снова задержалась с человеческими друзьями.

Дина навела на себя морок, как учила мать, и вскочила на метлу. Та, повинуясь лёгкому движению ноги, тут же взлетела в небо — тёмно-синее, как плюш, расшитое звёздами, как стразами Сваровски. Дина видела их в магазине в центре — дорогие, но такие блестящие!

Летя следом за матерью, она любовалась погружающимся в ночь городом. Улицы загорались светом первых фонарей и огней из окон. Двери закрывались за жителями домов, машины засыпали в гаражах до следующего утра, а ночные духи выбирались из своих обиталищ и летели вслед за ведьмами — в поля и леса.

Первые метеоры уже прорезали небо, так что Дина поторопила, как и мать, метлу. Ловить звёзды и делать потом из них пыль для оборотного зелья — самое дорогое удовольствие, доступное им.

Над полями тянулась дымка тумана, особенно в низинах. С земли, конечно, это выглядело иначе — куда загадочнее. С высоты же Дина различала и танцующих среди ржи и пшеницы духов этих мест, за которыми туман сворачивался в клубящиеся петли. Тянуло запахом сырости и влаги — и первых костров. Совсем осенний запах, хотя оставалось ещё целых две недели до сентября.

Дина открыла кошель, висящий на поясе, и приготовилась ловить метеоры. Повторяя всё за матерью с детства, она даже не задумывалась, какая ещё могла ждать судьба эти крошечные кусочки неба. А ведьмы благодаря им могли и облик менять, и колдовать более сложные чары.

Взошла луна — ещё серпик, но уже яркий и пылающий, как обещание скорого полнолуния и рек света над миром. А следом за ней полетели и метеоры. Они не обжигали, не холодили — просто приятно покалывали ладони, оседая на дне кошеля осколками иного мира. Потом Дина с матерью возьмут ступы и растолкут их в пыль, искрящуюся на дне. А пока метеоры будут ждать своего часа.

Дина поймала особенно яркий метеор, захлопнула кошель и тут же перевернулась в воздухе, издав радостный клич. Мать обернулась и замахала на неё рукой — мол, чего разоралась, все метеоры распугаешь! Метла же, решив, что хозяйка сошла с ума, стала снижаться — к туману и полям. Дина подтолкнула её вверх, вспоминая попутно, какая уже это по счету? Каждую метлу она ломала в полетах или при приземлении, не пролетав на ней и года. Мать говорила, что быть ей огненной ведьмой, раз так всё на ней горит.

В глубокой ночи они полетели назад, набрав полные кошели метеоров. Много звёздной пыли ждет их — будет чем пользоваться целый год.

И тут Дина и ощутила это — кровь потекла быстрее, будто пытаясь угнаться за полетом метеоров, и пошла носом. Там, где она капала на землю, оставались крошечные цветочки, сияющие в ночи алым.

— Началось, — заметив это, просто сказала мать. — Значит, и до выбора недалеко.

Дина вздрогнула и только тогда поняла, как же она боялась этого дня и всего предстоящего.

* * *

Прошла неделя, а ничего не менялось. Дина всё так же помогала матери, училась и готовила простенькие зелья и наговоры на воду, а лето шло на исход. Жара спадала, листья всё больше желтели, а в саду с утра стало стыло и сыро.

Лиля успокаивала её, говоря, что у всех по-разному. Чем меньше сопротивляешься, тем легче проходит выбор.

— Откуда ты столько про это знаешь? — спросила Дина как-то утром, поедая с феей пирожки на развилке яблоневых веток.

— Сколько ведьм я знала, сколько историй! — Лиля усмехнулась и откусила кусочек побольше.

— Расскажи про мою прапрапрабабку. Что про неё слышала от моих предков, её правда убили сельчане?

Лиля кивнула.

— Меньше надо было вредничать. Мало того, что поле в отместку сожгла, так ещё и молоко им портила постоянно. А скольких мужиков сманила… — фея резко замолчала и посмотрела на Дину. — Хотя мать тебе, наверно, по-другому её историю рассказывала. Рано ещё тебе такое знать.

— Ты как она говоришь! — взорвалась Дина и тут же получила по носу щелчок, отчего едва не свалилась с дерева.

— Не забывай, я тебя старше на пару сотен лет, — назидательно махнула рукой с зажатым в ней пирожком Лиля и откусила ещё кусок. — Не всё же я на этой яблоне жила, когда-то и вольным духом земли была. Да и вряд ли твоей матери понравится, что я такое про твоих предков говорю.

— Она-то мне рассказывает только то, что сама хочет. Откуда я знаю, что там на самом деле было. А ты-то всё слышала и видела!

Хоть и старалась она их не слушать и им не верить, да запали Дине в душу слова духов о лжи и том, что надо бы ей чего-то поберечься. Так что искала она теперь подвох во всём, даже в рассказах матери — единственной ведьмы, которую Дина знала.

— Видела, да что — не знаю. Может, и не так всё было. Иди, мать уже обыскалась, наверно, — свернув разговор, подтолкнула её к земле Лиля и скрылась в ветвях яблони. Только листья зашуршали да скрип остался.

* * *

После обеда Дину на перекрестке за домом ждала Оля. Перевозбуждённая, как любой подросток, узнавший что-то очень необычное. Схватив за руку, подруга тут же её затрясла.

— Пошли скорее! Там новенькая переехала!

— Какая ещё новенькая? — не поняла Дина, ощущая, как шумит в голове. Словно перепила яблочного сока, который уже начал бродить.

— К нам перевелась из Каенлыка, с семьей переехала. Да главное-то другое! Говорят, она тоже из семьи ведьм, как и ты!

Вот тут уже сама Дина не удержалась и, не отпуская Олиной руки, побежала к месту встречи с другими ребятами — к скверу напротив старого заросшего парка. Ветер раздувал волосы, выбившиеся из косы, закидывал прямо в лицо, так что Дина то и дело откидывала их назад.

— Да подожди ты! — взмолилась наконец Оля. — Не успеваю я за тобой!

Только тогда Дина притормозила, хотя оставалось всего-то перейти через дорогу.

На качелях под липами сидела незнакомая девочка, которую окружили ребята из школы и подружки Дины и Оли. Они галдели, наперебой пытаясь расспросить новенькую, откуда она, надолго ли в Именлеке и правда ли она ведьма. Девочка была с виду старше Дины года на два, уже носила волосы распущенными в красивой взрослой стрижке, а одета была в модный джинсовый сарафан до щиколоток и белую футболку, на фоне которой её тёмные волосы ярко выделялись. Стоило ей поднять глаза на Дину, как та поняла — и правда ведьма. Только у их племени, по словам матери, могли быть глаза такого оттенка зелени.

— Привет! — дружелюбно сказала новенькая и протянула Дине руку. — Меня зовут Света. Ребята рассказали, что ты тоже дочь ведьмы. Значит, нам точно есть о чем поговорить.

И она заговорщицки подмигнула. Дина опешила — она услышала в голове голос Светы тут же, стоило той замолчать.

«Ты готовишься к переходу, да?»

В тоне сквозило сочувствие и понимание.

«Да. А ты, наверно, уже прошла, да?»

Света едва заметно кивнула, и для них обеих словно отошли на задний план галдящие ребята.

«И как это было?» — не удержалась и поинтересовалась Дина.

Света повела плечами, словно стряхивая неприятные ощущения.

«Голова раскалывалась, но я всё сделала, как мама сказала. Это оказалось проще, чем я думала.»

«Но как же ты так спокойно продолжаешь общаться с людьми? Не боишься им навредить?»

«Ты о чем?» — В глазах Светы появилось непонимание. — «Ещё скажи, что собираешься перестать ходить в школу и не разговаривать с людьми, как делают эти сумасшедшие!»

Она рассмеялась, вызвав у окружающих удивление — никто даже не пошутил.

«Какие сумасшедшие?» — Дина почувствовала, как закружилась голова.

«Мама говорит, что до сих пор есть дикие люди, которые считают, что ведьма обязательно должна выбирать — оставаться собой или жить человеком. Блин, двадцать первый век на дворе, почему им вообще это приходит в голову?» — и Света снова рассмеялась.

— Так ты не делала выбор? — растерянно спросила вслух Дина.

— Какой выбор? — тут же влезла Оля.

Света махнула рукой, и окружающие вдруг замолчали, застыв, как статуи. Дина про себя отметила, что о таком мать не рассказывала.

— Так ты из этих, значит, — протянула Света. — Мама говорит, что только несчастные люди могут заставить своего ребенка выбирать какую-то сторону или делать так, как они хотят. Я вот ничего не выбирала — просто сказала себе, что имею право жить в обоих мирах. Как мама и учила.

— Так просто?

— А ты как думала? Ритуал на крови проводить? — Света рассмеялась, и тут же все окружающие отмерли, даже не заметив, что произошло.

Дина молча села на соседнюю качель и, больше не прислушиваясь к разговорам ребят и новенькой, глубоко задумалась. Сколько Оля ни пыталась её расшевелить, она молчала.

Уж очень многое в её голове перевернулось под тусклым августовским светом.

* * *

Весь долгий солнечный день Дина, хоть и присутствовала физически с ребятами, мысленно кружила далеко отсюда. На реке она не пошла купаться, ощущая, как в голове всё нарастает белый шум. Словно от того, что она узнала, голова начала болеть только сильнее.

Как же так, неужели мать ей врала? Об этом предостерегали духи? Да и зачем же ей это было нужно?

Дина смотрела на бегущие волны, которые подгонял совсем уже не летний ветер, и не слышала ничего вокруг себя. Пока её кто-то не тронул за плечо, обтянутое ситцевым платьем.

Это оказался Димка. От удивления — раньше они даже ни разу не разговаривали — Дина не сразу поняла, что он что-то её спрашивает.

— Тут свободно? — показал рукой на место на скамейке рядом с ней он.

Дина закивала, и Димка присел на другой конец.

— Что делаешь? Почему с другими не купаешься?

— Голова болит, — призналась она. — Лучше не буду рисковать, а то ещё плохо станет.

— Ты ведь с Олей дружишь?

Дина снова кивнула.

— А можешь сказать, есть у неё кто-нибудь? — словно невзначай поинтересовался он.

— Кто-нибудь? — не поняла Дина.

— Ну парень!

Только тут до неё дошло, что Димке, похоже, нравится её подруга. Сердце ухнуло куда-то вниз и с ощутимым звоном разбилось вдребезги. Тут же налетел сильный порыв ветра, но Дина не обратила на него внимания.

— Нет, ни с кем не встречается, — машинально ответила она, ощущая, как внутри становится совсем холодно и темно.

— А обо мне она что-нибудь говорит?

Дина смотрела на него во все глаза и понимала, что вот от этого её предостерегала мать. Люди могут быть рядом с тобой, но выбирать кого-то другого, и ты ничего не сможешь поделать. Только приворожить — или отпустить.

— Ни разу, — честно ответила Дина. Оле давно нравился Тимур, с которым они жили на одной улице, но с которым никогда не общались.

Ветер крепчал, и только тогда Дина поняла, что это она его вызвала. Поднявшись со скамейки под удивленным взглядом Димки и окрик Оли, Дина молча направилась к подъему в город с пляжа.

Голова болела всё сильнее.

* * *

Мать продолжала разговаривать с какой-то пожилой покупательницей, когда Дина влетела домой через калитку и застыла на пороге. На плите ужин томился в кастрюле, издавая ароматы тушеного мяса и картошки. Мать удивленно посмотрела на неё — раньше заката явилась, сама! — и махнула рукой в сторону комнаты. Дина молча прошмыгнула туда и с ногами забралась на диван. В углу затаился домовой, ощутив её эмоции.

В комнате пахло полынью, мятой и пижмой, сушившимися под потолком. Окна выходили на три стороны света, так что сейчас солнце гостило с западной, приближаясь к закату. Оттого и казалось, что сам воздух стал золотым, наполненным лучами солнца.

Послышались шаги, и вошла мать, вытирая руки о передник.

— Что случилось? — встревоженно спросила она, шершавой рукой проверяя температуру лба дочери.

Дина только смахнула её руку, не обращая внимания на возмущение матери.

— Ты мне врала! — с ходу заявила она.

Мать скрестила руки на груди и приосанилась.

— Это в чём же?

— Я не обязана отрекаться от своей человеческой стороны! Почему ты мне об этом не сказала?

— Потому что ты должна выбрать жизнь ведьмы. И ничего я тебе не врала.

— Врала! — завопила Дина и вскочила с дивана. — Ты сказала, что есть или та сторона, или другая, а что я могу оставить в себе обе, ты не сказала!

— Чтобы у тебя не было лишних надежд. Тебе всё равно придется выбрать.

— Это почему ещё?

Под гневом Дины мать словно съежилась, стала казаться меньше и не такой опасной, какой была всегда. Видимо, она растерялась от того, что Дина как-то всё узнала.

— Наступит день, когда ты захочешь отказаться от всего человеческого, что в тебе есть, потому что это приносит боль.

Дину стукнуло в висок, и тут же перед глазами проплыло лицо Димки. Только сейчас она догадалась, о чем говорит мать.

— Мама, почему я не знаю своего отца?

— Дети всегда рождаются от сильных чувств, — с горечью в голосе ответила мать.

— Почему же вы тогда не вместе?

— Иногда чувства имеют свойство заканчиваться, — сказала она и погрустнела.

И тут Дина всё поняла. Что не злоба душила мать, а боль. И что ведьмы всё-таки умеют любить. А она, Дина, была лишь напоминанием о причине боли.

— Так что, я правда могу не выбирать? — мать кивнула. — И ты мне врала?

— Чтобы тебе не пришлось переживать ту боль, которая коснулась меня, твою бабку и многих других до неё.

— Так Лиля сказала, что ты сразу выбрала судьбу ведьмы. А ведьмы не умеют любить, ты сама говорила!

— Выбрала, да. Но потом я пыталась пожить как обычный человек рядом с твоим отцом. Долго это не продлилось, и я вернулась домой. Потому что кем бы ты ни выбрала жить, тебе будет всегда не хватать чего-то. Как ведьме — чувств, как человеку — магии. Выберешь жить человеком — будешь чувствовать и радость, но и боль от предательства и обиду. Выберешь жить ведьмой — останешься одна, но без страхов и слабостей.

Из открытого окна прокатился аромат мяты и яблок вместе с порывом ветра. Дине казалось, что она запомнит эту минуту на всю жизнь.

— Тогда я не хочу выбирать. Я хочу жить в обоих мирах, и любить, и колдовать, и быть собой.

И стоило ей сказать вслух то, что билось в висках, как боль тут же отступила, оставила её голову и растворилась в венах. Словно бешеная кровь в жилах успокоилась, а пульс забился ровнее.

Мать улыбнулась — горько, одним уголком рта — и сказала:

— Вот ты и выбрала.

Дина всхлипнула и бросилась в объятия матери. Сухие ладони гладили её по волосам, словно впервые позволив себе такую ласку.

— Надеюсь, ты об этом не пожалеешь, — проговорила мать и, чуть помедлив, поцеловала её в макушку.

И Дина никогда не пожалела.

Ни когда уехала в другой город учиться да так там и осталась, только во сне переносясь в Именлек, в старый деревянный дом и сад с яблоней.

Ни когда полюбила человека и родила ему детей, которые никогда не встанут перед выбором, как её предки.

Не пожалела и ни на секунду после…

Потому что Дина жила. А о жизни — полноводной, в обоих мирах и смыслах — некогда жалеть, её надо жить. Что она и делала.

Примечания

1

Написано под песню L.E.J — Le Verbe (feat. Dave Crowe).

2

Вдохновлено песней Мельницы «Королевна».

3

Вдохновлено песнями группы Мельница «Ангел» и «Война».

4

Зилантова гора — реальное место в Казани (Республика Татарстан). По легенде, там долгие века жил дракон, мстил жителям города, но был покорён волшебником. По другой версии, он охранял город, живя на вершине этой горы в окружении обычных змей.

В моей истории зилант остался хранителем города и переселился туда, где ему самое место — на станцию метро Кремлёвская у подножия казанского Кремля, где каждый день проходят сотни и тысячи людей, заглядывая ему, раскинувшему крылья на потолке, прямо в глаза.

5

Рассказ участвовал в «Новой фантастике-2023».

Content

Юлия Шляпникова
(Серебряная Лиса 13)
СКАЗКИ ТЕМНОТЫ

Тепло

Змеиный царь

Красная луна

Соколиное перо

Никто не останется одинок

Голубой город

Ангел

Внучка сливового короля

Варенье

Прогулка в полнолуние

Бесталанная

На прощание

О цветах и Смерти

Елка для мамы

Загадай желание

Зилантова гора

Алая лента

Толстуха

Дочь ведьмы

Примечания